Костырченко Г. В. "Сталин против "космополитов". Власть и еврейская интеллигенция в СССР" | Часть I

>"Чтоб не прослыть антисемитом, Зови жида космополитом".,

(Из номенклатурного юмора послевоенного времени)

ВВЕДЕНИЕ

Сейчас, когда еврейский вопрос, так остро стоявший в политической истории России на протяжении последних двух столетий, худо бедно разрешившись, перестал быть раскаленным, необходимо без гнева и пристрастия разобраться в том, что XX веке составляло его сердцевину - в феномене российской интеллигенции еврейского происхождения (ИЕП), до сих пор во многом продолжающимся оставаться непознанной "вещью в себе". Между тем, очевидно, что история нашей страны в новейшее время творилась при существенном, а иногда и ключевом участии этого социально-национального слоя, что игнорировать невозможно. Показательно, что до сих пор не утихают споры (порой весьма горячие!), и не только между историками, о роли евреев в русских революциях, об их участии в руководстве большевистской партии, в управлении страной, их вкладе в развитие отечественной науки, культуры, техники, экономики, в победу в Великой Отечественной войне, а также по поводу масштабов Холокос-та, других во многом знаковых событий и явлений. Поскольку существовал официальный запрет на исследования по "так называемому" еврейскому вопросу, пролить на все это свет научно-исторической объективности очень долго у нас не представлялось возможным. В результате в отечественной историографии образовался существенный пробел, без преодоления которого трудно считать наши представления как конкретно об этой этнополитической проблеме, так и в целом о советском прошлом научно корректными.

Нет нужды доказывать, что в сложном переплетении судеб народов мира, которым отмечено XX столетие, русско-еврейская конвергенция была одной из самых масштабных, исторически резонансных и, конечно, драматичных. И это еще один немаловажный аргумент в пользу того, что историческое исследование, посвященное "передовому отряду" этой конвергенции - советской ИЕП - безусловно актуально. Подобные труды необходимы и потому, что позволяют скорректировать существующие, во многом еще поверхностные и противоречивые, представления о советском прошлом. Нет нужды доказывать,

что в происходившем в XX столетии сложном переплетении судеб народов мира русско-еврейская "конвергенция" была одной из самых масштабных, исторически резонансных и, конечно, драматичных. И это еще один немаловажный аргумент в пользу того, что историческое исследование, посвященное "передовому отряду" этой "конвергенции" - советской ИЕП - имеет безусловную актуальность. Подобные штудии важны и потому, что позволяют скорректировать существующие во многом еще поверхностные и противоречивые представления о механизме социально-национальных изменений, происходивших в ходе генезиса власти и общества в СССР, где полиэтнизация властной и интеллектуальной элит в явилась ответом на модернизационный вызов XX века. То, что Россия ныне столкнулась с аналогичными императивами, продиктованными теперь не только потребностью в очередной модернизации, но и набирающей силу глобализацией, еще более увеличивает ценность данной работы.

Отечественная историография. Сложилось так, что полноценных научных исследований по истории взаимоотношений власти с еврейским населением (в том числе и с интеллигенцией соответствующего происхождения) в СССР не проводилось. Правда, в первое пятнадцатилетие советского режима вышел ряд пропагандистско-социологических работ, затрагивавших эту тему1. Однако, объявив в середине 1930-х гг. об успешном разрешении еврейского вопроса, советское руководство сочло, что поскольку эта национальная проблема исчерпана, любое ее обсуждение в дальнейшем не только нежелательно, но и идеологически вредно. Эта позиция еще более ужесточилась в конце 1940-х гг. когда еврейская национально-культурная элита стала восприниматься в верхах как потенциальная "пятая колонна? Запада. И хотя после смерти Сталина положение смягчилось, исследования по исторической иудаике2 несли на себе печать негласного официального табу вплоть до конца 1980-х гг. В советских исторических сочинениях периода так называемого "застоя" евреи если и упоминались, то только тогда, когда из пропагандистских соображений необходимо было, например, подкрепить тезис о царской России как "тюрьме народов", где великодержавный шовинизм и антисемитизм использовались, чтобы отвлечь трудящихся от классовой борьбы или в тех случаях, когда требовалось вскрыть "исторические корни" сионизма как "инструмента экспансии международного империализма"3.

