Самое худшее в этом комплексе — вши. Вши для Оттера были принадлежностью далеких лет гражданской войны. Потом они забылись. Когда теперь Оттер увидел первое насекомое — это было внезапным ударом. Надежда на то, что это случайность, скоро рухнула. От них нельзя было отделаться. Оттер жил в нечистоте. Он приносил их с рынка, из очередей, из трамваев. Черви и пауки были омерзительны, но именно вши внушали иррациональный ужас. Их склизкая прозрачность была воплощением низшей неорганизованной материи, грозящей вновь поглотить цивилизованного человека. В них только и было, что прозрачность и пятнышко посередине. Быть может, это пятнышко было вместилищем тифозного яда или сгустком нашей крови. Во всяком случае, они состояли из прозрачности и сгустка посередине — в этом была предельная обнаженность их функции высасывания человека — больше им ничего не надо. Но хуже всего в них была неподвижность, с которой они сидели в складке рубашки, на сгибе воротника. Они не боялись, не убегали, их нельзя было вспугнуть и они позволяли давить себя без сопротивления. Но в этом-то и был самый ужас — никакие проявления человеческой жизни их не касались, Подобно могильным червям, они были жильцами и пожирателями мертовой материи, они пользовались человеком как мертвой материей. Поэтому ужаснее вшей были маленькие золотистые гниды; признак того, что они располагаются, множатся, живут своей жизнью, в то же время отвратительным образом разделяя с нами нашу жизнь. Человек отправлялся на службу, думал, читал, разговаривал с друзьями, а они в это время в складках его тела свое параллельное гнусное существование; они плодились и размножались. Вши с их чудовищной неподвижностью и были настоящими паразитами, вгнездившимися в человека. По сравнению с ними клопы или блохи казались безобидными (когда Оттер по ночам убеждался в том, что его кусают клопы, он испытывал психологическое облегчение). Клопы в своей красной броне, скрывавшей какие-то жизненные функции их организма, вовсе не стремились к тому, чтобы стать жильцами человеческого тела. Они нападали извне и уходили, сделав свое дело. Еще в большей мере это относилось к неуловимо прыгающим блохам. Блохи были совсем нестрашные; они были даже изящные — длинноногие, в черном блестящем пан цирке. А те сидели неподвижно. Но когда они ползли — это было не лучше; этим они доказывали, что они живут и что самый факт их жизни может быть отвратителен.
Можно было привыкнуть ко всему — к тасканию ведер на пятый этаж и к бомбежкам, но к этому он не привыкал. Конечно, со временем восприятие несколько притупилось. В первые разы он вспоминал ее целый день. В самые различные моменты дня вдруг приходило воспоминание о скользком прозрачном тельце, всхлипнувшем под ногтем. Потом воспоминание потеряло свою навязчивость, но в минуту обнаружения он по-прежнему замирал. Ложась в постель, Оттер жадно сбрасывал с себя все, включи рубашку, все догола; сбрасывал вместе с ними и испытывал по отношению к ним злорадное чувство. Но утром приходилось искать. Так начинался день. Он перебирал пальцами складки, швы, рубцы одежды. Сколько в ней с изнанки было всякой путаницы и неожиданных гнездилищ. Пальцы бежали вдоль складок уже привычным движением. В этом движении было нечто производственное; оно было чем-то вроде движения браковщика, проверяющего продукцию. Он искал с двойной надеждой — найти и не найти. Не найти было бы большим облегчением. Но вместе с тем он знал по зуду, мучившему его накануне вечером, что она здесь, что необходимо от нее избавиться. И кроме того, ему жалко было затрачивать время и усилия зря. Усилия должны были оправдаться. Это был уже азарт охотника. По пути попадались обманчивые узелки и пятна; он близоруко пригибался к ним, ловил пальцем, напряжение разрешалось — не то. Это было всегда облегчением, но надо было искать дальше. И вдруг она обнаруживалась с несомненностью. Неподвижно она лежала на краю складки. Он останавливал движение, замирая. Замирая, он всегда разглядывал ее несколько мгновений. С ужасом, с необычайно острым чувством того,что сейчас произойдет акт уничтожения жизни, которая сама по себе может быть враждебной и гнусной (ничего подобного он не испытывал, если случалось раздавить клопа). И это переживание где-то вдалеке сознания ассоциировалось с войной, с уничтожением тех, которые хотят поглотить. Потом он внимательно и осторожно брал ее между двумя ногтями, И ему казалось, что прозрачное тельце хлюпает необыкновенно громко. Таков был обряд поисков, с которого начинался день.
Метки:
Лидия Гинзбург,
Гинзбург
