Рейтблат А.И. "Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки о книжной культуре Пушкинской эпохи" | Часть I

ПРЕДИСЛОВИЕ

Хотя Пушкин присутствует в ее названии, эта книга - не о нем. В центре внимания тут - социальные аспекты русской литературы 1820"1840-х гг.: ее внутреннее устройство как социального института и ее внешние связи с политическими, а в какой-то степени и экономическими институтами русского общества того времени.

Пушкин интересует нас в этом исследовании не сам по себе, как выдающийся писатель и уникальная личность, а как литератор, в творчестве которого отразились многие тенденции; и аспектыpj^CKojijmTegaTypbi[того времени. Главное для нас - сами эти тенденции и аспекты, которыёизучены очень слабо. Во многом это связано с тем, что изучение различных элементов литературы как социального института долгое время велось по каждому элементу отдельно. Литературоведы занимались текстами и их авторами, книговеды - книгоизданием и книготорговлей, библиотековеды -г-библиотеками и читателями, историки педагогики - преподаванием литературы в школе. Но уже в конце XIX в. отдельные исследователи (в России, в частности, эту точку зрения пропагандировал Н.А. Рубакин) пришли к выводу, что гораздо плодотворнее изучать различные социальные роли (писатель, издатель, книгопродавец, читатель и т.д.) комплексно, учитывая взаимосвязи между ними, влияние друг на друга, "отражение" друг в друге и т.д. Иначе теряется реальная перспектива - например, книга, которую читали сотни тысяч людей, и книга, с которой познакомились только десятки, рассматриваются в курсе истории литературы как равнозначные.

Точку "схода", системное видение обеспечивает социология литературы, которую интересуют в первую очередь механизмы взаимодействия между различными компонентами литературы. Она исходит из того, что литература как социальный институт возникает только в определенной исторической ситуации. Как отмечают исследователи, "начало существования литературы в ее "современных" развитых формах относится к XVIII в. Эрозия и последующий распад сословного общества, усиление (первоначально экономическое, а к концу века и политическое) городского сословия сопровождаются разрушением жесткого традиционализма механизмов социальной регуляции, дифференциацией и интенсивным формированием социальных и культурных институтов, принимающих на себя функцию восполнения или замены утративших или утрачивающих свою силу регулятивных систем. Другими словами, на смену традиционализму с его неизменными типами закрепленных жизненных укладов приходят нормативные и ценностные системы поведенческой (в самом широком смысле) регуляции"1.

Литература предполагает дифференциацию и институционали-зацию ряда социальных ролей. Это прежде всего писатель, который представляет в своих произведениях конфликтующие в общественном сознании нормы и ценности и, рассказывая о вымышленных событиях, позволяет читателю "испытать" и проверить эти нормы и ценности, упорядочить и иерархизировать их, выявить базовые, истинные. При этом в развитой литературной системе создание литературных текстов является для него профессией, основным источником средств к жизни. Это издатель, который переводит рукопись в печатную форму и при этом тиражирует текст с целью получения прибыли. Это, далее, книгопродавец, который доводит книгу до читателя. Издатель и книгопродавец связывают писателя и читателя. Они, с одной стороны, доводят до писателя запросы, вкусы и интересы читателя, находящие выражение в читательском спросе. С другой стороны, они продвигают книгу к читателю, рекламируют ее, стараются повлиять на читательский вкус, изменить систему ценностей и установок читателя.

Специфическая социальная роль в литературной системе - читатель. Это отнюдь не любой человек, а человек литературно социализированный, не просто умеющий читать, но и владеющий нормами, стандартами, условностями литературной культуры. С одной стороны, читатель формируется в ходе сложного процесса литературной социализации в семье, школе, в рамках самого института литературы под воздействием чтения как литературных текстов, так и текстов установочно-интерпретационного типа (рецензии, критические статьи и обзоры, книги по культуре чтения и т.д.). С другой, читатель активно воздействует на литературу - через структуру покупательского спроса, при личных беседах с книготорговцами, издателями и писателями, а с определенного времени и через социологические опросы, демонстрируя свои предпочтения и тем самым во многом определяя круг издаваемых книг, а через это и характер творчества многих литераторов.

Важная роль принадлежит библиотекарю, который организует коллективное пользование книгами (как и книгопродавец) и является посредником между литератором (издателем) и читателем. Не менее важен критик, который оказывается на пересечении связей авторов, издателей и читателей и выступает посредником между ними. Он осуществляет разметку литературного поля, "вписывает" в него текущую словесность, указывает место на "литературной карте" новых литературных явлений. Следует упомянуть еще цензора, который представляет интересы государства, морали, религии в рамках литературы, и преподавателя литературы, в задачи которого входит осуществление литературной социализации в школе, и тогда перечень основных ролей в рамках литературы как социального института будет завершен.

Все эти роли тесно взаимосвязаны, и каждая может существовать только при наличии других. При выпадении любой роли (кроме цензора) литература либо не может успешно выполнять свои функции, либо мы имеем дело с редуцированной ее формой.

Приступая к работе над данной книгой, я ставил своей целью дать целостное описание институциональных аспектов русской литературы 1820"1840-х гг. т.е. периода, во многом определившего дальнейшее развитие не только отечественной словесности, но и культуры в целом.

До этого времени в России, по сути дела, не было литературы в современном смысле слова, т.е. в виде автономного социального института с развитой дифференцированной системой ролей.

Литература (по крайней мере, литература высокая, элитарная) существовала не независимо, а при ком-то (чем-то) - дворе, меценате, учебном заведении - и выполняла служебные функции: прославляла и развлекала властителя или сановника либо использовалась в учебном процессе для воспитания, окультуривания учащихся. Соответственно, не было и литературной профессии - писатели находились на государственной службе (причем литературные занятия не входили, как правило, в круг их служебных обязанностей) либо пользовались поддержкой сановников-меценатов. Конечно, несколько литераторов жили на свои литературные доходы (например, Н.М. Карамзин), но это было в ту эпоху не правилом, а редким исключением. Не было не только профессиональных писателей, но и читательской публики. В круг чтения немногочисленных любителей литературы входили преимущественно французские книги, а мнениями они обменивались в салонах и кружках. Таких журналов и газет, в которых в ходе обсуждения и полемики вырабатывались бы некие обобщенные точки зрения, иерархия литературных авторитетов и ценностей и которые тем самым превращали бы разрозненных читателей в публику, практически не было. В газетах в основном печатались официальные и полуофициальные тексты, а материалы литературного характера, и тем более литературная критика и полемика, отсутствовали. В литературных журналах преобладающую часть их объема занимали переводы зарубежной прозы, а разделы критики, илубляцисхики были ничтожны по величине.

В зачаточном состоянии находилась и книжная торговля. Развитая сеть книжных магазинов и лавок существовала только в Петербурге и Москве, а в провинции книжная торговля влачила жалкое существование. Когда в 1811 г. в России было создано Министерство полиции, в обязанности которого входил надзор над книжной торговлей, министр полиции запросил губернаторов о наличии в их губерниях книжных лавок. Оказалось, что всего в губерниях с русским населением (мы не учитывали книготорговые заведения в регионах с немецкой и польской культурой) имеется

114, книжных лавок, причем подавляющее число их находится в Петербурге и Москве (85}. Больше половины губерний с русским населением вообще не имело постоянных книготорговых точек, например, Калужская, Орловская, Саратовская, Псковская, Иркутская2.

Но если книготорговцы все же, пусть в малом числе, существовали, то профессиональных издателей еще, по сути дела, не было. Историк книжного дела утверждает, что в России в первой четверти XIX в. "нет издательских предприятий в современном нам понимании этого слова. Мы не можем найти учреждения, общества или лица, которое занималось бы специально издательством и только издательством, вкладывая в дело определенный капитал"3. Изданием книг занимались те же книгопродавцы, сами авторы, государственные и научные учреждения и общества.

До XIX в. не существовало и специальной цензуры, цензурированием книге 1783 г. занимались полицейские чиновники. Только в 1804 г. был утвержден цензурный устав, регламентирующий работу цензуры, и созданы специальные цензурные комитеты4.

Ситуация кардинально меняется в первой половине XIX в. причем наиболее быстрые и принципиальные перемены пришлись на 1820"1830-е гг. Именно в эти годы появляются периодические издания (журналы "Московский телеграф", "Телескоп", "Библиотека для чтения", газета "Северная пчела?), в которых преобладает отечественный литературный материал, значительное место занимает рецензирование текущей отечественной литературной продукции и разгораются острые споры. Тем самым они привлекают к себе читательское внимание, создают общее литературное поле, выводят литературу из салонов и кружков на всеобщее обозрение, делают ее фактом современной культурной и социальной жизни.

Меняется и роль литератора. В конце XVIII - начале XIX в. в дворянской среде (а именно из этой среды вышло подавляющее большинство литераторов того времени) доминировала установка на литературное творчество как на развлечение в часы отдыха, а не труд, за который можно получить денежную компенсацию. Но у разночинных литераторов уже в конце XVIII в. формируется иное отношение к литературному труду, среди них появляются авторы (переводчики и создатели низовой прозы), для которых продажа литературных произведений становится основным источником средств к жизни5 . Во второй четверти XIX в. эта традиция переходит и в высокую литературу. Преодолению здесь отрицательной установки на литературный труд способствовало распространение такой стабильной формы литературной коммуникации, как журнал. Первыми среди представителей высокой литературы стали получать гонорар редакторы. Так, за редактирование "Вестника Европы" Н.М. Карамзин получал 2 тыс. руб. ассигнациями в год.

Авторы же долгое время получали_гонорар только эпизодически, причем это были, как правило, известные писатели (например, И.А. Крылов), в сбыте произведений которых издатели были уверены. Первые шаги к превращению гонорара из исключения в правило сделали в 1825 г. издатели "Полярной звезды" К.Ф. Рылеев и А.А. Бестужев, которые заплатили по 100 руб. ассигнациями за авторский лист всем "вкладчикам" альманаха. Окончательно институциализация авторского гонорара была завершена в журнале "Библиотека для чтения? (выходил с 1834 г.), где авторам платили по 100"300 руб. ассигнациями за лист. С этого времени число профессиональных литераторов начинает постепенно увеличиваться. Начался период, который СП. Шевырев назвал "торговым", а Белинский - "смирдинским". Перестройка форм литературного быта сопровождалась бурной литературной полемикой. Представители так называемой "литературной аристократии" резко выступили против новых форм организации литературной жизни, отстаивая старое отношение к творчеству. В отличие от противников гонорара, понимавших литературный труд как "служение", его защитники (Н.И. Греч, Ф.В. Булгарин, О.И. Сен-ковский) нередко сводили его к простой "службе" публике. Так, например, Греч писал: "Есть люди, которые утверждают, что денежное возмездие унижает литератора. Почему? Этот доход точно такой, как от дома, от деревни, нажитых собственным трудом. Это жалование, получаемое за беспрерывные, тяжкие, честные труды и отнюдь не достаточное для вознаграждения человека за многие лишения, за беспрерывные досады, огорчения и даже обиды"6. К концу 1830-х гг. в журналах уже формируются стабильные ставки оплаты литературного труда.

Возникает группа профессиональных литераторов, совмещающих, как правило, литературный труд с изданием и редактированием периодических изданий (Н.А. и К.А. Полевые, Греч, Булгарин, Сенковский, А.Ф. Воейков и др.). Для большинства литераторов основным источником получения денег становится не полщержка-мецената, _а рынок. По справедливому замечанию У.М. Тодда, "во времена Пушкина, хотя императорская семья и продолжала жаловать писателей табакерками и прочими дарами, институт литературного покровительства сдал свои позиции во многих отношениях. Академия и знатные вельможи не играли больше такой значительной роли"7.

Отдел рецензий и критических статей становится непременной частью многих периодических изданий, появляются первые профессиональные критики (В.Г. Белинский, B.C. Межевич)8.

Литература в значительной степени коммерциализируется и массовизируется, многие литераторы начинают работать на рынок, и, что значимо, низовая литература входит в поле зрения элитных литературных слоев. Все это ведет к существенным переменам в проблематике и поэтике литературы. С конца 1820-х - начала 1830-х гг. ведущую роль в русской литературе начинает играть не поэзия, а проза (прежде всего роман). Как отмечал Б.М. Эйхенбаум, "переход Пушкина к журнальной прозе и, таким образом, самая эволюция его творчества в этот момент обусловлены общей профессионализацией литературного труда в начале 30-х годов и новым значением журналистики как литературного факта. Связь эта, конечно, не причинная; это - использование новых литературно-бытовых условий, отсутствовавших прежде: расширение читательского слоя за пределы придворного и аристократического круга, появление рядом с книгопродавцами особых профессиональных издателей (как Смирдин), переход от альманахов, имевших "любительский" характер, к периодическим изданиям коммерческого типа ("Библиотека для чтения" Сенковского) и т.д."9.

Период 1820"1830-х гг. чрезвычайно значим в истории русской литературы, поскольку предложенные тогда типы самоопределения писателя и отношения его к читателю, жанрово-тематйческо-го репертуара, поэтики, форм литературной коммуникации и т.п. в дальнейшем стали авторитетными и превратились в образцы для следования и подражания. Однако в ходе нашей работы выяснилась преждевременность попытки дать целостную характеристику литературной системы того времени.

Оказалось, что недостаточно исследованы не только взаимосвязи между различными элементами литературы (писателями и издателями, писателями и читателями, критикой и читателями, цензурой и издателями и т.п.), но и сами эти элементы. Точнее, каждый из этих элементов изучен очень выборочно, когда одним аспектам и проблемам посвящены десятки работ, а о других, весьма важных, с нашей точки зрения, нет практически ни одной. В результате без углубления в конкретные проблемы, без введения в научный оборот нового эмпирического материала не удалось бы по-новому осветить рассматриваемые вопросы и пришлось бы повторить (по материалу и выводам) предпринимавшиеся ранее, близкие по характеру попытки10. Следует отметить также, что социологу первую половину XIX в. изучать во многом труднее, чем вторую его половину, а тем более XX век. Это связано с тем, что социолог работает, как правило, с массовыми источниками (предпочтительнее всего со статистикой и данными опросов). Однако опросы стали проводиться только с конца XIX в. а статистика в первой половине века была очень фрагментарной и несовершенной. Обработка же больших массивов первичной информации, например мемуаров, переписки или цензурных документов, - очень трудоемкая и сложная работа.

Поэтому вместо монографической разработки данной тематики нам пришлось ограничиться отдельными очерками, посвященными малоизученным или совсем не изучавшимся проблемам.

Почти не затронутыми остались такие сферы, как книготорговля и книгоиздание, становление писательской профессии и литературные гонорары, преподавание литературы в учебных заведениях и т.п. Нам представляется, что на данном этапе следует ограничиться подобными разработками "среднего" уровня и лишь после дальнейшего изучения ранее не привлекавших исследовательского внимания аспектов и заполнения "пустых мест" переходить к обобщающему описанию и анализу всей литературной системы в целом.

Наша книга базируется на комплексе разнородных источников. В качестве массового источника данных об отношении к книге и чтению нами были использованы воспоминания. На основе тщательно составленного библиографического указателя "История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях" (Т. 2. Ч. 1"2. 1801 - 1856. М. 1977"1978) было выделено и проанализировано 150 разнородных мемуарных текстов автобиографического характера, представляющих лиц разных сословий и разных регионов страны. Особое внимание было уделено воспоминаниям лиц, тесно связанных с различными сферами литературной системы (писателей, книгопродавцев, цензоров и т.п.). Из этих воспоминаний извлекалась информация о литературном быте и о различных механизмах социального функционирования печатных изданий.

Интенсивно использовались также цензурные материалы, которые содержат ценные сведения не только о содержании и формах деятельности цензурных инстанций, но и об авторстве многих опубликованных анонимно произведений, механизмах книгоиздания и книжной торговли и т.д.; а также документы учебных и административных учреждений, содержащие биографическую информацию о малоизвестных и совсем неизвестных литераторах.

В качестве дополнительных источников привлекались переписка, журнальные и газетные статьи того времени, содержащие информацию и оценочные суждения о создании, распространении и восприятии книг и периодических изданий. В ряде случаев использовались и литературные произведения, если они содержали подробное описание тех или иных элементов литературной системы. Нами учтены также немногочисленные статистические издания того времени, содержащие сведения о книгоиздании. В соответствии с характером рассматриваемой проблемы в различных очерках преобладают разные типы источников. Более подробные сведения о них приведены далее.

Особенностью данной работы является наличие в ряде разделов большого числа цитат из мемуаров и переписки, нередко близких по содержанию. При отсутствии статистической и репрезентативной социологической информации они призваны хоть в какой-то степени подтвердить обоснованность наших наблюдений и выводов.

Не имея возможности охарактеризовать все элементы литературной системы и взаимосвязи между ними, мы рассматриваем лишь часть их, останавливаясь подробно на некоторых "узловых" проблемах и "болевых" точках, через которые хорошо просматриваются общие закономерности и особенности литературной ситуации того времени.

При внешней разнородности освещаемых в нашей работе сюжетов (литературная репутация Пушкина; низовая книжность; альманахи; редактура; авторское право; цензура народных книг и др.), все они объединены, как нам представляется, специфическим авторским видением предмета. Кратко его можно резюмировать в трех пунктах:

1. Междисциплинарное рассмотрение каждого элемента книжной системы, когда в каждом из них видится выражение общих процессов, идущих в литературе.

2. Социологический подход, т.е. учет

а) сложных взаимосвязей и взаимовлияний между литературой (как частью социальной системы) и другими социальными институтами, прежде всего - экономикой и политикой;

б) механизмов социального взаимодействия в самой литературе как социальном институте, т.е. взаимодействия таких составляющих его социальных ролей, как писатель, редактор, цензор, издатель, критик, читатель и т.д.

3. Преимущественное внимание к низовой, народной словесности, которая в силу ряда причин идеологического характера отрицательно оценивалась элитарными слоями и почти не привлекала к себе исследовательского внимания.

Помимо единых принципов рассмотрения материала единство книге призваны обеспечить и два очерка общего характера, посвященные читателям и библиотекам той эпохи и воссоздающие контекст характеризуемых в книге явлений и процессов.

Я надеюсь, что данное исследование, продолжающее на хронологически более раннем материале мою предшествующую книгу "От Бовы к Бальмонту: Очерки по истории чтения в России во второй половине XIX века? (М. 1991), будет способствовать изучению институциональных аспектов истории русской литературы.

В качестве приложения в книгу включены статьи, заметки и рецензии, написанные в ином ключе (посвященные более частным вопросам, выходящие за хронологические рамки исследования и т.д.), но дополняющие, как нам представляется, очерки из основного корпуса книги.

Очерки "Чтение вслух как культурная традиция", "Библиотеки: государственные, общественные, частные", "Как Пушкин вышел в гении", "Русские "бестселлеры" первой половины XIX века" публикуются впервые, очерк "Дайте нам пищу в отечественной литературе, и мы откажемся от иностранной"" печатался с сокращениями в: Библиотековедение. 1999. - 3 (под названием "Читатели Пушкинской эпохи"); очерк "Становление авторского права" печатался в: Книга: Исследования и материалы. М. 1993. Сб. 65 (под названием "Материалы к истории авторского права в России в первой трети XIX в."); очерк "Литературный альманах 1820"1830-х гг. как социокультурная форма" в: Новые безделки: Сборник статей к 60-летию В.Э. Вацуро. М. 1996; очерк "Московские "аль-манашники"" в: Чтение в дореволюционной России. М. 1995. Вып. 2; очерк ?Ф.В. Булгарин и его читатели" в: Чтение в дореволюционной России. М. 1992. [Вып. 1]; очерк "Возникновение редактуры" в: Редактор и книга. М. 1986. Вып. 10 (под названием "Из истории редакторской профессии в России"); очерк "Писатели и III отделение" в: НЛО. 1999. - 40; очерк "Московская низовая книжность" подготовлен на основе следующих публикаций: Витязи толкучего рынка: К истории низовой словесности //Лица. М.; СПб. 1994. Вып. 4; ?Фризурный" литератор Иван Гурьянов и его книги // Лица. М.; СПб. 1993. Вып. 2; ["Битва русских с кабардинцами" Н.И. Зряхова] // Памятные книжные даты. 1990. М. 1990; [Предисловие к публикации нравственно-сатирических повестей А.А. Орлова] // НЛО. 1996. - 22; очерк "Цензура народных книг во второй четверти XIX века" печатался в: НЛО. 1996. - 22; рецензия "Кому и зачем нужен Пушкин"" в: НЛО. 1998. - 30; статья "Групповая динамика и общелитературная традиция: отсылки к авторитетам в журнальных рецензиях 1820"1978 гг." в: Книга и чтение в зеркале социологии. М. 1990 (под названием "Оструктуре и динамике системы литературных ориентации журнальных рецензентов (1820"1978 гг.)"; для настоящего издания переработана); статья "Безымянные литераторы" в: Советская библиография. 1987. - 2 (под названием "Библиограф и архивы: атрибуция книг первой половины XIX в."); статья "Издатель, автор и полиция в начале XIX века" в: НЛО. 1995. - 16 (под названием "Как Павел Свиньин на Ивана Заикина жаловался, или Издатель, автор и полиция в начале XIX века?); статья "Путь к истине" в: Литературное обозрение. 1988. - 10; статья "Служил ли Гоголь в III отделении"" - в: Филологические науки. 1992. "5/6; статья "Цензура как источник библиотечного комплектования" в: Рукописи. Редкие издания. Архивы. М. 1997.

В заключение хочу выразить искреннюю благодарность В.Э. Вацуро], Л.Д. Гудкову, Б.В. Дубину, А.Л. Зорину, СИ. Панову и В.Д. Стельмах, которые своими советами и консультациями оказали существенную помощь в работе над этой книгой.

"ДАЙТЕ НАМ ПИЩУ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ, И МЫ ОТКАЖЕМСЯ ОТ ИНОСТРАННОЙ?

(Формирование читательской аудитории)

Без понимания того, кто из современников Пушкина читал, что и с какой целью, мы не сможем понять и сложные процессы, которые шли в литературе того времени. Однако функции и круг чтения, характер рецепции литературных произведений в 1820? 1830-х гг. изучены слабо, существуют лишь весьма немногочисленные исследовательские работы по частным вопросам1.

Мы полагаем, что накоплено уже достаточно материала, чтобы попытаться дать целостную характеристику чтения в ту эпоху.

У нас нет, к сожалению, статистических данных о численности читателей в это время, и, стремясь хотя бы приблизительно определить эту величину, мы не можем опереться даже на сведения о грамотности населения. За период до переписи населения 1897 г. имеются отрывочные, несистематические сведения, характеризующие лишь отдельные регионы. Так, например, обследование мужского населения Саратовской губернии (1844 г.), охватившее крестьян, мещан и купцов, дало следующие итоги (в процентах грамотных ко всему населению): по всей выборке - 4%, в том числе купцы - 42,1%, мещане - 28,7%, государственные крестьяне - 2,7%, удельные крестьяне - 5,6%, помещичьи крестьяне - 1,2%, дворовые люди (в городах) - 34,4%2. В Костромской губернии среди сельского населения в 1867 г. были грамотны 8,6% (среди мужчин - 16,2%, среди женщин - 2,1%)3, в Московской (1869) соответственно - 7,5% (среди мужчин - 15, 3%, среди женщин - 1,8%)4.

Можно предполагать, что в 1820"1830-х гг. в России было грамотно примерно 5% населения, т.е. примерно 2,5 млн человек (численность населения была равна тогда 50 млн человек). Конечно, обладая умением читать, не все тогда, разумеется, пользовались этим умением. Ф.В. Булгарин писал в 1823 г. что, по-его мнению, "в России из числа 45 ООО ООО жителей можно сосчитать один миллион читающих, включая в сие число дворянство, духовенство и женский пол"5. Однако это, скорее, цифра потенциальных читателей, большая часть которых редко обращалась к этому занятию. По подсчетам А.Н. Севастьянова, к концу 1790-х гг. в России было порядка 12"13 тыс. регулярных читателей6. Мы полагаем, что к середине 1820-х гг. цифра эта заметно выросла и составила примерно 50 тыс. человек.

Но круг элитарных читателей, обращавшихся к журналам, высокой поэзии, книгам по истории и т.п. был существенно уже. Об этом можно судить по тиражам: у журнала "Московский телеграф" в 1825 г. было 1200 подписчиков, у "Отечественных записок" в 1827 г. - более 1250, у "Галатеи" в 1829 г. - более 1200, у "Литературной газеты" в 1830 г. - 100, у журнала "Библиотека для чтения" в 1835 г. - 50 007. Да и у книг, если не принимать во внимание учебные пособия и низовые издания, тираж редко превышал 1200 экз.

Правда, в сословном обществе и грамотность, и приобщенность к чтению резко различались у разных сословий. В среде столичного и состоятельного провинциального дворянства чтение стало важным компонентом образа жизни еще в конце XVIII в. у небогатых помещиков, мелких и средних чиновников, офицеров, купцов, приказчиков оно широко входит в быт в 20-х гг. XIX в.

Прежде всего отметим, что в конце XVIII - начале XIX в. произошли значительные сдвиги в системе ценностей и образе жизни дворянства. По удачной характеристике Л. Майкова, "в течение всего XVIII века в нравах даже высших слоев патриархальная суровость уживалась с грубою распущенностью, пока сентиментальное направление не противопоставило естественных влечений сердца холодной рассудочности житейских отношений и не обуздало до некоторой степени распущенности нравов идеализацией чувства. Отношения к женщинам стали приобретать уже иной характер - более утонченный и в то же время более свободный, романический, как его стали называть тогда же, потому что главным проводником сентиментализма служила обильно распространенная и жадно читаемая романическая литература. При таких условиях начала складываться салонная жизнь, в которой могло быть отведено место изящным удовольствиям и живой беседе о предметах отвлеченного интереса. Все это, разумеется, совершалось под иностранным влиянием, и самый сентиментализм почерпался из французских книг; в светском обществе больше говорили по-французски, чем по-русски, национальное чувство было подавлено, и сознание своей народной самобытности улетучивалось; но несомненно, общественные нравы смягчались, и образование ума и сердца делало успехи"8.

Во многом содействовало ходу этих процессов развитие системы образовательных учреждений. Принятие школьного устава 1804 г. увеличило численность учащихся и расширило сословные рамки образования. Почти в каждом губернском городе открылись гимназии, создавались и новые университеты. В 1809 г. в гимназиях было 2808 учащихся, а в 1837 г. - уже 16 5 069. В 1802 г. во всех народных училищах, частных пансионах и школах в 29 губер

А.Г. Венецианов. Портрет B.C. Путятиной. Вторая половина 1810-х гг.

ниях училось 2007 девочек и 22 057 мальчиков, а к 1824 г. число их выросло более чем в два раза - 5835 девочек и 55 021 мальчик10.

В конце XVIII - начале XIX в. был открыт ряд институтов благородных девиц, где преподавалась литература и поощрялось самостоятельное сочинение стихов". По мнению специально изучавшей этот вопрос Е.О. Лихачевой, "к концу двадцатых годов, по крайней мере в столичных достаточных семьях, обучение дочерей было уже не редким исключением", при этом, "не отрицая способностей женщины к наукам, но ограждая ее от вредного их влияния, ей отводилась по преимуществу область эстетики и изящных искусств, к чему и должно было быть направлено ее образование"12. К началу второго десятилетия XIX в. престиж литературы в общественном сознании, по крайней мере у значительной части образованного общества, становится очень высок. Вот, например, что утверждает автор учебника риторики: "Все народы преимущественно посвящали труды свои словесности, и те из них, которые достигли высокой степени красноречия, всегда почитались образованнейшими и просвещеннейшими народами"13. А создатели нового пансиона в Петербурге пишут в 1819 г. в его программе: "Словесность есть та наука, которая и более других полезна, и более других сродна, и более других приятна человеку. Словесность может почесться совокуплением всех познаний, слитием всех способностей, излиянием ума, или лучше: она-то есть самый ум, исходящий из уст и воплощающийся в словах наших"14.

В результате число читателей в дворянской среде постепенно росло JK-ак удачно резюмировал ^.Шевыревг в России "при Ломоносове чтение было напряженным занятием; при Екатерине стало роскошью образованности, привилегию избранных; при Карамзине необходимым признаком просвещения; при Жуковском и Пушкине потребностию общества?'5 (конечно - дворянского). Однако представители светского общества читали главным образом на французском языке, особенно художественную литературу. Немецкий путешественник Г. Райнбек, который был в России в 1805 г. в книге своих путевых записок сообщал о том, что для русских дам ?чтение стало <...> потребностью, тогда как большинству мужчин оно разве что не так уж противно. Но чтение ограничивается, конечно, по большей части французскими романами, в особенности Вольтера, Руссо, Рейналя, Флориана, Мармонтеля, Лафонтена. Не знать их считается непростительным, тогда как вовсе не позорно так же плохо знать национальных писателей, как писателей Гурона"16. А.Ф. Мерзляков в 1812 г. с горечью вопрошал: "Что может воспламенить молодого поэта, когда у нас некоторые из невежества не могут ценить его творений, и по тому же невежеству, следуя стороне коварной, предпочитают достойному не достойное никакого внимания; другие - лишают бедного сочинителя и последней чести - бранить его; ибо они и говорят и мыслят только по-французски и не подозревают даже, чтобы на русском языке могло быть что-нибудь написано посредственное! - третьи - смотрят на все глазами усыпленного роскошью сатрапа; смотрят и не видят, слушают и не слышат, но притворяются любителями изящности или учености, потому что этого требует обыкновение. Чего надеяться русскому писателю, когда прекрасный пол и ныне почитает излишним разуметь язык русский""17

В постепенной переориентации на отечественну"о-словесность сыграли свою роль и патриотический подъем, вызванный Отечественной войной 1812 г. и успехи русской литературы. В 1823 г.

Центральной' "фРДЕКД н|

53393

Е.Р. Рейтерн. В.А. Жуковский. 1832

одна из женщин так формулировала свой взгляд на женское чтение: "Бывало, дамы изредка признавались, что с удовольствием читали Повести и Письма Карамзина, Сказки и Басни Дмитриева; ныне женщины и девицы, молодые и старые, судят и рядят о словесности, толкуют об экзаметрах, о спондеях, ссылаются на Горация, которого и в переводе не читали, подписывают приговоры новым театральным пьесам и объявляют себя если не начальницами, то приверженницами той или другой школы <...> Дайте нам пищу в отечественной литературе, и мы откажемся от иностранной"18. Распространению интереса к литературе способствовали литературные журналы. Не следует только забывать, что, во-первых, это были не получившие впоследствии распространение пухлые ежемесячники, а тонкие еженедельники, и, во-вторых, они представляли собой либо издания суховатые, "ученые? ("Вестник Европы", "Северный архив", "Отечественные записки", в меньшей степени - "Сын Отечества?), либо адресованные женщинам ("Дамский журнал", "Благонамеренный") - и в тех, и в других (хотя и по разным причинам) серьезной, "качественной" литературы было мало.

_Ррлмры<*м перелома была середина 1820-х гг. С одной стороны, и в это время современники фиксировали малое число читателей,

Неизвестный художник. Портрет архиепископа Владимирского Антония. 1853

с другой стороны, всем бросался в глаза достаточно быстрый рост читательской аудитории. М.П. Погодин писал в 1827 г.: "Правда, что многие у нас читают только по середам и субботам (в эти дни выходили "Московские ведомости". - А.Р.) и скорее узнают о привозе голстинских устриц и лимбургского сыра, нежели о появлении новой басни Крылова или баллады Жуковского; правда, что многие дамы наши ничего не хотят знать, кроме известий о модах и Элегий Ламартиновых, а Эмилии не говорят о литературе даже и за котильонами; правда, что большая часть провинциалов наших наслаждается только Брюсовым календарем и письмовником Курганова, а разговор ведет

О сенокосе, о вине,

О псарне, о своей родне.

Правда, что чтение не сделалось еще у нас такой необходимо-стию, как у иностранцев <...>, но правда и то, что во всех сословиях нашего народа круг людей благомыслящих мало-помалу распространяется, что сии люди принимают живое участие в общем деле человеческого образования, жаждут познаний и с удовольствием смотрят на всякое литературное произведение, которое в известном отношении может служить термометром сего образования в отечестве"19.

В.Н. Погожев вспоминал, что в Москве во второй половине 1820-х гг. молодой человек, который хотел быть принятым в большом свете, должен был обладать рядом качеств (говорить по-французски, танцевать, играть в карты по большой, модно одеваться и т.д.) и в том числе "знать хотя по названиям сочинения новейших авторов, судить о их достоинстве <...> знать наизусть несколько стишков любимого дамами или модного современного поэта"20.

Следует отметить, что аристократия, состоятельные и образованные лица и в 1820-х гг. читали главным образом по-французски, русские книги и журналы редко входили в круг чтения представителей этих социальных категорий. Ф.В. Булгарин писал, что "наша публика, в особенности высший класс общества, весьма мало читает по-русски, а еще менее покупает русские книги <...>"21. Ф.А. Кони отмечал, что "в Москве <...> высший круг читает по-французски или ничего не читает (по большей части) <...>"22. Е.И. Раевская вспоминала об аристократках 1820-х гг. что ?чтением они не особенно интересовались; матушка моя была в свое время редким исключением"23. Н.А. Полевой утверждал: "Круг нашей читающей публики весьма ограничен. Поверят ли, что при великом множестве образованных людей у нас успех лучшей книги ограничивается тысячью или не более как полуторою тысячью читателей, разумея здесь одних покупателей книги" Это большею частию люди среднего состояния, молодое поколение, отличающееся непреодолимою жадностью к просвещению"24.

Особенно много читали студенты - как издания, необходимые для учебы, так и беллетристику, книги по истории, философии и т.д.25 Много читали и учащиеся других учебных заведений26.

Однако чтение тут нередко жестко регламентировалось, а в закрытых учебных заведениях (корпуса, пансионы, женские институты) нередко вообще запрещалось читать книги, не предусмотренные курсом обучения27.

Мало читали в провинции. А.Д. Галахов вспоминал, что в конце 1810-х" начале 1820-х гг. у большинства помещиков "р,асход на книги никогда не входил в <...> бюджет <...> многие из них обходились даже без "Московских ведомостей" и "Календаря""28.

Неизвестный художник. Портрет семьи Евреиновых. 1810"1820-е гг.

Н.Н. Мурзакевич вспоминал, что в 1820-х гг. в Смоленске "охоты к чтению в жителях не замечалось: "Московские ведомости" замещали все книги. Книжная лавка существовала одна, да и та без подновления"29. Автор статистического описания Саратовской ,губернии писал в конце 1830-х гг.: "В целой губернии одна только книжная лавка в Саратове, и та скудна, наполнена почти книжным сором. Частных библиотек, не только хороших, даже посредственных нет. В некоторых домах мелькают кой-какие журналы и газеты, и те мало читаются; мы плохо знаем не только то, что творится в мире литературном, но даже и в политическом <...>"30.

Н.С. Щукин писал в 1830 г. что в Якутске ?чтением книг почти не занимаются <...> Хотя некоторые и получают московские газеты, но в них читают только одни законы и, встретясь друг с другом, спрашивают: нет ли нового указа в газетах""31

Для характеристики круга провинциального чтения можно указать на книжное собрание умершего в 1826 г. генерал-майора К. В. Баженова, проживавшего в деревне Корино Арзамасского уезда (жена его была неграмотна). Он владел всего 35 книгами, которые можно разделить на три основные группы: прикладные пособия ("Полное садоводство", "Конский лечебник", "Школа деревенской архитектуры", "Опрививании коровьей оспы", "Одействиях и силе шалфея" и др.); историко-политические книги ("Начертание российской истории", "Жизнь императрицы Екатерины Великой", "Театр нынешней войны", "Увенчанные победы графа Платова" и др.), а также переводные любовно-сентименталь

Неизвестный художник. Портрет молодого купца с книгой. 1847

ные романы ("Мальчик у ручья, или Постоянная любовь" А. Ко-цебу, "Александр и Мария, или Любовь и честность в испытании" А. Лафонтена, "Горные духи, или Анетта и Фридерик? X. Шпи-са и др.)32.

В чтении, особенно у женщин, преобладала беллетристика, главным образом романы. По сведениям Ф.В. Булгарина, опросившего петербургских книгопродавцев, в 1822 г. число продаваемых романов в 20 раз превышало число продаваемых исторических и политических книг33.

Вот, например, писатель А.И. Чуровский в романе "Примадонна" пишет про старушку-полковницу, жительницу небольшого провинциального городка. Она, "полюбивши с самой юности романы <...> так сказать, спала с ними, и эта страсть укоренилась

Неизвестный художник. Женщина с книгой. Первая половина XIX в. Фрагмент картины

в ней до глубокой старости. И теперь с таким же восхищением она любовалась малютками с Дюкре-Дюменилем, умствовала с г-жою Жанлис, бродила по темным коридорам с бесстрашной Радклиф, плакала с чужестранкой виконта д'Арленкура, смеялась с Валтер-Скоттом и Лафонтеном. - Но с той эпохи, как отечественные романы появились на Руси, она привязалась к ним всей душою. - Димитрий Самозванец (из одноименного романа Ф.В. Булгарина. - А.Р.) и древний Кремль снились ей даже во сне, а жалкая участь бедной Полины из "Рославлева" (М.Н. Загоскина. - Л.Р.) всего чаще заставляла ее утирать слезы. - В часы отдыха от чтения и хозяйства она любила рассказывать зятю и дочери своей сюжеты любимых романов <.">"34.

А.П. Никитин в повести "жена-незнакомка" рассказывал о молодом человеке в провинциальном городе, который, "несмотря на трудные занятия по службе, с удовольствием уделял часы покоя на чтение книг <...> Пылкое его воображение увлекалось привлекательными картинами романов, дружило его с духом рыцарства, набрасывало тень мечтательности, любви и героизма на его сердце; но, робкий в душе, вместе с тем боялся ужасов Беллоны"35.

Из-за труднодоступное" и дороговизны печатных изданий, с одной стороны, и строгостей цензуры, с другой, широкое распространение имела в то время рукописная литература. ФГИ. Буслаев вспоминал: "Книги были тогда редкостью; они были наперечет; книжной лавки в Пензе не находилось, а когда достанешь какую-нибудь желаемую книгу, дорожишь ею как диковинкою и перед тем, как воротить ее назад, непременно для себя сделаешь из нее несколько выписок, а иногда и целую повесть и поэму в стихах, не говоря уже о мелких стихотворениях, из которых мы (гимназисты. - А.Р.) составляли в своих тетрадках, в восьмую долю листа, целые сборники. Таким образом у каждого из нас была своя рукописная библиотека"36. А.П. Милюков писал в мемуарах о московских гимназистах конца 1820-х - начала 1830-х гг.: "В то время, кроме Пушкина, у нас были особенно популярны Рылеев и Полежаев. У редкого гимназиста не водилось тетрадки с рукописными "Думами" и мелкими стихами последнего поэта. Хотя сочинения эти, как и самые имена их авторов, были в то время запретными плодами, но мы нередко читали их в классах"37. Эту информацию подтверждает сообщение В.Ф. Эвальда, который писал о том, что "патриотические "думы" Рылеева тогда очень нравились и были распространены в рукописных сборниках, которых несколько можно было найти почти во всяком образованном семействе. У нас, например, имелись в рукописях "Горе от ума", "Трумф" [И.А. Крылова], "Думы" Рылеева. Книги тогда были и дороже, и реже, а хрестоматии убоги. Поэтому и приходилось каждому юному любителю составлять для себя особенный, рукописный сборник"38. М.М. Молчанов также вспоминал, что в 1830-х гг. "в гимназиях и корпусах кадетских не было такого ученика, у которого не нашлось бы двух-трех тетрадей из синей бумаги, твердой и прочной, тогда больше бывшей в употреблении по ее сравнительной дешевизне - наполненных выписками из произведений лучших поэтов"39.

Впрочем, существовала и такая разновидность рукописной литературы, которая не имела печатного аналога (главным образом по цензурным причинам, но иногда это было вызвано дороговизной печатных книг и журналов). В качестве наиболее ярких примеров можно упомянуть распространение "Горя от ума? А.С. Грибоедова (до публикации) и вольнолюбивых стихотворений Пушкина. Но нередко встречались рукописи, широко циркулиро

Кучиков. Портрет семьи Косиных за чаепитием. 1840-е гг. Фрагмент

вавшие в рамках одного города40. По свидетельству В.Д. Кренке, у кадетов 1820-х - первой половины 1830-х гг. значительную часть подобных рукописных произведений составляли ?цинические сочинения <...> чем строже корпусное начальство преследовало эти рукописи, тем более кадеты ухитрялись сохранять их и приобретать вновь. В мое прапоршичье время каждый офицер привозил с собою из корпуса целые тетради этих сочинений, у некоторых были даже большие томы, и не только с мелкими стихотворениями, но с целыми драматическими произведениями, комедиями, водевилями и пр.; все это слыло под общим именем "барковщины"?41.

С последней трети XVIII в. к чтению начинает приобщаться и "третье сословие": купцы, мещане, ремесленники, мелкие чинов

Неизвестный художник. Портрет мальчика. Первая половина XIX в.

ники, слуги и т.д. Ф.А. Кони писал: "Класс простолюдинов хочет читать; не зная языков иностранных, чуждый образования университетского, он хватается за все <...> для него все равно, лишь бы читать, да чтоб было дешево, да сердито**1. Представители указанных слоев редко получали формальное образование, и круг их интересов, духовных потребностей и, соответственно, и чтения нередко существенно отличался от дворянского. Купцы и мещане в этот период читали главным образом духовную литературу, нередко рукописную43. СИ. Пономарев, сын конотопского купца, вспоминал, как в юности, в конце 1830-х - начале 1840-х гг. "всегда старался достать какую-нибудь духовную книгу и читал ее, не внимая ничему, окружающему меня. Когда я завлекался чтением, меня едва могли оторвать от книги <...> Любимою моею книгою были Четьи-минеи,

И.С. Щедровскш. Чтец на набережной и торговец лимонадом. 1839

или Жития св. отцов; я и прочел все части этой книги, т.е. целый год. Кроме того, прочел весь Ветхий завет со всеми предисловиями и примечаниями, Патерик с различными послесловиями, Слова Иоанна Златоуста, книгу поучений на каждую неделю года, Путешествие Григоровича-Барского и много других меньших книг..."44 П.И. Орлова-Савина в своих мемуарах писала про старого буфетчика в доме генеральши в середине 1820-х гг. который "всегда читал духовные книги и был очень благочестивый"45.

Но постепенно в эту среду, а также и в среду городских низов проникает литература светская. Это прежде всего переводы рыцарских повестей о Бове-королевиче, Еруслане Лазаревиче, Францыле Венциане, сборники анекдотов, сказки, песенники, сонники, гадательные книги. В конце XVIII в. появляются и отечественные авторы, ориентирующиеся на третьесословную аудиторию: М. Комаров, М.Д. Чулков, В.А. Левшин и др. В начале XIX в. в круг чтения проникает и переводной роман: авантюрный, готический, разбойничий. Следует отметить также, что существенное распространение получила в этой среде прикладная литература: лечебники, письмовники, пособия по бухгалтерии и т.п. В начале XIX в. было уже немало купцов, хорошо ориентирующихся в современной светской литературе46. Имеются даже свидетельства о чтении в низовой читательской среде современных отечественных авторов, например Карамзина47.