Начиная с ?хрущевской оттепели", когда идеологический контроль партии перестал быть тотальным, темой "еврейской политики" Сталина заинтересовались авторы из числа появившейся тогда в СССР диссидентской оппозиции, причем почти исключительно с це

лью дискредитации власти. Такой политический крен, продиктованный во многом условиями холодной войны, не мог не обернуться определенной научной ущербностью. Однако подобные сочинения сыграли и позитивную роль, хотя бы потому, что неподцензурная мысль объективно противодействовала окостенению исторического сознания советского общества. Пожалуй, первой такой "будоражащей" ласточкой была вышедшая в 1971 г. в Нью-Йорке книга Р. А. Медведева "К суду истории. Генезис и последствия сталинизма", в которую был включен подготовленный для самиздатского журнала "Евреи в СССР" очерк об антиеврейских репрессиях властей4.

Та же тема интересовала и А. И. Солженицына, который в парижском (1973 г.) издании "Архипелага ГУЛАГ" писал о подготовке Сталиным в 1953 г. переселении евреев в Сибирь. Правда, видимо, сомневаясь, в отличие от Медведева, в реальности такого плана, вспомнил о нем как о чем-то гипотетическом и с оговорками. С годами этот скептицизм усилился: в переизданном в 1991 г. "Архипелаге ГУЛАГ" об этой версии уже не упоминалось5. Наибольшей политизированностью, а значит и наименьшей достоверностью отмечена вышедшая в 1981 г. в Нью-Йорке книга А. В. Антонова-Овсеенко "The Time of Stalin: Portrait of Tyranny? (русский аналог известен как "Портрет тирана?)6. Выход в 1982 г. в Лондоне книги фрондировавших историков-профессионалов М. Я. Геллера и А. М. Некрича "Утопия у власти" знаменовал собой некоторый историографический прогресс (в плане качества подбора и анализа фактов), что, впрочем, не уберегло это сочинение от недостатков, в том числе и серьезных. Помимо концептуальных ошибок книга изобиловала и многочисленными фактографическими "ляпами"7. Из работ, вышедших до 1991 г. за границей, не устарела только методологически добротная книга М. С. Восленского о генезисе советской номенклатуры8.

Со второй половины 1980-х гг. когда СССР захлестнула политическая либерализация, устоявшиеся парадигмы и "каноны" истории стали пересматриваться уже и самими советскими верхами. Для "избранных" приоткрылись архивы властных структур партии и государства. В результате в "Известиях ЦК КПСС", других партийных изданиях, начали публиковаться подборки документов, составленные не в привычной агитпроповской манере, а идеологически нейтрально, появились статьи, уснащенные новой фактографией, Одна из таких работ - всесторонне фундированная и глубоко аналитическая статья Ю. С. Аксенова "Апогей сталинизма: послевоенная пирамида власти"9 - представляет наибольшую ценность для данного исследования. Уже в 1990-е гг. в результате более углубленного освоения но

вой архивной информации в той же аналитической стилистике была подготовлена работа О. В. Хлевнюка "Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы" (М. 1996).

В "позднюю перестройку" ревизии подверглась и исполненная ригоризма официальная позиция полного отрицания еврейской проблемы в СССР. В декабре 1988 г. Политбюро ЦК КПСС официально квалифицировало сфабрикованное после войны "д,ело Еврейского антифашистского комитета (ЕАК)" как преступление сталинизма10. А спустя два месяца в газете "Советская культура" появилась дискуссионная статья В. И. Носенко и С. М. Рогова, которые впервые констатировали: "По существу сталинская административно-командная система была готова обратиться к испытанному орудию реакции - к антисемитизму. Для поддержания в стране атмосферы "обостряющейся классовой борьбы" требовались новые "враги народа" - выискивать их теперь стали не по политическим, а по национальным признакам"11. Однако последние советские руководители, пойдя на осторожное признание антисемитской интенции сталинского режима, на большее не решились12.

"Архивная революция" конца 1980-х - начала 1990-х гг. породила целый поток литературы, переосмысливавшей советский исторический опыт через призму анализа сталинизма. Писали о нем как профессиональные историки13, так и публицисты14. В этих книгах - где кратко, а где и подробно - авторы дали собственное видение послевоенной еврейской проблемы в СССР. Причем, в публицистических сочинениях это имело политизированный характер - или консервативно-почвеннический (В. Кожинов, Платонов О. А.), или либеральный (Э. Радзинский), что не могло не обернуться схематизмом и умозрительностью выводов, а также фактографическими аберрациями.

Одной из первых таких работ явилась небольшая книга Е. Ю. Зубко-вой "Общество и реформы 1945-1964". Автор попыталась воссоздать по возможности живую (отражавшую конкретные настроения в социуме) картину позднего сталинизма. И хотя антиеврейская составляющая политики Сталина в книге специально не рассматривалась, этот аспект все же был затронут, в частности, посредством анализа реакции населения на пропагандистскую кампанию, сопровождавшую "д,ело врачей"15. В том же "социально-историческом" методологическом ключе написана и статья Г. А. Бордюгова "Сталинская интеллигенция. О некоторых способах и смыслах ее социального поведения"16.

Научные наработки конца 1980-х - начала 1990-х гг. были осмыслены и обобщены в учебном пособии для вузов "Курс советской истории. 1941-1991", вышедшем в 1999 г. под редакцией А. К. Соколова.

Там в разделе "Борьба с "безродными космополитами"" раскрывалось основное содержание послевоенной политики Сталина в отношении как интеллигенции в целом, так и той ее части, которая этнически была связана с еврейством. Обоснованными представляются выводы автора о том, что при Сталине ".,..в государственную политику был внесен элемент антисемитизма", и что "антисемитский характер репрессий был санкционирован лично Сталиным"17.

К удачным работам последнего десятилетия по политической истории послевоенного СССР по праву можно причислить книгу Р. Г. Пихоя "Советский Союз: история власти. 1945-1991", которая "р,аботает" прежде всего на формирование научного, объективного представления о феномене сталинизма. Рассмотрению послевоенного конфликта власти с ИЕП посвящен специальный раздел книги "Государственный антисемитизм", в котором кратко излагаются основные моменты соответствующей политики Сталина, вполне резонно увязывавшейся с "р,азборками" в высших номенклатурных слоях18.

Существенным вкладом в научное осмысление истории позднего сталинизма стала монография А. А. Данилова и А. В. Пыжикова "Рождение сверхдержавы: СССР в первые послевоенные годы". Что касается еврейской проблемы, то, по мнению ученых, она возникла в ходе поисков мотивации для послевоенной идейно-политической мобилизации советского общества, которое ориентировали на поиск и разоблачение очередных "врагов", в числе которых как "очень удобная мишень" оказались и евреи. Особенно очевидным это стало в разгар "д,ела врачей", когда страну захлестнула шпиономания, "замешанная на изрядной порции антисемитизма"19.

Наряду с общими работами по истории сталинизма в последние пятнадцать лет было опубликовано немало исследований о конкретном влиянии этого феномена на отдельные сферы интеллектуальной деятельности советского общества - литературно-культурную20, научную21, общественную22. После войны эти сферы оказались в эпицентре пропагандистских кампаний, в том числе и с антисемитской подоплекой, и авторы этих работ так или иначе отразили это обстоятельство.

Другой историографический "блок" составили вышедшие после 1991 г. книги и статьи по послевоенной истории советских репрессивных органов, являвшихся важным инструментом реализации "еврейской политики" Сталина23.

Дискурс по проблематике сталинизма протекал столь интенсивно (были написаны сотни, если не тысячи статей и книг по этой теме), что появились отдельные издания, обобщающие результаты работы историков в этом направлении. Одной из самых заметных публика

ций такого рода стала книга "Историография сталинизма", в которой наибольший интерес (в плане методологии историографического анализа) для данного исследования представляют статьи А. А. Данилова, Д. А. Аманжоловой и Б. И. Поварницына24.