В крестьянской среде читатели были редким исключением (речь не идет о староверах, где мужчины были почти все грамотны и читали Священное Писание и духовно-назидательные сочинения48). В первой половине XIX в. большинство крестьян считало, что книги существуют не для них; что им нужно работать, а не читать. Приведем ряд характерных цитат: ".,..отец частенько тузил меня (автору было 13 лет. - А.Р.) за то, что я трачу время на пустяки, на чтение каких-то глупых книг, вместо того, чтобы заниматься делом? (1818 г. сын крепостного)49, "в лавке (отца. - А.Р.) я читал украдкою; я уже слыхал не раз, что я - батьке не помощник! - все "в книжку читаю"... Ровесники при ссорах прямо тыкали мне в глаза книгами - "мы книжек не читаем, нам нужно хлеб зарабатывать"? (начало 50-х гг. сын крепостного)50.

Тем не менее со второй половины XVIII в. грамотность (и, соответственно, чтение) начинает постепенно проникать в крестьянскую среду. Это касалось, как правило, лиц, не занимающихся земледельческим трудом, - торговцев или ремесленников из крестьян, дворовых. Будучи маргиналами в крестьянской среде, в определенной степени "выпав" из традиционного сельского образа жизни, представители этих групп крестьянства нуждались в средстве обретения (или укрепления) своей "картины мира". Эту задачу они решали с помощью религиозных книг. Если большинство крестьян довольствовалось знанием христианской доктрины, почерпнутым из слушания церковных служб и бесед с родителями, то представители указанных групп крестьянства сравнительно часто для подкрепления и углубления религиозной веры стремились самостоятельно читать Евангелие, Псалтырь, жития святых, Пролог, поучительные слова отцов церкви и другие религиозные тексты. Д.Н. Свербеев вспоминал про дворового (своей семьи) в начале XIX в. отличительной чертой которого "была не только набожность и усердие его в церкви, но и вместе изумительная начитанность божественных книг. Он, кажется, знал наизусть не одну Псалтирь, что еще часто встречалось, но и все Евангелие?51. Один из крестьян писал в конце XIX в. что в годы его молодости Псалтырь был широко распространен в крестьянской среде - "по нем учились дети, его читали взрослые; в нем находили утешение во всех скорбях и во всех житейских превратностях; его же читают и теперь по покойнике. У крестьян веками сложилось понятие, что псалтырь боговдохновенная книга; он хранился как сокровище у образов, будучи переплетен в доски и кожу, с медными застежками, и переходил из рода в род как дорогое наследие?52. Лишь немногие в этой среде читали светские книги. Так, Ф.И. Буслаев вспоминал про полового в одном из московских трактиров, который "интересовался журналами, какие выписывались в трактире, и читал в них не только повести и романы, но даже и критики"53.

В первой половине XIX в. подавляющая часть умеющих читать крестьян обучалась грамоте не в школе, а с помощью различных "мастеров" и "мастериц? (учителей-самоучек, обучавших на дому), священников и дьячков, грамотных родственников. В основе обучения лежало, как правило, механическое заучивание Часослова и Псалтыря (на церковно-славянском языке). В результате чтение не обязательно сопровождалось пониманием прочитанного. Более того, зачастую именно непонятность текста выступала в качестве показателя высоких его достоинств, мудрости и глубины. Характерны в этом плане слова, сказанные слугой И.А. Гончарову (1840-е гг.): "Если все понимать - так и читать не нужно: что тут занятного!?5"

Значительное место в круге крестьянского чтения в этот период занимала рукописная книга55. Если дворянство практически полностью порвало с традицией средневековой русской рукописной литературы, то в среде крестьянства (главным образом на Севере), купечества и мещанства традиция эта бережно сохранялась. Здесь циркулировали списки (как правило, в сокращенном виде) житий святых, религиозно-публицистической литературы ("Домострой", "Златоуст"), повестей ("Александрия", "Повесть о Савве Грудцыне", "Повесть о Фроле Скобееве" и др.).

Особенно популярны были рукописные сборники56. Состав их был весьма стабилен и консервативен, новая русская литература (М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков, не говоря уже о более поздних литераторах) была представлена там лишь отдельными произведениями.

В представленном выше кратком обзоре мы стремились продемонстрировать, что 1820"1830-е годы были периодом существенного "прорыва" в степени распространения чтения в России. Оно перестало быть привилегией-узких слоев состоятельного дворянства и начало укореняться во многих других социальных слоях и группах. В результате резко выросло число приобщенных к чтению и стали формироваться различные, весьма отличающиеся по вкусам и интересам читательские аудитории (о некоторых из них будет идти дальше речь в этой книге).

ЧТЕНИЕ ВСЛУХ КАК КУЛЬТУРНАЯ ТРАДИЦИЯ

Чтение позволяет осуществлять коммуникацию, не ограниченную временем и пространством, с помощью запечатленных на бумаге словесных текстов. Социальная его функция заключается в том, чтобы "наладить связь между индивидами через совместное использование символических форм, которые превосходят индивидуальную способность повседневного наблюдения, которые переносят нас, по словам Ортеги, на "вершину времени""1.

Переход от устной коммуникации к письменной связан с урбанизацией, с переходом от традиционного сельского образа жизни к городскому. Господствующие на селе социальные структуры, базирующиеся на традиционных образцах поведения, жестко закрепленных типах действия в различных жизненных ситуациях, тесно связаны с устным общением. Лишь в городе, предлагающем множество конфликтующих между собой образцов поведения, появляется потребность в таком универсальном посреднике, как печатное слово.

Однако переход от устной коммуникации к чтению (впрочем, в определенных жизненных сферах речевое общение, разумеется, остается) занимает столетия и не завершился и к нашим дням. В ходе его получили распространение промежуточные формы, когда печатный текст воспринимается на слух.

Культурологи обычно подчеркивают различия устной традиции и печати как форм социальной коммуникации (устный текст эмоционален, тесно связан с ситуацией и говорящим, невелик по объему, как правило, и способствует консолидации небольшой группы; печатное слово отчуждено, более абстрактно, обеспечивает связь с отдаленными во времени и пространстве людьми). Однако воспринят печатный текст может быть как в ходе чтения "про себя", так и на слух, т.е. здесь на ином уровне воспроизводится оппозиция "устное"печатное". Каждая из этих форм имеет свою специфику. В первом случае реципиент может сам выбрать подходящий темп восприятия, способен при необходимости повторно вернуться к нужному фрагменту текста или, напротив, прервать чтение до другого случая и т.д. Во втором восприятие развивается только линейно, чтец задает его темп и, кроме того, используя интонацию, существенно влияет на ход и результат рецепции. Восприятие на слух в большей степени обращено к сфере чувств, чем чтение "про себя". Чтение про себя - процесс более интимный, он предполагает развитую субъективную сферу. Известно, что в европейской культурной традиции чтение про себя как основной тип чтения ввели пуритане. На ранних стадиях распространения чтения чтение вслух, как более привычная, более близкая к речевому общению форма, практиковалось гораздо чаще (характерно, что при обучении чтению вначале читают вслух).

Дневники и воспоминания дают обильный материал для демонстрации того, какую роль играло чтение вслух в Пушкинскую эпоху. Прежде всего отметим, что была широко распространена практика коллективного чтения, когда в кругу семьи или дружеской компании (или наедине с другом, возлюбленной) довольно большие по объему произведения читались вслух (лицом, способным прочесть текст наиболее четко и выразительно, либо по очереди). Вот несколько примеров. В.И. Панаев вспоминал, как в конце XVIII в. когда он был ребенком, "при наступлении долгих зимних вечеров сестра Татьяна учредила раза три в неделю чтение вслух. Матушка и все мы собирались в гостиную, садились вокруг стола: сестра читала - мы слушали"2. В.А. Инсарский, сын уездного чиновника, вспоминал о жизни в Пензе в 1820-х гг.: "Если случались зимние <...> вечера, когда мы не ходили в гости и к нам не приходили гости, когда мы не давали балов <...> и когда не давалось таких балов ни у кого из наших знакомых - тогда вечера эти посвящались чтению". Бывало это и в тесном семейном кругу. Отец вечерами "усаживал всю семью" вокруг большого круглого стола, за которым обедали и пили чай, читал вслух и разъяснял непонятные места3. П.П. Семенов-Тян-Шанский писал в мемуарах о жизни в помещичьей усадьбе в 1830-х гг.: "Собравшиеся к нам гости заслушивались отца, когда он читал громко приходившие к нам сочинения Пушкина, Жуковского, а также произведения тогдашнего драматического искусства?4. И.М. Сеченов писал: "Мертвые души" мне удалось слышать вскоре по их выходе в свет в чтении большого приятеля нашего дома курмышского судьи Павла Ильича Скоробогатого. Он славился умением читать и, очевидно, любил читать в обществе. По крайней мере, каждый раз, что он приезжал к нам, его упрашивали прочитать что-нибудь новое, и он охотно делал это, привозя иногда даже с собою литературные новости. Таким образом в один из его приездов и были прочитаны им "Мертвые души"?5. Е.Н. Водовозова писала про помещика, офицера в отставке, который в конце 1820-х гг. "читал вслух (молодой жене и ее двоюродной сестре. - А. Р.) Пушкина, а также сочинения Руссо и Вольтера в подлиннике, так как все трое прекрасно знали французский язык?6. Зоолог и писатель Н.П. Вагнер, увлекавшийся в детстве (в середине 1840-х гг.) романами А.Дюма, П. Феваля, А. Вельтмана и др. вспоминал, что "впечатление, производимое этими романами, еще усиливалось от того, что они читались, как новинки, в семейном кругу, где общий интерес захватывал каждого и увеличивался общим настроением?7.

Н. Кашин, с оригинала Е.Ф. Крендовского. В семь часов вечера. 1833

Читали вслух не только в дворянских, но и в мещанских, купеческих, священнических семьях, но иные по характеру тексты. М.К. Чалый, сын провинциального мещанина, вспоминал о 1820-х гг.: "В эти длинные зимние вечера <...> к нам частенько приходил кто-нибудь из родственников - провесть вечер в душеспасительных беседах с дедушкой... Тут нередко читались Четьи-минеи или Печерский патерик. Чтение прерывалось обильными комментариями дядюшки <...>, великого книжника?8. Ф.Д. Бобков, сын крепостного, писал про конец 1830-х гг.: "Матушка моя, хорошо знавшая грамоту, постоянно читала дома вслух или жития святых, или Евангелие. Особенно сильное впечатление производило на меня чтение Страстей Господних <...> Каждую субботу перед иконами зажигались восковые свечи и матушка читала вслух псалтырь, кафизмы и молитвы"9.

Приведем еще примеры чтения в дружеской компании. А. В. Ни-китенко вспоминал, что у драгун, квартировавших в 1818 г. в городе

Острогожске Воронежской губернии, на вечеринках "всегда не последнюю, а часто и главную роль играло чтение. Иные из офицеров отлично декламировали иногда целые драмы. Тут я в первый раз услышал "Эдипа в Афинах" Озерова и познакомился с произведениями Батюшкова и Жуковского, которые тогда только что появились в свет. Мы буквально упивались их музыкой и заучивали наизусть целые пиесы..."10 Л.Ф. Пантелеев писал о несколько более позднем времени и иной социальной среде следующее: "В 1840-х гг. <...> соберется, бывало, несколько человек, и если не усядутся за карты, то и примутся за чтение какого-либо классического произведения. Бедность тогдашней общественной жизни достаточно объясняет это расположение перечитывать в кружках вещи, уже давно каждому известные, но все же способные доставлять большое художественное наслаждение".

Чтение вслух устанавливало коммуникативные связи двух типов: во-первых, слушателей с автором читаемого текста и, во-вторых, между слушателями. В ходе чтения присутствовавшие обменивались мнениями о персонажах, книге, ее авторе и т.д. нередко спорили и в результате вырабатывали некую общую точку зрения или хотя бы сближали свои позиции. Подобное обсуждение способствовало социальной интеграции, сплочению группы, в которой происходит чтение, что было особенно важно в "закрытой", замкнутой среде (семья, школьный класс, военное подразделение и т.п.). Вот два примера. М.А. Дмитриев писал про свою жизнь с женой в конце 1820-х гг.: "По вечерам, особенно зимою, оставаясь одни, читали мы вместе: по большей части она, а я слушал. Здесь, кроме удовольствия, производимого самим чтением, оно доставлялось еще и тем, что возбуждало мысль нашу и служило поводом иногда к самым интересным суждениям и разговорам между нами по случаю какой-нибудь мысли, какого-нибудь происшествия, встреченного в книге"12. В.Д. Кренке, который в первой половине 1830-х гг. служил в Гренадерском саперном батальоне в Курляндской губернии, вспоминал, что у офицеров ?чтение вслух было самым приятным и самым полезным занятием; чтец имел право остановиться, а слушатели остановить его на той мысли или на том изречении автора, которые обращали на себя внимание; при этом завязывались споры, за и против, которые нередко затягивались за полночь и возобновлялись на следующий день, когда спорящие обдумают наедине новые подтверждения своим мнениям или опровержения противникам. Для чтения и днем, и вечером собирались кружки, в 3, 4 и 5 человек, и было очень прискорбно, когда чтение приходилось прерывать картами"13.

Следует отметить далее, что тогда гораздо более широко, чем сейчас, практиковалось чтение вслух детям (гувернантками, педагогами в школах). Ф.И. Буслаев вспоминал, например, как во время его учебы в пензенской гимназии (1828"1833) преподава-

2. Заказ - 1(Ш

тель литературы ?читал с нами сам или заставлял читать кого-нибудь из нас произведения писателей, как старинных, например, Ломоносова, Державина, Фонвизина, так и особенно новейших, какими тогда были Батюшков, Жуковский, Пушкин; очень любили мы и наш учитель повести Бестужева <...>"14. Но родители маленьким детям читали вслух довольно редко, скорее, напротив, дети читали вслух родителям. Приведем несколько примеров. Д.Н. Свер-беев, происходивший из состоятельной дворянской семьи, вспоминал о том, как в детстве, в начале XIX в:, утром "по приказанию батюшки читал ему всегда <...> отрывки из какой-нибудь летописи, из русской истории князя Щербатова, из "Ядра Российской истории" князя Хилкова, либо стихи Ломоносова, Хераскова, Кантемира, Сумарокова, Державина <...>"1S. Е.А. Драшусо-ва также вспоминала про своего деда-помещика: "Его настольной книгой были "Деяния Петра Великого" Голикова, и когда по воскресеньям собиралась к нему обедать его многочисленная семья, то нас, внучат, которых был легион, он заставлял по выбору прочитывать несколько страниц из его любимой книги <...>"16. А.Е. Розен писал о том, как в 1810-х гг. в поместье "после обеда отец отдыхал с час, и, пока не засыпал, я должен был читать ему или газету, или из книги <...>"17. Н.Г. Залесов вспоминал о том, как в конце 1830-х гг. "по временам к нам приезжала <...> воспитательница моя, тетка, страшная охотница до таинственных рассказов, и она меня заставляла по вечерам читать ей вслух романы г-жи Рад-клиф с описанием страшных подземелий и привидений"18. Н.А. Полевой, сын купца, писал про начало XIX в.: "Лет восьми я уже читал вслух - матери моей романы, отцу же библию и "Московские ведомости"".

Тут сказывался определенный культурный стереотип: чтение (а тем более вслух) расценивалось как работа, и, соответственно, исполнять ее должно было лицо, обладавшее более низким статусом. Можно привести несколько примеров этого применительно к разным социальным сферам. И.К. Зайцев, который был крепостным в 1820-х гг. вспоминал про своего помещика: "Коли скучно ему, а читать лень или не может, посылает за мною; он уже знал, что я читаю недурно, и бывало по целым ночам читаю ему <...>"20. Н.С. Соханская в своих мемуарах сообщает, что в 1834 г. в Харьковском институте благородных девиц дежурная воспитанница читала вслух начальнице Четьи-минеи21. По воспоминаниям СВ. Кап-нист-Скалон, сенатор П.И. Полетика во время своего туалета заставлял камердинера читать вслух "Историю государства Российского" Карамзина22. Наконец, фрейлина С.С Киселева рассказывала А.О. Смирновой-Россет в 1838 г. что ездит в Петергоф зимой на неделю: "Император работает, а я ему читаю какой-нибудь роман или мемуары"23.

Широко было распространено тогда чтение литераторами своих произведений в кружках, салонах или на специальных званых вечерах24, а также в литературных обществах25.

Не следует забывать также, что в тот период представители всех сословий в регулярно посещаемой церкви слышали чтение вслух богослужебных текстов.

Подводя итоги, подчеркнем: сейчас печатный текст обычно воспринимается путем индивидуального чтения "про себя", и нередко по аналогии подобным же образом трактуется чтение и других исторических периодов. Однако применительно к прошлому подобный подход оказывается не совсем адекватным. Анализ исторических источников (воспоминаний, переписки, рисунков, картин и др.) показывает, что в первой половине XIX в. печатный текст воспринимался на слух не менее, а возможно, и более, часто, чем путем чтения "про себя".

БИБЛИОТЕКИ: ГОСУДАРСТВЕННЫЕ, ОБЩЕСТВЕННЫЕ, ЧАСТНЫЕ

Библиотека - это не случайный набор книг, а собрание, обладающее определенным смысловым единством (этим она отличается от книжного склада и книжного магазина). Причем данным собранием кто-то постоянно пользуется, иначе это хранилище, коллекция, музей и т.п. Если перейти на социологический язык, то библиотека - это институт, обеспечивающий хранение и передачу культурного наследия общества, иными словами, "социализирующая структура, предназначенная для устойчивого воспроизведения данной социальной целостности, понимаемой как поступательное многообразие культурных ситуаций действия"1. Трактуемая таким образом библиотека исторически возникает при определенных условиях (усложнение комплекса идей и знаний, которыми располагает общество; возникновение письменности и т.п.), когда социальная общность для поддержания своей идентичности в пространстве и времени начинает создавать собрания письменных текстов. На разных этапах социального развития, в тех или иных конкретно-исторических обстоятельствах библиотеки имеют много специфических особенностей (прежде всего это касается их фондов). Однако существуют и некоторые общие типологические черты, характеризующие определенные разновидности библиотек разных исторических периодов и разных регионов. Немецкий исследователь П. Карштедт показал, что появление публичных библиотек связано с возникновением и длительным существованием различных социальных институтов (церкви, государства, научных обществ и т.п.). Библиотека объективирует мировоззрение такого института, служит хранителем и ретранслятором присущих ему норм, знаний, традиций. Приобщая членов общества к данному идейному комплексу, библиотеки способствуют обеспечению преемственности, тождества во времени2.

В России длительное время таким институтом была только церковь - здесь библиотеки возникли еще в XI в. Монастырский устав предусматривал наличие библиотеки в монастыре3. В результате к началу XIX в. при монастырях и ряде церковных инстанций сформировались богатые книжные собрания, в основном религиозной тематики. Из крупных церковных библиотек 1820"1830-х гг. следует назвать Синодальную библиотеку, типографскую библиотеку Московского печатного двора, библиотеки Московской, Петербургской, Казанской и Киевской духовных академий, многие монастырские, епархиальные и семинарские библиотеки".

Библиотеки князей и царей воспринимались не как государственные, т.е. репрезентирующие идею государства, а как личные, обеспечивающие только интересы их владельцев или членов их рода.

При Петре I возникают первые научные библиотеки и библиотеки специальные, прикладные. К 1820-м гг. в стране существовало уже значительное число подобных библиотек. Так, в Петербурге еще в 1714 г. была создана библиотека Императорской Академии наук, которая обслуживала не только членов Академии, но и посетителей "со стороны"5.

Богатые библиотеки в Петербурге были в Адмиралтействе, Первом кадетском корпусе, Горном кадетском корпусе, Вольном экономическом обществе, Академии художеств, Морском кадет-оком корпусе, Главном инженерном училище, Институте инженеров путей сообщения, Минералогическом обществе6. В 1831 г. была открыта для посетителей библиотека Румянцевского музея, но там хранились в основном рукописные и старопечатные книги.

Из московских библиотек прежде всего следует назвать библиотеку Московского университета. Возникла она в 1756 г.; с 1824 г. стала называться публичной и обслуживать всех желающих, однако фонд ее был не очень богат (в 1812 г. он практически весь сгорел и затем комплектовался заново; в 1831 г. возглавлявший библиотеку профессор Ф.Ф. Рейсе писал, что она "представляет собой собрание книг старых в отношении к успехам наук и совершенно ничтожных"7), открыта она была только в дневные часы, и, что самое главное, билет на ее посещение нужно было получать у ректора университета8, что, конечно, было не всем удобно и доступно. Следует назвать также библиотеки московского отделения Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, Коммерческой практической академии, Московского благородного университетского пансиона, Армянского учебного заведения Лазаревых, Московского кадетского корпуса, Московской губернской гимназии, Физико-математического общества, Общества истории и древностей российских и Общества любителей российской словесности при Московском университете, Земледельческого общества и др.9.

Из провинциальных упомянем о библиотеках Харьковского, Казанского, Виленского и Дерптского университетов, училищ высших наук (позднее - лицеев) в Ярославле и Нежине, имелись библиотеки и во многих других учебных заведениях: гимназиях, семинариях, кадетских корпусах и т.д. Здесь, в зависимости от давности существования, личной инициативы отдельных лиц и т.п. в учреждениях одного типа могли быть весьма разные библиотеки: богатая и благоустроенная в одном и бедная, случайная по составу"в другом. Так, в Полтавской, Иркутской и Дерптской гимназиях в 1820-х гг. были большие библиотеки10, а в Черниговской и Новгород-Северской они вообще отсутствовали". Даже в Царскосельском лицее, по свидетельству учившегося там в середине 1830-х гг. А.Н. Яхонтова, библиотека "пополнялась очень недостаточно и выбор чтения был в ней невелик"12.

Особо следует сказать о военных библиотеках. В 1811 г. в России была создана первая специальная военная библиотека при Генеральном штабе, в 1817 г. - библиотека Главного гвардейского штаба. При Первом кадетском корпусе (тогда - Сухопутном шля-хетном) библиотека возникла еще в XVIII в. библиотека Главного инженерного училища - в 1819 г. Михайловского артиллерийского училища - в 1820 г. Военной академии - в 1832 г. В 1810 г. была создана библиотека в лейб-гвардии Семеновском полку, в 1811 г. - в лейб-гвардии Преображенском полку13. Библиотеки комплектовались на основе отчислений из денежного содержания офицеров и включали как издания по военнъш наукам, так и книги по истории, философии, праву, художественную литературу. Декабрист Д.И. Завалишин вспоминал, что в начале 1820-х гг. "в полках Преображенском и Семеновском были богатые политические библиотеки"14. По инициативе Аракчеева с 1817 г. библиотеки стали создаваться и в армейских полках, в 1824 г. возглавляемая им комиссия выработала правила для подобных библиотек, после чего они стали комплектоваться в основном военно-уставной литературой.

Но все это были библиотеки государственные и ведомственные, как правило закрытые для широкой публики. Библиотек общественных, публичных практически не существовало. Это было связано с тем, что государство в России, дозволяя в определенных пределах сферу личную, приватную (и с конца XVIII в. когда в дворянской среде большое значение стало уделяться культивированию личности, домашние библиотеки получили довольно широкое распространение), систематически подавляло любые попытки самоорганизации общества и тем самым ликвидировало сферу общественную, публичную.

Политическую сферу государство полностью монополизировало (не были разрешены не только политические общества и партии, но и частные политические газеты; "Северная пчела", возникшая в 1825 г. по форме частная, на самом деле была правительственным официозом), в социальной сфере общественная самодеятельность также почти не допускалась; права городского самоуправления и сословных институтов были очень ограничены, и т.д.

П. Карштедт полагает, что общественная библиотека - это носитель специфического "д,уха", этоса определенного социального образования, существующего независимо от конкретного персонального состава входящих в него лиц. Но в России подобными "объективными" образованиями были только государство и церковь (которая, впрочем, тоже была огосударствлена).

Библиотеки, открытые для всех читателей и в этом смысле публичные, целенаправленно создавало в России первой половины XIX в. главным образом правительство.

Прежде всего следует назвать Императорскую Публичную библиотеку, открытую в 1814 г. Призванная репрезентировать идею Российской империи (что отразилось и в названии), библиотека парадоксальным образом почти не содержала в своем фонде отечественных книг (при открытии в 1814 г. они составляли менее 1% фонда15). В основу ее была положена польская библиотека А.С. и И.А. Залуских, дополненная рядом приобретенных на Западе библиотек. Впрочем, если учесть ключевую для тогдашней российской идеологии идею следования Западу, усвоения его науки и культуры, состав фондов становился более понятным. И тем не менее тот факт, что не было предпринято особых усилий для докомплек-тования библиотеки русскими книгами, весьма выразителен и наглядно свидетельствует о том, сколь малое внимание создатели библиотеки придавали отечественному культурному наследию.

Термином "публичная", включенным в название, библиотека демонстрировала, что обращается к публике. Но оказалось, что в большом столичном городе, где существует много государственных, научных и учебных учреждений, публики как таковой, т.е. как специфического социального института, почти нет.

В первые годы библиотеку ежегодно посещало 500?600 человек. Преобладали среди них гражданские и военные чиновники (60?65%) и учащиеся (15"20%), представители остальных читательских категорий (духовенство, купцы и мещане, ученые и пр.) составляли очень небольшую часть читательской аудитории 16. Не исключено, что существовали какие-то трудности при записи в библиотеку. По крайней мере, Ф. Фортунатов, который учился в Петербургском университете в 1830"1833 гг. писал в воспоминаниях следующее: "Доставать книги было нам тогда не так легко, как нынешним студентам. Богатства публичной библиотеки были тоже для нас недоступны. Мы могли пользоваться только Румян-цовским музеем, в котором новых книг по текущей литературе не находилось"17.

Вначале число читателей, одновременно занимавшихся в залах, было довольно велико. По крайней мере, в 1814 г. наблюдатель свидетельствовал, что "в обеих залах, верхней и нижней, за большими столами сидят до пятидесяти человек молодых, старых, знатных, простых, ученых, полуученых и неученых людей и в глубокой тишине занимаются чтением"18. Но многие из этих читателей приходили почитать романы или свежие газеты.

Анонимный автор описания Публичной библиотеки, помещенного в 1817 г. в журнале "Русский пустынник", писал, что "полюбопытствовал заглянуть в дежурную книгу, из которой недурно бы иногда, от времени до времени, выводить балансовую таблицу полезного, приятного и пустого чтения. К сожалению моему, увидел я, что отношение сих трех родов могло быть уподоблено следующей пропорции возрастающих единиц: полезное к приятному - как 3 к 9-ти, а приятное к пустому - как 9 к 27"19. Заметив это, начальство библиотеки приняло меры, затрудняющие доступ к беллетристике и текущей периодике. Директор библиотеки А.Н. Оленин писал в 1832 г.: ".,..в Библиотеку обратился было весь Гостиный Двор, узнав, что в ней безвозмездно читают "С.-Петербургские ведомости" <...> но это скоро прекратилось запрещением выдавать новые ведомости, которые можно везде и дешево доставать"20.

В результате Публичную библиотеку стали посещать менее интенсивно. По крайней мере, в 1820-х годах, по имеющимся свидетельствам, одновременно в читальном зале находилось не более 10 посетителей21.

В 1836 г. Оленин ввел новые ограничения. Он распорядился "площадных повестей, гадательных книг, романов, журналов и других тому подобных <...> сочинений без особого разрешения начальства <...> никому не выдавать, ибо охотники сего рода чтения могут подобными книгами заниматься в частных читальных библиотеках"22.

Больше всего читались в Публичной библиотеке книги по истории, много спрашивали также книги по географии, особенно описания путешествий, классическую художественную литературу. Реже обращались читатели к изданиям по медицине и прикладным наукам23.

Финансируемая, пусть и не всегда в достаточном размере, государством и получающая обязательный экземпляр Императорская Публичная библиотека имела достаточно прочную основу для своей деятельности. Иначе складывалась судьба публичных библиотек, создаваемых в провинции. Не имея ни постоянной финансовой поддержки, ни прочной опоры в обществе, они, за редкими исключениями, влачили жалкое существование. Так, созданные в 1778 г. в Туле и в 1782 г. в Иркутске публичные библиотеки вскоре закрылись24.

В 1830 г. была сделана попытка поставить существование подобных библиотек на более прочную основу. 5 июня этого года министр внутренних дел А.А. Закревский направил гражданским губернаторам циркуляр, в котором писал: "Президент Императорского Вольного экономического общества адмирал [Н.С.] Мордвинов, в отношении ко мне изъясняя, что народному просвещению, а вместе с сим народной и, в особенности, земледельческой промышленности, усовершению общежительности и возрастанию народного богатства весьма много может содействовать доставление полезных сведений об успехах в науках, искусствах и изобретениях всякого рода, ходатайствует об изыскании средств к заведению по губерниям публичных библиотек для чтения; к сему присоединяет он, что, кроме чтения выходящих на российском языке книг, учреждение подобных библиотек возродит дух общественности, откроет большой сбыт для хороших сочинений по части наук и промышленности и будет не только эпохою народных улучшений, во всех родах, но и памятником счастливого и благодетельного царствования Его Императорского Величества Всемилостивейшего Государя нашего. Признавая в полной мере истину видов адмирала Мордвинова, отличающихся просвещенною любовию к отечественному благу и соревнованием к распространению всех полезных знаний, я нахожу, что учреждение публичных библиотек в губерниях, кроме вышеприведенных благих последствий, распространит в России вообще все сведения и открытия, как в науках и искусствах, так и в кругу земледельческой, мануфактурной и торговой про-мышленностей и предоставит каждому легкие средства к чтению и обогащению себя всеми полезными сведениями и открытиями"25.

Закревский просил губернаторов найти в губернском городе здание для библиотеки, определить порядок ее работы, подобрать библиотекаря и избрать попечителей библиотеки. Никаких источников финансирования определено не было, а комплектование Предполагалось осуществлять за счет безвозмездной присылки правительственных изданий и за счет даров издателей и авторов. Одновременно Закревский разослал циркулярное письмо издателям и литераторам с просьбой пожертвовать книги для публичных библиотек. Многие откликнулись на этот призыв, например А.Ф. Смир-дин, Н.А. Греч, Н.А. Полевой. Но многие и отказались, например Ф.В. Булгарин 19 июля 1830 г. писал Закревскому: "Ныне литература наша бедна, литераторов весьма мало <...> потому что учеными трудами невозможно пропитаться. Истинным патриотам, радеющим о распространении просвещения в отечестве, прежде всего надлежало бы подумать, каким образом доставить литераторам средства иметь жизнь независимую. Это одно возвысит словесность и распространит просвещение в России <...> Но если бедные литераторы должны будут безвозмездно наполнять библиотеки кровными трудами, то кончится тем, что не будет ни читателей, ни библиотек!"26 Не поддержало инициативу по открытию публичных библиотек и дворянство в губерниях. По крайней мере, попытки устроить добровольную подписку на нужды библиотеки не давали результата - например, в Симбирской губернии было пожертвовано всего 24 рубля серебром27.

В результате создание публичных библиотек в губерниях затягивалось: в Нижнем Новгороде, Смоленске и Пензе библиотеки были открыты в 1831 г. в Кишиневе и Самаре в 1832 г. в Архангельске в 1833 г. в Екатеринославе, Симферополе и Астрахани в 1838 г. а в Симбирске только в 1848 г.

Всего в 1830"1840-х гг. была открыта 41 публичная библиотека, в том числе 9 в уездных городах и одна сельская28.

Губернскими публичными библиотеками руководил, как правило, особый попечительский комитет, возглавляемый губернатором, членами которого были вице-губернатор, губернский предводитель дворянства, директор училищ и др. Фонд библиотек формировался из бесплатно присылаемых изданий правительственных учреждений (министерств финансов, просвещения и внутренних дел, Академии наук) и научных обществ (Вольное экономическое общество, Московское общество сельского хозяйства и др.), а также даров издателей, литераторов и местных жителей. В результате он был очень мал: в Архангельской библиотеке в 1837 г. было 933 названия в 2147 томах, в Тульской в 1847 г. 412 названий в 2570 томах, в Симбирской в 1847 г. 2000 названий в 4000 томах и т.п.29 Кроме того, он был случаен по составу, причем наиболее читаемые книги (беллетристика и издания по истории России) в нем отсутствовали.

Работали библиотеки всего несколько часов в неделю, были платными, и в результате число их читателей было очень невелико и исчислялось в 1830-х гг. несколькими десятками (в Астрахани в 1839 г. - 46 подписчиков, в Архангельске - 38, и т.п.)30.

Принято считать, что "основной причиной неуспеха первой библиотечной инициативы было отсутствие потребности в коллективном пользовании библиотекой в обществе"31. Однако мы полагаем, что главным было не это, по крайней мере библиотеки для чтения более или менее успешно функционировали в эту эпоху в ряде губернских городов. Гораздо важнее то, как нам представляется, что фонды и характер работы публичных библиотек не соответствовали потребностям читателей. Библиотеки содержали преимущественно официальные и научные издания, а читателям нужны были, как правило, издания иного рода: беллетристика, книги по истории, описания путешествий; детская литература - в дворянской и чиновничьей среде, религиозные и религиозно-назидательные издания - духовенству, купцам и мещанам. Кроме того, библиотека была труднодоступна (открывалась 2"3 раза в неделю на несколько часов) и несла на себе отпечаток чуждой многим канцелярщины и казенщины. Играло свою роль, конечно, и то, что, как справедливо отмечает М.Д. Афанасьев, дворянское поместье представляло собой замкнутый, самодостаточный мир, там нередко имелись свои значительные библиотеки и культурные образцы напрямую заимствовались из столиц32.

Таким образом, публичные библиотеки быстро хирели, а нередко и вообще существовали только на бумаге, не потому, что в губернских городах вообще не хотели читать, а потому, что заключали в себе иное (просветительско-воспитательное) видение мира и не отвечали запросам читателей.

Читателей губернских городов в первой половине XIX в. обеспечивали книгами главным образом библиотеки для чтения - учреждения с постоянным книжным фондом, которые за плату (вносимую вперед за год, полгода, три месяца, месяц и даже сутки) и залог стоимости книги предоставляли ее для прочтения.

Известный историк книги П.К. Симони считал библиотеки для чтения "особым родом книжной торговли"33, некоторые современные исследователи (например, А.А. Зайцева) отстаивают их библиотечную природу. В рамках привычной дихотомии "книжный магазин"библиотека" библиотеку для чтения приходится считать третьим, промежуточным каналом распространения книги, сочетающим черты и магазина, и библиотеки. Ведь подписчик библиотеки для чтения вносил стоимость взятых книг (т.е. фактически покупал их), а потом при возвращении получал свои деньги назад с удержкой части за амортизацию книги. Таким образом, это была как бы коллективная покупка книги подписчиками, когда общая ее стоимость делилась между всеми пользователями (каждый из них не был в состоянии приобрести для прочтения все интересующие его книги). Содержатель библиотеки получал деньги за свою посредническую деятельность между книжной торговлей, библиотекой и самими подписчиками. Хотя он в дальнейшем оставался владельцем книг, но, во-первых, они подвергались физическому износу, а во-вторых, морально устаревали (при ориентации значительной части подписчиков на книжные новинки) и значительно теряли в цене.

Мы отмечали выше, что задача библиотеки - обеспечить преемственность, тождественность во времени культуры общности. Задача газеты и других средств массовой коммуникации иная - тут важно преодолеть не время, а пространство, обеспечить одновременность восприятия. Библиотеки для чтения во многом были близки к средствам массовой коммуникации, стремясь дать возможность как можно большему кругу читателей ознакомиться с новым журналом или новой книгой. Тем самым библиотека для чтения приближалась по характеру деятельности к книжному магазину, также рассчитанному на распространение новой литературы. Иногда библиотека для чтения могла просто заменить книжный магазин, так как имелась возможность взять книгу в суточное пользование, уплатив ее стоимость и 5"10 коп. за чтение, а потом не вернуть ее. От книжного магазина библиотека для чтения отличалась более высокой степенью стабильности фонда (магазин не ставит перед собой задачу сохранения старых книг, хотя на практике в русских книжных магазинах книги иногда залеживались на десятки лет). Правда, нередко библиотека при книжном магазине располагала только книгами из фондов последнего.

От публичной библиотеки библиотека для чтения отличалась тем, что была ориентирована прежде всего не на просвещение, распространение знаний, рост культуры и т.д. а на удовлетворение запросов читателей.

Теперь, когда дано исходное представление о библиотеках для чтения, обратимся к периоду возникновения социального института со столь странным названием. Действительно, слово "библиотека", означающее в русском языке XIX в. "место для хранения книг и самое собрание их"34, предполагает предназначенность собрания для пользования. Поэтому пояснение "д,ля чтения" выглядит несколько странно. А для чего другие библиотеки" для смотрения" хранения" продажи"

Ответ на этот вопрос мы видим в следующем. Во-первых, название "библиотека для чтения? является, по-видимому, калькой с французского ?Bibliotheque de lecture*. В силу широкой распространенности французского языка в русском обществе подобный галлицизм не "р,езал ухо" в конце XVIII - начале XIX в. когда возникал в России этот тип библиотек, а потом стал уже привычным выражением. Во-вторых, следует отметить, что выражение "д,ля чтения" имеет, по-видимому, значение "д,ля легкого чтения", в противопоставлении - "ученым занятиям", "учебе" и т.п.

Подобные платные библиотеки стали возникать в России в конце XVIII в. Первая платная библиотека И.Я. Вейтбрехта (с фондом книг на немецком языке) была открыта в Петербурге, по-видимому, в 1770 г.33 В дальнейшем там возник еще ряд таких библиотек, в том числе в 1783 г. открылась библиотека, содержавшая (наряду с немецкими и французскими) и русские книги. В 1784 г. книготорговец Матвей Овчинников открыл в Петербурге "Российское заведение для чтения"36. В Москве первую платную библиотеку открыл в 1787 г. Л. Рамбах37.

Все упомянутые библиотеки открывались книгопродавцами, причем первые из них и в Петербурге, и в Москве были основаны немцами. За образец они брали широко распространенные к тому времени в Германии платные библиотеки (Leihbucherei)38. Первая из них была основана в Берлине в 1704 г. французским эмигрантом3', и это позволяет предположить, что впервые этот тип библиотек возник во Франции. В Англии подобные библиотеки (?circulating Libraries*) возникли несколько позже (первая - в 1725 г.), а к концу 1760-х гг. уже были широко распространены не только в Лондоне, но и в курортных и больших провинциальных городах40. В Польше первая библиотека такого типа была основана кемецким книгопродавцем в 1768 г.41 По данным обзорной работы английского исследователя П. Кауфмана, во второй половине XVIII в. подобные библиотеки получают широкое распространение во многих европейских странах42.

Возникновение и распространение библиотек для чтения обусловливалось появлением и ростом численности соответствующей читательской аудитории, обеспечивающей их экономическую рента

В. С. Садовников. "Библиотека для чтения? А.Ф. Смирдина. Фрагмент "Панорамы Невского проспекта?

бельность. В них "были заинтересованы средние читательские слои - разночинская интеллигенция, духовенство, купцы, мещане - все те, для кого составление собственных библиотек и покупка дорогих книг были непозволительной роскошью?43. Подсчеты А.Н. Севастьянова показали, что при общем резком росте численности читательской аудитории в 1770"1780-е гг. особенно быстро росла численность "недворянской интеллигенции и недворянского грамотного контингента вообще?44. Именно в этот период и стали возникать библиотеки для чтения в России. Несколько позднее, в 1835 г. В.Г. Белинский писал по этому поводу: "Наш век - чудный век: никогда удобства жизни и средства к выполнению самых дорогих желаний самыми дешевыми средствами не были так легки и доступны для всех и каждого. Скоро бедные перестанут завидовать богатым: вы абонируетесь у Семена, Эльцнера, Глазунова - и вот вам за какие-нибудь полтораста-двести рублей в год все сокровища европейского и российского гения..."45.

В XVIII в. библиотеки для чтения существовали только в столицах, в первой половине XIX в. они появились и в крупных губернских городах (Одессе, Воронеже, Нижнем Новгороде, Киеве и др.). Они, как правило, выпускали печатные каталоги46. Среди наиболее известных библиотек для чтения следует назвать библиотеку известного библиографа B.C. Сопикова (существовала в Петербурге в 1790-х гг. в 1800 г. вышел печатный каталог) и библиотеку В.А. Плавильщикова (открыта в 1815 г.). В предисловии к каталогу своей библиотеки B.C. Сопиков писал: "Удостоверен будучи, что весьма многие при свободном времени имея похвальную и благородную охоту заниматься чтением книг, но по разным причинам и обстоятельствам достаточного количества всегда не могут покупать и чрез то самое лишаются своего удовольствия, дабы на первый случай сколько возможно удовлетворить желанию и склонности таковых любителей чтения на отечественном языке, собрал я довольно многочисленную библиотеку, состоящую из книг всякого рода <...>?47. В библиотеке было тогда около 1,5 тыс. названий книг. За год читатель должен был заплатить 30 руб. за 6 месяцев - 20 руб. за 1 месяц - 4 руб.; залог составлял 20 руб. В других библиотеках для чтения плата была примерно такой же. Для более или менее состоятельного человека она была вполне приемлемой. Вот, например, что писал в 1828 г. П.В. Селиванов, служивший тогда поручиком в Петербурге, своему отцу: "Время провожу довольно весело с безмолвными друзьями, т.е. с книгами. Мы с братом берем книги для чтения и все новые журналы, какие только выходят, плотя по 7 р. 50 к. в месяц. Не правда ли, что это очень дешево"48. В библиотеке Плавилыцикова в 1823 г. было 10 000 названий книг49. Н.Г. Устрялов вспоминал, как он, учась в Петербургском университете в начале 1820-х гг. "записался в книжный магазин Плавилыцикова (имеется в виду библиотека для чтения при книжном магазине. - А.Р.) <...> Все замечательные книги, наиболее исторические, также романы, стихотворения, путешествия, я перечитал"50. После смерти Плавилыцикова в 1823 г. его библиотека для чтения перешла к А.Ф. Смирдину, который существенно пополнил ее, сделав одним из самых богатых в России книжных собраний. В 1820"1830-х гг. по нашим примерным подсчетам, одновременно существовало 7"10 библиотек для чтения, а число их читателей составляло 2"3 тыс. человек. Следует упомянуть петербургские библиотеки И. Глазунова, И.Ф. Бородина, библиотеку в доме Гавриловой; московские СИ. Селивановского, Я. Немова, И. Глазунова, В.В. Логинова, Н.Н. Глазунова, Е.А. Наливкиной; одесские Н.А. Клочкова и В.И. Картамышева, рижскую Н.М. Сенгелевича. В 1831 г. кандидат коммерции А.И. Попов открыл библиотеку для чтения в Орле с довольно богатым фондом51. В 1840-х гг. подобные библиотеки появились в Воронеже, Киеве, Нижнем Новгороде.

В принципе, разумеется, библиотека для чтения - это не единственная возможная форма платного обеспечения книгой соответствующих читательских слоев. Так, за рубежом (в Англии, США, Германии) возникали и другие типы платных библиотек, обеспечивающих коллективное пользование книгами. В основе их лежала самоорганизация покупателей книг. В качестве классического примера можно привести ?Филадельфийское библиотечное общество", основанное Б. Франклином, участники которого делали ежегодный взнос и совместно определяли профиль комплектования и репертуар приобретаемой литературы52. Подобные "подписные библиотеки" имели своей целью самообразование и самовоспитание своих участников и были широко распространены в США и Англии. Здесь мы имеем дело с сознательной, явной формой организации покупателей книг. Широко был распространен в Англии и иной тип платных библиотек - книжные клубы, члены которых регулярно обсуждали репертуар приобретаемых изданий, а по истечении года либо продавали купленные книги, либо делили их между собой. Однако в России, где с давних пор негосударственные объединения обычно преследовались (начиная с запрещения масонских лож) либо включались в систему государственного аппарата, подобные библиотеки не получили распространения. Любопытно, что в период создания русских платных библиотек (в конце XVIII в.) в Петербурге возникали немецкие и французские "общества для чтения", однако срок их существования был недолог, а в русской среде их вообще не было53.

В России платная библиотека возникла как соединение автономных, никак не связанных между собой (кроме пользования одним книжным фондом) читателей. Ответственным за удовлетворение потребностей и желаний читателей являлся не один из читателей, как в "подписной библиотеке", а владелец фонда, преследующий коммерческие цели. В качестве близкой по функции культурной формы можно назвать журнал, объединяющий лично не знакомых и не связанных друг с другом читателей. Характерно, что одним из основных, наиболее читаемых разделов фонда библиотек для чтения были журналы, в некоторых случаях фонд вообще состоял только из них.

Библиотеки для чтения тем не менее много сделали для превращения чтения в постоянный компонент образа жизни городского населения, приобщения его к литературе и журналистике. Приведем характерный фрагмент из одной стихотворной книги того времени, автор которой с удивлением пишет о молодом человеке, ухаживающем за девушкой, что, в отличие от других,

...для развлеченья Из библибтеки для чтенья, Что Глазунов нам вновь открыл, Он сотнями не привозил Красавице романов русских, Перекроенных из французских54.

Выше мы охарактеризовали основные типы публичных библиотек того времени. Но нужно учитывать, что существовали тогда и другие, близкие по характеру к библиотечным, формы коллективного пользования печатными изданиями. Так, в некоторых трактирах и кондитерских к услугам посетителей были новые газеты и

Я.П. де Бальмен. В библиотеке. Рисунок. 1839

журналы (особую известность в этом плане приобрел трактир Печ-кина в Москве55). Например, Н.П. Гиляров-Платонов вспоминал про один из московских трактиров, который московские семинаристы "облюбовали <...> потому, что в нем получались журналы, и в чтении главным образом проходило наше время; чай спрашивался, как повод спросить журналы"56.

Любопытные временные библиотеки возникали в учебных заведениях. А.П. Милюков вспоминал, что во время его учебы в гимназии в Москве в конце 1820-х гг. "класс выписывал в складчину несколько журналов и приобретал лучшие книги. Каждый ученик вносил ежемесячно сколько мог в общую кассу, потом большинством голосов решали, что следует купить, и когда книга была всеми прочитана, ее разыгрывали в лотерею. Сбор этот шел на новые покупки, а выигранными книгами мы обыкновенно менялись, и всякий подбирал библиотеку по своему вкусу. У меня таким образом накопилось больше двадцати томов"57. Аналогичный характер имеют и воспоминания М.М. Молчанова о его учебе в Училище правоведения в Петербурге во второй половине 1830-х гг.: "В некоторых классах были свои библиотеки. Каждый воспитанник вносил в месяц известную сумму, кажется по два рубля, приобретались все лучшие произведения русской, французской и немецкой литературы, и потом, при выпуске, книги эти делились по жребию?58.

Чрезвычайно важную роль в обеспечении русских читателей книгами (возможно, гораздо большую, чем на Западе) сыграли домашние библиотеки. Это было связано с двумя обстоятельствами. Первое - отмеченная выше роль государства, подавлявшего всякую коллективную инициативу. Из-за этого не возникали самостоятельные общественные образования, которые испытывали бы потребность в библиотеке, из-за этого гасились и собственно библиотечные инициативы, т.е. попытки создать общественную библиотеку. Кроме того, все публичные библиотеки (как государственные, так и частные), а также библиотеки учебных заведений подвергались довольно жесткой цензуре, и часть книг, допущенных общей цензурой к обращению в России, не попадала в публичные, а тем более учебные библиотеки. Личные же библиотеки были лишены подобного надзора. Второе важное обстоятельство - это большая величина страны и характер расселения жителей, когда многие дворяне жили в поместьях, расположенных довольно далеко не только от столиц, но даже и от губернских городов, где были библиотеки. Помещикам (разумеется, тем, которые испытывали потребность в чтении) приходилось подписываться на периодические издания и приобретать книги (во время поездок в города либо выписывая по почте).

Ю.М. Лотман справедливо, хотя и несколько преувеличивая, отмечал, что еще во второй половине XVIII в. "библиотека стала обязательным украшением не только дома богатого вельможи, но и помещика средней руки"59. Приведем свидетельство 1831 г. из глухой провинции (Сунженского уезда Курской губернии) о том, что "некоторые из помещиков имеют библиотеки, но вовсе незначительные: от ста до пятисот книг редко у кого есть, до двух же тысяч только один имеет"60. В целом же по России число богатых, хорошо подобранных библиотек исчислялось сотнями, если не тысячами. Помещичьи библиотеки как элемент русской культуры и русского быта хорошо и подробно описаны61. В них преобладали романы, книги по истории, описания путешествий; духовная литература почти не встречалась, за исключением масонских и мистических изданий. Нередко значительную их часть составляли издания на французском языке. Книгами из подобных библиотек нередко пользовались родственники, друзья, а то и просто соседи владельца, так что они в некоторой степени заменяли общественные библиотеки.

В этот период формируются (особенно в Сибири) и довольно значительные книжные собрания у купцов62, крестьян, мещан, мастеровых и т.п.63

В целом же в России в этот период существовала достаточно развитая и разнообразная система библиотек, которая в значительной мере обеспечивала потребности состоятельных людей, специалистов и учащихся. Лишь люди с невысоким достатком, особенно живущие в провинции, с трудом могли удовлетворить свою потребность в книге.

КАК ПУШКИН ВЫШЕЛ В ГЕНИИ

(О литературной репутации Пушкина)

В своей программной статье "Пушкин", написанной в 1928 г. Ю. Тынянов отмечал, что внимание исследователя поэта прежде всего останавливает "многократное и противоречивое осмысление его творчества со стороны современников и позднейших литературных поколений"1. С тех пор прошло более 70 лет, но это многообразие конфликтующих трактовок и интерпретаций рядовых читателей, критиков и литературоведов остается изученным очень слабо. Львиную долю необозримой пушкинианы составляют книги и статьи о биографии Пушкина, поэтике и мире идей его сочинений. Восприятию же его произведений при жизни и после смерти и его литературной репутации (известности, успеху, славе и т.д.) посвящены лишь считанные работы2.

Неразработанность данной проблематики не позволяет более глубоко и объективно осмыслить как роль Пушкина в историческом развитии русского общества и русской культуры, так и его собственное творчество. Ведь, например, сложившаяся у Пушкина литературная репутация предопределяла обращение (или не-обра-щение) читателей к его творчеству, выбор среди его произведений тех или иных для переписывания, заучивания, чтения вслух, включения в антологии и т.д. то или иное их понимание; характер оценок литературной критикой новых его публикаций и т.д.

Впрочем, проблематика литературной репутации не разрабатывается и теоретически, и хотя соответствующий термин нередко мелькает в мемуарах, в статьях литературоведов и литературных критиков, однако определение его обычно никто не дает (в том числе и литературные словари и энциклопедии), и давняя книга И.Н. Розанова3 на эту тему так и остается почти единственной работой, где автор пытается артикулировать свое понимание литературной репутации.

Поэтому начнем с определения данного термина. Им мы обозначаем те представления о писателе и его творчестве, которые сложились в рамках литературной системы и свойственны значительной части ее участников (критики, литераторы, издатели, книготорговцы, педагоги, читатели). Литературная репутация в свернутом виде содержит характеристику и оценку творчества и литературно-общественного поведения писателя. Это понятие близко по характеру употребительному в социологии термину "социальный престиж", который трактуется как "соотносительная оценка социальной роли или действия, социальной или профессиональной группы, социального института <...>, разделяемая членами данного сообщества или группы на основании определенной системы ценностей"4. Существование литературных репутаций необходимо для структурирования литературной системы, поддержания внутрилитературной иерархии, обеспечивающей ее функционирование и динамику.

Источниками формирования литературной репутации являются:

" печатные, письменные и устные тексты автора (как художественные, так и нехудожественные, особенно автокомментарии к собственному творчеству);

" печатные, письменные и устные высказывания других лиц об авторе.

| Инстанции, которые определяют литературную репутацию, зависят от типа литературной системы.^23_одном_типе литературной системы такой инстанцией являются прежде всего сами лите-

! раторы либо авторитетные знатоки, которые в своем кругу, в рамках литературного салона, кружка или общества выносят приговор писателю. В другом такого рода "квалификация" осуществляется публично литературным критиком, чьей специальностью и является подобного рода деятельность, в третьем типе литературной системы литературная репутация ""ГГnf ""°т"" р^тм^й " Г4'1"'1 нмм уг.пдурм ганг На более поздних стадиях развития литературы имеет место, как правило, взаимодействие всех этих инстанций, а также, нередко, цензуры, политической власти, общественных организаций, церковных институтов и т.д. Важно подчеркнуть только, что для эффективного влияния на литературную репутацию источник должен быть социально или культурно авторитетен, а высказываемая оценка распространяться как можно более широко и долго.

! Важными предпосылками формирования той или иной литера- турной репутации выступают как содержание текстов автора, так и его социальная, политическая и литературная позиции. При этом при жизни автора нередко большее значение имеет второй момент, а после его смерти - первый. Среди социальных и литературных ориентации автора важны принадлежность его к той или иной литературной группе, направлению, отношение его к коммерческим аспектам литературной деятельности, к власти и т.д. Есть основания полагать, что в отечественной ситуации момент отношения к власти является основным или одним из основных.

Немаловажное значение имеет и деятельность других представи- ' телей литературной системы: литературных врагов и союзников, рецензентов, издателей и книгопродавцев, педагогов и т.д. В.Э. Вацуро справедливо отмечал, что "социальная репутация Пушкина создавалась разными людьми и из разных побуждений, и по добросовестному заблуждению, и намеренно, потому что начиная с 1826 года он попадает в сферу политической и литературной борьбы"5.

Если взять личностный аспект рассматриваемой проблемы, то литератор, как правило, заинтересован в улучшении своей литературной репутации, ради чего предпринимает те или иные действия и занимает определенную позицию в ходе литературной борьбы. Литературная репутация понимается при этом как литератором, так и его союзниками и врагами как определенный "символический капитал", который можно накапливать, передавать (путем похвалы другому литератору), терять и т.д.

Механизмы формирования литературной репутации Пушкина чрезвычайно интересны, поскольку он а) стремительно поднимался вверх по ступеням литературной иерархии, б) быстро приобрел уникальный, в некоторой степени сакральный статус, в) разными группами современников воспринимался принципиально по-разному (для одних - поэт-элегик, для других - сочинитель революционных стихов, и т.п.), г) резко менял свой социальный статус (из опального поэта-изгнанника превратился в покровительствуемого царем официального историографа).

Во всех аспектах проанализировать литературную репутацию Пушкина можно только в обширной монографии, в данном же очерке мы ставим своей целью лишь привлечь внимание к этой проблематике и обозначить факторы, благодаря которым во второй половине 1820-х гг. Пушкин занял первенствующее положение в русской литературе, даже сформировался подлинный его культ.

Известно, что Пушкин быстро, еще будучи молодым, приобрел громкую славу. Однако до сих пор нигде, насколько нам известно, не отмечено, что еще при жизни многие современники называли его гением. Достаточно многочисленные свидетельства этого можно найти в переписке и дневниках. Так, М. Муханова, прочитав "Кавказского пленника", пишет М.Е. Лобанову 9 ноября 1822 г. про Пушкина: "Это Гений величественный и дикий, как горы Кавказа, оригинальный в нашей литературе?6. А.И. Тургенев в письме (по-видимому, Н.М. Карамзину) 1825 г. цитируя высказывание Пушкина в письме П.А. Вяземскому, утверждал, что это "признание Гения?7. Е.С. Телепнева, приехав в 1827 г. в Москву и узнав, что Пушкина сейчас там нет, фиксирует в дневнике свои сожаления по этому поводу и пишет: ".,..видеть гения - есть счастье, свыше ниспосланное..."8 Б.М. Федоров в 1828 г. записывает в дневнике: "Пушкин гений"'.

Более того, Пушкина еще в середине литературного пути стали печатно именовать гением; например, в 1827 г. обозревая ежегодную выставку в Академии художеств и описывая выставленный там портрет Пушкина, Булгарин привел следующий анекдот: ".,..друзья сего поэта советовали художнику украсить картину изоб

А. С. Пушкин. Автопортрет

ражением гения поэзии. "Довольны ли вы портретом" - спросил художник. - "Довольны!" - "Итак, я исполнил уже ваше желание и изобразил гения!" - примолвил художник"10. В том же году, печатая в альманахе ранние стихи Пушкина, Б.М. Федоров в заметке "От издателя" писал про то, что "в сих произведениях юного поэта виден зрелый дар гения". Рецензируя третью часть "Стихотворений" Пушкина в 1832 г. анонимный автор "Дамского журнала? (П.И. Шаликов") применял к Пушкину слово "г,ений"12, а Е.Ф. Розен писал в том же году, что "А.С. Пушкин принадлежит к малому числу тех счастливцев гениев, коих первые подвиги знаменовались правом на триумф и вся литературная жизнь коих была и есть громкое, беспрерывное торжество"13. Список подобных примеров можно легко продолжить.

Нам могут возразить, что тогда слово "г,ений" понимали иначе, чем сейчас, и в этом утверждении будет доля истины. Действительно, к началу XIX в. это слово имело два основных значения: мифологическое (у древних римлян: бог, покровитель человека, города, страны) и психологическое: высшая творческая способность. В качестве подтверждения процитируем один из авторитетных словарей того времени: "Гений, лат. 1) Дух добрый или злой, который, по мнению древних, сопровождал человека от самого его рождения по смерть, имея об нем особливое попечение <...>. 2) Природное остроумие, высочайший дар природы, дающий разуму самую величайшую проницательность и деятельность; талант соображать идеи новым, великим и поражающим образом, от коего душа получает способность чувствовать и изображать живо силу различных предметов. У французов называется жени"'*. Второе понимание термина "г,ений" надолго закрепилось в литературной теории и нередко воспроизводилось в первой четверти XIX в. Вот, например, определение ПЛ. Новикова (1818 г.), данное в специальной работе на данную тему: ".,..я назову гением в человеке высшего рода врожденную способность и непреодолимую склонность к чему-либо высокому и благородному"15. А вот характеристика А.Ф. Мерзлякова (1812 г.): "Гений есть как бы некое вдохновение частое, но временное, ибо выше природы человеческой было бы его беспрерывное постоянство и ровность. Он творит. Человек с гением возвышается и упадает попеременно, по мере того как его живит или оставляет вдохновение"16. Продолжало сохраняться подобное словоупотребление и в обыденной жизни; например, А.А. Оленина записала в дневнике в 1828 г.: "Но гений мой внушил мне другое"17.

При таком понимании термина говорили о гении такого-то человека (как сейчас говорят о таланте). Но уже во второй половине XVIII в. метонимически гением стали звать и носителя этого качества18. На Западе этот процесс шел в 1750"1770-х гг.19, в России он начался в самом конце XVIII в. Процитируем в качестве примера Н.П. Николева: ".,..ухо преклонялось внимать сладостному витийству и громогласному пению нового гения"20.

В середине 1820-х гг. это уже довольно распространенное явление, по сути дела оба значения употребляются как равноправные. Например, в 1823 г. И.П. Войцехович, определяя гений как "природное соединение всех умственных способностей высочайшей степени с необыкновенной силой деятельности", тут же, характеризуя Моцарта и Корреджо, восклицает: "Вот гении!"21 И.И.Дмитриев в 1816 г. писал о Державине, что "он был гений"22. В.К. Кюхельбекер в 1820 г. именовал гением В.А. Жуковского23. Н.И. Гне-дич в 1821 г. говорил о том, что "слава <...> повторяет имена только тех гениев <...> которые сквозь тьму веков возвышаются, как гордые главы Кавказа"24, М.А. Дмитриев в 1824 г. писал, что "Ломоносов, как гений, не подражал никому рабски"25, Ф.В. Булга-рин утверждал в 1826 г. что П.А. Катенин "почитался в полку гением"26, сам Пушкин, наконец, замечал в письме П.А. Вяземскому от 5 июля 1824 г. что "Лемонте есть гений 19-го столетия"27, а в статье 1825 г. "Опоэзии классической и романтической" писал о том, что "легче превзойти гениев в забвенье всех приличий, нежели в поэтическом достоинстве"28.

Как же получилось, что тридцатилетний человек, причем не прославленный полководец, выдающийся ученый или знаменитый философ, а всего лишь литератор, слагатель вымышленных историй, уже при жизни был признан гением?

Это стало возможным, как нам представляется, потому, что именно в эти годы сложилось соответствующее сочетание необходимых предпосылок и обстоятельств. Во-первых, тогда сформировался определенный контекст: в обществе существовала сильная потребность в литераторе - выразителе нации, начинающем собой новую, встающую в ряд с европейскими литературу. Во-вторых, Пушкин смог предложить читателям тексты, отвечающие на этот запрос. И, наконец, в-третьих, Пушкин смог задействовать различные механизмы в рамках литературы как социального института, обеспечивающие формирование у него высокой литературной репутации.

Углубленный анализ статуса литераторов в русском обществе того времени - предмет для специальной работы, здесь же мы укажем только, что в среде весьма узкой высокообразованной прослойки населения России 1820? 1830-х гг. (численность ее в одно и то же время не превышала, по нашей оценке, нескольких тысяч человек) престиж литературы был исключительно высок. Трактуя Россию как народ молодой, которому предстоит великое будущее, они рассматривали литературу как цивилизующее начало и как выражение народного духа. А.Ф. Мерзляков писал, например, в 1819 г. что язык и словесность - "бессмертное знамение величия народного, важнейшее, нежели бесчисленные триумфы и завоевания, святая слава при жизни и неумолкающий глас после смерти, вопиющий к потомству из гробов и развалин, главная сила ума, орган наук, орудие поучения и нравов, порядка и устройства гражданского, проповедание истины, света и Бога!"29 Возлагая такие надежды на литературу, представители этой среды напряженно ждали ее расцвета в России.

1820-е годы отмечены в России распространением романтизма и романтической эстетики. Это означало, что вместо подражания природе или древним на первый план выходила оригинальность творчества. А источником ее был прежде всего гений, который, по характеристике И.Я. Кронеберга, "неподражаем и бессмертен"30. Четко выражая господствующие в это-время представления, В.Ф. Одоевский писал: "Поэт - пророк. В минуту вдохновения он постигает сигнатуру периода того времени, в котором живет он, и показывает цель, к которой должно стремиться человечество, дабы быть на естественном пути, а не на противоестественном. Все прочие люди только исполняют <...>"31 Восприняв подобные представления, современники к литераторам отечественным относились, по воспоминаниям В.И. Инсарского, с "каким-то благоговением... Тот, кто пишет книги, казался существом, несравненно превосходящим простого смертного, и с личностью его непременно связывались какие-либо поэтические легенды <...> Тогда видеть лично какого-нибудь автора казалось счастьем, трудно и редко достигаемым"32. Буквально те же выражения употребляют и многие мемуаристы. Н.И. Греч вспоминал, как в детстве (конец XVIII - начало XIX в.) "воображал себе сочинителей книг людьми необыкновенными, и более нежели людьми. Помню, с каким благоговением смотрел я на первого встретившегося мне русского писателя <...> Я <...> повторял про себя: "Вот Писатель! Вот Сочинитель! Что он вымыслит, вычитает, напишет, то читают тысячи людей во всех концах России и будут читать еще долго после его смерти!""33 М.А. Дмитриев также писал о годах своей юности (конец 1800-х - начало 1810-х): "К именам Державина, Жуковского, да и ко всякому, кто только печатал под стихами свое имя, я чувствовал какое-то благоговение, как к существам высшей натуры. И не мог вообразить себе такого блаженства, чтобы когда-нибудь видеть и слышать этих людей"34.

П.А. Новиков писал в 1818 г. что ?человек, назначенный быть великим поэтом, получает от природы неизъяснимый, редкий дар видеть, понимать, чувствовать, соединять по своему плану красоты ее, физические и моральные, наполняться ими, свободно и живо выражать их"35. В.К. Кюхельбекер вспоминал в 1835 или 1836 г. что в прошлом занятия литературой считали "призванием (vocation), священством, трудом бескорыстным и чистым, великим, возвышенным"36. Н.И. Греч писал про Г.Р. Державина: "Он, как первосвященник в храме российской словесности, посвятил меня в ее таинства"37.

Отметим значительное число терминов религиозного характера"в секуляризующейся дворянской среде литература замещает религию, и прежнее отношение к религиозной сфере воспроизводится здесь. И многие читатели со страстью и увлеченностью относились к литературе, видя в ней высшую, наиболее значимую сферу самореализации. Приведем два примера. Вот что СМ. Салтыкова сообщает в 1824 г. своей подруге о П.Г. Каховском, будущем декабристе: "Русская литература составляет его отраду; у него редкостная память, - я не могу сказать тебе, сколько стихов он мне продекламировал! И с каким изяществом, с каким чувством он их говорит! Пушкин и в особенности его "Кавказский пленник" нравятся ему невыразимо <...>"38. А вот что пишет И. Донауров своему знакомому в 1828 г.: "Начало текущего года было для меня щастливо, ибо доставило обильную пищу страсти моей к отечественной словесности. Не могу выразить вам, с каким сердечным участием прочел я трогательную поэму Козлова, с какою живою радостью вытверживал наизусть стихи шутливого в "Графе Нулине" и беспечно-остро го в "Онегине" Пушкина, с какою благодарности) и с каким уважением изучал и изучаю драгоценную грамматику трудолюбивого Н.И. Греча"3'.

Особо ощутимым всеобщее ожидание поэта, который выразит дух народа, или, говоря современным языком, поможет ему обрести свою идентичность, стало во второй половине 1810-х гг. после окончания Наполеоновских войн40. В России вообще было мало литераторов, а, учитывая сложившиеся в образованном слое тематические и стилистические представления, потенциальных кандидатов на эту роль можно было пересчитать по пальцам: Батюшков, Жуковский, Вяземский, Александр Пушкин (Карамзин выступал в печати в 1820-х только как историк). Но Вяземский не выпускал книг, довольствуясь журнальными публикациями, Батюшков после "Опытов в стихах и прозе? (1817) тоже книг не издавал, а в дальнейшем заболел и после 1820 г. не появлялся и в журналах, Жуковский выступал преимущественно как переводчик. Оставался Пушкин.

Однако из истории литературы мы знаем, что нередко очень одаренные писатели (например, Велимир Хлебников) оказываются практически не востребованными современниками, да и среди потомков лишь очень немногие воздают им должное. Следует, по-видимому, выявить социокультурные механизмы и условия, при которых значительная часть читателей готова с таким пиететом относиться к писателю-современнику.

Как показал Я. Мукаржовский, одни произведения имеют больше предпосылок для возникновения эстетической ценности в процессе взаимодействия текста и читателя, чем другие, и "независимая ценность художественного артефакта будет тем выше, чем больший пучок внеэстетических ценностей сумеет привлечь к себе артефакт и чем сильнее он сумеет динамизировать их взаимоотношения <...>?41.

Уже в первых своих произведениях, особенно в "Руслане и Людмиле", Пушкин смог затронуть и представить в сложном, проблемном сочетании ряд актуальных для русского общества того времени вопросов. В "Руслане и Людмиле? Пушкин удачно выполнил "общественный заказ" - разрешил поставленную еще в конце XVIII в. и актуализированную во второй половине 1810-х гг. задачу создания "р,усской поэмы" ("р,усской эпопеи")42. Это было достигнуто за счет сочетания различных жанровых традиций, тем и стилистических планов. Высокопрестижная национальная тематика (легендарный период формирования русской нации) сопрягалась с эротическими мотивами, отечественные литературные традиции с зарубежными, сказочно-богатырская поэма с легкой поэзией, в общем, как справедливо замечает А.Н. Соколов, "д,ля "Руслана и Людмилы" характерно сочетание исторического, героического, серьезного начала со сказочным, комическим, шутливым?43.

Принципиально новое произведение не было бы воспринято публикой. Пушкин же по-иному подавал привычное, знакомое. Сумев представить уже существовавшее ранее как новое, удачно аранжировать знакомые мотивы, Пушкин точно угадал ожидания публики и ответил на них.

Поэма во многом нарушала моральные нормы допустимого в печати, и современники нередко критиковали ее за простонародность, "неблагородные" сюжет и лексику (А.Г. Глаголев, А.Ф. Воейков, рецензент "Невского зрителя?) и за "сладострастие", эротичность (Воейков, "Невский зритель", М.С. Кайсаров, Н.И. Кутузов, М.П. Погодин)44. Новинка эпатировала значительную часть читателей. Как отмечает В.А. Кошелев, "Пушкину необходим был шумный дебюте, и он своего добился. Поэма привлекла к себе внимание публики, стала предметом оживленных толков и многочисленных отзывов в печати (о чем ниже).

Войдя в число литераторов первого ряда после публикации этой книги, Пушкин быстро переходит на лидирующие позиции. Процитируем несколько типичных высказываний критиков 1820-х гг. А.Ф. Воейков в 1820 г.: Пушкин - поэт, "занимающий почетное место между первоклассными отечественными нашими писателями"46; П.А. Плетнев в 1822 г.: "Пушкин, одарен будучи истинным и оригинальным талантом, идет наравне с другими превосходными поэтами нашего времени"47; А.А. Бестужев в 1823 г.: Пушкин с Жуковским и Батюшковым "составляет наш поэтический триумвират"48. Особенно упрочили славу Пушкина ?южные" поэмы - "Кавказский пленник? (1822) и "Бахчисарайский фонтан"(1824), которые надолго стали самыми популярными его произведениями. А.Д. Галахов вспоминал: ".,..Пушкин, которого так любила публика, презирая анафемы староверов - чем особенно ей нравился? Не "Борисом Годуновым", не "Каменным гостем", не "Моцартом и Сальери", но "Кавказским пленником", "Бахчисарайским фонтаном", "Братьями-разбойниками"?49. Переломным стал 1824 год. Провинциал А.В. Склабовский еще мог в этом году, называя лучших современных поэтов, ставить в один ряд Жуковского, Батюшкова и Пушкина50, но в столице В.Н. Олин уже утверждал, что "Пушкина, по справедливости, можно назвать первым русским поэтом нашего времени"51. Сам Жуковский пишет Пушкину 12 ноября 1824 г.: "По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе?52. В 1825 г. В.Г. Маслович утверждал, что "г,. Пушкин (вначале творец "Руслана и Людмилы", потом "Кавказского пленника" и "Бахчисарайского фонтана?) прельщающим талантом своим сильный сделал переворот в российской поэзии и, проложа совершенно новый, гладкий путь чрез терние языка нашего, увлек за собою всех молодых поборников российского стихотворства..."53 В том же году была сделана попытка уравнять в правах Пушкина и Жуковского. Когда Н.И. Греч печатно заявил, что Пушкин "победил всех своих современников"54, Н.А. Полевой отвечал ему, что "жуковский, конечно, первый из нынешних русских поэтов; заслуги его в отечественной словесности столь велики, что исчислять и доказывать права его на первенство значило бы не уважать наших читателей". О Пушкине в "сравнении с Жуковским можно повторить старинную пословицу: он не второй, а другой"55. Греч, полемизируя с Полевым в том же году, ответил: "жуковский не первый поэт нашего века. Выше, гораздо выше его Пушкин"56. Вяземский в 1827 г. писал как об очевидной вещи о том, что "Александр Пушкин и здесь (в альманахе "Северные цветы". - А.Р.), как и в самой поэзии нашей, господствует"57. Англичанин Томас Рэйкс замечает в своих путевых записках в 1829 г. о Пушкине: "Его слава установлена и не имеет соперников, никто не пытается оспаривать лавры на его челе?58. И.П. Борозд-на в стихотворении 1828 г. "К А.С. Пушкину", помещенном в журнале "Славянин", ставит Пушкина во главе не только современников, но и вообще всех русских поэтов всех времен:

Так! власть пленять сердца людей В тебе есть Музы дар бесценный! Когда же, свыше вдохновленный, Поешь ты звучно вместе с ней; Тогда родной страны твоей Лет прошлых славные поэты (Огнем давнишним вновь согреты) Летят, покинув наконец Страну Элизия и Леты, Тебе внимать, младый певец! И, над челом обвороженным Витая сонмом восхищенным, Лавровый для тебя венец Плетут с восторгом неизменным!59

В образованном слое формируется настоящий культ Пушкина6". Анонимный автор некролога Пушкину (Н. Полевой") в "живописном обозрении" вспоминал о пребывании Пушкина в Москве в 1826 г.: "Надобно было видеть участие и внимание всех при появлении его в обществе!.. Когда в первый раз Пушкин был в театре, публика глядела не на сцену, а на своего любимца-поэта?61. А.А. Бошняк признавался брату, "что поэзия входившего тогда в славу Пушкина ему вовсе не нравится, но что он принужден восхвалять его, так как кругом его расточаются похвалы явившемуся поэту?62. М. Муханова в 1837 г. писала: "Я еще живо помню эпоху фанатизма, когда Пушкин был настоящим идолом нашей непостоянной публики. Она восхищалась его поэмами <...>?63. Стихи Пушкина (особенно еще не напечатанные или вообще не предназначенные для печати) в рукописях расходились по стране64. И.Г. Кулжинский вспоминал, как, приехав в 1829 г. в Харьков, вошел в круг интересующейся литературой местной молодежи: ".,..это были - прекрасные юноши, в очках и без очков, прекрасно декламирующие, наперехват спешившие за каждою новою книгою, собиратели древних песен, издатели альманахов. Присмотревшись ближе к ним, я крайне удивился, что у них нет другой профессии, кроме - восхищаться новыми стихами Пушки

Обложка отдельного издания 2-й главы "Евгения.Онегина? А.С. Пушкина

на, писать свои стихи в подражание великому поэту <...>?65. И.А. Гончаров описывал, как в 1832 г. Пушкин посетил Московский университет, где он тогда учился: "Когда он вошел <...>, для меня точно солнце озарило всю аудиторию; я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга <...> Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование?6*. В.А. Соллогуб вспоминал, как в 1831 г. оказался в театре одновременно с Пушкиным: "Это Пушкин", - шепнул мне отец. Я весь обомлел... Трудно себе вообразить, что это был за энтузиазм, за обожание толпы к величайшему нашему писателю, это имя волшебное являлось чем-то лучезарным в воображении всех русских, в особенности же в воображении очень молодых людей"67.

Произведения Пушкина проникают даже в те социокультурные слои, которые были далеки от литературы. Н.А. Мельгунов в 1827 г. в письме М.П. Погодину из Малороссии с удивлением отмечал, что "здесь вовсе не в диковинку слышать стишки Пушкина из уст девушек даже в кругу купеческом?68. В.Г. Белинский свидетельствовал, что пушкинские "поэмы читались всею грамотною Рос-сиею; они ходили в тетрадках, переписывались девушками, охотницами до стишков, учениками на школьных скамейках, украдкою от учителя, сидельцами за прилавками магазинов и лавок. И это делалось не только в столицах, но даже и в уездных захолустьях"69.

Отношения литераторов разных эстетических направлений и групп мыслились в ту пору только как соперничество, конкуренция, борьба, и, следовательно, отсутствовало представление о возможности одновременного существования различных равноценных и самоценных писателей, каждый из которых имеет свою тему, свой специфический способ выражения и т.д. В быстром продвижении Пушкина по ступеням опирающейся на подобные представления единой литературной иерархии сыграли роль как старые, традиционные для XVIII в. пути достижения успеха в литературе, так и новые, ориентированные на все более увеличивающуюся в численности, охватывающую новые социальные слои читательскую публику70.

На самом раннем этапе литературной карьеры Пушкина наиболее важную роль для него сыграли дружеские связи, литературные кружки и салоны. В конце XVIII - начале XIX в. литературные знакомства и принадлежность к той или иной литературной группе имели немалое значение для достижения успеха и известности. Литературное сообщество представало тогда, по характеристике рецензента "Галатеи" (СЕ. Раича?), как "литературная табель о рангах, утверждаемая <...> обыкновенно по большинству голосов приятелей и хвалителей"7'. А.А. Писарев иронически советовал в послании "К молодому любителю словесности":

Хотя б ты превзошел в стихах своих Гомера; Но дарование известности не мера. Нет, нынче тот хорош, об Музе кто своей Читателям сказал чрез множество друзей...

И далее:

Коль партии себе не можешь сам набрать, К сильнейшим всячески старайся приставать; Со вкусом в ссоре будь, но с партиями в мире...72

Особенно важную роль в утверждении репутации писателя играло публичное одобрение его произведений признанными, авторитетными литераторами. Характерно следующее воспоминание

П.А. Вяземского о том, как в 1816 г. на вечере Александра Тургенева его стихи похвалили Крылов и Карамзин: "Эти два знака отличия <...> порешили и, так сказать, узаконили участь мою <...> С того дня признал я и себя сочинителем?73.

Близкие знакомые (Вяземский, Жуковский, Н.И. и А.И. Тургеневы, Карамзин) и дядя В.Л. Пушкин в беседах и переписке постоянно расхваливали Пушкина, причем с самых ранних лет. Вот отзыв Вяземского в письме Батюшкову в 1815 г. когда Пушкину не было еще и 16 лет: "Что скажешь о сыне Сергея Львовича" Чудо и все тут. Его "Воспоминания" скружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картине. Дай бог ему здоровия и учения, и в нем будет прок, и горе нам. Задавит, каналья?74. В дальнейшем подобные характеристики в переписке литераторов арзамасского круга повторялись неоднократно75. Причем Пушкин, будучи тесно связан биографически с группой карамзинистов, часто посещая вечера у Жуковского, одновременно завязал тесные связи с "архаистами" - общался с Катениным, посещал вечера Шаховского. Ю.М. Лот-ман писал про ранний период пушкинской биографии: "Энергия, с которой он связывает себя с различными литературными и дружескими кружками, способна вызвать удивление. Следует отметить одну интересную черту: каждый из кружков, привлекающих внимание Пушкина в эти годы, имеет определенное литературно-политическое лицо <...> Принадлежность к одному кружку, как правило, исключает участие в другом. Пушкин <...> выделяется как ищущий среди нашедших <...> входя в тот или иной круг, он <...> усваивает господствующий стиль кружка, характер поведения и речи его участников"76. Везде он получил признание, и авторитетные ценители и знатоки навязывали другим свою высокую оценку его таланта. Характерно в этом плане давление, которому подвергся И.И. Дмитриев, осмелившийся неодобрительно отозваться о "Руслане и Людмиле". После писем Карамзина и Н. Тургенева Дмитриев был вынужден оправдываться и корректировать свою оценку поэмы77. Поддержка арзамасцев и молодых друзей-сверстников (Дельвиг, Боратынский, Кюхельбекер и др.), устно и печатно пропагандировавших творчество Пушкина, сыграла важную роль в росте его известности и авторитетности78.

Местом обретения литературного имени в ту эпоху для многих являлись литературные общества. К.А. Полевой вспоминал, что тогда "к известности, к праву входа в литературные общества был известный путь, а именно вот какой. Надобно было уметь соблюдать только некоторые формы слога или стихотворства, и при этом написать что хотите - несколько стихотворений, несколько статеек, добиться того, чтобы они были напечатаны в журналах или в сборниках, издававшихся разными обществами, и после этого открыт был доступ в члены литературных обществ, пробита верная дорога к литературной известности. Автора стишков начинали величать известным или, по крайней мере, любезным нашим поэтом, а прозаика остроумным, ученым или, по крайней мере, почтенным нашим литератором?79.

Для Пушкина значимость таких обществ была минимальной, но все же некоторую роль в росте его известности и престижа сыграли и они: в 1818 г. Пушкин был избран членом Вольного общества любителей российской словесности в Петербурге, а в Москве дядя Василий Львович регулярно читал стихи племянника в Обществе любителей российской словесности при Московском университете.

Но как в литературе Пушкин осуществил синтез разнородных, нередко конфликтующих между собой линий и тенденций, так и в своей литературной тактике он использовал разноплановые формы обретения известности и создания прочной литературной репутации.

Все перечисленные пути обретения положения в литературе существовали и ранее, до того времени, как Пушкин начал печататься. Однако именно в 1820"1830-х гг. в России начиняют формироваться и общественное мнение в с^ег>е_литературы^ и публи-ка^сли раньше иерархию литературных опенок задавал узкий крут MJ^OKOB^TOjrene^

ШИРОКИХ ЧИТатеЛЬСКИХ КРУГОВ И ^урнаш.1; gaitjm-impflWtcnM В

1808 г. В.А. Жуковский полагал, что "непристрастная, заслуженная похвала избранных, которых великое мнение управляет общим и может его заменить: вот слава истинная, продолжительная, достойная искания!?80 П.А. Вяземский называл таких "избранных" "законными литературными властями"81. Однако Ф.В. Булгарин, Н.А. Полевой и многие другие в этот период.наминают апеллировать не к "избранным".,,. a JC шиВИКОЙ, публике, которая становится главным арбитром в споре о ценности литературного произведения и в критических полемиках Ф В. Купгярин утнержпяп, например, что "публика есть такое судилище, перед коим невозможно выиграть несправедливого процесса. Пристрастный судья скоро обнаруживается и всегда достойно наказывается за свои суждения?82. Н.А. Полевой писал в 1830 г.: "Грамот на литературное достоинство герольдия нынешней критики не только не утверждает современным литературным аристократам, но оспаривает оные и у тех литературных аристократов, которые давно похоронены с названием бояр. Теперь не дают пропуска на Парнас тем, которые лет за десяток называли себя помещиками Парнасскими"83.

Выдвижение на первый план публики придало важность другим путям обретения успеха. I^yJшш^^ЖJe_J^дe"вьo^вrax литературных шагов демонстрирует свою ори"ншщю_на публику7Тз°А. Ко-шелев отмечает необычность литературной стратегии Пушкина в "продвижении" первой своей поэмы "Руслан и Людмила" в 1818?

1819 гг.: "Автор - с самого начала работы над большим произведением, далеко еще не завершив и не отделав его, - что называется, "с колес" - начинает выносить фрагменты "прелестной поэмы" на публику и тем самым провоцировать, с одной стороны, критическое обсуждение и всякого рода профессиональные советы, с другой - похвалы таланту?84. В результате имя Пушкина в эти годы "на слуху" в Петербурге. И.И. Лажечников, вспоминая 1819 год, пишет про "Пушкина, которого мелкие стихотворения, наскоро на лоскутках бумаги, карандашом переписанные, разлетались в несколько часов огненными струями во все концы Петербурга и в несколько дней Петербургом вытверживались наизусть, - Пушкина, которого слава росла не по дням, а по часам?85. По свидетельству Н.А. Маркевича, как раз после чтения отрывков "Руслана и Людмилы" на публике "к 1820 году Пушкин стал знаменитостью окончательно"86.

Важным способом привлечения внимания рублики и "завоевы-вания? r.f.^т^^яттщ R журналах и галетах, прежПГг.пСВГР - рецензии. Хотя отклики на новые книги печатались в русских журналах с конца XVIII в. но появлялись они столь редко, что ни о каком устоявшемся институте рецензирования говорить в эту пору не приходится87. Поэтому почти полтора десятка рецензий на "Руслана и Людмилу" - явление в русской литературе уникальное, надолго приковавшее читательское внимание к этой поэме (при этом рецензия А.Ф. Воейкова представляла собой подробный разбор различных аспектов поэмы, превратившийся в небольшую монографию, - подобный анализ нового произведения был внове для русской литературы). По поводу поэмы печатались эпиграммы, ее упоминали в повестях и стихах. Так, например, в "Сыне Отечества" после растянувшейся на четыре номера рецензии Воейкова были помещены полемический отклик на рецензию, пушкинские прибавления к поэме, письмо Ф. Глинки Пушкину и две эпиграммы на рецензента поэмы. В повести П.Л. Яковлева "Молодые журналисты" 1821 г. персонажи обсуждают поэму "Руслан и Людмила" и автор говорит: "Ее все хвалят, ею все восторгаются?88. Можно согласиться с А.Г. Глаголевым в том, что "известная всем поэма "Руслан и Людмила", может быть, своею извест-ностию не столько обязана собственным достоинствам, сколько критикам, антикритикам и антиантикритикам. Вы спросите: почему я так думаю" - Потому что сии шумные споры заставили каждого прочитать ее; между тем как некоторые творения лучших наших писателей, которых лесть и невежество провозгласили совершенными и неприкосновенными, лежат в книжных лавках или же в домашних библиотеках без всякого употребления?89.

И, наконец, последний путь - рынок. Коммерческий успех книги мог тогда обеспечить определенную репутацию, свидетельствуя о популярности у читателей. Книги Пушкина хорошо рас-

3. Заказ Ко 103

холились, а по поводу одной из них Вяземский счел необходимым написать специальную статью ("О"Бахчисарайском фонтане" в нелитературном отношении"), в которой сообщал, что за рукопись этой поэмы издатель заплатил 3000 руб. т.е. за эти стихи "заплачено столько, сколько еще ни за какие русские стихи заплачено не было"90.

Следует отметить, что Пушкин был для своего времени исключительно продуктивен и часто выпускал книги, что позволяло "быть на виду" и поддерживать репутацию. Если Вяземский, как уже говорилось, в первой половине XIX в. не выпускал книг, Дельвиг издал только одну, Языков и Катенин - по 3, Боратынский - 6, то у Пушкина при жизни вышло 26 книг!