С приращением общих знаний о сталинизме синхронно, еще со времен "поздней перестройки", шло научное освоение и "еврейского сегмента" этого феномена, ставшего, собственно, основным предметом данного исследования. За прошедшие с тех пор годы отечественные авторы опубликовали целый ряд научных и научно-популярных работ по этой проблематике25, что стало существенным вкладом в мировую историческую иудаику, которой до того в дисциплинарном плане в нашей стране не существовало26. Немаловажное значение для развития этого направления имел интерес, проявленный к нему А. И. Солженицыным, автором знаменитой "Образо-ванщины" (1974 г.) - памфлетного укора советской интеллигенции за бездуховность - и выход в 2001-2002 гг. его двухтомника "Двести лет вместе"27, имевшего немалый резонанс в обществе. Однако в итоге бурного обсуждения большинство специалистов склонилось к тому, что этот труд, хотя и произвел позитивный просветительский эффект, в научном отношении далек от совершенства. Тем не менее, по качеству осмысления исторического материала книга значительно превосходит появившееся одновременно аналогичное сочинение И. Р. Шафаревича: идеологизированное, выдержанное в консервативно-охранительном духе тенденциозное издание, изобилующее фактическими неточностями и ошибками28. Однако даже в нем, пусть и со "смягчающей" оговоркой, все же признается факт "притеснения евреев" при Сталине. Еще одним позитивным моментом стало отвержение Шафаревичем (как, впрочем, и Солженицыным, и Ж. Медведевым) легенды о так называемом сталинском плане депортации евреев в 1953 г.29

Свое скептическое отношение к этому мифу не скрывал и руководитель научно-просветительского центра ?Холокост" И. А. Альтман30. В 2002 г. вышел в свет его труд "жертвы ненависти" - первое фундаментальное научное исследование по истории Холокоста на территории СССР. В этой работе реконструировано исполненное явных противоречий отношение сталинского режима к творимому гитлеровцами геноциду евреев, а также проанализирована реакция на него советской интеллигенции (в том числе и еврейского происхождения)31.

Зарубежная историография. После "закрытия? "еврейского вопроса" в СССР в середине 1930-х гг. вскоре было свернуто и научно-историческое освоение этой темы; в результате западные иссле

дователи проблемы оказались в роли "монополистов". Причем, на первых порах они рекрутировались в основном из среды русско-еврейской эмиграции, чьи соответствующие научные организации до конца 1930-х гг. размещались в Европе (Берлин, Париж), а затем - в США (Нью-Йорк). Публикацией ряда сборников научных статей, эти структуры заложили фундамент западной историографии проблемы32. Одним из научных лидеров этой эмигрантской плеяды историков был С. М. Шварц. В его творческом наследии особо важное место занимает вышедшая в 1952 г. книга об антисемитизме в СССР, насыщенная корректной фактографией, в том числе и статистико-демографическими данными, и до сих пор не утратившая научного значения. Одним из ключевых в ней был вывод о том, что "во второй половине 30-х гг. началось... пробуждение нового антисемитизма...". По мнению Шварца, это был "ползучий, сначала, может быть, только полуосознанный антисемитизм верхнего слоя советской бюрократии, избегавший открытых проявлений и выражавшийся в основном в оттеснении евреев на задний план во всех сферах советской жизни"33. Начиная с 1960-х гг. к изучению на Западе истории советского "еврейского вопроса" все активней подключаются исследователи, не связанные с российской эмиграцией. Одним из наиболее авторитетных таких ученых был С. У. Бэрон, издавший довольно поверхностную и содержавшую массу фактических ошибок книгу "Русские евреи при царях и Советах"34. Работа была подготовлена по канонам советологии - возникшего в годы холодной войны в западной политологии направления, имевшего существенную пропагандистскую составляющую, что не могло не снизить ее научный уровень.