Однако, используя новые ^6^ш^^т^ч"нШ'шт^"ту^нон репутации, Пушкин не отказывался от старых. Место ГЛушкцнз в литературе Николаевской эпохи во многом определялось такой jrp*aMunnu формой титерятурнпй подлшджки, как_м?це^ат"Гво. Не будем забывать, что именно во второй половине 1820-х гг. Николай I рядом акций продемонстрировал исключительное положение Пушкина в литературе и свое покровительство ему. В 1826 г. он освободил Пушкина от обычной цензуры, взяв на себя цензурирование его сочинений; в 1831 г. поручил писать историю Петра I и открыл доступ в архивы для работы над ней, в 1832 г. дал синекуру (чисто номинальную службу в Министерстве иностранных дел), приносившую 5 тыс. рублей ассигнациями в год, а в 1833 г. пожаловал Пушкину придворное звание камер-юнкера.

Сошлемся на А.А. Оленину, которая описала в своем дневнике, как Пушкин в 1826 г. "вернулся из десятилетней ссылки: все - мужчины и женщины - спешили оказать ему знаки внимания, которыми отмечают гениев. Одни делали это, следуя моде, другие - чтобы заполучить прелестные стихи и, благодаря этому, придать себе весу, третьи, наконец, - из действительного уважения к гению, но большинство - из-за благоволения к нему императора] Николая, который был его цензором"91.

И в заключение - о чертах литературного и бытового облика Пушкина, способствовавших росту его популярности. В России литературная сфера пронизана властными отношениями. Во-первых, как уже было сказано, писатели борются за власть, доминирование в литературе, во-вторых, нередко литература используется как средство обретения власти в обществе. Долгое время лояльность властям была предпосылкой успешной литературной карьеры. Пушкин первым опробовал иную модель, по которой влияние в литературе достигалось за счет противостояния правительству. По свидетельству Д.И. Завалишина, "д,ля сверстников его, даже для тех, которые лично и близко знали его, он был популярен своими революционными кощунственными стихотворениями <...>. Можно наверное сказать, что по крайней мере 9/10, если не 99/100 тогдашней молодежи первые понятия о безверии, кощунстве и крайнем приложении принципа, что "цель оправдывает средства", т.е. крайних революционных мерах, получили из его стихов. Самое достоинство стиха, легко удерживаемого в памяти, содействовало распространению кощунственных и революционных идей; и если не все прилагали их к делу, то все-таки знакомы были с ними по Пушкину"92. Такие вольнолюбивые стихи Пушкина, как "Вольность", "Кинжал", "Деревня", "Ура, в Россию скачет", не были опубликованы, но в рукописи получили чрезвычайно широкое хождение93. В.И. Штейнгель в письме Николаю I от 11 января

1826 г. спрашивал: "Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышащими свободою <...>"м, В.Г. Розальон-Сошальский на следствии в

1827 г. показал: "Что же касается до сочинений вольных Пушкина или выданных под его именем, то их у редкого студента тамошнего (т.е. Харьковского. - А.Р.) университета не находится"95.

Отметим, что важно было не только то, что Пушкин пишет вольнолюбивые стихи, но и то, что он за них подвергся репрессиям. Ф.Ф. Вигель писал, что "д,отоле никто за политические мнения не был преследуем, и Пушкин был первым, можно сказать, единственным тогда мучеником за веру <...>, его могла бы утешить мысль, что ссылка его, сделавшись большим происшествием, объявлением войны вольнодумству, придает ему новую знаменитость, как и случилось"96. Первая книга Пушкина "Руслан и Людмила" вышла вскоре после того, как автор был сослан на юг, и это подогрело интерес к поэме.

Вторая важная черта пушкинского образа - нарушение и в жизни, и в творчестве ряда общепринятых норм. Ряд рецензентов "Руслана и Людмилы" отмечали сладострастие и эротичность некоторых эпизодов поэмы. Известны были и многие его юношеские эскапады. В результате пушкинские стихи и его поступки нередко расценивались как безнравственные. В апреле 1820 г. Карамзин писал И.И. Дмитриеву про Пушкина: ".,..я уже давно, истощив все способы образумить эту беспутную голову, предал несчастного Року и Немезиде <...>"97. В.Л. Пушкин писал 23 сентября 1820 г. Вяземскому про "необузданную ветреность" племянника98. М.А. Корф вспоминал про Пушкина, что, "начав еще в Лицее, он после, в свете, предался всем возможным распутствам и проводил дни и ночи в беспрерывной цепи вакханалий и оргий, с первыми и самыми отъявленными тогдашними повесами <...> Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда и без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в тесном знакомстве со всеми трактирщиками, ...ями и девками, Пушкин представлял тип самого грязного разврата"99. По свидетельству Ф.Ф. Вигеля, в 1820 г. "в большом свете, где не читали русского, где едва тогда знали Пушкина, без всякого разбора его обвиняли, как развратника, как У возмутителя"100. И через два-три года положение изменилось не очень сильно. Я.П. Полонский писал, что тогда "Пушкин только что входил в славу. Имя его громко пронеслось по всей Руси великой, но не все осмеливались вслух читать его. В гимназиях и пансионах, между тогдашними педагогами, Пушкин <...> считался поэтом безнравственным - вообще не таким, чтоб можно было позволять читать его детям или молоденьким девушкам"101. Приведем в качестве примера запись в читательском дневнике литератора, действительного члена Российской академии, директора департамента Министерства иностранных дел В.А. Поленова по поводу "Стихотворений" А.С. Пушкина (1826 г.): "В сей книге содержится собрание безделок, но безделок, показывающих особенное дарование сочинителя. Ежели бы предметом стихов не было по большей части сладострастие, близкое к разврату, это собрание можно бы было назвать одним из лучших на нашем Парнасе. - Поэзия много теряет цены, когда нравственность ей не сопутствует"102. Во многих учебных заведениях произведения Пушкина запрещали читать учащимся103. Сын П.А. Вяземского, П.П. Вяземский, хорошо знавший Пушкина, писал: "Сведения о каждом его шаге сообщались во все концы России. Пушкин так умел обстанавливать свои выходки, что на первых порах самые лучшие его друзья приходили в ужас и распускали вести под этим первым впечатлением <...>. Нет сомнения, что Пушкин производил и смолоду впечатление на Россию не одним своим поэтическим талантом. Его выходки много содействовали его популярности <...>"104. Так, писатель и журналист П.П. Свиньин в письме 1831 г. А.И. Михайловскому-Данилевскому выражал удивление, что "правительство могло возложить на поэта дерзкого, своенравного, прихотливого - писать Историю Петра Великого <...>"105.

Со скандалом войдя в литературу (скандальны были и поэма "Руслан и Людмила", и бытовое его поведение), Пушкин прекрасно отдавал себе отчет в полезности этого для собственного успеха. Незадолго до выхода "Руслана" на упреки отца и матери в предосудительности поведения он ответил: "Без шума никто не выходил из толпы"106. В октябре 1822 г. он запрашивал брата: "Скажи мне, милый мой, шумит ли мой Пленник? A-t-il produit du scandale, пишет мне Orlof, voila I'essentieh ("Произвел ли он скандал, - вот что существенно", фр.У01. В феврале 1824 г. он писал А.А. Бестужеву: "Радуюсь, что мой Фонтан шумит"108.

Подведем итог. Нам представляется, что Пушкин смог в чрезвычайно короткие сроки не только получить широкую известность, но и стать кумиром русских читателей, превратиться в русского писателя - 1, поскольку ему удалось осуществить удачный синтез (причем на нескольких уровнях) самых разных тенденций, идей, ценностей. Так, в первой своей поэме ("Руслан и Людмила?), которая заложила основу высокой его литературной репутации, он объединил обращение к отечественному прошлому, к истокам русской нации с следованием западноевропейским литературным традициям, элитарную поэтику с простонародной лексикой, что обеспечило полемику по поводу поэмы и привлечение к ней необычайно широкого (для того времени) читательского внимания.

В переломный для русской литературы момент Пушкин использовал для приобретения известности и славы как уходящие в прошлое, во многом архаичные средства (поддержка дружеского круга и литературных обществ, покровительство власти), так и новые, связанные с появлением публики и общественного мнения (рецензии в периодике; вызывающее поведение как форма привлечения внимания; коммерческий успех и т.п.). Все это позволило Пушкину закрепиться на первом месте и стать к началу 1830-х гг. общепризнанным главой русской литературы.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ АЛЬМАНАХ 1820-1830-Х ГГ. КАК СОЦИОКУЛЬТУРНАЯ

ФОРМА

Литературоведам, да и вообще всем любителям русской словесности, хорошо известно, что в ее истории был так называемый "аль-манашный период? (примерно десятилетие, начиная с 1823 г.), "когда, - по словам журнального рецензента середины XIX в. - процветали альманахи в 16-ю долю листа, представляя к каждому новогодию всю русскую изящную словесность. Несколько сот страниц стихов и прозы волновали читателей, разбирались в подробности журналами и доставляли известность авторам и издателю"1.

Альманахи этого времени библиографически учтены2, "Северным цветам", одному из лучших, посвящены две монографии3, несколько альманахов переизданы4, имеется ряд обзорных очерков истории русского альманаха3. Однако исследовательских работ, посвященных самому феномену альманаха, попыток понять его место в литературной системе и, шире, в культуре, рассмотреть его в контексте быта, книгоиздания и книготорговли почти нет6. Нам представляется важным проанализировать это явление, вписав его не столько в литературную, сколько в социокультурную ситуацию того времени, показав его связи с бытовым укладом, читательскими потребностями, процессами в книжном деле и т.д.

Слово "альманах" - арабского происхождения, в конце средних веков так именовались заимствованные у арабов таблицы вроде календарных, к которым прибавлялись астрономические примечания7. В дальнейшем характер изданий с таким названием многократно менялся, в XVIII в. во Франции, в частности, возникли чисто литературные альманахи, представлявшие собой сборники новых поэтических и прозаических произведений, но связь с астрономией (в названиях и иллюстрациях) и хронологией (в периодичности - ежегодно - и сроках выхода - к новому году) они сохраняли всегда.

В России первым стал издавать альманахи Н.М. Карамзин (Аглая. Кн. 1"2. М. 1794"1795), в предисловии к первому выпуску своего альманаха "Аониды" (1796) подчеркивавший, что следует французскому образцу - ?Almanach des Muses". Но тогда его почин не был поддержан, и альманахи выходили очень редко. Лишь после того, как в конце 1822 г. А. Бестужев и К. Рылеев начали выпускать альманах "Полярная звезда", объединивший лучших отечественных литераторов и имевший большой литературный (положительные отзывы в журналах)8, коммерческий ("Полярная звезда" на 1825 г. дала А. Бестужеву и К. Рылееву 2 тыс. руб. прибыли; А.Дельвиг за "Северные цветы" в 1828 г. получил 8 тыс. руб.; М.П. Погодин, издавая в 1825 г. альманах "Урания", мечтал "зашибить на ней тысяч пять")9 и "карьерный" (перстни и золотая табакерка от императрицы за поднесенные экземпляры "Полярной звезды" на 1824 г.)10 успех, альманахи посыпались как из рога изобилия, вскоре ежегодно их выходило более десятка.

Что же представлял из себя альманах как тип издания? Литературоведы обычно указывают, что это был сборник новых поэтических и прозаических произведений небольшого объема. Действительно, тогда альманах нередко трактовали подобным образом. Рецензент "Северной пчелы" писал по этому поводу следующее: "Что есть альманах" Вообще разумеется под сим именем календарь; в новейшие же времена издаются под названием альманахов, раз в год, собрания небольших прозаических и стихотворных статей; иногда статьи сии бывают вообще литературные; иногда собиратель их ограничивается каким-либо особым разрядом словесности, драматургией), историею и т.п." Н.А. Полевой считал, что альманах - это "небольшое собрание хороших прозаических и стихотворных пьесок"12. Подобные определения правильно характеризуют содержание альманаха, но в данной работе мы хотели бы выдвинуть на первый план другие его черты. Нам представляется важным проакцентировать его функциональное бытовое назначение: это была изящная и довольно дорогая "вещь", подарок (чаще всего - к Новому году), компонент антуража светской гостиной. Поэтому нередко не менее, а иногда и более важными в нем (по сравнению с содержанием) были для современников внешние признаки (формат, качество оформления, срок выхода и т.д.). Приведем несколько свидетельств. Н.И. Греч, рецензируя первый выпуск "Полярной звезды", пишет: "Мне не нравится ее формат: он слишком велик для карманной книжки. Жаль также, что при ней нет картинок: это существенная часть всякого альманаха"13. Через год по поводу следующего выпуска этого альманаха Ф.В. Булгарин с удовлетворением замечает: "На сей год формат ее есть поистине карманный и уместится в самом щегольском ридикюле"14. Н.И. Надеждин, характеризуя один из новых альманахов, пишет в 1830 г. когда тип этого издания устоялся, что книга "снабжена всеми принадлежностями, кои считаются нужными для альманаха comme il faut. Формат укромненький, бумажка чистенькая, печать маленькая, оберточка - розовенькая - все, как водится!"15 Вот еще один пример - от обратного. По поводу новой книги рецензент пишет, что сборник, "правда, назван альманахом, но в нем нет никаких альманач-ных элементов: он вышел не к новому году, без картинок, без красивой обертки, без типографской роскоши, без обозрения, без повестей из народных преданий: как же назвать его альманахом?"16

Титульный лист альманаха "Полярная звезда?

Основными литературными жанрами альманахов были любовная (главным образом - альбомная) лирика, светская и историческая повести, моралистические эссе и фрагменты и - очень часто - годичное литературное обозрение.

И содержание, и оформление альманахов много говорят о его читателях. Это, по-видимому, люди, в той или иной степени приобщенные к европейской культуре, но не испытывающие особого интереса к русской литературе, не следящие за ней и плохо знающие ее. Характерно следующее обращение издателя к читателю в предисловии к одному из альманахов: "Прошу вас уделить несколько времени на просмотрение нашего альманаха; знаю, что для многих ваших товарищей танцы, карты, визиты, злословие, люди, или даже новый роман Д'Арленкура дороже всякой русской книги <...>"17. Не исключено, что части подобных читателей, живущих в провинции, в поместье, вдали от столиц, книги и журналы труднодоступны. Поэтому альманах стремится обозреть современное состояние российской словесности, показать, что она достойна внимания, и предложить читателям избранные, по возможности лучшие, новейшие ее образцы. П.А. Плетнев в этой "д,аиджестности" даже видел основную причину успеха альманахов. Он отмечал (в 1831 г.), что до появления альманахов "каждое небольшое произведение в прозе или в стихах, прежде нежели поступит оно со временем в полное собрание сочинений автора, обык

Титульный лист альманаха "Северные цветы"

новенно являлось в журналах. Кто желал составить себе понятие о всех произведениях изящной словесности в каком-нибудь году, тот принужден бывал перелистывать огромные груды журналов. Чтобы отвратить такую неприятность в занятии очень полезном, литераторы начали издавать альманахи, посвящая их исключительно словесности изящной"18.

"Карманная книжка", как часто называли тогда альманах, имела небольшие размеры, что позволяло владельцу, главным образом светской даме, брать ее с собой и в кругу знакомых, в салоне использовать как повод для общения. Выступая в качестве подарка, альманах быстро превратился в элемент быта, он давал образцы для салонного литературного творчества, служил источником текстов для вписывания в альбомы. Во второй половине 1820-х - начале 1830-х гг. альманах был моден и участвовать в нем было престижно. Ф.В. Булгарин отмечал: "С тех пор, как у нас ввелись в моду альманахи, юные и неюные поэты от году до году откладывают печатание своих стихов, чтоб блеснуть в лучах альма-начной славы. Но как поэту столь же трудно скрыть свое произведение, как иной женщине сохранить чужую тайну, то до печатания альманаха стишки обыкновенно ходят по городу, пока какой-нибудь литературный паук не перехватит этого летучего творения и не впутает в печатные сети. От этого нового порядка вещей происходит та выгода, что не только автор хороших стихов пользуется предварительною славою, но и разносчики их произведений приобретают некоторый вес в обществах и за труды свои причисляются даже к сословию литераторов"".

Первоначально альманах был адресован именно высшему свету, особенно дамам. Об этом свидетельствует характер ряда публиковавшихся там материалов, например "Письмо к графине СИ. С[оллогуб] о русских поэтах" П.А. Плетнева в "Северных цветах" на 1825 год (СПб. 1825), "Нечто о науке (отрывок из письма к графине)" М.П. Погодина в "Северных цветах" на 1832 год (СПб. 1831).

Издатели "Полярной звезды" надеялись, что, "не пугая светских людей сухою ученостью, она проберется на камины, на столики, а может быть, на дамские туалеты и под изголовья красавиц. Подобными случаями должно пользоваться, чтобы по возможности более ознакомить публику с русскою стариною, с родной словесностью, с своими писателями"20. Высочайшее поощрение, о котором говорилось выше, ввело альманах в моду в аристократической среде, а оттуда он перешел и в более широкие читательские круги, заимствующие образцы бытового поведения "сверху" и подражающие им. Издатели альманахов очень часто подчеркивали свою обращенность к женщинам. Это могло делаться в заглавии, как в "Московском альманахе для прекрасного пола на 1826 год? СН. Глинки, или в посвящении, например - "Московским красавицам", как в альманахе "Венок граций" (М. 1828). Издатель последнего альманаха писал в предисловии, обращаясь к читательницам: "В знак моего искреннего усердия приношу вам в дар, - если не все прекрасное, по крайней мере некоторое; по крайней мере все, что пламенная моя угодливость прелестному полу вашему могла иметь прекрасного"21.

Для того чтобы понять, почему альманах получил столь широкое распространение, нужно восстановить контекст его появления. С нашей точки зрения, успех альманаха был обусловлен сочетанием целого ряда факторов. Важнейшие из них (и тесно взаимосвязанные между собой) - повышение статуса образования (и в качестве основного его компонента - литературы) в русском обществе, расширение читательской аудитории, патриотический подъем в русском обществе после Отечественной войны 1812 г. и успехи русской литературы (обо всем этом уже шла речь выше).

Особую роль в успехе альманаха сыграл специфический канал, через который русская словесность проникала в круг дамского чтения, - литературные альбомы, получившие широчайшее распространение в дворянской среде в первом десятилетии XIX в. По свидетельству современника (в начале 1820-х гг.), "каждая наша дама непременно желает иметь альбом. - На улицах, в кабинетах, в спальнях - везде вы увидите альбомы. - Они втерлись даже в свадебные и крестинные подарки. <...> Каждая женщина столь же

Г.Г. Гагарин. Художник, спасающийся от девиц и дам, забрасывающих его альбомами. Автошарж. 1820-е гг.

неразлучна со своим альбомом, как и с ридикюлем; но что удивительнее всего, сии два предмета соединились ныне воедино. - Маленькие альбомы, заключенные в ридикюлях, странствуют везде с нашими госпожами..."22 Автор середины XIX в. вспоминал, что "во время оно в альбомы писали или рисовали только самые близкие друзья; альбом служил как бы предосторожностью от влияния времени и прихотей судьбы. Молодые девушки, несколько лет сряду твердившие за одним столом историю греков и римлян, выходили из института или пансиона с альбомом, полным рифмованных вздохов и незабудок"23.

Подобная популярность альбомов была связана с широким распространением таких социально-бытовых форм, как литературный салон и дружеский кружок (в условиях увеличения досуга и роста значимости "культуры", "образованности"). Дружеские кружки и салоны создавали такие важнейшие предпосылки заполнения альбома, как общение и атмосфера художественного творчества2''.

Колоритную зарисовку ситуации заполнения и чтения альбомов на семейном вечере в помещичьем доме в дальнем уезде дал в одном из своих романов А.И. Чуровский: "Альбомы открываются: девизы, эмблемы, шарады рассыпаются по листочкам к,ж капли вдохновенной росы. Мадригалы хозяйкам альбомов, эпиграммы на знакомых оригиналов; целые французские романы с грамматическими ошибками и коротенькие, слишком общие, полуфранцузские стишки <...> Вокруг этих цветков поэзии разбросаны сердца, колчаны, луки, стрелы и амуровы головки. - Барышни в простоте сердечной радуются, благодарят услужливых кавалеров и подруг, которые начертили им свои фантазии. Восхищаются тем, что для них прекрасно, смеются над тем, что смешно, - и так время проходит очень весело"25.

О месте альбома в бытовом общении А.Д. Галахов вспоминал следующее: "Выражалась любовь различными средствами: взглядами <...>, вздохами, молчанием и проч. и проч. - все как следовало по элегиям и балладам Жуковского. Видное же гласное выражение представлялось альбомным стихам, и самый интересный из подарков, какие могла получить девушка, был альбом, разумеется, с золотым обрезом, со стихотворениями различных форм - элегиями, песнями, сонетами, акростихами"26. Как видим, предпосылкой формирования альбомного жанра "является наличие определенной литературной или окололитературной среды, которая группируется вокруг хозяина (хозяйки) альбома и оставляет на альбомных страницах след своего существования"27. Альбом имеет двойную функцию. С одной стороны, он запечатлевает памятные события и встречи владельца альбома, а с другой - предназначен для показа другим и, демонстрируя комплименты ему и свидетельства знакомства с примечательными людьми, повышает престиж владельца. "Дружеский интимный альбом 1810-х годов с течением времени уступает место "публичному" альбому, коллекции автографов знаменитых людей; из "памятника дружбы" он превращается в свидетельство-широты культурного кругозора владельца. <...> "Модный альбом" был симптомом времени, когда осведомленность в русской литературе и знакомство с русскими литераторами стали моментом престижным"28. Но параллельно распространение получили альбомы и памятные тетради, в которые сам владелец переписывал понравившиеся стихотворения (из рукописных и печатных источников).

В подобной ситуации и имели успех альманахи - так сказать, "псатные альбомы". Следует отметить, что альманах похож на альбом и по формату (большинство альбомов имели "альманашный" формат в 1/16 листа), и по характеру оформления (в альбоме много места занимали рисунки, виньетки и т.д.)29, и по содержанию (в нем часто попадаются "альбомные" стихи). Кроме того, для списывания (и переделывания) в альбом нужны образцы, и их давали альманахи. Важно отметить еще одно. Альбом был явлением кружковым. В него писали и его читали люди одного узкого круга, знакомые и родственники. Альманах частично сохранял эту кружковость. Во-первых, он часто создавался группой хорошо знакомых и близких друг другу биографически (а нередко - и по творческим принципам) литераторов ("Полярная звезда", "Северные цветы", "Урания" и т.п.). Во-вторых, он включал дружеские послания, посвящения и т.д. и, так сказать, демонстрировал свое кружковое происхождение. В-третьих, в силу малочисленности читательской аудитории альманаха (как, впрочем, и любой книги того времени) заметную часть его читателей составляли члены кружка, в котором возник альманах, их родственники и друзья, а также литераторы, хорошо знакомые (в силу небольшой величины литературного сообщества) с закулисной стороной издания и способные расшифровать криптонимы, которыми зашифрованы авторы и адресаты многих текстов.

Ю.М. Лотман писал по поводу альманаха Н.М. Карамзина "Аглая", что "д,ух семейной интимности пронизывает альманах <...> Но "Аглая" адресована читателям, т.е. чужому, незнакомому человеку. Интимность здесь превращается в "как бы интимность", имитацию дружески-непосредственного общения. Между писателем и лично не известным ему читателем устанавливаются отношения, имитирующие дружескую близость. Создается тип отношения, который в будущем сделается обязательным для альманаха (некоторый оттенок "альбомности") и который в принципе отличен от функционирования книги"30.

Альманах - это форма промежуточная, переходная - от литературы домашней, кружковой, салонной - к литературе общей, открытой, журнальной. Один из газетных рецензентов вообще объяснял расцвет "альманашной" литературы спецификой круга авторов того времени, писавших преимущественно в альбомных, "малых" жанрах. Он утверждал, что "тогдашние литераторы наши <...> занимаясь литературою или от нечего делать, от скуки, или на досуге, то есть в часы, свободные от обязанностей службы, <...> писали немного, следовательно не издавали своих сочинений томами и не писали целых томов. Куда же было девать им свои маленькие статейки, свои "отрывки", свои "стишки", "взгляды" и "мечты"? Журналы не только не платили гонораров, но и были "грязны", надобно было читать их в перчатках. Какому же литератору, сколько-нибудь уважающему себя и свое звание, была охота печататься в журналах, без особенных каких-либо побудительных причин""31

Однако все было не так просто. В переломной литературной ситуации, когда менялись и господствующие эстетические принципы (классицизм сменялся романтизмом), и формы организации литературной жизни, альманах позволял близким (как эстетически.

так и биографически) литераторам объединиться и совместно выйти на литературную арену, поддерживая друг друга, расширяя круг своих читателей.

Отметим, что в отличие от дамских, да и не только дамских (например, "Телескоп", "Московский телеграф?), журналов, в изобилии печатавших переводную прозу, альманах, ставящий своей целью привлечь внимание к отечественной литературе и отечественным авторам, почти не включал переводы. Тогда "при слове "новый альманах" юные литературные сердца бились от нетерпения видеть новорожденного представителя отечественных (выделено мной. - А.Р.) (ибо по принятому правилу в альманахах переводные статьи не помещаются) письмен..."32.

Альманах, таким образом, послужил формой укоренения литературы в образе жизни широких слоев населения, причем не только дворянства, но и образованных слоев купечества, мещанства, чиновничества и т.д. Этому способствовал тот факт, что они часто использовались в качестве подарка. В 1828 г. в печати отмечалось, что в обычай "вводится <...> обыкновение дарить взрослых девиц и дам, разумеется родственниц, альманахами" к Новому году и Рождеству33. Типична следующая надпись, сохранившаяся на экземпляре "Московского альманаха для прекрасного пола? (М. 1825) в отделе редких книг Государственной публичной исторической библиотеки: "Милому моему другу в день именин, дарит Н... Т... Август 2 1826 года".,

Впоследствии альманахи хранились в домашних библиотеках и переходили от поколения к поколению. Так, например, на экземпляре альманаха Н.М. Карамзина "Аглая? (кн. 1. М. 1794) из той же библиотеки (инв. - 8530) сохранилась следующая надпись: "Из книг Петра Сафонова. Отдана мне моим папинькою 1831 года". Б.Н. Лосский вспоминает доставшиеся ему из библиотеки деда и "перелистываемые (в 1920-х гг. - А.Р.) с наслаждением томики ежегодников Бестужева-Марлинского и Дельвига - "Полярная звезда" и "Северные цветы""34.

Современник свидетельствовал, что "публика наша любит и охотно раскупает" альманахи35. О конце 1820-х гг. Д.А. Милютин вспоминал, что альманахи были "в большом ходу в ту эпоху"36. В помещенной в "Московском вестнике" в 1827 г. анонимной "Сцене в книжной лавке" один из персонажей, книгопродавец, свидетельствовал, что

По общему всей нашей братьи мненью (Не станем мы таить греха) Продажа книг куды плоха:

Нет денег что ль у всех, иль нет охоты к чтенью? Покамест с рук идет

Роман и Альманах. - Байронов перевод".

Н.М. Языков, обучаясь тогда в Дерптском университете, писал в 1826 г. брату: "Выписываете ли вы, почтеннейший и почтеннейшие, альманахи на будущий 1827 год? Это необходимо для оживления безжизненной жизни деревенской и однообразной хозяйственной. Теперь обещают в них много хорошего, да и без того всякий человек, желающий имени человека образованного, должен преследовать (т.е. следить за ней. - А.Р.) отечественную литературу, какова бы она ни была <...>"38.

Ф.И. Буслаев вспоминал, что "обильную поживу для приятного и полезного чтения предлагали нам выходившие тогда ежегодные литературные сборники под названием альманахов и из них особенно "Полярная звезда"". В выпусках "Полярной звезды" на 1824 и 1825 гг. которые были в библиотеке его матери, он "находил образчики всего лучшего, что создавалось тогда в русской литературе и впервые выходило в свет на страницах именно этих сборников: и стихотворения Пушкина, и басни Крылова, и, помнится, Жуковского отрывок из перевода "Орлеанской девы", а также и критические обозрения литературы, - кажется, Бестужева, и многое другое. Это была для меня бесподобная хрестоматия современной русской литературы, в высокой степени наставительная, - и столько же плодотворная своим художественным обаянием для моего нравственного совершенствования"39. И.И. Панаев писал: "С пятнадцатилетнего возраста (т.е. с 1827 г. - А.Р.) у меня развилась страсть к чтению и литературе. Я с жадностию и приятным трепетом перечитывал все тогдашние альманахи, особенно "Северные цветы" <...>?40. В.П. Бурнашев оставил свидетельство о титулярном советнике в Орле в 1826 г. который "в разговоре употреблял некоторые выражения особенно претенциозного свойства, как, например: алая денница, аорей, потрясая сивыми кудрями; сладостная песня Филомелы; лазоревый свод небес и пр. и пр. Выражения эти свидетельствовали о том, что употребляющий их - человек, начитавшийся современной литературы, которая преимущественно заключалась в весьма немногих журналах и в весьма многих альманахах, возникших по примеру некогда знаменитой и истинно блестящей "Полярной звезды" Рылеева и Бестужева?41. Тот же автор вспоминал и про юного гусарского корнета в Орле в 1827 г. у которого "между русскими книгами <...> были ряды кир-пичеобразных пузатеньких петербургских и московских альманахов вместе с знаменитою в то время "Полярной звездою"?42. В письме отца А.С. Пушкина можно прочесть о польке, жене псковского врача-еврея, с увлечением читавшей альманах "Альбом северных муз? (СПб. 1829)43. Приведенные свидетельства демонстрируют, что среда, в которой распространялись альманахи, была довольно широка и сравнительно многочисленна.

Белинский отмечал, что "удача первого альманаха породила множество других. Составлять их ничего не стоило, а славы и денег приносили они много. Бывало, какой-нибудь господин, отроду ничего не писавший, вдруг ни с того ни с сего решится обессмертить свое имя великим литературным подвигом: глядишь - и вышел в свет новый альманах. Книжка крохотная, а стоит десять рублей ассигнациями, и непременно все издание разойдется. Таким образом, издатель за большие барыши и великую славу тратил только сумму, необходимую на бумагу и печать. Как же это делалось" Очень просто. Издатель обращался с просьбою ко всем авторитетам того времени от Пушкина и до г. Ф. Глинки включительно, - и от всех получал - от кого стихотворение, от кого отрывок из романа в пять страничек, от кого статейку "взгляд и нечто" и т.д. Главное дело, было бы в альманахе пять-шесть известных имен, а мелких писак можно было легко набрать десятки. Тогда многие борзописцы не только не требовали денег за свое маранье, но еще сами готовы были платить за честь видеть в печати свое сочинение и свое имя?44. Альманах "р,асслаивал" литературную среду на литераторов-дилетантов, пишущих "из славы", и профессионалов, в той или иной степени живущих на литературные доходы. И главным было не то, что несколько человек из литературной среды обогатились за счет литературы, а то, что у писателей появилась и укоренилась мысль, что литература может быть источником (и неплохим) дохода. На следующей стадии толстые журналы (первым была "Библиотека для чтения?) начинают выплачивать довольно высокий гонорар практически всем авторам (кроме дебютантов), причем по твердой ставке.

Следовательно, эпоха альманахов - это период перехода от кружка и салона (как основных форм организации литературной жизни) к журналу. Альманах явился средством профессионализации литературы, налаживания новых типов связей внутри литературной среды и между писателями и публикой, с одной стороны, и расширения читательской аудитории, приучения сравнительно широких слоев образованного "класса" населения к чтению художественной литературы - с другой. Трудно переоценить его вклад в переориентацию читательского интереса с зарубежной на отечественную литературу. Когда появилось достаточное количество литераторов-профессионалов, ориентирующихся на получение денег за свой труд, и достаточное число читателей, готовых платить за возможность читать их сочинения, возникла возможность создать журналы, в основном посвященные отечественной словесности. В середине 1830-х гг. наступил конец "альманашной" эпохи и на первый план вышел толстый журнал ("Библиотека для чтения", "Отечественные записки", "Современник" и др.), кардинально отличающийся по своему характеру как от альманаха, так и от журнала первой трети XIX в.45.

Новой читательской аудитории (помещичьим семьям) толстый журнал подходил как нельзя лучше, так как давал много разнородного (для разных членов семьи) материала для чтения, причем не нужно было тратить специальных усилий на его приобретение, поскольку он доставлялся по почте.

Правда, альманах вскоре возродился, но уже на иной основе - как толстая книга большого формата, состоящая из прозаических произведений. Судьба этого нового, иного по характеру альманаха - это уже, как говорится, "совсем другая история".,

МОСКОВСКИЕ "АЛЬМАНАШНИКИ?

Успех первых альманахов породил многочисленные подражания и постепенное превращение альманаха из элитного литературного явления в модное и в результате проникающее в стоящие ниже в культурной иерархии слои. Там стали возникать свои альманахи. Рецензент "Московского телеграфа" так характеризовал этот процесс: "Сначала альманахи у нас были в моде. Потом они казались неуместными, под именем альманахов начали издавать Бог знает что. Порядочные литераторы начали оставлять издание альманахов, предоставив это тем людям, которые имеют больше их надобности в чужой деятельности. Так и мода переходит от бояр к слугам, от щеголей к цирюльникам и от щеголих к барским барыням и барышням <...> Альманахи у нас остались занятием низшего класса литераторов..."1 К близким выводам пришел и B.C. Межевич, который вспоминал, что "тогда между альманахами были свои знатные аристократы, украшенные именами первых литературных знаменитостей, были свои смиренные плебеи, одетые бедно, составленные из лохмотьев. Все это выходило, сходило с рук и расходилось по рукам. Всякой альманах имел свой круг читателей, всякой круг читателей - свой альманах, какой был ему по плечу или по крайней мере по карману"2.

Грань между читателями и авторами альманаха была очень зыбка и подвижна. Белинский отмечал, что "молодая публика <...> тем с большим жаром принимала эти книжки, что и сама участвовала в их составлении"3. И.М. Снегирев писал в 1829 г. знакомому, что "альманахи не умаляются, а умножаются, несмотря на <...> ругательства журналистов. Лишь только студент в университете или воспитанник в пансионе окончит курс, тотчас и принимается за альманахи, в кои собирают статейки отовсюду, ловят на лету эпиграммы, экспромты..."4.

Конец 1820-х - начало 1830-х гг. можно назвать "альманашной лихорадкой" - помимо десятков вышедших тогда альманахов, многие были подготовлены, прошли цензуру, но не вышли, так как, по-видимому, у авторов не хватило средств на издание. Причина активной "альманашной" деятельности была двойная - издатель альманаха, находившегося обычно на виду, обращал на себя внимание публики и получал возможность войти в литературу, а кроме того, получал изрядный доход.

Наиболее благоприятной средой для распространения альманахов и для участия в них являлись учащиеся. Именно в этой среде был особенно высок интерес к литературе. Сошлемся на свидетельство Пушкина, отмечавшего в 1826 г. в записке "Онародном воспитании", что "во всех почти училищах дети занимаются литературою, составляют общества, даже печатают свои сочинения в светских журналах"5.

АД. Галахов вспоминал, что в 1820-х годах, когда он учился в Московском университете, помимо интереса к шеллингианской философии "среди университетской молодежи господствовал другой интерес, литературный, усиленный новым движением нашей поэзии <...> все сходились в одинаковом чувстве, все равно восхищались и переводом Жуковского из Мура "Ангел и Пери" (1821), и "Кавказским пленником" (1822), и комедией "Горе от ума", ходившею в рукописи, и наконец, "Бахчисарайским фонтаном" (1824). Математики и медики не хуже словесников знали наизусть почти всю пьесу Грибоедова и безусловно поклонялись Пушкину. Полемика между классиками и романтиками не оставалась нам неизвестною; мы судили и рядили о предисловии к "Бахчисарайскому фонтану", написанном князем Вяземским в виде разговора между классиком и романтиком, и о споре, возникшем по поводу этого разговора между его автором и М.А. Дмитриевым?6. Учившийся в Московском университете в 1825"1829 гг. Н.Н. Мурза-кевич писал, что в трактире студенты "имели свою комнатку, и услужливые "половые", трактирные служители, первым нам доставляли "Московские ведомости", "Телеграф" Н. Полевого, "Инвалид" и "Дамский вестник" <...>?7. В студенческой среде постоянно возникали литературные кружки. Вот, например, Ф.Л. Ля-ликов вспоминал, как "в 1820 году мы (студенты Московского университета. - А.Р.) задумали в среде своей организовать общество литературное, т.е. читать заготовляемые сочинения и разбирать их критически. Нашлось с десяток сторонников..."8

Нужно отметить, что помимо бескорыстной любви к литературе у студентов был и другой, вполне прозаический стимул к литературной деятельности - стремление заработать. Безденежье вынуждало обращаться к издателям за заказами - они переводили, компилировали, а то и писали романы. Традиция эта существовала издавна. По крайней мере, уже со второй половины XVIII столетия студенты переводили с иностранных языков книги для книгопродавцев и содержателей типографий9. Книги регистрации рукописей московского цензурного комитета за 1820"1830-е гг. пестрят фамилиями студентов университета и медико-хирургической академии.

Когда альманахи вошли в моду, московские студенты стали совместно готовить и издавать их. О московских студентах-"альма-нашниках" до последнего времени было известно очень мало10. Лишь в ходе работы над словарем "Русские писатели. 1800"1917" нами и рядом других исследователей были восстановлены биографии нескольких участников, но и это ненамного прояснило общую картину. Поэтому в данной работе мы предприняли попытку собрать сведения об участниках студенческих альманахов 1829-? 1832 гг. "Зимцерла", "Метеор", "Северное сияние", "Цинтия", "Полярная звезда", "Улыбка весны". В полной мере решить эту задачу не удалось, несколько имен (не говоря уже о криптонимах и астронимах) остаются "г,лухими", но все же о большинстве авторов удалось получить хоть какую-то информацию. Несмотря на то что мемуарного материала о московских "альманашниках" конца 1820-х и начала 1830-х гг. нет, есть основания полагать, что большинство их было знакомо между собой и даже входило в один литературный кружок. Об этом свидетельствует совместное участие в одних и тех же альманахах, взаимные посвящения стихов и прозы, а также тесная связь их с Московским университетом.

Ядро этого кружка составляли, судя по всему, Ф.Н. Соловьев, М.И. Воскресенский, И.Н. Глухарев, СМ. Любецкий. Именно они обычно выступали в качестве издателей и самых активных "вкладчиков", а также много издавали и помимо альманахов.

Федор Николаевич Соловьев (1803 или 1804 - не ранее 1842) - сын московского купца. Получил домашнее образование. В 1825 г. поступил слушателем на нравственно-политическое отделение Московского университета, окончил его в 1828 г. со степенью действительного студента. Во время учебы Соловьев посещал лекции и на словесном отделении". По-видимому, это его стихотворения (они подписаны только фамилией, без инициалов) включил М.П. Погодин в свой альманах "Урания? (М. 1826). После окончания университета Соловьев много печатался. В 1829 г. им были изданы анонимно в Москве книги "Людмил и Эльвира, или Роман в X картинах" (в стихах, отрывки с подписью "нъ?ъ вошли в альманах "Зимцерла?) и "Чудная невеста, вероятная быль в стихах" (об авторстве Соловьева см.: Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 52). Под криптонимом Ф. С"в он выпустил "Три стихотворения? (М. 1830), поэмы "Московский пленник? (М.,~ 1829), "Студент" (М. 1830), "Три желания? (М, 1830), "Могила? (М. 1831), а также переводы романов Фан дер Фельде ?Флибустьер, морской разбойник? (В 2 ч.; М. 1830) и Поль де Кока "Андрей Савояр"(В 5 ч.; СПб. 1831, совместно с Н. П"м, т.е. Н. Павлищевым). Перевод повести Фан дер Фельде "Татары в Силезии" (М. 1829) был выпущен им без указания имени переводчика (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 52)'2.

В 1829 г. он выступил в качестве издателя альманаха "Зимцерла". На поступившей в цензуру рукописи значилось: "Зимцерла. Альманах на 1829 год, изданный Соловьевым и Ивановым? (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 52), но впоследствии указание на издателей было снято; альманах включал стихи И. Иванова. Это, по-видимому, сын губернского секретаря Иван Иванов, в 1828 г. поступивший на словесное отделение университета и окончивший его в 1832 г.

(Ф. 418. Оп. 477. Ед. хр. 42а. Л. 11). В 1828 г. в "Дамском журнале" печатались стихи Ивана Иванова с пометой "Курск", может быть, это тот самый Иванов.

В предисловии Соловьев писал, что цель издателей - "по силе и по возможности доставить несколько приятных минут образованным читателям и читательницам нашего Отечества? (С. 2). Альманах включал также эссе Соловьева "Наблюдения", его примечания к другим произведениям (в том числе и полемику с автором вошедшей в альманах исторической повести), а также три его стихотворения. Среди других авторов альманаха: М. Воскресенский (М. В?й), С. Любецкий (С. В"кий), П.В. Шереметевский, И.Е. Тюрин, Д.И. Штейнберг. Включенные в "Зимцерлу" два стихотворения Е. Боратынского ранее печатались в других альманахах.

В "Зимцерле" авторское участие Соловьева было минимальным, но вскоре он выпустил "Метеор. Альманах на 1831 год, изданный Федором Соловьевым? (М. 1831), полностью состоявший из его произведений - пяти повестей, из которых четыре были посвящены историческим сюжетам, поэмы "Могила" и любовной лирики. Рецензент "Литературной газеты" отмечал, что "д,ве повести довольно занимательны, хотя рассказаны слогом вялым. Стихотворения все носят на себе одну общую печать посредственности"13.

В вышедшем практически одновременно с "Метеором" альманахе "Северное сияние? (М. 1831), который издатель И.Н. Глухарев посвятил "семейству? Соловьева "как слабый знак признательности, которою преисполнено <...> сердце", Соловьев поместил историческую повесть "Разрушение полоцкого княжества" и два стихотворения. Стихи и прозу он печатал также в альманахах "Комета? (М. 1830), "Цинтия? (М. 1831) и "Полярная звезда? (М. 1832).

Впоследствии он служил надзирателем в Московском вдовьем доме (в 1839 г. имел чин титулярного советника), и, возможно, ему принадлежат изданные анонимно романы "Неведомая? (М. 1842) и ?Фамилия Кастальских" (М. 1842), которые он подавал на цензуру (Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 14).

Судя по всему, Иван Никитич Глухарев (1809 - не ранее 1840) был другом Ф.Н. Соловьева. Он учился в Московской университетской гимназии, потом в 1829-1832 гг. в качестве вольнослушателя посещал Московский университет, но курса там не кончили. В начале 1830 г. он подал в цензуру рукопись под названием ?Gemini Fratres Primus. Близнецы. Альманах на 1830-й год", однако, по-видимому, не успев к новогодним праздникам, отсрочил издание и выпустил книгу лишь в конце 1831 г. под названием "Цинтия. Альманах на 1832 год? (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 52). Тут произведений с его подписью нет, но, возможно, он скрылся под криптонимом Иван ...в.

В октябре 1830 г. Глухарев подал в цензуру рукопись еще одного альманаха. Назван он был "Орион", но затем по его просьбе название было изменено на "Северное сияние. Альманах на 1831 год? (Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 12). В альманахе, который вышел из печати 15 января 1831 г. были его прозаические "Мысли" и несколько стихотворений.

15 января 1832 г. вышел из печати альманах "Полярная звезда. Карманная книжка для любителей и любительниц чтения на 1832 год". В цензуру он поступил от коллежского регистратора Иванова, но обратно "д,ля доставления Иванову" его получил все тот же Глухарев (Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 13). В этом альманахе Глухарев поместил уже более десятка стихотворений. В том же году, но через несколько месяцев вышел альманах "Улыбка весны. Альманах на 1832 г. изданный Ив. Глухаревым? (в него он включил отрывок из своего романа "Графиня Рославлева?).

У Глухарева были тесные связи с рыночными издателями (у них вышли его романы "Ольга Милославская? (М. 1831), "Графиня Рославлева, или Супруга"г,ероиня, отличившаяся в знаменитую войну 1812 года? (М. 1832), "Проклятый" (М. 1833) и другие книги. В 1833 г. ему удалось "прорваться" в журнальную литературу - в "Дамском журнале? П.И. Шаликова он поместил ряд стихотворений (? 33"36), а также главы из романа "Братоубийца, или Святополк Окаянный" (1833. - 24"26, 41?43). В 1838 г. выпустил книгу "Венок граций. Подарок любителям и любительницам пения и романсов, или Собрание разных стихов лучших известных сочинителей", но это уже был не альманах, а антология стихотворений А.С. Пушкина, В.А. Жуковского, Е.А. Боратынского, П.А. Вяземского, А.А. Дельвига и др.

Почти во всех альманахах университетских поэтов принимал участие Михаил Ильич Воскресенский (1803"1867). Сын священника, он учился в духовной семинарии, а потом закончил медицинский факультет Московского университета (1821 - 1826). После завершения учебы много лет практиковал в качестве лечащего врача (причем первые годы - при университете) и лишь в 1846 г. стал учителем русской словесности в Московском театральном училище. Начинал Воскресенский как переводчик - в 1827? 1829 гг. он издал в своем переводе несколько романов В. Скотта. В 1828"1829 гг. анонимно выпустил в Москве три главы стихотворного романа "Евгений Вельский" - небесталанного подражания "Евгению Онегину". С середины 1830-х гг. перешел на прозу и опубликовал около десятка романов, имевших большой успех у широкой читательской аудитории15. В альманахах он печатал повести ("Один день из моего журнала" - в "Зимцерле" под крипто-нимом М. В?й; "журнал молодого повесы" - в "Полярной звезде" и "Глава из нового романа" - в "Улыбке весны" - две последних под криптонимом М. В"ский) и стихи (в названных альманахах, а также в "Северном сиянии" и "Цинтии").

Стихи и прозу активно печатал в альманахах и Сергей Михайлович Любецкий (1805 или 1806 - 1881). Правда, тогда, будучи дворянским воспитанником (в эту категорию обычно попадали внебрачные дети помещиков от крепостных крестьянок) княгини Е.Р. Вяземской, он был известен в быту под фамилией Вяземский. Получив домашнее образование, он в 1824 г. поступил учеником в Архитектурную школу при экспедиции Кремлевского строения, в 1828"1832 гг. учился в Московской медико-хирургической академии, с 1833 г. преподавал в разных учебных заведениях русскую словесность'6. В "Зимцерле" он поместил историческую повесть "Пагубные последствия безрассудной любви" (под криптонимом В" кий; в оглавлении - С. В"и), в "Полярной звезде на 1832 год" - эссе "В альбом другу? (под криптонимом Вя"з"ский), в этих же альманахах и "Цинтии" - стихи, подписанные криптонимами С. В"ий; Сергей "кий; С?й В"ский).

В дальнейшем Любецкий проявил себя плодовитым прозаиком. Начал он с четырех исторических романов (опубликованных под криптонимами Сергей ...ский и Сергей ...кий): "Сокольники, или Поколебание владычества татар над Россиею? (М. 1832), "Падение великого Новгорода? (М. 1833), "Рождение благословенного дома Романовых на Российском престоле? (М. 1834), "Танька, разбойница Ростокинская, или Царские терема? (М. 1834). Потом от истории перешел к сатирическому бытописательному повествованию, в котором трафаретный романтический сюжет сочетался с колоритными бытовыми зарисовками. В 1836 г. он опубликовал сборник исторических и нравоописательных повестей "Русская Шехерезада? (под псевдонимом SS), в 1837 г. - книгу "Вечера на кладбище. Оригинальные повести из рассказов Могильщика? (под псевдонимом X), наконец, в 1839 г. - роман "Рыцарство XIX века, современный рассказ с летописью нравов (в роде были)? (под псевдонимом Гиероглиф). Позднее он много печатался под своей фамилией - альманах "Панорама народной русской жизни, особенно московской" (М. 1848), состоявший главным образом из его нравоописательных рассказов и очерков, книги популярных исторических очерков, юмористические рассказы в журнале "Развлечение" и т.д.

Для темы этой главы особый интерес представляют роман "Рыцарство XIX века" и рассказ "Литературный вечер на Плющихе" из альманаха "Панорама народной русской жизни". В этих произведениях в юмористическо-пародийной манере рассказывается о той литературной среде, из которой вербовались "альманашники". Судя по всему, герои их имеют конкретных прототипов, хотя отождествление персонажей с определенными литераторами весьма затруднительно. В романе идет речь о создании в Москве на Плющихе "Общества преобразования русской словесности", о его членах и издательской деятельности. Создал это общество некий Порфирий Мартьянович Универсалов, отставной провинциальный секретарь, по предложению своей дочери Клеопатры, которая однажды заявила: "Смотрите, в какой теперь чести и славе отечественная литература, - журналы до надсаду кричат об ней, во всех порядочных гостиных, кабинетах и будуарах перевторивают эти отклики - посмотрите и послушайте, как богатеют спекуляторы от доморощенной литературы, нужно только смелость!. больше ничего!. сверх того какое благороднейшее занятие!. мы заведем общество преобразования русской словесности... Это теперь в тоне!"17 Члены общества собираются каждую неделю по субботам, читают свои сочинения, вносят в общую рукописную книгу, а потом издают в виде сборников. Председатель общества "взял подряд" поставлять сочинения в новейшем вкусе книгопродавцам. Среди членов общества водевилист Ласточкин, поэт Всецветов, поэтесса (одетая в мужской костюм), фамилия которой обозначена криптонимом Бр-р-р. В рассказе "Литературный вечер на Плющихе" вновь появляются некоторые из этих персонажей - поэт и меломан Ласточкин, который поступал в университет, но не сдал экзамена, "ударился в поэзию и был сотрудником в каком-то невзыскательном журнале", а также девица Брылкина. Однако здесь названо и много других поэтов - членов этого кружка: Ягодин, прапорщик в отставке, Дрозжин, губернский регистратор, Раиса Гурьевна Прыщик, барон Фурсик, Пушков и др. Ласточкиным, возможно, назван И.Н. Глухарев, который тоже не смог окончить университет и имел "птичью" фамилию. Прототипы других персонажей мы затрудняемся назвать, но это и не столь важно. Интересно другое - интенсивная литературная жизнь в этой сред-несословной среде. Обычно внимание привлекают элитарные, дворянские литераторы. Но вот оказывается, что среди разночинцев, мелких чиновников и т.д. в этот период тоже довольно много лиц, страстно увлеченных литературой, которые знакомятся с новинками, сами пишут, регулярно собираются и обсуждают свои и чужие литературные произведения. Описанные вечера копируют светский литературный салон. Именно читатели из среды, описанной Любецким, активно покупали и читали альманахи, а потом сами начинали создавать их.

Эту ситуацию запечатлел Ф. Соловьев в своем датируемом 1829 годом стихотворном "д,раматическом рассказе? "Издатели альманаха", включенном в альманах "Полярная звезда". Один из его персонажей, поэт Рифминский, спрашивает своего друга, поэта Куплетова:

Скажи, мой друг, когда взойдет для нас Заря известности в литературном мире;

Когда об нас проглянет славы глас,

Когда для всех взыграем мы на лире?

Во тьме безвестности высокий гаснет жар,

И вдохновенье исчезает:

Но громкая хвала питает песней дар

И к славе путь широкий отверзает".

Он с завистью говорит другу:

Ты счастлив: о тебе давно толкуют в свете; Твой водевиль давали много раз;

Ты помещал стихи свои в журналах, И в "Галатее" пол прелестный их читал; Поэтом признан ты в раззолоченных залах, И там нередко ты блистал".

Вот основной стимул к литературной деятельности у разночинных литераторов - выдвинуться, преодолеть сословные перегородки и оказаться рядом со светской публикой "в раззолоченных залах".,

Но вернемся к "вкладчикам" московских альманахов. Активное участие в них принимала Марья Алексеевна Лисицина (ок. 1810 - 1842?), дочь актера Малого театра. Она печаталась в "Дамском журнале? (1826, 1828), "Русском зрителе? (1829), альманахах "Денница? (М. 1829) и "Комета? (М. 1830), отдельными изданиями вышли ее повесть "Емилий Лихтенберг? (М. 1828) и сборник "Стихи и проза? (М. 1829). Она, по-видимому, была связана со студенческой средой - например, рукопись сборника "Стихи и проза" получил обратно из цензуры студент Александр Кухин (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 18), он же в 1829 г. представил туда ее комическую оперу "Дон Кишот Ламанхский" (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 52)20.

В "Северном сиянии" она напечатала большой отрывок из комедии-водевиля ?Хоть и не по сердцу, а не за что сердиться" и стихи, а в "Цинтии" и "Улыбке весны" ограничилась только стихами.

Довольно много стихотворений (романсы, "р,усские песни", элегия) поместил в альманахах "Зимцерла", "Цинтия", "Полярная звезда? Дмитрий Иванович Штейнберг (1809-1866). Обычно он подписывался криптонимами (Дм. Ш.Д"ий III"г,; Д"г,, последний из них приписан в упомянутом выше указателе русских альманахов XIX в. Ю.С. Перцовича и Н.П. Смирнова-Сокольского А.А. Дельвигу). Отец его служил в университете - в типографии, а потом в библиотеке. Дмитрий Штейнберг вначале был писцом в университетской канцелярии, с 1824 г. - в библиотеке. По-видимому, это его стихи печатались в "Дамском журнале" в 1827"1828 гг. под криптонимами Д. Ш. и Д. Ш"г,. С 1831 г. он в качестве вольнослушателя посещал лекции словесного отделения университета, а в 1835 г. окончил его. В апреле 1832 г. он подавал в цензуру альманах "Скороспелка"; в ноябре 1832 г. - альманах "Зарница", но выпустить их ему не удалось (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 79). С 1842 г. по 1857 г. служил помощником библиотекаря, а в дальнейшем (до смерти) - библиотекарем (т.е. заведовал библиотекой) Московского университета21. С 1857 г. и до смерти - актуариус и архивариус Общества истории и древностей российских при Московском университете.

Петр Васильевич Шереметевский (1806" не ранее 1879), сын смотрителя Винного двора, рано осиротел и воспитывался в Московском воспитательном доме. Оттуда он был направлен в Московский университет, где, будучи казенным студентом, окончил словесное отделение (1824-1827) (Ф. 418. Оп. 477. Ед. хр. 15). После окончания поступил в канцелярию Московского опекунского совета, где прослужил почти тридцать лет (в первой половине 1850-х гг. в чине надворного советника занимал должность экспедитора). В конце 1870-х гг. служил сверхштатным чиновником для особых поручений при московском генерал-губернаторе. Стихи его были помещены в "Зимцерле" и в очень большом числе - в "Цинтии", где, возможно, он выступил в качестве издателя с И. Глухаревым. В 1828 г. он печатался в "Дамском журнале" и помогал редактировать журнал "Русский зритель", в котором поместил полупародийную "Историю калачей" (? 8). Шереметевский в дальнейшем часто печатался (нередко подписываясь П. Ш. и П. В. Ш.), причем почти всегда в роли автора "стихов на случай": "Плачевная урна над прахом венценосной благотворительницы, в бозе почивающей Государыни Императрицы Марии Феодоровны" (М. 1828); "Северные лавры, или Торжество российского оружия над Оттоманскою Портою? (М. 1829), "Заветный день, или Сердечное излияние чувствований воспитанника Императорского воспитательного дома в день основания оного, 21 апреля? (М. 1828, издано анонимно), ежегодно выпускаемые к юбилею университета мемуарные стихи "Голос старого студента..." (М. 1873"1878) и др. Ему принадлежат также "История основания и открытия императорского Московского воспитательного дома? (М. 1836), "Рассказы из русской истории в стихах" (М. 1837) и история Москвы в стихах "Москва 1147"1847? (М. 1847).

Федор Александрович Алексеев, дворянский воспитанник, окончил Тульскую губернскую гимназию и в 1822 г. поступил на нравственно-политическое отделение Московского университета. В 1823 г. за грубость чиновнику и непосещение лекций был исключен из университета. Алексеев вернулся в Тулу. Во второй половине 1820-х гг. он печатался в "Московском телеграфе", "Московском вестнике", "Атенее", "Дамском журнале", а в 1828 г. выпустил в Москве байроническую поэму "Чека. Уральская повесть". В альманахах "Полярная звезда", "Северное сияние" и "Улыбка весны" поместил несколько стихотворений".

В тех же альманахах и в "Цинтии" печатались стихи Павла Ивановича Иноземцева (1808"1854) - дворянина, сына отставного чиновника. Он окончил Харьковскую гимназию (в 1823 г.) и словесное отделение Харьковского университета (1832"1835). В дальнейшем преподавал русскую словесность в Харьковской гимназии. В конце 1820-х" начале 1830-х гг. часто бывал в Москве и, по-видимому, был близок к кружку университетских поэтов. Позднее он опубликовал романтические поэмы "Ссыльный" (Харьков, 1833) и "Зальмара? (Харьков, 1837)23.

Иван Егорович Тюрин, из государственных крестьян (сын слушателя архиерейского дома в рязанской Троицкой слободе), окончил Рязанскую гимназию (1819-1825) и с 1826 г. посещал Московский университет в качестве вольнослушателя. В 1830 г. окончил словесное отделение со степенью действительного студента (Ф. 418. Оп. 97. Ед. хр. 183; Оп. 101. Ед. хр. 29). В октябре 1829 г. он подавал в цензуру водевиль в двух действиях "Телеграф? (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 52). Отрывки из этого водевиля и стихи он поместил в альманахах "Зимцерла" и "Полярная звезда". Тюрин печатался также в "Московском телеграфе", "Дамском журнале", "Молве". С 1842 г. по 1861 г. он преподавал русский язык в Александровском Брестском кадетском корпусе24.

Ряд авторов были редкими, можно сказать - случайными, гостями в характеризуемых нами альманахах.

Сын купца Иван Зимулин, студент медико-хирургической академии по ветеринарной части с 1831 г. (Ф. 433. Оп. 52. Ед. хр. 315. Л. 5 об.), напечатал одно стихотворение в "Северном сиянии". В 1831 г. он подавал в цензуру "Горестное размышление человека о смерти" и "Восточные рассказы на берегу Шатия-Араб? (Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 13; обе рукописи, по-видимому, не были опубликованы), в том же году выпустил повесть "Мария и Эдуард, или Нещастная жертва злобы и ослепления. Истинное происшествие XIX столетия".,

Под одним из стихотворений в "Цинтии" стоит подпись Д. Иванов. Это, по-видимому, Дмитрий Петрович Иванов (1812"1881) - родственник и земляк В.Г. Белинского, сын титулярного советника, окончивший Пензенскую губернскую гимназию и нравственно-политическое отделение Московского университета (1830? 1834). Позднее он преподавал русский язык в разных учебных заведениях25.

Одно стихотворение в "Улыбке весны" принадлежит Эдуарду Мартыновичу Боргману (1813 - ?), сыну садовника университетского ботанического сада, учившемуся в пансионе Ф. Кистера (1827"1830) и в 1830 г. поступившему на словесное отделение Московского университета (Ф. 418. Оп. 100. Ед. хр. 35). В начале 1833 г. он, еще будучи студентом, представил в цензуру "Стихотворения" поэтессы Надежды Тепловой (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 88). В 1834 г. Боргман окончил университет, а с 1840 г. преподавал русскую историю, географию и статистику в Сувалкской губернской гимназии Варшавского учебного округа; с 1858 г. по 1861 г. занимал там место инспектора.

Алексей Игнатьевич Тимофеев, поместивший в "Цинтии" прозаическую зарисовку "Выписка из ежедневных моих записок", был сыном комиссионера 9-го класса, окончил Московскую губернскую гимназию (1823"1828). В 1828 г. поступил на словесное отделение Московского университета, в 1831 г. ушел оттуда, не окончив курса (Ф. 418. Оп. 98. Ед. хр. 302. Л. 15"17; Оп. 101. Ед. хр. 31). В 1831 г. он издал книгу "Мужественные подвиги россиян в турецкую и персидскую кампании с 1827 по 1830 год, или Новые военные анекдоты", в 1835 г. - роман "Валерий и Ама-лия, или Несчастное семейство", приписанный в "Русском биографическом словаре" известному ультраромантическому поэту А.В. Тимофееву. Позднее он служил учителем и надзирателем в Московском сиротском доме, а в 1866 г. сдал в Полтавской губернской гимназии экзамен на звание учителя русского языка уездных училищ и, по-видимому, в дальнейшем преподавал в Полтавской губернии.

Христофор Дмитриевич Тростин (1807 - ?), несколько стихотворений которого помещены в "Северном сиянии", был сыном адъюнкта математики Московского университета, происходившего из духовного сословия. Он кончил словесное отделение Московского университета (1820"1823) (Ф. 418. Оп. 120. Ед. хр. 569), печатал стихи в "Московском телеграфе? (1831) и "Галатее? (1829), а позднее издал книгу "Стихотворения? (М. 1836) (в это время имел чин губернского секретаря).

Н. Орлов, автор двух стихотворений в "Цинтии", это, возможно, Николай Матвеевич Орлов, из штаб-офицерских детей, который в чине губернского секретаря в 1827 г. служил в конторе казенной лосинной фабрики в Москве и получил разрешение слушать лекции в университете (Ф. 418. Оп. 97. Ед. хр. 237).

Дмитрий Федорович Пельский (1806"1845), автор стихов в "Цинтии", - сын священника, учился в семинарии, потом окончил физико-математическое отделение университета (1823"1827), во время учебы посещал лекции и на словесном отделении (Ф. 418. Оп. 97. Ед. хр. 220; Оп. 120. Ед. хр. 552)26. В дальнейшем служил на московском почтамте и выпустил "Новую почтовую книгу для жителей Москвы" (М. 1833), с конца 1830-х гг. был почтмейстером в Клину, потом в Дмитрове. В 1832 г. Пельский женился на поэтессе Серафиме Тепловой, подруге М. Лисициной. Ее сестра Надежда, довольно известная поэтесса, была замужем за Николаем Степановичем Терюхиным, выпускником математического отделения университета (1821 - 1824) (Ф. 418. Оп. 118. Ед. хр. 332; Оп. 121. Ед. хр. 242). В 1830-х гг. Пельский изредка печатал стихи в "Библиотеке для чтения" и "Литературных приложениях к Русскому инвалиду". В конце 1835 г. Пельский сам пытался издать альманах "Галлеева комета", рукопись прошла цензуру (Ф. 31. Оп. 5. Ед. хр. 102), но затея не увенчалась успехом, и книга из печати не вышла.

Дмитрий Иванович Серков (1800 - ?), печатавший стихи в "Полярной звезде", - сын губернского секретаря, получил домашнее образование, окончил нравственно-политическое отделение университета действительным студентом (1820"1825) (Ф. 418. Оп. 117. Ед. хр. 337; Оп. 122. Ед. хр. 329). После этого он служил в палате Московского губернского правления чиновником 12-го класса27.

На этом завершим список. Остальные авторы, представленные в студенческих альманахах, - известные литераторы, у которых произведения были "выпрошены" для придания альманаху большего веса (В.А. Ушаков, Ф.Н. Глинка, А.Ф. Вельтман и др.), и еще несколько человек, о которых нам не удалось собрать никаких сведений.

Теперь можно подвести итоги. Практически все участники характеризуемых альманахов получили высшее образование, т.е. имели весьма высокий для своего времени образовательный ценз. Почти все они по происхождению - не из дворянской среды. И, наконец, сотрудничали в альманахах они либо будучи студентами, либо вскоре после окончания университета. Обычно появление этих и им подобных альманахов объясняют желанием издателей "зашибить деньгу". Нельзя, конечно, отрицать наличие подобного мотива, но главное, по-видимому, не в этом. Мы полагаем, что для "вкладчиков" данных альманахов основным стимулом было желание преодолеть свою социальную и культурную неполноправность. Российское общество того времени было сословным, а границы между сословиями - довольно жесткими. Образование (особенно высшее) являлось одним из немногих способов, посредством которого представители низших (по сравнению с дворянством) сословий могли поступить на государственную службу и сделать карьеру28. В качестве примера можно указать на биографии А.В. Ни-китенко, П.А. Плетнева, И.А. Гончарова и др. Определенное содействие в этом могли оказать и успехи в литературе, которые нередко открывали двери в светские салоны и помогали продвинуться по службе.

Но не меньшее, а, может быть, большее значение имело другое. Литература, являвшаяся субститутом культуры в целом, демонстрировавшая благородство и возвышенность чувств, уравнивала занимающихся ею с культурной элитой, в качестве каковой в сословном обществе выступала аристократия. Начитанность, хороший литературный вкус и умение писать стихи и прозу являлись тем, что французский социолог Пьер Бурдье называет "культурным капиталом", позволяющим наряду с капиталом социальным (происхождение), экономическим (деньги) и символическим (знание символов, используемых в определенной среде) повышать свой социальный статус29.

Усваивая образцы, предложенные элитарными литераторами и санкционированные светом, разночинная интеллигенция пыталась показать, что "и мы так можем". Для каждого из них это происходило в течение сравнительно краткого промежутка времени, пока он выбирал свой жизненный путь. Позднее одни начинали делать служебную карьеру и их "засасывала" жизненная рутина, другие, страстно любящие литературу, стали преподавать словесность и одновременно профессионализировались как литераторы, перейдя на прозу (Воскресенский, Любецкий), третьи превратились в поставщиков книг для рыночных издателей (Глухарев) и т.д.

Критика принимала все рассмотренные альманахи очень пренебрежительно: "Доныне не отличалась Москва литературными альманахами, но "Венок граций" дорезал альманачную славу Москвы"30, "Надобно нечеловеческое терпение, чтобы прочитать от доски до доски "Северное сияние""3', о "Зимцерле" - "одна из пустейших книжонок, издаваемых в Москве под названием альманахов. В ней заметны знания и ум мальчиков приходского училища и требования семинарской учености. Наружность сего альманаха под пару к содержанию оного, то есть столько же неопрятна и неуклюжа"32, в "Полярной звезде? "все вообще ознаменовано печатью детской незрелости"33, ""Метеор" г. Соловьева по своей неопрятной наружности и своему курьезному содержанию в близком свойстве, сватовстве и кумовстве с московским "Северным сиянием"..."34 Этот ряд резко негативных отзывов можно легко продолжить. Однако они не совсем справедливы. Конечно, в основном эти альманахи носили эпигонский характер. Но образцы, которым следовали авторы, воспроизводились в них довольно умело, а иногда (особенно в исторической прозе) участники альманахов отличались определенным своеобразием. Плодотворнее, как нам представляется, рассматривать эти альманахи не как "плохую" литературу, а как другой слой литературы, отражающий вкусы "третьесословных" читателей (существенное влияние на формирование этого слоя оказало духовное происхождение и семинарское воспитание многих его представителей).

Любопытно отметить, что альманах проник и в еще менее престижные культурные слои. Поскольку в этой среде пишущие люди попадались гораздо реже, они, как правило, были слабо связаны между собой и выпускали либо авторские книги в форме альманаха, либо, в лучшем случае, выступали вдвоем.

Авторский альманах "Утренняя звезда? (М. 1831) издал служивший в ведомстве горных заводов (по-видимому, канцеляристом) Дмитрий Иванович Сигов. Ему принадлежат несколько небольших книг: "Умственная революция, или Война романтизма с классицизмом? (М. 1831), "Путешествие в Солнце и на планету Меркурий и во все видимые и невидимые миры" (М. 1832), "Граф Любский, или Любовь и кокетство" (М. 1832) и др. относимых критикой того времени к разряду графоманских. В 1833 г. он переехал на Урал, служил на Верхне-Исетском заводе близ Екатеринбурга. В 1837 г. Петербургский цензурный комитет запретил рукопись его романа "Раскольники" за изображение кровосмешения, разврата и изуверства35. В предисловии к "Утренней звезде", написанном в форме беседы автора с другом, на вопрос, что побудило его назвать книгу альманахом, Сигов простодушно отвечал: "Я следую моде! Нынче пока еще не отошла мода в нашей словесности на альманахи, а потому и я свои сочинения подчинил вкусу моды!"36 Далее следовали проза и стихи такого уровня:

Наш Пушкин молодец! Для всех он образец: Хот пишет мало, Но зато не вяло37.

Интерес представляет изданный в Москве в 1840 г. когда мода на альманахи давно прошла, "Альманах на 1840 год", вышедший под именем Н. Анордист. Эта звучная, "скандинавская" фамилия - всего лишь анаграмма фамилии Николая Кузмича Радости-на (о его авторстве см.: Ф. 31. Оп.1. Ед. хр. 366. Л. 190). Сын священника, он родился в 1811 г. в 1831 г. поступил на службу в Московское губернское правление копиистом и к 1847 г. дослужился до чина коллежского секретаря (Ф. 54. Оп. 176. Ед. хр. 2733.).

Предельно "низовыми" альманахами были два - "Северное сияние на 1831 год? (М. 1831) и ?Феномен"(М. 1832). Первый издали провинциальный актер, а впоследствии ремесленник Петр П. Рябннин и сын купца Дмитрий Дмитриевич Комиссаров (о них см.: Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 12, 13). Рябинин выпустил книгу "Разбойники, русская баллада и Изменница, поэма? (М. 1830), а Комиссаров - поэму "Пленник Турции" (М. 1830)38 и комедию-водевиль "Пожилой наследник, или Осмеянная ревность" (М. 1836).

?Феномен"издали П. Соболев и Александр Михайлович Пуго-вошников, московский мещанин (Ф.'31. On. 1. Ед. хр. 15). С конца 1820-х по середину 1840-х гг. он подавал в цензуру ряд своих рукописей, часть которых потом была опубликована ("Умершие колдуны, или Явление мертвецов. Сельская баллада". М. 1832; "Песни, романсы и разные стихотворения". М. 1836, под криптонимом А.П.; "Наказанное преступление". М. 1839; "Рассвет.

Сочинение в стихах и прозе". М. 1843; два последних - анонимно, об авторстве Пуговошникова см.: Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 136, 15). Современная критика отзывалась о его сочинениях предельно уничижительно; Белинский, например, считал, что в его "безграмотных" стихотворениях "недостает <...> грамматики и не соблюдены правила версификации"-19.

По всей вероятности, авторы этих альманахов были знакомы между собой. По крайней мере, А. Пуговошников получил в цензуре одну из рукописей П. Рябинина для передачи автору (Ф. 31. On. 1. Ед. хр. 12).

Вошедшие в названные альманахи тексты написаны на графоманском уровне, авторы-самоучки малограмотны, но тем не менее и они уже знакомы с "альманашной" формой и в меру своих скромных сил воспроизводят ее. Поразительно предисловие А. Пуговошникова, в котором он рассматривает свой альманах с исторической точки зрения, как документ, воплощающий мысли и чувства людей необразованных и бесталанных, но стремящихся к культуре. Пуговошников пишет: "Наши потомки будут собирать все: дельное и недельное, будут желать, так сказать, поставить предков перед собою; осуществить прошедший век; видеть дух времени, порывы страстей, видеть людей минувших. Они станут стараться раскрыть все красоты и недостатки протекшего века, чего, не имея памятников, сделать невозможно.

Вот почему предлагаются и наши стихотворения в роде альманаха. Если некоторые скажут, что всякая всячина не достойна памяти; на это можно отвечать следующим образом:

Извините, друзья мои; всегда, везде и во всякий век есть и будет всякая всячина, ибо дарность и бездарность неразлучны. Но из сей-то всякой всячины может выходить хорошее, даже образцовое; из нее люди, одаренные талантом, могут извлечь новые идеи и найти пищу для ума <...> Да и что же было бы, если б выходило в свет одно хорошее, образцовое? Оно потеряло бы свою цену и казалось каким-то обыкновенным, однообразным?40.

Аналогичные мотивы звучат в программном стихотворении П. Рябинина в альманахе "Северные семена":

Блажен, кто чувства приобрел, Хотя и в бедном состоянии; Дорогу к доброму нашел В своем ничтожном воспитаньи

Друзья, блажен, кто в жизни сей Обресть хорошего потшился. Без важных помоши людей Он сам хоть мало научился41.

Рецензент "Молвы" дал очень точную оценку подобным книгам (на примере ?Феномена?): "Альманах <...> представляет явление, как отразилась поэзия нашего времени в людях без всякого образования, без всякого приготовления к принятию ощущений поэтических, изящных! <...> Грешно быть к ним слишком строгими: и по справедливости, и по их собственному смирению. В утешение им скажем, что они найдут свой круг читателей, которые, равняясь с ними в степени образованности, будут ими восхищаться и по убеждению и по чувству: ибо в последнем никак нельзя отказать им?42.

Как видим, за сравнительно краткий период альманах из "светских зал" быстро спустился по социальной лестнице и, получив известность на разных ее ступенях, дошел если не до самого "низа? (где находились немногие деревенские "книгочеи", обращавшиеся почти исключительно к религиозной книге, и многочисленное неграмотное крестьянство), то, по крайней мере, до некоторых представителей грамотного городского простонародья.

4 Заказ - 103"

Ф.В. БУЛГАРИН И ЕГО ЧИТАТЕЛИ

Для того чтобы дать исторически адекватную характеристику творчества писателя и его роли в литературном процессе, необходимо изучить восприятие его произведений читателями, специфические черты и вкусы его аудитории. В отечественном литературоведении работа по созданию "истории литературы с точки зрения читателя" только начинается. Предстоит собрать по разным источникам (мемуары, дневники, переписка, критика и т.д.) свидетельства читательской рецепции книг различных авторов, обобщить и осмыслить эти материалы.

В данном очерке сделана попытка наметить основные параметры читательской аудитории одного из самых известных и читаемых русских литераторов 1820? 1830-хл;г.^^.Е^Булгари1га. Фигура эта долгое'время трактовалась лишь в памфлетном ключе, без опоры на фактические данные - и в результате исторически неадекватно. Первые попытки показать реальное место Булгарина в литературе первой половины XIX в. сделаны лишь в последнее время1.

В течение 40 лет он выступал в печати в качестве фельетониста, публициста, литературного, театрального и музыкального критика, прозаика, драматурга, историка, переводчика и т.д. Он выпускал первый специальный журнал, посвященный истории, географии и статистике России ("Северный архив"), первую литературную газету ("Литературные листки"). Совместно с Н.И. Гречем он создал и 35 лет редактировал первую частную газету с политическим отделом ("Северная пчела?). Он выпустил первый русский театральный альманах ("Русская Талия?), где впервые "провел в печать" отрывки из "Горя от ума". Он - автор первого русского романа нового, "вальтер-скоттовского" типа, имевшего громадный успех ("Иван Выжигин"), один из зачинателей исторического романа (его "Димитрий Самозванец" вышел лишь через полгода после ?Юрия Милославского" М.Н. Загоскина). Он первым (или одним из первых) ввел в русскую литературу жанры нравоописательного очерка, утопии и антиутопии, батального рассказа и фельетона. Самой своей редакционно-издательской деятельностью и многочисленными выступлениями в защиту писательского профессионализма Булгарин во многом содействовал уходу русской литературы от дилетантизма, ее профессионализации.

Начиная свою литературную деятельность, Булгарин отмечал, что "в России просвещенный класс людей думает, говорит и читает на иностранных языках; прелестный пол пренебрегает отечественным словом; русская книга или журнал не смеют показаться в позлащенных шкафах светского человека..."2. Через несколько лет Н.А. Полевой, примерно так же оценивая читательскую аудиторию, приходил к выводу, что "при таком состоянии публики, действуя на одних просвещенных людей, невозможно иметь огромного успеха. Надобно расшевелить задние ряды читателей..."3.

Одним из немногих литераторов (наряду с Н.А. Полевым, М.Н. Загоскиным и О.И. Сенковским), кто успешно решал эту задачу, был Булгарин. Вступив в литературу в начале 1820-х гг. он быстро завоевал популярность у читателей. Большим успехом пользовались его очерки нравов, печатавшиеся в журнале "Северный архив", приложении к нему - "Литературные листки", а с 1825 г. - в газете "Северная пчела". СЛ. Геевский писал, например, в середине XIX столетия, что четверть века назад Булгарин своими нравоописательными очерками "заменял нынешнего Гоголя - хохотали вдоволь"4.

Сенсационный успех имел в 1829 г. его первый роман - "Иван Выжигин", на чем подробно мы остановимся ниже. Постепенно у Булгарина сформировалась довольно большая, высоко ценящая его и преданная ему аудитория. Вот, например, что писал ему в 1830 г. об одной из его статей в "Северной пчеле" чиновник П.Г. Озерский из Черниговской губернии: "Статья сия есть мастерское произведение пламенного пера вашего, я от всей души решил сберечь листок сей пчелки, вами позлащенный"5. А.Д. Галахов вспоминал, что в 1830"1840-х гг. "единственная в то время частная газета "Северная пчела", отталкивавшая от себя известный круг читателей фельетонами Булгарина, другому кругу именно за эти фельетоны и нравилась по доступности их содержания, по легкости и понятности изложения, по остротам и шуточкам, по плавности и гладкости языка?6. Вот отзывы помещика Владимирской губернии А.И. Чихачева из его дневников и писем разных лет: "Северная пчела"! Это такая моя любимица, с которой я редко разлучаюсь"; "По-моему, самая лучшая газета есть "Северная пчела""; "Булгаринские статьи в "Северной пчеле" читал я с всегдашним удовольствием. Кто и что ни говорит, а толковито, умно, от души пишет Фаддей мой Венедиктович?7. Приведем также обширную цитату из письма П.Г. Волховского с Дона, который писал Бул-гарину в 1848 г.: "Более двадцати пяти лет имею я приятнейшее удовольствие читать, изучать и восхищаться вашими произведениями - они все красуются, в отличных переплетах, в моей маленькой библиотеке; впрочем все это относится ко многим из наших соотечественников, подобно мне уважающих ваши познания, дарования - и вашу правоту в защите русского языка; примите маленькую дань благодарности от всех почитателей ваших, которых много в обширной матушке нашей России - пусть самоучки, недоучки, доморощенные гении, учителя и ученики натуральной школы жужжат как шмели, публика и люди благоразумные видят и оценят все по истинному достоинству. "Пчелу" выписываю с первого года ее существования, и даже имею все листы (т.е. номера. - А.Р.), и за все годы. Книги и прочее многие из нас выписывают единственно по рекомендации вашей, и всегда бываем довольными, ибо суждения ваши беспристрастны и верно высказаны!.."8

Генерал-майор И.К. Арнольди ?читал "Выжигина" и очень ценил <...> Говорил, что зачитывается "Северной пчелой""9. П.А. Плетнев запечатлел колоритную сценку, демонстрирующую, что в начале 1840-х гг. Гоголь и Булгарин осознавались как соперники, причем часть читателей отдавала преимущество Булгарину. Плетнев пишет Я.К. Гроту 19 июня 1842 г. что барон Ю.Ф. Корф, окончивший Царскосельский благородный пансион, "из рук вон. У него совсем нет такту для общества. Мы сидим втроем с Федором Федоровичем (Корфом. - А.Р.). Ю. начал хвалить "Салопницу" Булгарина. Я отвечал, что не знаю статьи. "Разве вы не читали"" - спросил он с удивлением. Я отвечал, что, дорожа временем, не теряю его на чтение глупостей, писанных вприбавку м...и. Ему это ничего. Стали говорить о Чичикове. А он и не читал его, да еще спрашивает, что стоит ли это, чтобы читать" Разве Гоголь с талантом? Прибавил он. Вот человек, живущий в столице и трущийся между людьми высшего разряда"10.

Приведенные примеры свидетельствуют, что.у Б^"г,арина была своя специфическаа.аулитория. Прежде всего следует отметить ее достаточно большой, массовый (для того времени) масштаб. Тираж "Северной пчелы" (в разные годы от 1,5 до 9 тыс. экз.) превышал тираж любой другой одновременно выходившей русской газеты, а тираж романа "Иван Выжигин", выпущенного подряд тремя изданиями, - любой другой отечественной прозаической книги того времени.

Своими романами и своей журналистской деятельностью Бул-гарин способствовал расширению^штательскон аудитории на Руси, росту ее численности и приобщению к чтению новы*-социальных слоев.

Хороший материал для характеристики булгаринской аудитории дает история "Ивана Выжигина". Когда в 1829 г. вышло первое издание, то весь тираж (2000 экз.) был раскуплен за несколько дней (обычно книги лежали долгое время), в том же году было выпущено и тут же разошлось второе издание, а на следующий год - третье. Книга стала литературной сенсацией. Можно сказать, что почти все, кто в России читал книги, сочли нужным ознакомиться с романом, он стал предметом споров и обсуждений, как в устных беседах, так и в переписке. Интерес к книге затронул различные социальные и культурные слои, от аристократии до купеческих приказчиков и грамотных дворовых. Н. По-

11В А НЪ

П1>АВСТ"КНПО-Г.АТ11ГНЧКСК1Й РОМАИЪ.

и - ч и II Е Я J И

ВЫУЧИВ, МЫ <ММгН МЯрМК

Тары" "мм* ?tw*s - л"}*??} Ом е. "ю&" лише?

ЧАСТЬ Ш.

fcAltKTMKTBPSJr РГ*. та "г,и*?* ????? *????".,

1 8 3 9,

Титульный лист романа Ф.В. Булгарина "Иван Выжигин"

левой писал в рецензии на роман: "В кабинетах, в гостиных, на бирже, в городах, в деревнях, в целой России сочинения г-на Булгарина, и особенно "Иван Выжигин", составляют предмет разговоров. Просвещенные и невежды, умные и неразумные, дамы, старики, офицеры, купцы, чиновники, даже девушки и дети толкуют о Булгарине, о его успехах литературных. Разговоры о "Иване Выжигине" составляют приправу холодных визитов, скучных посещений, столкновений деловых людей и сборищ за сытными обедами"11.

Приведенные слова - не лесть Полевого, в тот период литературного союзника Булгарина. Есть и другие свидетельства широкого распространения романа в разных социальных средах. Н.И. Надеждин писал в рецензии на роман, что его ?шумная слава облетела уже будуары и гостиные и раздается теперь - в пере-дних"12. А.А. Шаховской в водевиле "Еще Меркурий, или Романный маскарад", впервые представленном через несколько месяцев после выхода книги, писал (от лица романа): "Я, Выжигин Иван, к услугам всех - // От бар до слуг и от дворян до дворней..."13

Однако широкое распространение еще не означало всеобщего успеха. Сразу же выявилось, что восхищение одних очень резко контрастирует с презрением и насмешками других. При первом соприкосновении с материалом возникает искушение "р,азнести" читателей романа по сословным категориям, отождествив противников с родовитым дворянством, а поклонников - со средними социальными слоями. Например, кн. Е.Н. Мещерская, опираясь на наблюдения в своей социальной сфере, писала из Петербурга в Москву поэту И.И. Дмитриеву вскоре после публикации романа: "Куда ни приедешь, везде говорят об "Иване Выжигине" - но редко с похвалою; куда ни взглянешь - в гостиных, в дамских комнатах, везде увидишь "Ивана Выжигина" даже с разрезанными страницами, занимающего почетное место на столах"14.

Приятель Пушкина А.Н. Вульф так резюмировал в дневнике впечатления от новой книги: ".,..я с жадностью и без порядку прочитал четыре части, в которые разделен роман. Он назван нравственно-сатирическим, но сатиры я мало встретил в нем. Ход романа совсем не занимателен, происшествия не связаны, а рассуждения нравственные несносны, описание чувств и страстей вяло и холодно. Зато описание образа жизни наших дворян, некоторых лиц, сделанных представителями всех пороков и недостатков, которые встречаешь в их сословии, злоупотреблений, которые мы всякой день видим, и наконец разных степеней общества нашего в столице и губерниях. Слог сочинения вообще чист, но в нем нет ни живости, ни остроты, ни разнообразия рассказа: качества слога, требуемые от сатирика"15.

П.А. Вяземский находил в романе "плоскость"16, И.В. Киреевский - "пустоту, безвкусие, бездушность, нравственные сентенции, выбранные из детских прописей, неверность описаний, приторность шуток"17. Е.А. Боратынский утверждал, что там "Вы не найдете не только ни одной мысли, ни одного положения, ни одной картины, ни даже того достоинства, которого можно ожидать от Булгарина, т.е. особенного знания некоторого рода людей, с которыми не знаются порядочные люди..."18 Для А.А. Дельвига это - "пошлая и скучная книга"19.

Критики обычно подчеркивали, что роман адресован совсем иной аудитории (правда, в полемических целях ее место в социальной иерархии снижалось): "вся дворня, говорят, не нарадуется им: так и рвут - из рук в руки"20; он "по плечу простому народу и той части нашей публики, которая от азбуки и катехизиса приступает к повестям и путешествиям"21. И.Н. Скобелев, офицер, а впоследствии и литератор, не получивший систематического образования (по собственному признанию, читал в юности только церковные книги и лубочного "Милорда Георга" М. Комарова), писал Булгарину про "на святой Руси небывалого, а потому драгоценного Выжигина <...> сочинение толико превосходное, неподражаемое"22. (Ср. с мнением светской читательницы о Гоголе в 1847 г.: ".,..все его прежние сочинения были грязны, сальны и наполнены ругательствами, так же и Булгарина, они годны для лакейской, да и того не позволят в благочестивом доме <...>"23.)

Однако дальнейшее знакомство с материалом ломает эту схему. Оказывается, роман понравился Николаю I и А.Х. Бенкендорфу24, молодому Н.В. Станкевичу23. Юный М.А. Бакунин писал сестрам в марте 1830 г.: "Русская литература обогащается романами. Булгарин открыл путь своим "Иваном Выжигиным", очень хорошим романом <...>"26. Художник А.А. Иванов в письме знакомому из Петербурга от 27 апреля 1829 г. дал следующую неоднозначную характеристику книге: "Везде кричат о романе "Иван Выжигин". Его здесь превозносят; и я <...> прочитал сии четыре части и нашел, что Булгарин столько же имеет дара описывать пороки, сколько сам в них неподражаем; в отношении же добродетели - во всем романе чувствуешь натяжку"27.

Водораздел определялся не столько социальными, сколько культурными критериями. Вместе с аристократами роман резко осуждали и разночинцы М.П. Погодин28 и Н.И. Надеждин29.