Существенно более добротным в исследовательском плане (в сравнении с сочинением Бэрона) является труд Н. Левин - объемистый двухтомник "Евреи в Советском Союзе с 1917 года? (1988 г.)35. Однако и в нем ощущается определенное пропагандистское влияние, хотя бы даже в формулировке подзаголовка книги - "Парадокс выживания". Эта ключевая фраза во многом и предопределила видение проблемы автором, кстати, являющейся ученицей одного из отцов-основателей советологии Р. Пайпса. Хорошо разбираясь в социально-культурной антропологии советского еврейства, Левин, вместе с тем, слабо ориентировалась в отношениях, которые складывались в "коридорах" кремлевской власти. Скажем, полностью доверяя свидетельству польско-еврейского общественного деятеля Гирша Смо-ляра, Левин включила в свою книгу исторически нереальный эпизод: когда на одном из совещаний с региональными партийными секретарями Сталин якобы заявил, что "еврейские кадры не оправдали воз

ложенного на них доверия", руководитель одной из областей, встав, прокричал на весь зал: "Бей жидов - спасай Россию!"36. В общем, там, где речь заходит о "еврейской политике? Сталина, работа Левин - кстати, хорошо фундированная и в целом научно состоятельная и ценная - оставляет желать лучшего.

В современной американской историографии особый интерес вызывают труды, подготовленные в стилистике историко-культуроло-гического проекта "новая империология", основанного на методологии структурно-типологической компаративистики. Непосредственное отношение к проблематике данного исследования имеют работы специалиста по "новой имперской истории" Д. Шнеера, который сформулировал важный, как представляется, вывод о том, что, если в 1920-е гг. советское государство преимущественно поддерживало и укрепляло этнический партикуляризм, то в 1930-е положение существенным образом изменилось, и в национальной политике стал доминировать имперский универсализм37.

Эти и другие проводившиеся в США исследования в области истории российского и советского еврейства38, примечательны не только сами по себе, но и любопытны еще и потому, что оказали существенное влияние на исследования, проводившиеся в Израиле, чьи ученые в большинстве своем имели тесные научные связи с американскими коллегами. По сути, в Израиле в 1950-е гг. сформировался своего рода региональный центр советологии, специализировавшийся на историко-политологическом изучении СССР сквозь призму "еврейского вопроса". Ведущей структурой, направлявшей соответствующий исследовательский процесс, был созданный в начале 1960-х годов Центр документации восточноевропейского еврейства (ЦДВЕ) при Иерусалимском университете39. Наибольший вклад в разработку проблематики политической истории советского еврейства внесло поколение израильских ученых, чей возраст к началу 1960-х гг. не превышал 30 лет. Научные труды таких специалистов из этой плеяды, как М. Альтшулер, Я. Рои, Б. Пинкус и Ш. Редлих, отличались большим историзмом и объективностью, а также меньшей политизированностью40 в сравнении с работами их старших коллег и учителей (Ш. Эттингер41 и др.), считавших себя в первую очередь призванными исполнять социальный заказ государства. Научная деятельность израильских историков-?шес-тидесятников" способствовала деидеологизации и эмансипации исторической науки в Израиле. Правда, следуя своеобразному "историческому национализму? (искусственное вычленение прошлого еврейства из общеисторического контекста) и будучи, к тому же,

ограничены в исследовательском плане недоступностью советских архивов, они не смогли полностью преодолеть инерцию старых идеологизированных подходов и представлений.

В этой связи наиболее показательной является книга Б. Пинкуса "Евреи Советского Союза. История национального меньшинства". Это исследование грешит определенной прямолинейностью, схематизмом и некоторой искусственной драматизацией исторического процесса, что проявилось, в частности, в "контрастных" характеристиках основных этапов истории советского еврейства: первый этап (1917-1939 гг.) определяется как "время созидания? ("The Years of Construction?), тогда как последующий (1939-1953 гг.) - как "время разрушения? ("The Years of Destruction*). И хотя в целом такое маркирование этапов истории советского еврейства исторически адекватно, применительно к отдельным составляющим развития оно чревато аберрациями, чему к тому же способствовала концептуально несостоятельная попытка уподобить нацистский антисемитизм сталинской "еврейской политике". Это рельефно проявилось в эмоциональной дефиниции последней как "физического и духовного Холокоста? (?physical and spiritual holocaust?). Грешит некоторой аффектацией и оценка фактора советской низовой юдофобии ("народного антисемитизма?), которая якобы в военные и послевоенные годы приняла "масштабы, неведомые даже в царской России"42. На самом деле, все обстояло далеко не так однозначно. Антисемитская "самодеятельность" снизу, особенно приобретала массовый характер, жестко подавлялась сверху, хотя в сложной обстановке военного и послевоенного времени предотвратить отдельные инциденты подобного рода не всегда представлялось возможным. Тем не менее, ничего похожего на еврейские погромы в царской России или послевоенной Польше в СССР не было. Вместо развернутого и всестороннего анализа советского властного антисемитизма Пинкус свел это сложное системное явление, в основном, к "антисемитским настроениям" кремлевских лидеров, прежде всего Сталина, чья "нелюбовь" к евреям трактуется как психопатология, развивавшаяся в соответствии с трехстадийной клинической схемой, предложенной психоаналитиком Р. Левенштайном - подозрительность - страх, ненависть, презрение - паранойя43. Однако, несмотря на то, что результаты, полученные Пинкусом в ходе анализа антисемитских проявлений в СССР, далеко не точны и тем более не исчерпывающи, он, быть может, первым провел детальное исследование антикосмополитической пропагандисткой кампании рубежа 1940-1950 гг. досконально изучив материалы 56 советских центральных и местных