Можно утверждать, что отвергли роман лишь элитарные культурные группы, характеризующиеся высоким уровнем образования. И лишь поскольку подобных лиц именно среди аристократии было довольно много, а среди представителей "среднего" сословия и социальных низов - мало, можно говорить и о том, что среди одних социальных слоев преобладали поклонники, а среди других противники романа.

Проведенный В.А. Покровским анализ списка подписчиков на первое издание "Выжигина? (список помещен в самой книге и включает 440 чел.) показал, что чиновники и помещики составляли 66%, офицеры - 27,5%, купцы - 6% (в территориальном аспекте соотношение следующее: Петербург - 42%, Москва - 6%, провинция - 52%)30. Покровский заключил на этой основе, что "г,лавная масса читателей "Ивана Выжигина" состояла из дворян, поместных и служащих, по преимуществу провинциальных. Читатели буржуазного круга составляли очень небольшую часть"31. Соглашаясь в целом с этим выводом, следует сделать некоторые уточнения. Покровский не принимает во внимание специфический характер самого института подписки и отождествляет его с покупкой книг и даже чтением. Подписка по своему происхождению представляет собой форму коллективного меценатства. (Позднее подписка на одну книгу перестала практиковаться, а подписка на собрание сочинений или серию книг, как и на периодическое издание, стала служить гарантом получения издания и позволяла в ряде случаев рассрочить плату.) Поэтому вполне естественно, что в число подписчиков входили самые состоятельные из числа покупателей (книги можно было легко приобрести по выходе в книжных магазинах) и тем более читателей (так как книги были весьма дороги в то время, купить интересующее издание мог далеко не каждый желающий). Исходя из этого, мы склонны считать, что доля недворян (мелкие чиновники, купцы, мещане, грамотные крестьяне и т.д.) среди читателей "Выжигина" была существенно выше, чем среди подписчиков. Безусловно, у социальных низов роман не мог иметь успеха (в круг их чтения, как писал и сам Булгарин, входили лубочные и религиозные книги, "Выжигин"для этих читателей был слишком сложен и чужд). Основным потребителем романа являлся "средний слой" читателей, чьим вкусам и потребностям он соответствовал в наибольшей мере. Это, по сути дела, был первый заметный бунт русской читающей публики против законодателей вкусов из среды литературной элиты: несмотря на почти единодушное осуждение романа в критике и в литературных кругах, он в краткий срок выдержал три издания.

Многие свидетельства демонстрируют тесную связь Булгарина с его аудиторией. Он делил читателей на четыре категории: 1) "знатные и богатые люди"; 2) "среднее состояние. Оно состоит у нас из: а) достаточных дворян, состоящих на службе; б) помещиков, живущих в деревнях; в) бедных дворян, воспитанных в казенных заведениях; г) чиновников гражданских и всех тех, которых мы называем приказными; д) богатых купцов, заводчиков и даже мещан. Это состояние самое многочисленное, по большей части образовавшееся и образующееся само собою, посредством чтения и сообщения идей, составляет так называемую русскую публику"; 3) "нижнее состояние. Оно заключает в себе мелких подьячих, грамотных крестьян и мещан, деревенских священников и вообще церковников и важный класс раскольников"; 4) "ученые и литераторы"32. Своим адресатом он выбрал "среднее состояние", или "публику". Характерный жест - вразрез с традицией, предписывавшей посвящать книги влиятельным покровителям, друзьям или родственникам, он свои "Сочинения", вышедшие в 1827 г. посвятил ?читающей русской публике в знак уважения и признательности". Булгарин сделал своих читателей основной точкой отсчета, стремясь удовлетворить их запросы, "угодить", как он выражался33. Он следующим образом резюмировал позиции читателей по отношению к журналистам: "Вы действуете, мы судим; вы работаете, мы платим... будьте с нами поосторожнее и повежливее!"34 Поэтому он так формулировал свое кредо: "Мы (журналисты. - А.Р.) служим публике в качестве докладчика, должны переносить все ее прихоти; терпеливо слушать изъявления неудовольствия и быть весьма осторожными во время ее милостивого расположения"35.

Стремясь расширить круг читателей в России, приобщить к чтению новые социальные слои, Булгарин учитывал их интересы и вкусы, менял тематику и проблематику публикаций, заимствовал зарубежный (главным образом французский и польский) опыт.

О.А. Пржецлавский, хороший знакомый Булгарина, вспомй~-Л нал, что он "в совершенстве знал свою публику; она в то время была I нетребовательна, легко было удовлетворять ее вкусу <...> день куп- { ца, чиновника, делового человека начинался непременно с про-! чтения "Пчелки""36.

Подполковник корпуса жандармов Васильев докладывал начальству, что "г,азеты русские (самой популярной из них была "Северная пчела". - А.Р.) не читаются высшими классами, до сих пор все сведения политические гораздо удобнее прочесть в журналах иностранных, которых так много в России, но русские газеты читаются не только дворянами, но во всех лавках и в лавочках, в торговых местах, в народных харчевнях, в конторе каждой государственной волости, головами, писарями, унтер-офицерами и вожатыми многочисленного отдела народа - раскольниками..."37

Советы, которые Булгарин давал П.С. Усову, секретарю редакции "Северной пчелы", демонстрируют хорошее знание им своей аудитории и стремление "потрафить" ее вкусам. Булгарин исходил из того, что "большинство публики любит легкое" и при этом "ищет в журналах и газетах разнообразия". Поэтому раздел "Смесь" "составляет в каждой газете то же, что душа в теле". Он утверждал, что "публика наша любит только тогда политику, когда в политике таскают друг друга за волосы и бьют по рылу", поэтому "лучше писать, что немецкий сапожник расквасил себе рыло, чем догадки и рассуждения о судьбах царств!". Понимая, что малообразованных читателей больше интересует русская жизнь, особенно в бытовых ее аспектах, он просил то, "что получено из провинции, если можно, тотчас печатать. Наша русская блоха важнее парижского слова для русских газет". Булгарин указывал, что "при недостатке политики "Пчелу" можно поддержать только литературою и оригинальною болтовнёю"38. "Болтовню? (в форме еженедельного фельетона) он поставлял в газету сам, и это был один из наиболее любимых читателями разделов "Пчелы". Фельетон этот был построен как беседа с читателем, что сразу же создавало некоторого рода интимную связь Булгарина со своей публикой.

Однако близость значительной части читателей к Булгарину во многом определялась и тем, что в "Северной пчеле" он долгие годы формировал и направлял их вкусы, в результате чего был весьма авторитетен и как писатель, и как литературный критик. Читатели хвалили его произведения и публикации, прислушивались к его мнениям, следовали его советам и рекомендациям. Вот, например, в 1832 г. знакомый с Украины пишет Гоголю о книге "Вечера на хуторе близ Диканьки": "Я читал и рекомендацию ей от Булгарина" в Северной пчеле очень с хорошей стороны и к поощрению сочинителя. Это видеть приятно"40. Я.Н. Толстой, который жил в Париже, "поверив "Северной пчеле" <...> считал "Мертвых душ" скучною книгою..."41.

Своей литературной деятельностью Булгарин отчетливо выразил наступление нового типа взаимоотношений между писателем и читателем. Ранее структурообразующим фактором литературной жизни был салон (по крайней мере, на высоких уровнях, низовая литература была и тогда чисто рыночной)42. В салоне нет жесткого подразделения на творцов и публику. Потенциально здесь все - художники, литература является дилетантской и рассматривается как средство проведения свободного времени. Каждый может оказаться автором, да на практике значительная часть посетителей салона и выступала в этой роли. Репутация автора формируется в салоне на основе мнения немногих знатоков.

Булгарин представляет совсем иную литературу, в основе которой лежат книжный рынок и журнал. Читателей стало больше, среда их демократизировалась, и местом встречи стали не гостиная, а страницы периодического издания. Здесь роли четко разделены: есть профессиональные литераторы (они выступают как журналисты, регулярно пишущие для журналов и газет) и публика, своего рода "профессиональные читатели", выступающие в роли подписчиков (т.е. дающие заявку на регулярное чтение). Репутация теперь определяется не в узком кружке, а публично - отзывами критики и особенно коммерческим успехом - продажей книги и подпиской на журнал.

Именно конфликт между двумя этими типами литературной жизни (и, в скрытом виде, столкновение между отношением к литературе дворян-помещиков и "средних слоев") стоит за литературной борьбой пушкинской группы писателей ("литературные аристократы") и Греча, Булгарина, Н. Полевого.

Сравним программные заявления Булгарина и Вяземского.

Булгарин, имея в виду "литературных аристократов", утверждал: "г,ораздо легче прослыть великим писателем в кругу друзей и родных, под покровом журнальных примечаний, нежели на литературном поприще в лавках хладнокровных книгопродавцев и в публике?43. О себе он писал: "Для уловления оного (внимания публика. - А.Р.) я не употребляю никаких из известных средств: не читаю предварительно сочинений моих в рукописи в посещаемых домах; не ищу милости и покровительства людей, имеющих вес в обществе, и не выманиваю журнальных приговоров. Напротив того, в удалении от светских обществ, я пишу в тишине моего кабинета, печатаю и отдаю на суд беспристрастной Публики <...> Публика очевидно благоволит ко мне - и вот вся награда, которой я желаю?44.

П.А. Вяземский же в стихотворении "Литературная исповедь" утверждал противоположную стратегию литературного поведения:

В угоду ли толпе? Из денег ли писать"

Всё значит в кабалу свободный ум отдать.

И нет прискорбней, нет постыдней этой доли,

Как мысль свою принесть на прихоть чуждой воли!

Как выражать не то, что чувствует душа.

А то, что принесет побольше барыша.

Писателю грешно идти о гостиннодворцы

И продавать лицом товар свой! Стихотворцы,

Прозаики должны не бегать за толпой!

И я желал себе читателей немногих, И я искал судей сочувственных и строгих; Пять-шесть их назову, - достаточно с меня, Вот мой ареопаг, вот публика моя45.

Собственно говоря, каждый получил, что публично просил. У Булгарина в 1830 - 1840-х гг. была массовая (для того времени) аудитория, у Вяземского и других "литературных аристократов" - "немногие" читатели. Другой вопрос - насколько искренними были декларации писателей пушкинского круга, ведь они постоянно возобновляли попытки создать печатный орган и бороться с Булгариным и его союзниками за подписчика. Симптоматичны и постоянные нападки на Булгарина, Греча и Сенковского с обвинениями в монополизме. Так или иначе, битву за читателя лет на 20 Булгарин выиграл. Ситуация изменилась лишь во второй половине 1840-х гг. когда Булгарин "с каждым годом утрачивал свой авторитет, потому что поколение, веровавшее в него, старело, теряло вес и сходило со сцены. Его протекции и рекомендации потеряли всякую силу?46. Конечно, дело обстояло не совсем так, просто читатель булгаринских книг стал другим - они (книги) "мигрировали" к простонародной и детской аудитории, чему есть масса мемуарных свидетельств47.

Однако на высоких этажах литературы обновленные "Отечественные записки" (с 1839 г.) и особенно некрасовский "Современник? (с 1847 г.), совместившие пушкинскую литературно-эстетическую программу с практикой "промышленного направления" в журналистике, успешно вели с Булгариным борьбу за читателя.

СТАНОВЛЕНИЕ АВТОРСКОГО ПРАВА

Историки, изучающие экономические, правовые и этические аспекты книжного и литературного дела, постоянно сталкиваются с проблемами авторского права. Во второй половине XIX - начале XX в. был опубликован ряд содержательных работ по истории авторского права в России1. Однако в дальнейшем, хотя оставался еще целый ряд совершенно не разработанных вопросов в этой области, изучение этой темы было приостановлено, начиная с 1930-х гг. ей были посвящены буквально считанные работы2. Поэтому, прежде чем переходить к углубленной разработке истории авторского права, необходимо расширить источниковедческую базу. В архивах хранится большое число документов (прежде всего соглашений издателей с авторами), дающих ценный материал для суждений по этой проблеме. В данном очерке мы опираемся на ряд документов первой трети XIX в. отложившихся в фонде Московского цензурного комитета3, которые позволяют уточнить и дополнить представления об авторском праве в этот период.

Исследователи отечественного авторского права отсчитывают его историю с 1828 г. когда были утверждены цензурный устав, впервые включивший соответствующие параграфы, и "Положение о правах сочинителей"4. Действительно, законодательное закрепление авторского права в России сильно затянулось, что было во многом связано с причинами общекультурного характера, и прежде всего с медленным формированием идеи авторства. Со времени проникновения письменности на Русь долгое время основу книжности составляли богослужебные и богословские книги, а также летописи - тексты надличностного характера, порожденные как бы церковью и государством, а не индивидуальным автором. Следует также учесть, что длительное время большинство текстов было иностранного происхождения, распространялись они в переводе. Все это способствовало укреплению представления, что письменные тексты не принадлежат определенному лицу, а являются общей собственностью, и следовательно, все могут читать и переписывать их. Зато высоко ценился труд переписчика. По наблюдениям П.Д. Калмыкова, в Древней Руси "сочинители, редко встречавшиеся, пользовались по большей части только честию авторства, и то не всегда; имена немногих из них сохранялись в послесловиях рукописей; простые светские писатели обыкновенно скрывали свои имена, и их творения, правда чрезвычайно редкие, делались собственностию всех; переписчик или тот, замышлением которого он переписывал, делался полным хозяином созданной книги, пользовался ею сам или продавал ее и иным образом отчуждал. Все это способствовало преобладанию понятия об общей собственности всех над книгами..."5.

Академик Д.С. Лихачев подобную ситуацию, когда позднейший автор нередко ограничивается компилированием или небольшой обработкой существовавших ранее текстов и при этом может оставить труд неподписанным, а может и подписать сваи" именем, объясняет тем, что "коллективность творчества, характерная для фольклора, еще не была изжита в Древней Руси"6.

Практически только после петровских реформ в XVIII в. оформляется идея авторского права на книгу. Однако по отношению к большинству книг потребность в закреплении авторских прав не возникала в силу экономической невыгодности контрафакции. Образованный человек читал иностранные книги либо на языке оригинала, либо в переводе (а по отношению к переводам формирование авторского права было затруднено), книги же отечественных авторов пользовались гораздо меньшей популярностью.

С последней четверти XVIII в. в среде низовых читателей существовал высокий спрос на книги, прежде всего на календари, учебную и развлекательно-нравоучительную литературу. Поэтому уже в этот период началось законодательное закрепление прав на издание (прежде всего - книг повышенного спроса). Вначале оно осуществлялось в форме так называемых привилегий и фиксировало не индивидуального, а, выражаясь современным языком, "коллективного" автора. В 1780 г. Сенат издал указ о воспрещении перепечатывать календари и другие книги, печатаемые Академией наук (в 1800 г. право на выпуск календарей было закреплено только за Академией наук), в 1784 г. последовал аналогичный указ о неперепечатывании книг, издаваемых Комиссией народных училищ, в 1787 г. - о том, что только Синод имеет право издавать молитвенники и другие церковные книги (в том числе Часослов и Псалтырь, использовавшиеся для обучения грамоте).

Что касается художественной литературы, то здесь преобладали переводы и обработки фольклора, оригинальных авторских книг было мало. Кроме того, к этой сфере книжности представители образованного общества (в том числе и правительственная администрация) относились пренебрежительно или, в лучшем случае, игнорировали ее, что, естественно, не способствовало законодательному оформлению собственности на литературные произведения.

Тем не менее в последней четверти XVIII в. авторское право частного лица на написанную или переведенную им книгу осознавалось (и юридически закреплялось) достаточно четко. Уже в конце 1780-х гг. при продаже авторских прав писали специальный документ, который фиксировался в маклерской книге (так оформлялись любые торговые сделки)7. Аналогичным образом осуществлялась передача авторских прав и в начале XIX в.8 В первой трети XIX в. стандартная форма условия, возникшая еще в конце XVIII в. почти не менялась. Вот текст такого условия, датируемого 1813 г. и написанного на гербовой бумаге, т.е. предназначенного для использования в качестве юридического документа: "Я, нижеподписавшийся, дал сие условие московскому купцу Степану Федотову сыну Романчикову в том, что продал я ему оригинал собственного моего перевода [книги К.Г. Крамера], под названием "Жизнь, мысли и странные приключения Павла Изопа, отставного придворного шута", во всегдашнее его, Романчикова, владение, с тем однакож, что ежели по распродаже первого издания он вознамерится [выпустить] оную книгу вторым или более изданием, то должен отдавать мне ее для поправок, и следующие за труды деньги по обоюдному согласию платить. - Я же не имею права никому предоставлять моей книги, кроме его, Романчикова, для напечатания, дабы чрез то не причинить ему какого-либо убытка. При заключении сего условия деньги получены мною за оную книгу все сполна.

К сему условию магистр 9-го класса Петр Озеров руку приложил. 1813-го года 9 июня 23-го дня?'.

Документы предшествовавшего периода в фонде Московского цензурного комитета сохранились очень плохо, однако схожесть приведенного договора с опубликованным аналогичным документом 1801 г. показывает, что к этому времени заключение подобных "условий" составляло обычную процедуру.

Цензура и ранее занималась вопросами авторского права. Так, в 1811 г. И. Александров обратился в Петербургский цензурный комитет, обвинив священника Б. Вигилянского в перепечатке под своим именем ранее опубликованной его "Похвальной речи князю Пожарскому". Поскольку речь шла о духовном лице, цензура передоверила разбирательство церковным властям, а митрополит, по установлении факта плагиата, распорядился сжечь все изданные Вигилянским экземпляры речи, заключив, что самому ему "по учинении заслуженного выговора, оставляется в наказание стыд, какой он навлек себе таковым поступком"10.

По сути дела, цензурные комитеты гораздо раньше, чем был издан устав 1828 г. стали требовать от издателей доказательств их права на рукопись, а устав лишь упорядочил и законодательно закрепил уже существовавшую практику. Так, в 1816 г. по поводу появления двух книг, совпадавших по тексту, но имевших разные названия и приписанных разным авторам, министр народного просвещения дал распоряжение при предоставлении рукописей в цензурный комитет прилагать к ним доказательства прав издателя "к подаче и напечатанию рукописи"11. Это распоряжение было опубликовано в газетах и с тех пор стало регулировать издательскую деятельность.

Приведем еще одно условие на передачу авторских прав, датируемое 1820 г. (написано также на гербовой бумаге): "1820-го года мая 20-го дня мы, нижеподписавшиеся, генерал-майор и кавалер Михаила и полковник и кавалер Иван Александровы фон-Визины и коллежский асессор Сергей Павлов сын фон-Визин, будучи законными наследниками после покойного родного дяди нашего статского советника Дениса Ивановича фон-Визина, предоставили право господину премьер-майору и кавалеру Платону Петровичу Бекетову по особо учиненным между нами и им, господином Бекетовым, кондициям все сочинения и переводы означенного дяди нашего издать в печать по получении на то позволения цензуры" (далее следуют подписи)12.

В том случае, когда авторы или их наследники опасались незаконной перепечатки принадлежащих им произведений, они просили цензуру об охране своих прав. Так, в 1821 г. И.А. Крылов обращался в Петербургский цензурный комитет со следующим прошением: "Намереваясь печатать новое издание басен моих, но поелику гг. издатели различных собраний в стихах, удостоивши и прежде печатать в них мои произведения в числе весьма значительном, могут и впоследствии то же сделать и таким образом нанести вред новому изданию моему, могут лишить меня плода от моей собственности, я покорнейше прошу Цензурный комитет о запрещении печатать басни мои в каком бы то ни было собрании стихотворений, издаваемых посторонними лицами"13. Цензурный комитет постановил "принять к сведению" эту просьбу14. В 1822 г. вдова Г.Р. Державина обращалась в московскую цензуру с просьбой "никому не позволять без ее согласия печатать сочинения ее супруга, в каких бы то ни было изданиях"15.

В 1824 г. отец А.С. Пушкина обращался в Петербургский цензурный комитет по поводу перепечатки Е.И. Ольдекопом "Кавказского пленника? (вместе с немецким переводом). В ответ на прошение комитет постановил: ".,..хотя в высочайше утвержденном Уставе о Цензуре нет постановления, которое обязывало бы Цензурный Комитет входить в рассмотрение прав издателей и переводчиков книг; но как г. чиновник 5-го класса Сергей Пушкин вошел ныне в Комитет с вышеподписанным прошением: то дать знать об оном г. Ольдекопу, сообщением ему копии с сего прошения, по содержанию которого впредь уже не позволять печатать никаких сочинений сына просителя без письменного позволения самого автора, предъявленного от него издателем, или, по крайней мере, без личного удостоверения его отца о таковом на сие позволении..."16

Участившиеся просьбы и претензии вынудили ввести необходимые положения в цензурный устав 1828 г. Там в - 135 впервые было зафиксировано, что "каждый сочинитель или переводчик книги имеет исключительное право пользоваться во всю жизнь свою изданием и продажею оной по своему усмотрению, как имуществом благоприобретенным"17. Устанавливался 25-летний срок после смерти автора, в течение которого его наследники также могли пользоваться исключительным правом издания, давалось определение контрафакции и предусматривалось наказание за нее.

Теперь каждый акт передачи авторских прав (обычно автором или его наследником - книгоиздателю, но нередко одним издателем - другому) обязательно оформлялся "условием", подобным приводимому ниже: "1828 года, июня 13 дня я, нижеподписавшийся; 12 класса чиновник Андрей Николаев сын Пеше, дал сие условие московскому второй гильдии купцу Василию Васильеву Логинову в том, что я, Пеше, продал ему, Логинову, оригинальные рукописи моего сочинения, составленные, переведенные и одобренные Московским цензурным комитетом, под названиями: 1. "Подробное и верное описание монастырей, находящихся в Российской империи <...>", 2. "Училище для детей или собрание повестей <...>", 3. "Приключение двух детей <...>", 4. "Морми-он", сочинение Вальтера Скотта в 2-х частях, 5. "Видение Дани Родерика", сочинение Вальтера Скотта, 6. "Азбука французская для начинающих <...>", 7. "Азбука немецкая <...>" ценою за тысячу рублей государственными ассигнациями, которые я, Пеше, от него, Логинова, сполна получил, почему он, Логинов, волен вышепоименованные семь рукописей печатать и перепечатывать сколько и когда и в какой форме он, Логинов, заблагорассудит и право печатания оных рукописей может перепродать и другим; словом, продал я, Пеше, ему, Логинову, в полное его собственное и потомственное владение, а мне, Пеше, и моим наследникам из оных вышеперечисленных оригинальных семи рукописей, как с исправлением, так и дополнением, не печатать и права на оное никому на напечатание не давать. Сие условие записать в книге маклерских дел в Москве.

К сему условию чиновник 12 класса Андрей Николаев сын Пеше руку приложил. - 1828 года июня тринадцатого дня сие условие к определенному в Москве публичному нотариусу явлено и в книгу под номером двадцать седьмым записано и с приложением казенной печати возвращено. - Публичный нотариус Николай Ратьков"18.

Однако вскоре после утверждения цензурного устава выяснилось, что издатели начали сталкиваться с рядом специфических проблем. Одна из них была связана с переизданием анонимных произведений, в большом количестве выходивших в XVIII - первой трети XIX в. Так, в 1829 г. министр народного просвещения К.А. Ливен писал главному попечителю Московского учебного округа, в чьем ведении находился цензурный комитет, следующее: "По одобрению Московского цензурного комитета напечатана сего года в Университетской типографии книга под названием "Неслыханное диво, или Честный секретарь", 1-го Кадетского корпуса поручик Судовщиков подал ныне мне прошение по сему предмету, в котором изъяснил, что на основании положения о правах сочинителей никто, кроме его и брата его как единственных наследников после покойного отца их, автора помянутой комедии, не имеет права на издание оной. Посему и просит об узнании, кто именно есть издатель напечатанного ныне издания вышеозначенной комедии и какое имел на сие право.

Вследствие сего согласно определению Главного управления цензуры покорнейше прошу Ваше превосходительство предложить Московскому цензурному комитету об объявлении г. Судовщико-ву сведений, какие имеются в Комитете об издателе комедии "Неслыханное диво", также и о праве, на основании которого сделано сие издание"19.

Издатель книги, известный московский книгопродавец А.С. Ширяев, в ответ на запрос цензурного комитета сообщил:

".,..сим имею честь объяснить, что желая напечатать вновь означенную комедию, изданную в первый раз в 1802 году, без имени автора, я, по разведываниям моим узнал от бывшего содержателя университетской типографии, московского купца Ивана Васильевича Попова, у коего оная комедия в Университетской типографии тогда печаталась, что сочинитель оной был известный литератор русский Иван Васильевич Нехачин, что сей Нехачин печатал и продавал оную за свое сочинение. Сие известие подтвердили мне и другие, знающие прежнюю книжную торговлю. А как со времени кончины Нехачина протек означенный - 7 положения о правах сочинителей срок, то напечатать оную вновь я не находил никакого сомнения"20.

Поскольку обе стороны настаивали на своей правоте, а в цензурном уставе в - 139 значилось, что "все споры между сочинителями, переводчиками и издателями о законной принадлежности какой-либо книги должны быть разрешаемы третейским судом, или же, по несогласию на оный тяжущихся, надлежащими судебными местами, равно как и споры о всякой иной собственности, установленным в гражданском судопроизводстве порядком", Петербургский цензурный комитет оказался в затруднительной ситуации. Он обратился в Главное управление цензуры с запросом: каковы вообще задачи цензуры в определении права литературной собственности и как поступить в данном случае? В своем ответе Главное управление цензуры указывало, что, пока Судовщиков с Ширяевым не разберутся, кому принадлежат авторские права, одобрять к выходу уже отпечатанную книгу не следует, "что касается до степени, в какой комитету надлежит наблюдать за исполнением постановлений о литературной собственности, то Главное управление цензуры признало, что оный обязан не одобрять к печатанию книг, о которых комитету известно, что издание оных будет нарушением чьего-либо права собственности"21.

Сложные проблемы возникали также при издании книг, включающих обработки фольклорных текстов - сказок, анекдотов, преданий и т.п. Для того чтобы снять с себя ответственность, цензура требовала в подобном случае от издателя расписку, где он подтверждал, что авторское право на книгу принадлежит ему. Вот типовая расписка такого характера: "1835 года марта ... дня я, нижеподписавшийся, московский купеческий сын Михаил Петров сын Щуров, дал сию подписку Московскому цензурному комитету в том, что представил я на рассмотрение оного Комитета на основании - 14-го мнения Государственного Совета оригиналы книг под заглавием сказки: 1) о Аодоре Королевиче, 2) о Брунцвике Королевиче, 3) о Иване купеческом сыне, - и что если кто-либо вопреки вышеприведенному - 14 мнения Государственного Совета станет доказывать право собственности на оные, то в сем случае предоставляю Московскому цензурному комитету предать меня законной по суду ответственности. К сему объяснению московский купеческий сын Михаила Петров Щуров руку приложил"22.

В результате каждый издатель имел свой вариант популярных низовых книг фольклорного происхождения (повести о Бове-коро-левиче, Францыле Венциане, Гуаке и др.). Любопытно, что некоторые авторы лубочных книг умудрялись поставлять различные версии одного и того же текста разным издателям. Характерным примером этого является деятельность И.Г. Гурьянова, автора и переводчика более полусотни книг, рассчитанных на невзыскательного читателя из среды купечества, мещанства и провинциального дворянства. Публикуемые ниже документы показывают, что он ухитрялся продавать различные обработки широко известных анекдотов о Балакиреве, шуте Петра I, разным издателям. Сами по себе анекдоты, как разновидность фольклора, не являлись объектом авторского права, их одновременно издавали многие книгопродавцы. Например, В. Алексеев в 1836 г. представил в цензуру рукопись, сопровождавшуюся следующим прошением:

"В Московский цензурный комитет книгопродавца Василья Алексеева

ПРОШЕНИЕ

Желая издать книгу в свет под названием "Анекдоты о Балакиреве", которые по давней известности своей каждому не могут нарушить ничьего права собственности, я имею честь покорнейше просить Московский цензурный комитет прилагаемую при сем рукопись "Анекдоты о Балакиреве" дозволить мне отпечатать, присовокупляя при том, что если бы кто и решился бы отыскивать на оные Анекдоты право собственности, то я в таком случае подвергаюсь законной ответственности.

К сему прошению книгопродавец Василий Алексеев руку приложил"2'.

В том же году И. Гурьянов обратился в цензурный комитет с прошением такого характера:

".,..Имея честь представить в оный Комитет рукопись, составленную мною из преданий, под названием "Избранные анекдоты придворного шута Балакирева", всепокорнейше прошу принять оную для процензурования; причем обязанностию поставляю почтеннейше объяснить, что, хотя подобные сим анекдоты, под другим заглавием, были представлены в оный комитет, процен-зурированы и мною в оригинале проданы книгопродавцу Андрею Глазунову, как продал я тот оригинал Глазунову без условия таковых уже никому не делать, то, почитая себя вправе составить и для другого таковые, я исправил первые и пополнил оные многими новыми и по узаконенному условию, засвидетельствованному в маклерской конторе, передал книгопродавцу Степану Васильеву. Почему всепокорнейше прошу оный комитет, приняв в уважение мною объясненное, представленную рукопись рассмотреть и не причитать, как мою собственность, к контрфакции"24.

С книгопродавцем С. Васильевым он уже заключил условие, обязавшись больше никому не продавать сборник анекдотов шута Балакирева:

"1836-го года февраля 14-го дня я, нижеподписавшийся, дворянин Иван Гаврилов сын Гурьянов, дал сие условие московскому книгопродавцу московскому мещанину Степану Васильеву в том, что продал я ему составленную мною рукопись под заглавием "Полные избранные анекдоты придворного шута Балакирева" во всегдашнее его право, с тем, что может он, Васильев, оные печатать и перепечатывать и продать самый оригинал кому угодно без всякого с моей стороны препятствия; я же обязуюсь никому таковых под сим заглавием не делать и не продавать. Сумму же за сии анекдоты четыреста пятьдесят рублей государственными ассигнациями я от него, Васильева, всю сполна получил и более требовать не должен. Анекдоты же сии состоят в трех частях, а четвертую обязуюсь я доставить ему, Васильеву, в непродолжительном времени"25.

Эта история показывает, с какими сложными проблемами приходилось сталкиваться издателям и цензуре при закреплении авторского права на тексты, широко известные в устной передаче (& 1860-х гг. близкие по характеру сложности возникали в связи с авторским правом на стенограммы судебных заседаний).

В приведенных материалах обращает на себя внимание то, что писатели и издатели всегда связывали авторское право с рукописью. Право собственности рассматривалось прежде всего как право на материальный носитель текста - рукопись, а не на текст как таковой. Поэтому передаче прав обычно сопутствовала передача рукописи (оригинала), хотя у автора могли, конечно, остаться копии, черновики и т.д.

На рукописи делалась передаточная запись такого характера: "Рукопись сию в вечное право предоставляю Андрею Лаврентьеву Фролову и деньги за оную получил сполна. Дворянин Иван Гурьянов"26.

Эти документы показывают, что и до устава 1828 г. в повседневной издательской практике нормой было юридическое закрепление авторских прав на произведение. Более того, утверждение устава не решило всех проблем, связанных с авторским правом, в нем никак не оговаривалось авторство на некоторые весьма многочисленные разновидности книг (анонимные публикации, лубочные издания фольклора). Таким образом, признавая устав 1828 г. важной вехой в истории авторского права в России, период его фактического существования следует отсчитывать, по нашему мнению, с конца XVIII в.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ РЕДАКТУРЫ

В конце 1828 г. известный журналист, профессор М.Т. Каченов-ский опубликовал в своем журнале следующее заявление: "В продолжение многих лет быв редактором "Вестника Европы", желаю в следующем 1829 году потрудиться еще и в качестве издателя, т.е. беру на свою ответственность как составление, так и печатание сего журнала"1. Эти слова вызвали отклик А.С. Пушкина, который отметил, что русская публика ?худо понимает различие между сими двумя учеными званиями"2. Пушкин тем самым, с присущей ему языковой чуткостью, зафиксировал неопределенность взаимоотношений между термином "издатель", имеющим к тому времени более чем вековую историю в русском языке, и термином "р,едактор", который стал употребляться совсем недавно (сам Пушкин, кроме упомянутой статьи, больше никогда им не пользовался). Действительно, в "Новом словотолкователе? Яновского (Ч. 3. СПб. 1806), куда впервые включено слово "р,едактор", ему дано такое пояснение: "Издатель, уложитель, составщик чего-либо на письме; в литературе значит того, кто собирает разные материи, рассеянные по разным книгам, в одну, располагает их по порядку и потом издает в свет". Как "издатель" толковали или переводили слово "р,едактор"?Французский и российский словарь" И. Гейма (М. 1809), "Новый и истинный толкователь слов" (Харьков, 1817), "Карманная книжка для любителей чтения русских книг, газет и журналов" И. Ренофанца (СПб. 1837) и многие другие словари. Лица, выделенные в Вольном обществе любителей российской словесности (создано в 1816 г.) для подготовки трудов членов общества к публикации и доработки их в случае необходимости с авторами, назывались ?цензорами". Наконец, "Словарь Академии Российской", пятый том которого, включающий слова на букву "Р", вышел в 1822 г. (СПб.), вообще не содержал слова "р,едактор", т.е. оно еще не считалось в это время вошедшим в русский язык. И дело не только в слове! По сути дела, тогда только начинала возникать такая социальная фигура, как редактор, до этого его функции выполняли (да и то не всегда) издатели, корректоры, наконец, сами авторы. За полтора века, отделяющие нас от пушкинского высказывания, произошло становление редакторской профессии, редактор стал таким же закономерным участником создания книги, как автор и издатель, а слово "р,едактор"обязательно присутствует в выходных данных каждой книги и каждого периодического издания3.

При этом, хотя только в советское время редактирование полностью отчленяется от смежных профессий и выделяется довольно большое число лиц, для которых это - основное и главное (а подчас и единственное) занятие, однако уже в XIX в. возник ряд важных предпосылок этого явления. Нам представляется, что рассмотрение таких типов литературной жизни, которые характеризуются отсутствием фигуры редактора или совмещением редактирования с другими формами литературной работы, позволит глубже понять место и функции редактора.

Речь здесь пойдет главным образом о редактировании художественной литературы (и смежных сфер - публицистики, литературной критики и т.п.), поскольку становление научной редактуры связано с целым рядом специфических особенностей, связанных с процессами развития науки, научной периодики и т.д.4.

Прежде всего охарактеризуем "безредакционное" состояние литературы, когда создатели и потребители ее близки по уровню своих знаний и культуры (а нередко круг потребителей вообще почти совпадает с кругом создателей). Так, во второй половине XVIII в. читатели немногочисленны и в значительной степени представлены лицами, которые и сами выступают в качестве литераторов, и авторы и читатели обладают довольно высоким и, что особенно важно, близким уровнем образования.

Представления о том, какой должна быть литература, о ее законах, у них в высокой степени согласованы. Беллетристическая книга издается обычно самим автором, а типография осуществляет только техническую функцию репродуцирования текста. Существует уже цензура, но она либо дает разрешение на публикацию, либо нет, а даже если и купирует текст, то по политическим или идеологическим, но не по эстетическим основаниям. Ответственность за текст, за его литературные качества несет только автор, и потребности в посреднике между ним и читателем не возникает. В это время, по сути дела, автор, издатель и редактор совмещаются в одном лице.

Такое отношение к публикации прозаических и стихотворных книг продолжало существовать и в XIX в. Как известно, тогда любой автор мог сам издать свою книгу, и доля подобных изданий была весьма высока. Ни о какой посторонней редактуре в этих случаях не могло быть и речи (в лучшем случае корректор мог исправить грамматические ошибки). Но и у большинства издателей не было специальных редакторов - либо они сами занимались редактированием, либо (что было чаще всего) книга вообще не подвергалась редактуре.

Наряду с охарактеризованным "безредакционным" сектором литературного процесса уже в XVIII в. возникает и редактирование художественной литературы5. Это было связано с попытками ряда литераторов расширить круг читательской аудитории, привлечь к чтению недостаточно образованных лиц. Здесь необходимо упомянуть первый русский научно-популярный и литературный журнал "Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие? (1755"1764, название менялось), который издавала Академия наук. Хотя ответственный за его выход академик Г.Ф. Миллер именовался тогда издателем, однако, по сути дела, он выполнял редакторские функции (в современном понимании): подбирал сотрудников, правил слог статей, составлял номер. Выпуск журнала не был основной его работой, но все же он получал за это прибавку к жалованью. Любопытно, что, несмотря на недостаток материала, он публиковал не все получаемые произведения, правда, руководствуясь при этом нередко собственными симпатиями и антипатиями. Так, отказавшись печатать стихи Тредиаковского, он поместил их, когда они поступили от другого лица6.

В XVIII - начале XIX в. подобные популяризаторские издания выходили очень редко. В литературных же журналах того времени, адресовавшихся "просвещенной", избранной аудитории, многие привычные для нас компоненты редакторской деятельности совершенно отсутствовали. Круг литераторов (и, соответственно, "самотек?) был тогда невелик, поэтому, заполняя журнал своими "пьесами" и трудами своих немногочисленных друзей, издатель обычно печатал (почти не вмешиваясь в текст) и почти все "д,оставляемые" ему произведения. Показательна в этом плане фигура Н.М. Карамзина. В предисловии к издаваемому им альманаху "Аониды" (М. 1796) он писал: "Я не позволил себе переменить ни одного слова в сообщенных мне письмах". Хотя Карамзин первым стал получать деньги за редакторскую работу (формально он именовался издателем) в журнале "Вестник Европы" (вначале две, а потом три тыс. руб. в год - большая по тому времени сумма) от реального издателя-книгопродавца, однако редактурой в современном смысле слова его деятельность назвать трудно. Карамзин был основным автором журнала, почти полностью заполняя его номера своими произведениями и переводами. Приходившие иногда со стороны произведения он печатал без изменений, "но не только не было у него, по-нынешнему, сотрудников, но даже и постоянных участников. <...> Кого нашел бы Карамзин в сотрудники, если бы и искал" Кто тогда, в 1802 и 1803 годах мог бы писать по-карамзински" - Это была бы такая пестрота в его журнале, которая тогда бросилась бы в глаза <...>?7.

Схожий подход к редакторской работе был представлен в изданиях пушкинского круга литераторов - альманахе "Северные цветы" и близком по типу к сборнику журнале "Современник? (выходившем в 1838"1846 гг. под редакцией П.А. Плетнева). Публикуя произведения высокообразованных литераторов, они адресовались к читателям своего круга, людям высокой культуры. Соответственно основной акцент в них делался на привлечении подходящих, достойных сотрудников и в меньшей степени на отборе соответствующих произведений. Названные издания мыслились трибуной кружка, и редакционное вмешательство в текст, как правило, отсутствовало. Характеризуя подобную практику, Белинский писал в середине XIX в.: "Редактор сборника - не то, что редактор журнала. По общему мнению, быть редактором сборника, значит набрать статей, сделать их выбор и расположить их, а потом присмотреть за изданием?8.

Однако дальнейшее развитие литературы, связанное с количественным ростом читательской аудитории и ее постепенным расслоением, неизбежно приводило к усилению разделения социальных ролей в деле производства книги. Каждая сфера (написание книги, издание ее, впоследствии - редактирование) из умения постепенно превращалась в профессию, основное жизненное занятие. Процесс дифференциации литературных профессий затянулся надолго (собственно, до конца он не завершен и сейчас), но принципиальные перемены можно датировать уже второй половиной 1820-х - 1830-ми гг. В это время ведущее место в сфере книгоиздания стало принадлежать профессиональным издателям и, что еще более важно, русская литература сосредоточилась в журналах (решающую роль в этом сыграло создание журнала "Библиотека для чтения" в 1834 г.), и с 1840-х гг. почти все мало-мальски заметные произведения (исключения были единичны) печатались вначале там и лишь потом (да и то не всегда) выходили отдельным изданием. Основными причинами ?журнализации" литературы явились, как нам представляется, следующие. Как указывалось выше, тогда к чтению приобщались значительные по численности слои провинциального дворянства, чиновничества, купечества, плохо ориентирующиеся в мире культуры, слабо подготовленные к восприятию литературных произведений. Чтение литературы, таким образом, перестало быть прерогативой столичного дворянства и становилось атрибутом образа жизни все более широких слоев населения. Одновременно шло накопление книжных богатств (число напечатанных на русском языке книг отечественных и зарубежных авторов исчислялось тысячами), выделились классики русской литературы и признанные современники-писатели. И, наконец, в литературе постоянно усиливалась установка на современность. Читатели стали стремиться прочесть не просто хорошее произведение, но произведение новое, актуальное, злободневное. В условиях дифференциации литературы и ее аудитории необходим был посредник между читателями-неофитами и миром литературы, обеспечивающий оперативную информацию о всех научных, литературных и политических новостях и новинках. Таким посредником стал толстый энциклопедический журнал, а лицом, ответственным за это посредничество, - его руководитель - редактор. Между уровнем лиц, создающих журнал (авторов, издателей, редакторов и т.д.). культурных, образованных, просвещенных, и уровнем читателей, знающих гораздо меньше и нуждающихся в просвещении, существовал разрыв. Журнал и должен был отобрать из всего богатства и многообразия культуры наиболее важные тексты, привести их в систему и в доступной форме предложить читателю.

Почти с первых лет своего существования русский "толстый" журнал представлял не культуру или литературу в целом, а какую-либо мировоззренческую и эстетическую группировку, течение. На своих страницах журнал выстраивал свой образ литературы, общества, науки и т.д. Н.А. Полевой писал по этому поводу: "Для изображения совершенного журнала вообразите зеркало, в котором отражается весь мир нравственный, политический и физический. Такой журнал едва ли не более многих книг принесет пользы <...> Не все могут уделять время на чтение огромных томов: многие ли привыкли к обдуманному, систематическому чтению" - Здесь преимущество на стороне журналов: истинно полезное, истинно изящное предлагает вам журналист, не пугая обширными определениями, пестротой выписок, толщиною книги"9. В основе различия журналов лежало различие "задаваемых" таким образом "миров", а факт подписки на журнал (рядовые читатели подписывались обычно лишь на один) означал принятие того, а не иного "образа мира".,

Произведение, не прошедшее журнальную публикацию или, по крайней мере, не отрецензированное в нескольких журналах, не становилось литературным фактом, не считалось современниками литературой.

В середине 1840-х гг. П.А. Плетнев отмечал, что "в нашу эпоху журналы сделались исключительно чтением публики. Ими удовлетворяет она двум своим потребностям: знакомится с новостями в области наук и словесности, и в то же время наполняет досуги тем чтением, которое необходимо для самого полуобразованного человека"10. Подобное издание требовало человека, который сможет объединить разнородные материалы, придать журналу целостность, и именно в качестве руководителя журнала формировался в России редактор.

Литература стала довольно сложно устроенным ?хозяйством", в которое не так-то просто было войти "со стороны". Значительно более жесткими стали к тому времени нормы правописания и правила ?хорошего слога". Редактор и становится промежуточной инстанцией между автором и литературой, его задача - привести новое произведение, являющееся продуктом индивидуального творчества, в соответствие с уже сложившимися в литературе (или каком-либо ее секторе - течении, направлении и т.п.) нормами и, таким образом, включить его в литературу.

Правда, через руки редактора проходила основная часть, но не весь литературный поток. Самый верхний его уровень ("высокая" литература, произведения признанных писателей, выходившие только отдельными изданиями, - например, "Мертвые души" Гоголя) и самый низкий - т.е. лубочная литература - не редактировались и печатались в таком виде, в каком выходили из-под авторского пера (если не считать цензурных исправлений). Под редакторским контролем была "средняя", количественно преобладающая промежуточная часть литературы, создаваемая не для своего круга (как наверху или внизу), а для другого, людьми просвещенными для людей просвещающихся.

По сути дела, собирая произведения различных авторов и компонуя их определенным образом, редактор создавал новый текст, определяемый конструкцией журнала. Для достижения этой цели у него были две основные возможности - работа с людьми и работа с текстами.

Во-первых, редактор мог подобрать близких по убеждениям авторов, наладить с ними постоянные отношения, предусматривающие их работу в духе данного издания, и в ряде случаев даже заказ им необходимых произведений. Например, в некрасовском "Современнике", где обычно практиковались подобные формы работы, по воспоминаниям Г.З. Елисеева, "набирались подходящие к направлению журнала сотрудники, им предоставлялось писать в каждый данный момент, что им бог на душу положит. Никто не следил ни за мыслями, ни за фразами. Иногда казалось, что точно редакторы не читают никаких статей в своем журнале, а между тем само собой выходило все ладно. Почему? Да потому, что в журнале-то главным образом и нужно, чтобы все говорили в одно. Не только удачные фразы, но и неудачные, то есть слабые, целые статьи, если только они бьют в одну цель, в общем нисколько не вредят делу"11. Конечно, Г.З. Елисеев, несколько идеализирует редакционную ситуацию в "Современнике", и, как известно из других мемуарных источников, там также допускалось редакционное вмешательство в текст, однако, и в этом Елисеев прав, явление это носило эпизодический характер.

Редактор мог, во-вторых, проводить отбор среди поступающих (в том числе и в "самотеке?) произведений, в случае необходимости перерабатывать их (сокращать, исправлять, переписывать фрагменты и т.д.), сопровождать предисловиями и примечаниями и, что очень важно, соответствующим образом компоновать различные тексты в структуре номера, стремясь к его цельности и внутренней уравновешенности.

В результате редакторской работы включенные в журнал тексты представляли уже не только их непосредственных авторов, но и какую-то общность - журнал, направление, издательство, литературу в целом.

В принципе каждый редактор в той или иной степени использует все названные должности, но в силу ряда обстоятельств на первый план выходят те или иные из них.

Любопытно в этой связи рассмотреть редакторскую практику О.И. Сенковского, создателя и редактора "Библиотеки для чтения". Сенковский считал, что редактор должен "быть не просто передатчиком всяких, наудачу взятых, мыслей, взглядов и фактов, а передатчиком рассудительным и совестливым, сообщающим своей публике те мысли, взгляды и данные, которые, во-первых, согласны с его собственным убеждением, и, во-вторых, доступны и полезны для ее образованности"12. Однако при реализации этой программы Сенковский оказался в трудном положении. С одной стороны, адресатом журнала стали не университетская интеллигенция и образованное столичное дворянство (как это было, например, у "Телескопа? Н.И. Надеждина), а провинциальные помещики, уровень образования и культуры которых был не очень высок и которые ждали прежде всего интересного и увлекательного, легкопонимаемого материала для чтения. С другой стороны, беллетристов и переводчиков, ориентирующихся на интересы и вкусы подобного читателя, было мало и, соответственно, сотрудниками, подходящими для выполнения его программы, Сенковский не располагал. Это обусловило гипертрофированное вмешательство Сенковского в текст публикуемых произведений.

По свидетельству мемуариста, хорошо знавшего Сенковского по редакционной работе, "все оригинальные и переводные статьи известных литераторов проходили через его редакцию, т.е. получали форму и изложение, принятые в "Библиотеке для чтения". Повести же и рассказы второстепенных писателей подвергались нередко значительным переделкам, и большею частью изменялись к лучшему. Не раз случалось, что он не дочитывал рукописи: повесть нравилась ему по своему сюжету - в голове его рождалась при ее чтении счастливая идея, как следовало бы ее заключить, - он отдирал конец рукописи и приписывал свой". В результате он достигал "единства духа, направления, формы и изложения во всех статьях журнала, как будто все они были написаны одною рукою"13. Справедливость наблюдений Старчевского подтверждают и другие мемуаристы, например Е.Н. Ахматова, в повести которой, опубликованной на страницах "Библиотеки для чтения", "целые страницы написаны не мною; сюжет, характеры и происшествия не были изменены, но вставлены были рассуждения, которыми я не совсем была довольна, но мирилась с этим, потому что не хотела огорчить Осипа Ивановича и притом не была уверена в себе"14. Более того, Сенковский сам печатно изложил (в присущей ему ироничной манере) принципы своей редакторской работы: "У "Библиотеки для чтения" есть ящик - что уж таиться в этом! - есть такой ящик с пречудным механизмом внутри, работы одного чародея, в который стоит только положить подобный рассказ, чтобы, повернув несколько раз рукоятку, рассказ этот перемололся весь, выгладился, выправился и вышел из ящика довольно приятным и блестящим, по крайней мере четким. Многие, многие им пользуются!.. В "Библиотеке для чтения" редакция значит редакция в полном смысле этого слова, то есть сообщение доставленному труду принятых в журнале форм, обделки слога и предмета, если они требуют обделки..."15

Характеризуя масштабы редакторского вмешательства в текст, следует учитывать и специфичность представлений того времени об авторской личности и авторском праве. Тогда читателей, да и литераторов, не всегда интересовало, кто является автором произведения, большее внимание уделялось его содержанию и литературным достоинствам. В этом сказывались традиции предыдущих этапов развития литературы, когда большое число книг издавалось анонимно, а авторское право только начинало формироваться. Публицистические и критические статьи, а тем более рецензии печатались, как правило, без подписи, поскольку считалось, что они выражают не личное мнение, а точку зрения всего журнала. Нередко без подписи печатались и беллетристические произведения (как прозаические, так и стихотворные). Определенную роль играл при этом литературный (и общекультурный) уровень читателей, которым адресовался журнал.

Интерес к авторской личности был сильнее всего в "культурных", образованных слоях. У низового, народного читателя он отсутствовал, и значительная часть лубочной продукции выходила в XIX в. без обозначения имени автора. Соответственно, в зависимости от близости периодического издания к тому или иному полюсу, в нем большее или меньшее значение придавалось специфичности и неповторимости идей и стиля данного конкретного автора и, следовательно, допускалось большее или меньшее вмешательство в текст.

Но если редактор позволял себе принимать решение о публикации или непубликации текста, переработке его и т.д. то что же давало ему право на это" На каком основании он считал себя более компетентным в этом вопросе, чем автор произведения?

Сам по себе факт занятия должности редактора, обладания реальной властью еще не давал такого права. Необходимы были литературные основания для редакционной работы. Нам представляется, что редакторское право основывалось на том, что в сношениях с автором редактор выступал от имени существующей литературы, а степень его авторитетности определялась литературным престижем и известностью. В этом плане характерно, что редакторами влиятельных русских журналов становились, как правило, литераторы с прочной литературной репутацией: Н.И. Греч, А.С. Пушкин, Н.А. Некрасов, О.И. Сенковский и т.д. Если литературные заслуги редактора были высоки, а автор был дебютантом или не приобрел еще литературной известности, то степень редакторской правки могла быть очень высока. Считалось, что автор в полной мере еще не отвечает за себя и его произведения нужно "д,овести" до литературной нормы. Но если в журнале печатался известный автор, сделавший себе "литературное имя", его сочинение обычно не правилось или подвергалось минимальной правке.

Описывая содержание и характер деятельности журнального редактора в первой половине XIX в. необходимо подчеркнуть, что одной из важнейших его задач было обеспечение взаимоотношений издания с правительственными учреждениями, и прежде всего цензурой. В любопытном документе, представляющем собой про-* ект договора между издателем А.Ф. Смирдиным и редакторами газеты "Северная пчела" и журнала "Сын Отечества и Северный архив" (1832) Ф.В. Булгариным и Н.И. Гречем, где подробно расписаны обязанности каждого, отмечено, что на Грече "лежит ответственность перед правительством; он заведывает сношениями с цензурою, с III отделением Канцелярии Е.И.В. и с Министерствами Иностранных дел и Императорского Двора"16. Во взаимоотношениях с указанными инстанциями необходимо было проводить гибкую политику, позволяющую сохранить интересность, а для либеральных органов - и оппозиционность издания, не допустив в то же время его закрытия. Для темы данной работы важно, что редактор, будучи ответственным перед правительством, делал ?цензурность" компонентом своих требований к литературному произведению, обусловливающим, наряду с эстетическими и мировоззренческими требованиями, его возможную доработку.

Выше шла речь о журнальных редакторах. Редактирование произведений для книжного издания было распространено гораздо меньше.

Сфера, в которой зарождалась профессия редактора книги, - это издание классической литературы. Здесь принципы редакторской работы во многом были противоположны журнальным. Если журнальный редактор заинтересован в отборе и публикации наиболее удачного, то редактор классики - в максимально возможной полноте подбора, если в журнале произведение правится с целью его улучшения, то при издании классики важно как можно i точнее сохранить авторский текст и т.д. Правда, подобные прин-1 ципы редакторской работы над произведениями классических писателей сформировались не сразу. Хотя посмертные издания признанных писателей осуществлялись еще во второй половине XVIII в. [первым можно считать издание "Слов и речей..." Феофана Проко-повича С.Ф. Наковальниным (Ч. 1-3. СПб. 1760"1765)], однако при этом нередко допускались вкусовая правка и переделка текста. Так поступали И.С. Барков при издании "Сатир и других стихотворных произведений" А.Д. Кантемира (СПб. 1762), Н.А.Львов и В.В. Капнист при издании "Сочинений и писем? Хемницера (СПб. 1799) и многие другие. Рецидивы подобной редакторской практики можно было наблюдать и в первой половине XIX в. например в издании "Сочинений" А.С. Пушкина, осуществленном В.А. Жуковским, П.А. Вяземским, П.А. Плетневым (Т. 1?8. СПб. 1838). Лишь во второй половине XIX в. в изданиях П.В. Анненкова, П.А. Ефремова, Я.К. Грота в достаточно явном виде выступают привычные для нас принципы редакторской работы над текстами классиков: максимально точное воспроизведение наиболее авторитетного текста, приведение вариантов, перенос акцента редакторской работы на комментирование и т.д. Характерно, что в этом случае можно наблюдать зарождение редакторской профессии в среде литературоведов.

Отмеченные случаи книжной редактуры, осуществляемые "по долгу службы", в XIX в. весьма редки. Чаще можно встретиться с фактами неофициальной, дружеской редактуры со стороны друзей литератора. Давая знакомым рукопись для прочтения, читая ее вслух в кружках и салонах, литератор производил "обкатку" произведения, нередко учитывая сделанные замечания.

Любопытно, что И.С. Тургенев, не занимая никакой редакторской должности, неоднократно выступал тем не менее в качестве редактора. Хотя у него не было никакого формального права на вмешательство в текст, однако его друзья - А.А. Фет, Ф.И. Тютчев, Я.П. Полонский - доверяли ему редактировать свои стихи и обычно принимали его советы и требования. Так, в сборник стихов Фета, выпушенный под редакцией Тургенева в 1856 г. не была включена половина стихов из предыдущего сборника, а почти все остальные подверглись изменениям. Право Тургенева на редакционное вмешательство основывалось в глазах Фета на его тонком вкусе, знании законов поэзии, литературной известности и т.д. В результате стихи Фета были сглажены и нивелированы в соответствии с господствующими литературными представлениями и издание, по собственному признанию Фета, "вышло настолько же очищенным, насколько и изувеченным"17.

Таким образом, в первой половине XIX в. редактура художественной литературы как самостоятельная профессия почти отсутствовала. Значительная часть произведений либо вообще не редактировалась, либо редактировалась в порядке дружеской услуги друзьями автора или при публикации в периодическом издании. Именно в последнем из названных случаев можно видеть предпосылки формирования профессии редактора художественной литературы. Процесс этот был связан с нарастанием сложности и дифференцированное" литературного труда, четким формулированием мировоззренческих и литературно-эстетических программ и, что особенно важно, стремлением пропагандировать эти программы и приобщить к ним широкие слои недостаточно мировоззренчески и эстетически развитой читающей публики. Широкое распространение представлений о том, что произведение представляет не только автора, но и, с одной стороны, литературу в целом, а с другой - определенное идейно-политическое направление, способствовало укоренению в среде литераторов и читателей мнения о необходимости редактуры. Одновременно шло накопление навыков и умений редакторского труда (привлечение нужных сотрудников, сплочение авторского коллектива, умение "д,оводить" текст и т.д.). И тем не менее редакторы художественной литературы существовали тогда как важный, но не всегда обязательный компонент издательского процесса. Авторедактуру и редактуру издателей и друзей не сменила еще деятельность редактора по специальности.

ПИСАТЕЛИ И III ОТДЕЛЕНИЕ

III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, созданное Николаем I в 1826 г. издавна привлекало интерес исследователей. Однако архивы этого учреждения, без которых невозможен научный анализ его функций и содержания его деятельности, долгое время были почти недоступны, поэтому вся литература о III отделении ограничивалась воспоминаниями1, пересказами анекдотов и слухов2 и редкими случайными публикациями3. Лишь с книги М.К. Лемке, вышедшей в 1908 г.4, началось основанное на документальных источниках научное его изучение. Однако в подборе материала и в его интерпретации М.К. Лемке был чрезвычайно тенденциозен, используя архивные данные главным образом о репрессиях по отношению к литературе и за редкими исключениями оставляя "за кадром" все остальные аспекты. В своем подходе к историческим событиям Лемке предстает не столько как исследователь-аналитик, сколько как публицист, для которого важно не понимание прошлого, а достижение сегодняшних целей.

В том же ключе, хотя гораздо более компетентно и основательно, были выполнены работы советских исследователей 1920? 1930-х гг.5 Затем в изучении III отделения наступил долгий перерыв. Только в 1960-х гг. вышли две содержательные монографии зарубежных исследователей, предлагающие более объемный взгляд на III отделение, "вписывающие" его в социальный и культурный контекст николаевской России6. Однако авторы их не имели возможности работать в советских архивах и в силу этого были во многом ограничены характером ранее введенных в научный оборот источников, что существенно предопределило делаемые ими выводы.

В России же с тех пор по данной теме была издана лишь книга И.В. Оржеховского "Самодержавие против революционной России (1826"1880)? (М. 1982), подготовленная на основе архивного материала и проясняющая ряд аспектов деятельности этого учреждения, но, как и другие работы советских исследователей, слишком односторонняя и декларативная в своих выводах (что явствует уже и из ее названия).

Настало время более объективно и беспристрастно охарактеризовать III отделение, принимая во внимание все многообразие его функций.

До сих пор российские исследователи рассматривали III отделение только как секретную полицию, осуществляющую политический сыск и выполняющую репрессивные, карательные функции. Так, М.К. Лемке полагал, что "в лице Третьего Отделения в русскую жизнь первой половины XIX столетия вступала припомаженная, завитая и вычищенная древняя тайная канцелярия?7, А.А. Кизеветтер писал, что III отделение "сделалось органом политического сыска, который в царствование Николая подавлял всякую общественную самодеятельность"8. Согласно И.М. Троцкому, "основной задачей III отделения была борьба с крамолой"9; "Советская историческая энциклопедия" определяет его как "орган политического розыска и управления высшей (жандармской) полицией в России"10. И.В. Оржеховский также считает, что "это учреждение на протяжении полувека возглавляло всю систему организации политического сыска в России <...> являлось одним из важнейших звеньев карательного механизма царизма"11. И даже Н.П. Ерошкин, который в своей работе фиксирует многообразие функций III отделения, полагает тем не менее, что тут "все-таки при <...> безгранично широкой, не определенной никакими законодательными границами компетенции выделялась самая важная функция <...> это политический сыск"12.

Зарубежные исследователи более взвешенно характеризуют деятельность III отделения, но и у них репрессальный аспект выходит на первый план. Особенно это ощутимо у П. Сквайра, который пишет следующее: "Задачи, решение которых приняла на себя высшая полиция в первые тридцать лет своего существования, были необычайно широки. К концу царствования [Николая I] она взяла на себя полную ответственность за всю разнородную деятельность, которую можно объединить одним словом - "разведка", касалось ли это общего руководства политическими расследованиями, организации высших полицейских сил [жандармов], охвативших всю обширную империю, или повседневного надзора за русской внутренней администрацией"13. Но и у С. Монаса можно найти схожие высказывания14.

Трудно, конечно, ожидать, что организация, которая создавалась как орган высшего политического надзора, не будет собирать информацию о проявлениях недовольства правительством и попытках антиправительственных выступлений. Тем не менее и сводить к этому деятельность III отделения - значит существенно упростить и в итоге исказить реальную картину.

В указе от 3 июня 1826 г. о создании III отделения, подписанном Николаем, значилось следующее: "Предметами занятий сего 3 Отделения Собственной Моей Канцелярии назначаю: 1. Все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей полиции. 2. Сведения о числе существующих в государстве разных сект и расколов. 3. Известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и проч. коих розыскания и

5. Заказ - 1033.

дальнейшее производство остается в зависимости министерств: финансов и внутренних дел. 4. Сведения подробные о всех людях, под надзором полиции состоящих, равно и все по сему предмету распоряжения. 5. Высылка и размещение людей подозрительных и вредных. 6. Заведывание наблюдательное и хозяйственное всех мест заточения, в кои заключаются государственные преступники. 7. Все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в предел государства прибывающих и из оного выезжающих. 8. Ведомости о всех без исключения происшествиях. 9. Статистические сведения, до полиции относящиеся"15. Кроме того, с 1828 г. III отделение осуществляло и цензурирование текстов для публичных театральных представлений. Приведенный список демонстрирует многообразие функций, исполняемых этим учреждением.

Но ознакомление с делами, отложившимися в фонде III отделения, показывает, что постепенно важнейшими задачами стали сбор информации об отношении населения к власти и влияние на это отношение в желательном для власти направлении.

Поскольку Николай стремился лично руководить всеми отраслями государственного управления, ему было необходимо информационное обеспечение - сведения о положении дел в различных сферах. Однако он не знал ни страны, ни ее проблем. Он лишь однажды (в 1816 г.) проехал по России, в дальнейшем же занимался только военными делами.

Став царем, он нуждался в информации о реальном положении дел, в ознакомлении с существующими мнениями о путях выхода из кризиса (с этой целью была сделана сводка на основе показаний декабристов, а также разрешено частным лицам подавать свои записки по государственным вопросам). Но, самое главное, он хотел знать настроения и мнения "народа". На примере восстания декабристов Николай убедился, что совсем не учитывать общественные настроения уже нельзя.

Хотя Россия оставалась сельской страной с почти неграмотным крестьянством, составлявшим подавляющее большинство населения (почти 90%), все же шел постепенный рост городов, развивались рыночные отношения и все большая часть населения переходила к городскому образу жизни16. Традиционные системы социальной регуляции уже не могли решать стоящие перед обществом задачи. "Место обычая или нерушимого, неспециализированного канона заняли обобщенные - надлично и ситуативно незакрепленные - правила и руководства, рекомендации, оставляющие значительную свободу выбора или интерпретации действия"17. Соответственно, усилилась роль печатного слова.

По мнению историка, "1801 - 1815 гг. стали начальным этапом складывания в России общественного мнения. <...> Однако малочисленность дворянского просвещенного общества, отсутствие гласности и необходимых условий для постоянного открытого проявления общественного мнения обусловили его невысокую эффективность и периодичность проявлений"18. Именно поэтому декабристский Союз благоденствия ставил своей целью формирование общественного мнения посредством устного и печатного слова: через служебные записки, книги и публикации в прессе, распространяемые в рукописях сочинения, научные и литературные общества, кружки и салоны и т.д.

В социологии общественным мнением принято называть "такое проявление общественного сознания, в котором отражается отношение (оценка) больших социальных групп, народа в целом к актуальным явлениям, представляющим общественный интерес, на основе существующих общественных отношений"; "оно возникает только по проблемам, представляющим общественный интерес. Причем этот интерес выражается не в строго теоретической форме (что характерно, напр. для идеологии), а в виде симбиоза положений "здравого смысла", отдельных теоретических положений и заблуждений"19. В современном обществе основным механизмом выработки общественного мнения являются средства массовой коммуникации, а основными формами его проявления - опросы населения, голосование на выборах, референдумы, митинги и демонстрации и т.д. В государстве с патримониальной властью подобного, разумеется, не было. Конечно, в России в первой половине XIX в. выходили газеты и журналы, однако сфера обсуждения политических проблем была в них чрезвычайно сужена. Отдел политики имели немногие органы печати, и в нем помещалась лишь скупая фактическая информация о событиях за рубежом и официальные государственные акты (императорские указы, манифесты и т.д.).

Тем не менее постепенно складывалось если не общественное мнение в западноевропейском смысле слова, то все же его зачаточная форма. Разумеется, в качестве "общества" выступала не совокупность всех жителей страны, а главным образом светское общество, небольшое в количественном отношении, где точки зрения вырабатывались и распространялись через салоны, но тем не менее это была иная по отношению к правительственной позиция.

Определенную роль играла и печать. Можно назвать различные формы участия ее в выработке общественного мнения: произведения с ключом (например, стихи Рылеева на Аракчеева и Пушкина на Уварова), статьи о событиях на Западе, литературные полемики, исторические статьи и повести и т.д.

С повышением уровня грамотности и образования населения, с увеличением числа чиновников, количество читателей в стране росло. Выходило все больше книг и периодических изданий, и, что важнее всего, расширялась сфера их распространения, охватывая не только дворянство, но и другие социальные слои: купечество, мещанство, духовенство.

Временем перелома была середина 1820-х гг. когда всем бросался в глаза достаточно быстрый рост читательской аудитории. В крупных городах даже "простонародье" приобщается к чтению газет. М.П. Погодин свидетельствовал в 1827 г.: ".,..газет печатается гораздо большее количество экземпляров, нежели прежде; а сидельцы и дворовые люди, приходящие за ними (речь идет о "Московских ведомостях". - А.Р.) по середам и субботам в университетскую книжную лавку, собираются кружками и читают их на улице, прежде своих хозяев <...>"20

Однако в условиях неграмотности значительной части населения, с одной стороны, и жесткой цензуры, не допускающей в печать немалую часть информации и мнений, с другой, важную роль в российских условиях выполняли рукописная литература ("самиздат" того времени) и особенно устная коммуникация - слухи. Связь между общинами и с более широким миром, государством поддерживали как немногие лица, ездившие в город (торговцы, дворовые), так и странствующие нищие, юродивые, калики перехожие и т.д. И те и другие разносили по стране различные слухи. Некоторые из них имели реальную основу, но сильно искажали и деформировали ее, некоторые же были совершенно беспочвенны. Исследователи выделяют как оптимистические слухи, содержащие надежду на улучшение жизни, так и пессимистические, нередко апокалиптического характера21. Слухи активно циркулировали не только в крестьянской, но и в купеческой и даже дворянской среде. Особенно много слухов и толков вызвало восстание декабристов22. Это будоражило общество и вызывало тревогу у властей.

Ю. Хабермас, в своих работах подчеркивавший значение коммуникации в социальной жизни, указывал, что ?через свои коммуникативные действия взаимодействующие разделяют также ту совокупность знания, что обеспечивает основу для легитимизации общества..."23. В России же того времени существовал значительный разрыв между коммуникативными структурами власти и узкого слоя богатого и хорошо образованного дворянства, с одной стороны, и подавляющего большинства населения - с другой. Первые через прессу (отечественные и зарубежные газеты) и салоны были хорошо и в значительной степени адекватно информированы о законах и установлениях власти, ее намерениях и конкретных шагах. Вторые же не только плохо знали фактическую сторону действий власти, но и обладали иной коммуникативной системой (слухами и толками), к которой власти даже не были подключены. В то же время восстание декабристов наглядно продемонстрировало как наличие серьезных социальных проблем в стране, так и готовность части населения к массовым выступлениям. Необходимо было сохранить социально-политическое и имперское единство в многонациональном государстве, обеспечить равенство всех подданных, отменить крепостное право, подключиться к мировому политическому и экономическому порядку24. Николай же практически не сделал шагов в этом направлении. Была осуществлена попытка "заморозить" ситуацию, уйти от решения проблем, не допускать население не только к управлению страной, но даже и к обсуждению вопросов государственной жизни. Император хотел контролировать и общественное мнение, руководить им и направлять его. Ставка была сделана на управление сознанием подданных путем установления монополии на регулирование потоков информации, т.е. сбор и аккумуляцию ее, с одной стороны, и доведение до населения благоприятных для власти точек зрения и оценок - с другой.

Важнейшую роль в реализации этой программы было призвано сыграть III отделение. Во-первых, через него осуществлялись сбор информации о положении в стране и подготовка аналитических записок о различных проблемах русской жизни и о существующем в обществе отношении к ним. Во-вторых, III отделение должно было обеспечить выдержанное в нужном направлении освещение не только деятельности власти, но и всех происходящих в стране и за рубежом событий. Это достигалось целым рядом мер, причем использовался метод кнута и пряника. На внешнем уровне, особенно на начальном этапе, были осуществлены демонстративные шаги, имитирующие либерализацию режима: опубликован доклад Следственной комиссии по делу декабристов; в 1828 г. утвержден достаточно корректный, отнюдь не жесткий цензурный устав, в годы Русско-турецкой войны 1828"1829 гг. печатались реляции с фронта и т.д. И если цензура должна была пресекать попытки трактовать события в неугодном духе, то III отделение, напротив, нередко помогало провести в печать тот или иной материал. Оно стремилось действовать не репрессиями и запретами, а путем заключения своего рода негласного и неформального соглашения с руководителями периодических изданий, благодаря чему возникала возможность без особого нажима направлять их деятельность, заказывать нужные публикации или просто посылать статьи в газеты для напечатания.

В результате информационный обмен власти и общества имел несимметричный характер. Путь от общества к власти, точнее - от подданных к самодержцу, не носил публичного характера: в прессе были запрещены любые суждения о власти, не только отрицательные, но даже положительные; о мнениях подданных власть узнавала либо из адресованных императору (непосредственно либо через предназначенные для этой цели органы: III отделение, комиссия прошений) доносов, прошений и мнений частных лиц;

либо из секретных агентурных записок, обзоров и даже подготавливаемой в 1828"1829 гг. в одном экземпляре рукописной "Секретной газеты".,

Существовал и другой канал - частная переписка. Для ознакомления с ней в больших масштабах практиковалась перлюстрация, кроме того, лояльные журналисты нередко передавали в Ш отделение письма, содержащие важную в политическом отношении информацию.

Обратно (от власти к подданным) шли через прессу официальные манифесты и официозные (как правило, анонимные) статьи, которые либо подготавливались непосредственно в самом III отделении, либо заказывались им и в дальнейшем санкционировались, а нередко и редактировались императором.

В результате пресса в Николаевскую эпоху представляла не общественное мнение, как на Западе, а точку зрения власти; соответственно, она не выражала, а формировала, или, как тогда выражались, "направляла", общественное мнение. Это был своего рода инструктаж, как нужно относиться к тому или иному вопросу. Подобную программу "направления умов", целенаправленного формирования благоприятного по отношению к правительству общественного мнения сформулировали и активно предлагали царю как руководители III отделения25, так и многие литераторы (Ф.В. Булгарин, Н.А. Греч, М.П. Погодин, А.С. Пушкин).

Поскольку прессе принадлежала важная роль, немалое место в деятельности III отделения занимало выстраивание оптимальной линии взаимодействия с журналистами и литераторами. Распространена точка зрения, что III отделение по отношению к литературе выполняло исключительно репрессивную функцию. Например, М.К. Лемке писал, что "в 1826"1855 годах мало заметное революционное начало сосредоточивалось исключительно в литературе, бывшей единственным орудием борьбы общества с деспотизмом власти. Власть, разумеется, отвечала цензурой и была в организации ее удивительно изобретательна <...> самая настоящая борьба, - и притом всегда непосредственно с участием самого Николая I, так умевшего налагать печать на все, что делалось правительством, - велась, собственно, не в министерстве народного просвещения, а в застенке Третьего Отделения"26.

Разумеется, осуществляя функцию контроля по отношению к литературе, III отделение карало и наказывало литераторов. Однако ознакомление с архивными материалами позволило нам установить, что, во-первых, эти репрессии осуществлялись, как правило, по инициативе не III отделения, а царя или влиятельных сановников, а во-вторых, это была не только не единственная, но, возможно, и не главная форма "р,аботы" этой инстанции с литераторами. Помимо репрессий III отделение:

Неизвестный художник. Приемная графа А.Х. Бенкендорфа. Конец 1820-х гг.

" наблюдало за деятельностью литераторов (знакомясь с печатными изданиями и собирая агентурную информацию);

" поощряло литераторов, деятельность которых расценивалась императором как полезная;

" использовало литераторов для реализации своих целей, главным образом - для "р,уководства умами";

" выступало в роли посредника в сношениях литераторов с царем и цензурой, а иногда и в качестве арбитра в конфликтах одних литераторов с другими.

Для реализации этой программы III отделение нуждалось в образованных людях, хорошо разбирающихся в политической и культурной ситуации, умеющих формулировать свои мысли и излагать их на бумаге.

Ниже мы, используя как архив III отделения, так и печатные источники, обобщим имеющиеся данные о различных аспектах сотрудничества литераторов с III отделением.

Прежде всего отметим, что среди чиновников III отделения было довольно много литераторов.

Секретарем А.Х. Бенкендорфа в 1828"1829 гг. служил прозаик и поэт, издатель альманаха "Альбом северных муз? (1828) Андрей Андреевич Ивановский (1791 - 1848). Его литературные связи и знакомства использовались III отделением; по крайней мере, когда потребовалось успокоить Пушкина, обиженного отказом в зачислении в состав русской армии во время Русско-турецкой войны, это поручили сделать Ивановскому в частной беседе27.

Переводчик и издатель детских книг Борис Алексеевич Врасский (1795"1880) служил в III отделении с 1830 по 1866 г. (сначала экспедитором, с 1841 г. - старшим чиновником, с 1856 г. - чиновником для особых поручений28). Он использовал свое служебное положение для распространения журнала "Отечественные записки", акционером которого являлся.

Прозаик и издатель альманаха Владимир Андреевич Владиславлев (1808"1856) с 1836 г. был адъютантом начальника штаба корпуса жандармов Л.В. Дубельта, с 1842 по 1846 г. он занимал должность дежурного штаб-офицера при корпусе жандармов. В составлении издаваемого Владиславлевым альманаха "Утренняя заря? (1839-1843) принимал участие А.Х. Бенкендорф, обращавшийся с письмами к известным писателям с просьбой дать свои произведения в альманах. Владиславлев неоднократно выступал в качестве посредника между литераторами и III отделением: "вел переговоры об утверждении А.А. Краевского редактором "Отечественных записок", устраивал разрешение Николая I на празднование юбилея И.А. Крылова, предупреждал А.В. Никитенко о грозящих ему неприятностях за цензурные упущения (а по службе - выписывал ордер на его арест)"29. Он опубликовал хвалебную статью об имении своего начальника А.Х. Бенкендорфа "Замок Фалль" (Северная пчела. 1838. - 195).

В 1829 г. был причислен к III отделению "д,ля наблюдения за всеми выходящими в Москве периодическими сочинениями" Николай Андреевич Кашинцов (1799-1870), не чуждый литературных занятий (автор известной песни "Прощание с соловьем?) и вхожий в московские литературные круги. Он опубликовал отдельными брошюрами стихотворения "Видение Соломона? (М. 1828), "К портрету Генриха IV", "Стихи на прибытие в Москву чрезвычайного посла персидского принца Хозрева Мирзы, июля 14 июня 1829 года? (М. 1829), в журнале "Московский телеграф" поместил стихотворение "Застрахование сердца? (1828. - 16). По 1850 г. он присылал в III отделение свои записки о московской литературе и журналистике, а также по другим вопросам30.

Павел Павлович Каменский (1812"1871) также служил в III отделении (в 1837"1838 гг. - младшим помощником экспедитора, в 1841 - 1842 гг. - помощником цензора драматических сочинений). Его сборник "Повести и рассказы" (Ч. 1"2. СПб. 1838), роман "Искатель сильных ощущений" (Ч. 1"2. СПб. 1839) и многочисленные публикации в периодике были необычайно популярны в конце 1830-х - начале 1840-х гг. многие считали его наследником А.А. Бестужева-Марлинского в русской литературе31 .

Цензором драматических сочинений в III отделении был (в 1828"1840 гг.) Евстафий Иванович Ольдекоп (1786"1845), который активно переводил на немецкий язык и издавал отдельными книгами русских писателей (от Пушкина до Булгарина), выпустил книги ?Russische Grammatik fur Deutsche* (Spb. 1834), "Geographie des Russischen Reiches, nach den neuesten Quellen? (Spb. 1842), французско-русский и немецко-русский словари; написал (опять-таки по-немецки) ряд стихотворений, в 1822"1825 гг. издавал газету ?St. Petersburgische Zeitschrift", а в 1838"1845 гг. (т.е. и во время службы в III отделении) - газету ?St.-Petersburger Zeitung"32.

С 1842 г. по 1844 г. чиновником III отделения по особым поручениям был поэт и переводчик Василий Евграфович Вердерев-ский (1801"1872). Во второй половине 1820-х" первой половине 1830-х гг. он много печатался (в "Северной пчеле", "Вестнике Европы", "Благонамеренном", "Сыне Отечества", альманахах), выпустил перевод поэмы Байрона "Паризина? (СПб. 1827)33.

Не лишены были, наконец, литературных амбиций и связей в литературной среде и руководители III отделения. Управляющий III отделением в 1826"1831 гг. Максим Яковлевич Фок был знаком со многими литераторами (о нем с похвалой отзывались не только Греч с Булгариным, но и А.С. Пушкин) и был еще в 1816 г. когда он возглавлял Особую канцелярию Министерства полиции, избран почетным членом Вольного общества любителей российской словесности34. Не исключено, что ему принадлежат какие-то статьи политического характера, которые передавались из III отделения в газету "Северная пчела" и печатались там без подписи.

Леонтий Васильевич Дубельт (на службе в корпусе жандармов с 1830 г. начальник штаба корпуса с 1835 г. управляющий III отделением в 1839-1856 гг.) сам занимался литературой и выступал в печати. В молодости он вступил в масонскую ложу "Соединенных славян"и даже стал там наместным мастером35, более того, он был близок к декабристам. Н.И. Греч писал в воспоминаниях, что "одним из первых крикунов-либералов в Южной армии был <...> Леонтий Васильевич Дубельт. Когда арестовали участников мятежа, все спрашивали: "Что же не берут Дубельта""36. Правда, Следственная комиссия по делу декабристов, рассматривая донос на него, формального членства его в тайном обществе не установила37, однако он, по-видимому, оставался под подозрением. Хотя Дубельт продолжал командовать Старооскольским пехотным полком (командиром его он был назначен в 1822 г.) и непосредственное начальство было им довольно (на хранящемся в Российском государственном военно-историческом архиве экземпляре "Списка полковникам по старшинству" на 1827 г. который попал туда, по-видимому, из Главного штаба, против фамилии Дубельта сохранилась карандашная пометка: "Гр[аф Ф.В. Остен-]Сакен [:] Достоин повышения. Полк в хорошем состоянии"), однако повышения Дубельт не получил и в 1828 г. ушел со службы.

Интересовался Дубельт и литературой. В 1824"1825 гг. он представлял в Московский цензурный комитет переводы стихов и прозы В. Скотта (с французского)38, однако сведениями о том, были ли они опубликованы, мы не располагаем. В дальнейшем Дубельт печатался, но в основном анонимно, с подписью вышла лишь его статья об императрице Елизавете в "Литературных приложениях к Русскому инвалиду? (1831. - 5). В 1833 г. жена Дубельта писала ему о том, что "описание кадетского праздника, которое вы сочинили с Гречем (в "Северной пчеле" - А.Р.), прекрасно..."39. П.С.Усов вспоминал, как в 1861 г. (т.е. уже после увольнения из III отделения) Дубельт прислал без подписи в "Северную пчелу" свою заметку о верных царю крестьянах, но она не была опубликована, как анонимная. Известны его заметки дневникового характера, написанные вполне литературно40.

Таким образом, среди сотрудников III отделения (а число их было невелико) можно обнаружить довольно много литераторов или людей, в той или иной степени связанных с литературой; явно больше, чем в каких-либо иных государственных учреждениях (за исключением ведомства Министерства народного просвещения). Это позволяло III отделению хорошо ориентироваться в литературе и журналистике того времени, быть в курсе идейных течений эпохи, а в случае необходимости подготавливать официозные статьи, осуществлять негласную редактуру сомнительных в цензурном отношении текстов, "направлять" литераторов.

Николая I всегда волновало, что о нем пишут и печатают на Западе, и он стремился по мере возможности контролировать этот процесс. Так, в 1827 г. он, читая немецкие газеты, нашел там присланные из Петербурга статьи, которые счел неблагонамеренными. Когда по его указанию нашли автора, оказалось, что это отставной надворный советник Л. Будберг. Император выразил желание "положить конец такой вредной переписке, которая часто не имеет другой цели, как представлять происходящее в России в виде неправильном и неблагоприятном?41. Николай передал Бенкендорфу, чтобы тот вызвал к себе Будберга и приказал ему прекратить сотрудничество в зарубежных газетах, при этом в объяснениях с издателями не ссылаться на этот запрет, а объяснить все своими личными обстоятельствами. И впоследствии, хотя Будберг в СЕОИХ прошениях пояснял, что еще в 1822 г. он обращался к Александру I за разрешением посылать корреспонденции в зарубежные газеты и неофициальным образом получил такое разрешение, позволения на возобновление своей журналистской деятельности он не получил42.

С 1832 г. III отделение стало создавать сеть зарубежных агентов, в функции которых входило не только наблюдение за ситуацией в западноевропейских странах и находящимися там русскими, но и контрпропаганда за рубежом.

Агентом III отделения во Франции долгое время был литератор Яков Николаевич Толстой (1791 - 1867). Будучи старшим адъютантом дежурного генерала Главного штаба и членом Союза благоденствия, он принимал довольно активное участие в литературной жизни конца 1810-х - начала 1820-х гг.: возглавлял литературное общество "Зеленая лампа? (1819-1820), выпустил сборник стихотворений "Мое праздное время? (СПб. 1821); в театрах шли осуществленные Толстым переделки французских комедий. В 1823 г. он уехал на лечение во Францию и стал печатать в русских журналах статьи о французской литературе43' а во французской - о русской.

После восстания декабристов он остался во Франции, прислав в Петербург на имя императора оправдательное письмо. В результате в ноябре 1826 г. он был уволен со службы с сохранением чина44. Я. Толстой жил в Париже, печатаясь в русской45 и французской46 прессе. Кроме того, он нередко выпускал брошюры, в которых полемизировал с французскими авторами, критически отзывавшимися о России и русской литературе, а в 1835 г. опубликовал вьщержанную в панегирических тонах биографию фельдмаршала И.Ф. Паскевича47. Паскевич походатайствовал за Я. Толстого перед царем, а тот дал указание Бенкендорфу облегчить его участь. В результате в 1837 г. Я. Толстой был назначен на должность корреспондента Министерства народного просвещения в Париже, а реально стал чиновником по особым поручениям III отделения, получая там солидное содержание. Я. Толстой регулярно посылал из Парижа донесения о политической и культурной жизни Франции, а во французской периодической печати занимался опровержением статей, не нравящихся русскому правительству, и, напротив, нередко защищал и восхвалял его действия. Всего он опубликовал во Франции более 20 брошюр и поместил более 1000 статей. Лишь в 1866 г. он вышел в отставку48.

> Аналогичную деятельность в прессе сначала Пруссии, а затем Австрии осуществлял с 1832 г. К.Ф. Швейцер*9. А.Х. Бенкендорф писал о нем в своих воспоминаниях, что "послал в Германию одного из моих чиновников, с целью опровергать посредством дельных и умных газетных статей грубые нелепости, печатаемые за границей о России и ее монархе, и вообще стараться противодействовать революционному духу, обладавшему журналистикой"50.

С 1833 г. агентом III отделения становится французский журналист Шарль Дюран51. На русские, австрийские и прусские деньги он издавал во Франкфурте газету ?Joumal de Francfort? (1833? 1839), в который весьма искусно защищал политику русского правительства. Как отмечает В.А. Мильчина, "в лице Дюрана российское правительство нашло чрезвычайно ценного пропагандиста - внешне совершенно неангажированного, которого нельзя упрекнуть в пристрастности, по сути же послушно исполняющего желания тех, кто платит ему деньги"52.

Ряд публикаций в зарубежной прессе, полемизирующих с критиками русского правительства, осуществил тесно связанный с III отделением издатель газеты "Северная пчела? Н.И. Гречьъ.

В середине 1840-х гг. Ф.И. Тютчев установил контакты с III отделением, пытался наладить систему русской печатной контрпропаганды за рубежом, для чего подал через III отделение царю специальную записку, однако его замыслы не осуществились54.

С 1848 г. по рекомендации Н.И. Греча агентом III отделения в Германии стал журналист Луи Шнейдер. Он в течение многих лет (по 1870-е гг.) за солидную субсидию присылал в III отделение (до 1855 г. - через Греча) свои письма, в которых характеризовал политическую и социальную ситуацию в Германии55, во Франции аналогичные обязанности (также по рекомендации Греча) выполнял журналист де Кардон56.

Среди агентов III отделения также было немало литераторов.

Редактор и издатель популярной газеты "Северная пчела? (совместно с Гречем), журналист и романист Ф.В. Булгарин с 1826 г. и до смерти по собственной инициативе и по заказу III отделения писал консультативные записки по разным вопросам, характеристики чиновников, литераторов и других лиц, давал справки при необходимости, информировал о слухах в обществе и в народе, знакомил с приходящими в редакцию письмами и т.д. Сотрудничая с III отделением, Булгарин обеспечивал успешный выход "Северной пчелы" (защита от царя, цензуры, влиятельных сановников) и укреплял свои позиции в обществе. Деятельность Булгарина освещена в упоминавшейся книге М.К. Лемке и в изданном нами сборнике его писем и записок в III отделение57. О сотрудничестве Греча с III отделением исследователи писали-гораздо меньше. Нам удалось выявить в архиве значительное число его записок для III отделения (в частности, атрибутировать ему комплекс материалов в рукописной "Секретной газете", подписанных псевдонимом Наблюдатель), и мы планируем посвятить сотрудничеству Греча с III отделением специальную работу.

Степан Иванович Висковатов (1786"1831), беспоместный дворянин, служил мелким чиновником в Особенной канцелярии Министерства полиции в 1811"1825 гг. затем членом ученого комитета по горной и соляной части, с 1828 г. - переводчиком в конторе императорских театров58. Он получил некоторую литературную известность переводом "Гамлета". Висковатов постоянно испытывал бедность и унижения (в 1825 г. он пишет А.В. Каза-даеву о "тяжелых бурях жизни" и просит: "молю убежища от тюрьмы и какой-нибудь кусок хлеба?59, в 1831 г. сообщает П.Г. и

Е.С. Дивовым, что "д,ошел до <...> крайности нужд в необходимо-стях" и "д,олжен просить милостыню во имя Христа Спасителя", и просит "д,ать какую-нибудь благодетельную денежную помощь несчастному - прожившему полвека в довольствии и на эту минуту не знающему, чем пропитать себя и не имеющему даже приличной одежды"60).

После создания III отделения он стал его агентом, поставлял туда небольшие записки о разного рода слухах и получал за это денежное вознаграждение. В своих записках он предстает политическим конформистом и литературным архаистом. А.С. Пушкин для него - всего лишь "известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник", который "при буйном и развратном поведении открыто проповедует безбожие и неповиновение властям?61. М.Я. Фок высоко ценил записки Вис-коватова62, однако из-за своей неосторожности тот навлек на себя неприятности. 13 октября 1826 г. Бенкендорф отправил петербургскому полицмейстеру Б.Я. Княжнину следующее отношение:

"Милостивый государь Борис Яковлевич!

По дошедшим до меня многократным верным сведениям, титулярный советник Степан Иванович Висковатов позволяет себе во многих частных домах и обществах называться чиновником, при мне служащим или употребляемым под начальством моим по делам, будто бы, высшей или секретной полиции. Смешное таковое самохвальство, ни на чем не основанное, может произвести неприятное впечатление насчет распоряжений правительства, и потому я долгом считаю объяснить Вашему Превосходительству, что г. Висковатов не служит под моим начальством и никогда служить не может; что я, когда он написал Оду на восшествие на Престол ныне блаженно царствующего Государя Императора, представил оную Его Величеству и удостоился получить от щедрот Монарших алмазный перстень взамен Высочайшего благоволения к сему произведению г. Висковатова. Вот на чем основывается все мое знакомство с сим чиновником.

По сим уважениям, я покорнейше прошу Ваше Превосходительство пригласить к себе г. Висковатова и подтвердить ему усильно, дабы не осмеливался впредь называть себя ни служащим при мне, ни употребленным по высшей полиции; ибо, в противном случае, я принужденным найдусь употребить меры строгости, кои г. Висковатов должен будет приписать собственному легкомыслию и нескромности.

С совершенным почтением имею честь быть Вашего Превосходительства покорнейший слуга А. Бенкендорф?63.

Б.Я. Княжнин вызвал Висковатова, сообщил ему требования Бенкендорфа и взял с него расписку, что он ознакомлен с отношением начальника III отделения. Этим и закончилась его агентурная карьера.

Другим агентом III отделения при Фоке была прозаик и поэтесса Екатерина Наумовна Пучкова (1792"1867). Она печатала переводы, стихи, статьи в "Аглае", "Вестнике Европы", "Российском музеуме", "Сыне Отечества", "Дамском журнале", "Русском инвалиде" и др. а также выпустила сборник "Первые опыты в прозе? (М. 1812). Е. Пучкова была близка к "Беседе любителей русского слова" и стала адресатом двух юношеских эпиграмм Пушкина. Она также придерживалась архаических литературных ориентации. В журнальной статье 1809 г. она риторически восклицала: "Что может быть злее и безумнее как вооружаться на веру, на все законы, гражданские и церковные и, так сказать, - во имя нового просвещения разрывать все связи общественные. Такова цель новой философии. Но кто привязан душевно к стороне родной и языку русскому, тот будет упражняться в чтении славянских книг - следственно <...> познакомится с добродетелью и прямодушием предков своих; полюбит их и сам сделается добродетелен..."64

В прошении императрице Елизавете Алексеевне в 1818 г. она писала: "Я сирота, отец мой был полковник и георгиевский кавалер, тридцать лет служил он престолу и отечеству, был в Турецких и Шведских бранях и неоднократно получал глубокие и тяжкие раны <...> походы и раны изнурили совершенно здоровье его: он был уволен от службы - и потом скончался. По кончине родителя моего я жила в доме одной нашей родственницы <...> [В 1814 г.] она скончалась, и я увидела себя без имущества, родства и покровительства, совершенно одну в мире сем <...>. Я нахожусь теперь в самой крайней бедности и тем еще ужаснее мое состояние, что я и трудами рук своих не могу снискивать себе пропитание, ибо от природы имею весьма слабое зрение?65. Пучкова несколько раз получала денежное вспомоществование от императрицы, но этих денег ей не хватало, и, видимо, по этой причине она стала агентом III отделения. В письме Бенкендорфу Фок сообщал, что Пучкова, "писательница и умная женщина", вернувшись из Парижа, рассказывала ему о поведении и настроениях Н. Тургенева66.

Активным агентом III отделения, передававшим туда немалое число записок на разные темы, была жена придворного актера Екатерина Алексеевна Хотяинцова (урожд. Бернштейн). Она оказывала услуги полиции еще при Александре I. Хотяинцова постоянно нуждалась, выпрашивала у III отделения деньги, а в 1830 г. была арестована за финансовые махинации67. Писала она вполне литературно и в значительной степени на темы, близкие литературе, - о театре, книжной торговле и т.п.68 Но в научных работах, где речь идет о Хотяинцовой69, никогда не упоминалось о ее литературной деятельности. Однако она занималась литературным трудом, нам удалось выявить осуществленный ею стихотворный перевод немецкой трагедии А. Мюльнера "Преступление? (СПб.,

1833). Пьеса эта в ее переводе шла и на сцене, в Александрийском театре70.

Осведомителем Бенкендорфа был журналист и литератор Амп-лий Николаевич Очкин (1791 "1865)71. Свои переводы, стихи, критические статьи он печатал в "Благонамеренном", "Соревнователе просвещения и благотворения", "Северной пчеле" и был довольно известным литератором своего времени. Впоследствии он издавал журнал "Детская библиотека? (1835"1838), редактировал "С.-Петербургские ведомости" (1837"1862)72.

Имеются данные, что из Вильно информацию в III отделение поставлял Иван Николаевич Лобойко (1786"1861)7 ординарный профессор Виленского университета в 1822"1832 гг. (он преподавал там русскую литературу, а также русский и старославянский язык), профессор Медико-хирургической академии и Духовной римско-католической академии в Вильно в 1833"1840 гг. Он принимал довольно активное участие в литературной жизни: был членом Вольного общества любителей российской словесности с 1818 г. исполнял обязанности библиотекаря Общества и редактора его периодического издания, а уехав в Вильно, вел деятельную переписку со многими московскими и петербургскими литераторами и учеными74.

Как видим, число литераторов, являвшихся агентами III отделения, достаточно велико. Однако для характеристики общей ситуации литературы того времени гораздо более показательны не "внутренние", а внешние отношения III отделения с литераторами.

Известно, что в 1820"1830-х гг. началось формирование массовой публики, готовой платить за периодику и книги и тем самым поддерживать литератора. К 1840-м гг. подобная аудитория практически сформировалась (что продемонстрировал успех журнала "Библиотека для чтения?), и с этого времени можно говорить о возникновении в России литературы как социального института в современном понимании (т.е. определяемой рынком, с выделившимися ролями писателя, издателя, книготорговца, редактора, критика и т.д.). Однако социально-политические порядки в стране блокировали автономизацию литературы. Сведя к нулю обсуждение политических проблем, власть в то же время максимально расширила сферу политического в реальной жизни. Правительственные органы вмешивались в торговлю, промышленность и даже частную жизнь. То же происходило и с литературой. Она не была самодостаточна, рассматривалась как средство нравственного и идеологического воздействия на население и подвергалась контролю не только официальных цензурных органов, но и через другие каналы. Так, служащие (а среди авторов того времени многие состояли на государственной службе) могли подвергнуться выговору начальства, а кроме того, наказание мог наложить сам царь (например, передав через III отделение выговор или посадив на гауптвахту за пропущенное цензурой произведение). В подобной ситуации литераторы в той или иной степени зависели от власти.

По сути дела, каждый, кто хотел тогда выпускать периодическое издание, затрагивающее политическую и общественную тематику, был вынужден сотрудничать с III отделением, иначе его задушила бы цензура, он не смог бы опубликовать ничего мало-мальски интересного и в итоге издание было бы закрыто из-за недовольства властей, и прежде всего царя. Подобное сотрудничество предполагало политическую лояльность (контролируемую III отделением) и использование частного издания для изложения угодных правительству взглядов в обмен на "прикрытие" со стороны III отделения, т.е. защиту от цензуры и влиятельных сановников. Речь идет прежде всего об уже упоминавшихся Булгарине и Грече. Они печатали в газете свои и поступавшие из III отделения статьи, разъясняющие и пропагандирующие правительственную политику и конкретные правительственные акции, согласовывали публикации в газете и т.д.

Однако Булгарин и Греч не были исключением.

Когда в 1829 г. начальник Московского округа корпуса жандармов генерал А.А. Волков по указанию царя вызвал к себе редактора журнала "Московский телеграф? Н.А. Полевого (из-за публикации в журнале сатирического очерка) и сделал ему строгое предупреждение, Полевой в ответ написал Волкову объяснительную записку, где извинялся за свой проступок и просил разрешения "прежде обыкновенной цензуры подвергать статьи сего рода <...> цензуре особенной, доставляя их для рассмотрения к Вашему Превосходительству. Я осмеливаюсь думать, что тогда ревность моя действовать сочинениями к исправлению нравов и тем споспешествовать благодетельным видам правительства не вовлечет меня в неумышленную ошибку <...>?75. Письмо это Бенкендорф доложил царю, а тот на докладе наложил резолюцию: "Дозволить г. Волкову рассматривать критические статьи"76. Полевой получил защиту от цензуры и гарантировал себя от преследований за подобные публикации в дальнейшем.

В 1830 г. по поручению III отделения Полевой написал для "Московских ведомостей" верноподданническое описание пребывания Николая в Москве77. И в дальнейшей своей журналистской деятельности он не раз исполнял просьбы и советы, исходившие из III отделения, и пользовался его поддержкой.

Аналогичным образом по отношению к III отделению вел себя и Пушкин, когда решил вступить на журналистскую стезю. В июле 1831 г. он пишет Бенкендорфу следующее весьма характерное прошение: "Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т.е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению?78. Эта программа полностью тождественна той, которую формулировал М.Я. Фок и которую реализовывали Греч и Булгарин.

В мае 1832 г. Пушкин подал Бенкендорфу ходатайство о разрешении на издание газеты, где, с одной стороны, обвинял издателей "Северной пчелы" в том, что и критика, и политика сделались их монополией, а с другой - писал, что "направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства, и в сем случае я полагаю священной обязанностью ему повиноваться <...>?79. Разрешение на издание газеты Пушкин получил, но, не обладая знаниями и умениями для ведения редакционно-издатель-ской деятельности, пытался привлечь к редактированию газеты Н.И. Греча, а потом и вовсе отказался от своего замысла80.

Вновь решив вступить на поприще редактора газеты в 1835 г. Пушкин оказался в той же ситуации, что и другие журналисты: недоброжелательство министра народного просвещения С.С. Уварова, угроза цензурных придирок и т.д. И показательно, что выход он видит в том, в чем видели его ранее критикуемые им Булгарин и Полевой, - в обращении в III отделение за поддержкой. Около 11 апреля 1835 г. он пишет письмо Бенкендорфу, где вновь просит разрешить издание газеты, причем выражает желание, чтобы ее цензурировали в III отделении, объясняя это следующим: ".,..я имел несчастье навлечь на себя неприязнь г. министра народного просвещения, так же как князя Дондукова, урожденного Корсакова. Оба уже дали мне ее почувствовать довольно неприятным образом. Вступая на поприще, где я буду вполне от них зависеть, я пропаду без вашего непосредственного покровительства. Поэтому осмеливаюсь умолять вас назначить моей газете цензора из вашей канцелярии; это мне тем более необходимо, что моя газета должна выходить одновременно с "Северной пчелой" и я должен иметь время для перевода тех же сообщений - иначе я буду принужден перепечатывать новости, опубликованные накануне; этого одного будет довольно, чтобы погубить все предприятие?81.

В 1834 или 1835 г. с просьбой разрешить издавать официозную газету обращался в III отделение историк и журналист М.П. Погодин (прошение не было подписано). Погодин писал, что ?цель этой газеты могла бы состоять в том, чтоб объяснять русским читателям желания правительства при том или ином постановлении..."82.

Редакторы других периодических изданий также вполне лояльно относились к III отделению и были готовы пользоваться его услугами.

В 1827 г. титулярный советник Е.И. Ольдекоп, о котором выше уже шла речь, подал в III отделение записку, что хочет издавать "Санкт-Петербургский вестник" на немецком языке, чтобы "познакомить жителей Остзейских провинций с благодетельными действиями правительства, с новыми учреждениями в пользу отечества и вообще с возрастающим усовершенствованием всех отраслей народного богатства" . Для этого он просил выдавать ему в течение шести лет по тысяче рублей в год, на что император дал свое разрешение, с тем чтобы деньги выдавались ему через императорский кабинет84.

Редактор журнала "Отечественные записки" А.А. Краевский присылал Дубельту на предварительный просмотр рукописи85, а Дубельт в 1841 г. рассылал губернаторам подписные билеты на издаваемые Краевским "Отечественные записки"86.

Приведем также письмо 1844 г. Дубельту от Федора Карловича Дершау (1821 - не ранее 1862), издателя журнала ?Финский вестник? (который историки журналистики считают либеральным изданием87). Письмо это примечательно тем, что издатель отнюдь не считает, что помощь III отделения может его хоть как-то скомпрометировать:

"Милостивый Государь Леонтий Васильевич!

Принося Вашему Превосходительству мою чувствительную благодарность за милостивое содействие ваше к исходатайствованию мне Высочайшего разрешения на издание журнала, обращаюсь к Вам с покорнейшею просьбою принять его под свое покровительство и тем самым дать ему ход и известность.

Вашему Превосходительству небезызвестно, что у нас в России до сих пор ни один новый журнал без содействия побочных сил не мог и в настоящее время не может приобрести многих подписчиков и заслужить репутацию, даже несмотря на достоинства свои. Цель издания "Финского вестника", как Вы изволите усмотреть и из программы, основана не на корыстных видах - цель его общеполезная, и я употребляю и употреблю все средства, чтобы достигнуть ее вполне и тем оправдать лестное для меня покровительство Вашего Превосходительства, на которое смею надеяться и заслужить общее одобрение всех благомыслящих людей и чтителей науки и русского слова. Но так как издание подобного журнала независимо от трудов сопряжено с огромными материальными расходами, то весьма естественно, что я, не имея возможности для пользы общей терять много собственного, забочусь о том, чтобы хотя несколько обеспечить себя с материальной стороны, и потому обращаюсь к Вашему Превосходительству с всепокорнейшею просьбою доставить мне некоторое число подписчиков, разослав по губерниям подписные листы, которые при сем имею честь приложить. Этим милостивым обязательством Вы поставите меня в возможность успешнее продолжать начатый мною труд и вместе с тем доставите мне средство быть частию полезным доброму и богоугодному делу, ибо я с каждого подписчика на мой журнал жертвую 10% в пользу здешней С.-Петербургской] детской больницы, на все время существования журнала, равно как и весь излишек годовой подписной суммы пред расходом, если он по прошествии года окажется.

Еще раз повторяю Вашему Превосходительству мою просьбу и, убежденный в милостивом ко мне расположении Вашем, смею льстить себя надеждою, что она не тщетна. Поручая себя Вашей памяти и покровительству, с глубочайшим почтением и совершенною преданностью имею честь быть Вашего Превосходительства Милостивого государя покорнейший слуга Федор Дершау?88.

И хотя Дубельт вежливо отказал Дершау в его просьбе, сам факт подобного обращения чрезвычайно показателен.

По сути дела, III отделение многими литераторами воспринималось как своего рода литературное министерство, в которое можно обращаться с предложениями и просьбами.

Многие известные русские литераторы находились в тесном контакте с руководителями III отделения.

Так, В.А. Жуковский в течение многих лет поддерживал с Дубельтом дружеские отношения. В 1837 г. с 7 по 28 февраля они вместе рассматривали на квартире Пушкина его рукописи89. Жуковский писал Дубельту во вполне дружественных тонах90 и даже называл его "д,ядюшкой"91, Дубельт также писал ему теплые письма и обращался с просьбами. В 1842 г. посетив квартиру Дубельта, Жуковский написал следующий стихотворный экспромт о Дубельте:

Быть может, он не всем угоден, Ведь это общий наш удел, Но добр он, честен, благороден, Вот перечень его всех дел92.

После смерти Жуковского Дубельт называл его своим "д,обрым, незабвенным другом"93.

Постоянные контакты поддерживал с III отделением известный журналист и литератор А.Ф. Воейков. В 1826 г. он рассылал в различные инстанции (в том числе и в III отделение) анонимные письма, в которых обвинял своих литературных конкурентов Греча и Булгарина в причастности к заговору декабристов, но его фальсификация была раскрыта94.

В 1830 г. он обратился с просьбой к Бенкендорфу, прося содействовать в имущественном судебном процессе с писателем и журналистом П.П. Свиньиным. По этому вопросу состоялся доклад Бенкендорфа царю, и в итоге после рассмотрения в Министерстве юстиции Воейков добился желаемого95. Чрезвычайно характерен тон письма Воейкова к М.Я. Фоку:

"Прибегаю под крылышко дружбы Вашей!

Для совершенного удостоверения и для убеждения [министра юстиции] Дашкова необходимо мне иметь полную копию с отношения М[аксима] Яковлевича Фока] к управляющему министерством] ю[стиции| по делу моему с Свиньиным. Если это не государственная тайна, то не согласится ли М.Я. сообщить мне оное? Он бы вечно обязал меня <...>"96.

Воейков в течение многих лет был дружен с Л.В. Дубельтом, которого, кстати, печатал в своей газете "Литературные приложения к Русскому инвалиду", выполнял его поручения. В 1830 г. он называл Дубельта своим "истинным другом"97. В 1837 г. Дубельт совместно со многими писателями был на открытии его типографии. Перед смертью Воейков "поручил свои дела и семейство Л.В. Дубельту"98.

Был связан с III отделением и М.Н. Загоскин. По крайней мере, такие выводы можно сделать из одного пассажа в письме Загоскина начальнику Московского округа корпуса жандармов А.А. Волкову в 1830 г. Загоскин писал: "Вы просили меня быть с вами откровенным и поверять вам всякое горе и всякую радость; на этот раз (выделено мной. - А.Р.) я пишу вам не о радости"99. В данном письме Загоскин жаловался на П.И. Шаликова, неверно передавшего в газетной публикации содержание беседы Загоскина с царем. Но если Загоскин написал "на этот раз", возможно, были и другие разы (к сожалению, фонд Московского округа корпуса жандармов не сохранился).

В 1834 г. когда московская цензура не решалась пропустить роман Загоскина "Аскольдова могила", считая, что он должен быть рассмотрен духовной цензурой, Загоскин .приехал в Петербург, встретился с Бенкендорфом и после беседы с ним получил разрешение напечатать роман с незначительными сокращениями100.

О доверительных отношениях между III отделением и Загоскиным может свидетельствовать и следующая просьба Бенкендорфа, датируемая 11 августа 1836 г.: "Шеф жандармов, командующий Императорскою Главною Квартирою генерал-адъютант, граф Бенкендорф, свидетельствуя совершенное почтение Его Высокородию Михаилу Николаевичу, покорнейше просит Его, как очевидца сегодняшнего шествия Его Величества Государя Императора в Успенский собор, - потрудиться написать о сем статью, которую и доставить к нему, генерал-адъютанту Бенкендорфу, завтрашнего числа к 12-ти часам утра, для помещения оной в газету "Северная пчела""101. Загоскин написал заказанную статью, и она была опубликована в "Северной пчеле? (1836. 24 августа).

В 1839 г. Бенкендорф обратился к нему с просьбой дать произведение в издаваемый его подчиненным В.А. Владиславлевым альманах "Утренняя заря"1"2, и Загоскин в очередной раз исполнил его просьбу.

Оценив исполнительность Загоскина, Бенкендорф предлагал ему перейти на службу в III отделение103.

Нередко литераторы обращались в III отделение за помощью и содействием.

Так, письмом Бенкендорфу от 24 апреля 1827 г. Пушкин признает за III отделением роль арбитра в литературно-издательской сфере и, столкнувшись с правовой коллизией, апеллирует к III отделению как высшей инстанции. Речь идет о том, что в 1824 г. издавая перевод на немецкий язык "Кавказского пленника", Е.И. Ольдекоп включил в ту же книгу и подлинник поэмы, нанеся тем самым материальный ущерб Пушкину. Законодательного регулирования авторского права в России в то время не было (оно появилось только в 1828 г. с утверждением нового цензурного устава и приложенного к нему Положения о правах сочинителей) и юридическая возможность призвать Ольдекопа к ответу отсутствовала. Отец Пушкина жаловался тогда же (т.е. в 1824 г.) министру народного просвещения, но ничего не добился104. И вот теперь, через три года, Пушкин не находит ничего лучше, как пожаловаться на Ольдекопа начальнику III отделения, признавая тем самым, что подобные дела входят в компетенцию этого ведомства. Изложив обстоятельства этого дела, он писал: "Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, а ныне лично ободренный Вашим превосходительством (выделено мной. - А.Р.), осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность"105. Впрочем, успеха он не достиг. Бенкендорф в письме от 22 августа сослался на то, что это касается не его, а цензурного ведомства, и отказался содействовать Пушкину в этом деле106.

Чрезвычайно любопытен в этом плане случай с драматургом и романистом Рафаилом Михайловичем Зотовым (1796"1871). Он участвовал в войне 1812 г. потом служил в театральной дирекции, но в 1836 г. за вызов на дуэль, посланный своему начальнику, был уволен по личному распоряжению царя. P.M. Зотов в том же году обратился в III отделение с прошением: доложить царю о том, что он очень сожалеет о своем поступке и просит либо разрешить вернуться к старой службе, либо дать новую. Бенкендорф доложил императору о его просьбе, а тот дал Зотову разрешение вновь поступить на службу. Однако некто из должностных лиц брать его на службу не хотел. Он еще несколько раз обращался с прошениями в III отделение, оттуда в течение ряда лет посылали ходатайства о месте для него в различные учреждения, но все было тщетно107.

В 1828 г. после начала Русско-турецкой войны, литератор и ученый Осип Иванович Сенковский (1800"1858), который был тогда профессором восточных языков в Петербургском университете, подал Бенкендорфу прошение о своем желании "быть употребленным" в Главной квартире действующей армии. Об этом было доложено царю, тот поручил обсудить этот вопрос с министром иностранных дел К.В. Нессельроде, и в результате в Главную квартиру Сенковского не отправили, а поручили составить "Карманную книгу для русских воинов" - своего рода русско-турецкий разговорник для солдат. Сенковский с успехом справился с этим поручением и получил в награду бриллиантовый перстень108.

Через III отделение и его начальника нередко оказывалась финансовая помощь лицам, испытывающим нужду в деньгах.

В феврале 1834 г. Пушкин просил у царя через Бенкендорфа ссуду в 20 тыс. руб. на печатание "Истории Пугачева" и получил ее. В 1835 г. Пушкин просил и получил еще один заем в 30 тыс. руб.

Н.А. Полевому в 1841 и 1845"1846 гг. выплачивались пособия через III отделение109.

Получал деньги через III отделение и Гоголь. В 1842 г. по представлению (через Бенкендорфа) попечителя Московского учебного округа графа С.Г. Строганова Николай распорядился выплатить Гоголю 500 руб. серебром110 . В 1845 г. по ходатайству А.О. Смирновой и после рекомендательного письма В.А. Жуковского шефу жандармов и начальнику III отделения А.Ф. Орлову тот доложил Николаю о том, что Гоголь вновь нуждается в деньгах, но оказалось, что представление министра народного просвещения С.С. Уварова по тому же вопросу состоялось раньше и царь уже распорядился в течение трех лет выплачивать Гоголю по тысяче рублей серебром в год111.

Писатели нередко обращались с просьбами дать разрешение на публикацию или поднести их сочинения царю. Обычно это происходило, когда их сочинения касались императора, членов его семьи, важных исторических событий. Иногда III отделение оказывало содействие автору, а иногда указывало, что это не входит в его компетенцию.

Например, в октябре 1827 г. Б. Федоров написал стихи "На рождение Благоверного Государя Великого князя Константина Николаевича" и, адресовав их А.Х. Бенкендорфу, просил разрешения опубликовать в газете "Северная пчела". Бенкендорф ответил:

"Милостивый государь мой,

Я прочел с удовольствием стихи, которые вы мне изволили прислать, и, возвращая оные, как не подлежащие моему рассмотрению, позволяю себе заметить, что четыре строфы, карандашом означенные, завлекая в пределы политические, могут иногда не согласиться с правилами цензуры. Впрочем, суждение о сем вовсе до меня не касается, а потому, прося Вас извинить откровенное изъяснение моего образа мыслей, честь имею быть с совершенным почтением,

Ваш, милостивый государь мой, покорнейший слуга А. Бенкендорф"2 .

Граф Дмитрий Иванович Хвостов (1757"1835) в 1828"1831 гг. несколько раз обращался к Бенкендорфу с просьбой представить его стихи царю (а в одном случае - и получить у него разрешение на публикацию). Бенкендорф первый раз исполнил его желание, а в дальнейшем вежливо отклонял его просьбы"3.

Поэт Павел Иванович Свечин и Н.И. Греч жаловались в 1830 г. в III отделение, что министр народного просвещения отказывается поднести их сочинения императору"4. А.С. Шишков в 1830 г. просил Бенкендорфа поднести царю книгу крестьянина-поэта Ф.Н. Слепушкина "Четыре времени года русского поселянина". Тот отказал, пояснив, что это прерогатива Министерства народного просвещения"5.

В том же 1830 г. Василий Туманский просил разрешения опубликовать стихи против восставших поляков, но позволения не получил"6. В 1831 г. отставной майор Ф.И. Герман из Казани представил свое сочинение "Записки о крае Оренбургском" и просил, если оно окажется достойным, представить его императору"7. В том же 1831 г. сенатор Павел Иванович Сумароков (1767"1846) написал книгу, в которой доказывал, что области, присоединенные от Польши, издавна принадлежали России и что "существование Польши было порочно, возмутительно, опасно для сосед-ственных держав", и намеревался издать ее, посвятив императору. Цензура не пропустила ее, а император, ознакомившись с прошением, наложил резолюцию: "Посвящение мне рукописи принимаю с удовольствием и прочту с любопытством, но печатать не могу дозволить". После начала военных действий против поляков Сумароков возобновил свою просьбу, но Николай ответил, что "не находит сие приличным в настоящем времени""8. В том же году свои стихи на взятие Варшавы представил Бенкендорфу для передачи царю Аполлон Александрович Майков (1761"1838), автор ряда стихотворений "на случай", управляющий московскими театрами в 1810-х гг. директор петербургских театров в 1821 - 1825 гг.119

В том же году московский литератор Николай Дмитриевич Иван-чин-Писарев (1795"1849) подготовил книгу "Отечественная галерея, или Предметы для картин, извлеченные из российской истории от начала нашей монархии до позднейших времен". Поскольку раздел о Николае I содержал информацию, почерпнутую не из официальных источников, то, как писал в прошении в III отделение Иванчин-Писарев, "московский цензор, профессор Снегирев, сам горя желанием видеть сии строки сообщенными россиянам, не решился их пропустить единственно потому, что в них упоминается об освященной Особе ныне царствующего Государя и что содержания их не были официально сообщены публике, между тем как они в устах многих достоверных людей <...> прошу нижайше Ваше Высокопревосходительство удостоить милостивого внимания просьбу россиянина, исполненного изумления к неимоверным подвигам своего Монарха, и разрешить его недоумение"120.

В 1839 г. Федор Николаевич Глинка (1786"1880) хотел издать свои "Очерки Бородинского сражения", но московская цензура отказалась их рассматривать, сославшись на распоряжение, что все сочинения о Бородинском сражении должны рассматриваться в Петербурге. Тогда Ф. Глинка обратился с письмом к Бенкендорфу, прося "взглянуть на рукопись и дозволить напечатать ее в настоящем ее виде. Буде же таковое разрешение зависит от Высочайшей Особы Государя Императора, то я прошу Вас, со свойственным Вам великодушием, исходатайствовать Всемилостивейшее разрешение на напечатание сочинения <...>"121. Дубельт переслал рукопись в Военно-цензурный комитет, прося в краткие сроки процензури-ровать рукопись, и в тот же день получил ее обратно, с разрешением на публикацию (при условии исключения нескольких мест).

В 1843 г. камергер Александр Николаевич Львов, член московского тюремного комитета, по представлению министра внутренних дел и при содействии Бенкендорфа получил разрешение на свой счет издавать "д,ля чтения простолюдинов книги духовного и нравственного содержания". В 1843 г. он подал в III отделение для представления императору проект Комитета для издания духовно-поучительных книг для простого народа, однако царь отказал ему, сославшись на предшествовавшее разрешение122.

В 1847 г. отставной майор Дмитрий Громов прислал в III отделение свое сочинение "Вести с Кавказа. Военная драма", в котором в диалогической форме обсуждалось, как лучше воевать на Кавказе, но оно не было представлено царю123.

В 1848 г. А.П. Башуцкий обратился к Дубельту с просьбой о содействии в получении от III отделения разрешения на публикацию в издаваемом им журнале "Иллюстрация? "р,исунков и кратких известий о тех событиях, которые именно способны привязывать и возбуждать правдивые чувства любви к своему": "все события, величием и радостью которых Императорской воле и семейству Императорскому благоугодно будет делиться с огромною семьею народа; все составляющее нашу славу и честь; портреты царственных лиц; церемонии; царские жилища; виды их покоев; портреты сановников, министров; изображения памятников, монументальных построек и пр. и пр."124. О его просьбе было доложено начальнику III отделения А.Ф. Орлову, и в итоге Башуцкому ответили, что частично это входит в компетенцию Министерства двора, а частично - обычной цензуры, "а до 3 отделения Собственной его Императорского Величества канцелярии не относится"125.

Некоторые литераторы, как правило консервативной идеологической и эстетической ориентации, считали своим долгом информировать III отделение о тех или иных прегрешениях и преступлениях политического характера. Так, 3 июня 1826 г. уездный лекарь в г. Никольске Вологодской губернии, литератор Иван Васильевич Георгиевский (1802 - ок. 1865)126 отправил донос на имя императора, где писал об антиправительственных высказываниях А.Ф. Воейкова и о добавленных им в его рукописную сатиру "Дом сумасшедших" соответствующих пассажах127.

Учитель Ревельского уездного училища и литератор Николай Васильевич Баталин (1803 - конец 1860-х гг.)128 в октябре 1826 г. обратился к министру народного просвещения А.С. Шишкову с донесением о том, что "общественное воспитание <...> в Эстлян-дии устремлено не к пользе Отечества, но к той цели, дабы под личиною притворного благочестия образовать юношество в духе республиканском, чему доказательством служат частые бунты между дерптскими студентами, которые получили пагубный навык к своеволию в первоначальных училищах"129. Донесение это было передано в незадолго до этого созданное III отделение. Баталин был из обер-офицерских детей (т.е. по рождению не был дворянином), окончил словесное отделение Московского университета, с 1821 г. преподавал в Прибалтике, а в 1825 г. по повелению Александра I был перемещен в Казанский учебный округ (видимо, из-за конфликта с начальством). В 1839 г. он был отстранен от должности из-за "пререканий" с начальством. Изучавший творчество Баталина А.А. Ильин-Томич пришел к выводу, что его сочинения "д,емонстрируют его крайнюю благонамеренность (как религиозную, так и политическую)"130.

В 1828 г. в III отделение пришел анонимный (но явно из литературной среды) донос из Москвы с жалобами на самоуправство попечителя Московского учебного округа А.А. Писарева. Он был доложен царю, но не повлек за собой неприятностей для А.А. Писарева131.

Гораздо более серьезные последствия имел другой анонимный донос - на "Европейца? Киреевского в 1832 г. Он также был доложен царю, и по его повелению журнал был закрыт на третьем номере132.

Доносы в III отделение подавал и журналист, поэт, драматург и прозаик Борис Михайлович Федоров (1798"1875)133. Дворянин, он не обладал никаким имением и с юных лет тянул чиновничью лямку (служил в Министерстве юстиции, потом в Министерстве духовных дел и народного просвещения). Не наделенный литературным талантом, он придерживался архаичных эстетических взглядов. Как отмечал В.Э. Вацуро, "уже в ранний период подчеркнутый и несколько назойливый морализм и благонамеренность определяются как основное качество литературной продукции Федорова"134.

Придерживался он и устаревшего понимания социальной роли писателя как клиента при патроне, меценате, обязанного воспевать своего покровителя и подносить ему плоды своей музы. Его формулярный список испещрен записями о поднесенных членам царской фамилии произведениях и полученных за это подарках. Так, за поднесенное императрице Александре Федоровне в 1826 г. сочинение "Чувства Россиянина при вести о кончине Александра I" он получил в подарок золотую табакерку, за представленную ей же в 1827 г. книгу "Детский цветник" был пожалован бриллиантовым перстнем, за стихотворение на рождение великого князя Николая Александровича в 1843 г. вновь получил бриллиантовый перстень, за стихотворение на рождение великого князя Владимира Александровича в 1847 г. - еще один, за стихотворение по случаю юбилея великого князя Михаила Павловича в 1848 г. - золотые часы и т.д.135 Но Б. Федоров не ограничивался императорской семьей. Точно так же он посвящал стихи сенатору, адмиралу Н.С. Мордвинову и брал деньги за подносимые экземпляры136.

Что же касается его литературной позиции, то он всегда критиковал современную литературу за аморализм. Так, в 1832 г. он негодовал в письме к К.С. Сербиновичу: "Страшно подумать, если шутки в подобном роде будут распространяться в печати и если начнут священнейшее для человека выводить в сказках для забавы. Подобные шутки, мне кажется, могут колебать в народе уважение к святыням <...> привыкнут к кощунству, а тогда чего ждать, кроме гибели для нравов"137. В 1846 г. в стихотворении "С.Д. Щолто-рацкому]" он писал:

Нас журналисты с толку сбили, И вера в истину слаба; Словесность нашу раскрошили, Как коршуны и ястреба138.

В 1868 г. он писал Н.Б. Юсупову про "уклонение от истины и причуды нашего века, который все перевернул наизнанку и, хвалясь прогрессом, - многое поставил вверх дном"139.

Завершая обзор контактов литераторов с III отделением, подведем итоги.

Во второй четверти XIX в. когда публичное выражение мнений было сужено контролем цензуры, наиболее важным представителем власти по отношению к литературе выступало III отделение. Оно было не столько репрессивно-карательным учреждением, сколько индЬормационно-наблюдательным и даже в определенной степени пропагандистско-воспитательным.

Стремясь воздействовать на императора, литераторы, особенно журналисты, вступали в тесные отношения с III отделением и оказывали ему услуги, надеясь достигнуть своих целей (и иногда добиваясь этого).

Приведенные в статье данные показывают, по нашему мнению, что связь ряда журналистов и литераторов с III отделением - не досадное исключение, обусловленное низкими моральными качествами этих людей140, а закономерное явление, демонстрирующее специфические черты российской литературной системы того времени.

Конечно, обладание теми или иными материальными ресурсами, связями и т.п. могло несколько ослабить зависимость писателя от власти, а наличие той или иной литературной идеологии - либо способствовать обращению к III отделению, либо порождать стремление дистанцироваться от его деятельности.

Степень готовности литераторов сотрудничать с III отделением определялась тем, как они мыслили адресат своей деятельности, через что осуществляли ее легитимацию. Старая концепция литературного труда, распространенная в XVIII в. предполагала, что литераторы - это своего рода чиновники на службе у правительства (собственно говоря, большая их часть была чиновниками и формально), призванные прославлять власть (прежде всего - царя), нравственно воспитывать людей (восхваляя положительные образцы и критикуя, высмеивая отрицательные) и просвещать их, сообщая знания. При таком подходе любая правительственная инстанция, а тем более близкая к государю (не будем забывать, что III отделение было частью его канцелярии), расценивалась изначально положительно и была достойна поддержки и сотрудничества. Многие литераторы первой трети XIX в. как правило представители старшего поколения, литературные архаисты и люди бедные, разделяли эти представления.

Была вторая группа литераторов, ориентирующихся на публику, читателей (главным образом издатели и сотрудники частных периодических изданий, а также популярные беллетристы). Потенциально они могли бы дистанцироваться от власти и даже встать к ней в оппозицию. Но в Николаевскую эпоху власть так жестко контролировала периодические издания, они настолько были заинтересованы в правительственных инстанциях как поставщиках информации, что стремились быть в тесном контакте с властью. Более того, сотрудничество с III отделением нередко позволяло обойти цензуру или противостоять ей.

Кроме того, в этот период господствовала, о чем уже выше шла речь, патерналистская идеология, в основе которой было единство царя и народа, своеобразный монархический демократизм, поэтому ориентация на читателей (особенно из недворянской среды) у них отнюдь не противоречила ориентации на власть.

Так или иначе, но большинство литераторов в 1820"1830-х гг. не считало неприличным служить в III отделении или оказывать ему услуги. Идеологии, альтернативные государственно-монархической (например, профессионально-литературная или индивидуально-либеральная), были очень слабы. Все в конечном счете "замыкалось" на государство и царя, и многие литераторы, стремившиеся способствовать процветанию российского общества, вынуждены были в той или иной форме сотрудничать с III отделением.

И, наконец, последняя, весьма малочисленная группа - по большей части родовитые и высокообразованные дворяне, ориентирующиеся на свою среду, светское общество, для которых был важен принцип чести. Только они в 1820"1830-х гг. имели альтернативный моральный и финансовый ресурс, позволяющий хоть как-то дистанцироваться от режима, прежде всего таких его органов, как III отделение. В определенной степени это объяснялось тем, что, как люди светские, а в значительной части и придворные (или связанные родственными и дружескими узами с придворными), они могли "напрямую" выйти на царя и не нуждались в III отделении как посреднике. С другой стороны, тут важную роль играло понятие дворянской чести, которая в ряде случаев могла оказываться более важной, чем лояльность по отношению к власти.

В 1840? 1850-х гг. таких людей стало больше, прежде всего за счет разночинцев, получивших хорошее образование и унаследовавших от литераторов-аристократов соответствующий этос. Важно и то, что в эти годы на литературные доходы живут уже не единицы, а десятки людей. Именно тогда большая часть литераторов и журналистов отходит от идеологии сотрудничества с III отделением.

МОСКОВСКАЯ НИЗОВАЯ КНИЖНОСТЬ

В Москве 1820"1830-х гг. жили и печатались многие литераторы, имена которых вошли в историю русской литературы: Н.А. Полевой, М.П. Погодин, СП. Шевырев, Е.А. Боратынский, П.А. Вяземский, В.Ф. Одоевский и другие. Однако когда просматриваешь списки книг, изданных в эти годы в Москве, то поражаешься, что на долю этих и близких им по культурным ориентациям литераторов приходится ничтожная доля общего числа прозаических и поэтических изданий. Остальные - это то, что позднее стали называть лубочной книгой. Сразу же подчеркнем, что, с нашей точки зрения, называть их лубком некорректно, поскольку и по содержанию, и по адресату эти книги отличались от лицевого лубка (как картинок, так и книжек). У них существовали связи с лубочной картинкой, но подобный обмен сюжетами и мотивами с лубком был и у высокой литературы, что, конечно, не дает оснований для отождествления ее с лубком. Эта книжность, которую мы предлагаем называть народной или низовой, культурно в некоторой степени близка лубочной картинке, но в то же время соблюдает определенную дистанцию по отношению к лубку.

Необходимо оговорить, что сама по себе народная книга - явление весьма неоднородное (о чем ниже пойдет речь), и характеризовать его как целое имеет смысл, только если противопоставлять в культурном пространстве - на одном полюсе - высокой, элитарной словесности, на другом - лубочной картинке, наименее престижной в культурном плане.

Если попытаться дать очень грубую схему социальной привязки текстов, то получится, что в эту эпоху высокая литература потребляется в основном столичным и состоятельным провинциальным дворянством, лубочные картинка и книга - крестьянством, дворовыми, слугами, а низовая литература - купечеством, мещанством, духовенством, мелкими чиновниками и офицерами, а также мелкопоместным дворянством.

Охарактеризуем теперь тот тип литературы, о котором идет речь. Возник он еще в конце XVIII в. но тогда издавались главным образом переводы и обработки зарубежных книг, выполненные, как правило, анонимными литераторами. Это были преимущественно рыцарские романы о Бове-королевиче, Францыле Венциане, Гуаке, Милорде Георге, сборники анекдотов, сказки, песенники. Позднее, особенно с середины 1820-х гг. стало выходить довольно много книг современных авторов, писавших исключительно для данного слоя публики.

Подобных литераторов Белинский называл "фризурными" - по дешевому материалу (фриз), из которого они шили свою верхнюю одежду. Выразительную характеристику их дал в свое время Ф.А. Кони. Он писал, что в Москве на толкучем рынке за Никольскими воротами (именно там располагались лавки низовых издателей и книгопродавцев) "есть свое просвещение, своя литература <...> свои философы, поэты, риторы, повествователи <...> Они не отделились от своего круга наружными формами: тот же картуз без козырька, тот же фризовый хитон, те же сквозные сапоги, превращенные временем в сандалии. Это изгнанники семинарий, выкидыши университетов, заброшенники академий (имеется в виду Медико-хирургическая академия в Москве. - А.Р.), страдальцы за излишне опоэтизированную организацию души: за пьянство, буянство, ночное шатание, сбрасывание будок с места и другие сильные порывы энергических страстей. Они живут в своем, особенном, творческом мире, и если не создают, так подражают другим, сообразно с потребностями своего круга. Они посредники, так сказать, между высшими представителями нашей литературы и низшим классом читателей. Они создали особую книжную произ-водимость, нашли издателей и насущный хлеб в мелочной литературной промышленности. Они горды самобытною своею деятельностью на поприще образования и, чувствуя свое преимущество над кругом своих читателей, не променяют своего рубища ни на какой доходный промысел столичной жизни, не отдадут своего тяжкого, мучительного напряжения за самый легкий механический труд"1. Существовало несколько внешних признаков, по которым современники опознавали этот тип литературы: дешевая серая бумага (поэтому ее нередко называли серобумажной или серой), место печатания: чаще всего - типография Пономарева (Белинский нередко именовал подобную литературу пономаревской), унаследованная от XVIII в. традиция ставить союз "или" в заглавии, например: "Михаил Новгородский, или Нарушенная клятва", и т.п.

Комментарии:

Добавить комментарий