периодических изданий. Ему принадлежит и представляющийся резонным вывод о том, что сила и размах борьбы с "безродными космополитами" зависели не столько от величины "еврейской прослойки" в населении того или иного региона, сколько от степени "антисемитизации" сознания местного населения44. Верно и суждение о том, что одним из движителей кампании была борьба за власть в сталинском окружении45.

Не всегда корректные суждения израильских, как впрочем, и других западных ученых, обусловливались в значительной мере тем, что архивы советского режима вплоть до начала 1990-х гг. оставались засекреченными. Поэтому им приходилось доверять не всегда правдивым (как отмечалось) устным свидетельствам перебежчиков или принимать на веру то, о чем писали обличавшие сталинизм советские диссиденты, чьи труды также содержали аберрации46. Кроме того, в годы холодной войны советская история трактовалась на Западе преимущественно в политизированных рамках "тоталитарной теории", которая больше настраивала на диктовавшееся актуальной политикой механическое уподобление сталинизма нацизму, чем на феноменологический объективный анализ этих достаточно отличных друг от друга явлений.

К сожалению, эти моменты, полностью не преодолены и к настоящему времени, когда, казалось бы, СССР давно уже канул в Лету, а архивы сталинского режима более пятнадцати лет как доступны для исследователей. Скажем, ученые Тель-Авивского университета Л. Беленькая и Б. Зингер, выпустившие не так давно вроде бы основательно фундированную книгу по истории еврейского национального движения в СССР с эмоциональным заголовком "Наперекор?47 (использовали обширную фактографию из архивов России, Украины, Белоруссии, Израиля), повторяя старую легенду, безосновательно утверждают, что Сталин готовил в 1953 г. массовую депортацию евреев. Ими были допущены и другие искажения исторической правды, и в итоге - весьма критические, но, думается, справедливые отзывы рецензентов48.

И все же можно с осторожным оптимизмом отметить, что в последние годы и в США, и в Израиле появилось немало научных статей и книг, отмеченных уважительным отношением к советской истории, не засоренных пропагандистскими штампами времен холодной войны (работы М. Мицеля и А. Зельцера49). В Иерусалимском университете с 2003 г. издается научный альманах ?Jews in Russia and Eastern Europe?50, привлекающий внимание специалистов интересными публикациями51.

Фундаментальную основу источниковой базы исследования составили неопубликованные документы, выявленные автором в

ведущих архивохранилищах страны - в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ) Центральном архиве федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦАФСБ РФ), Центральном архиве Верховного суда Российской Федерации (ЦАВС РФ) и др. Кроме того, были привлечены, хотя и в меньшем количестве, материалы из других архивов. В общей массе использованной архивной информации особо выделяется как по объему, так и по степени научно-исторической важности комплекс документов из РГАСПИ, куда в последние годы были переданы уникальные материалы из Архива Президента Российской Федерации (АП РФ). Первостепенное значение в указанном комплексе имела документация (решения, постановления, протоколы заседаний, справки, докладные записки, письма граждан, материалы по их разбору и т. п.), отложившаяся в деятельности Политбюро, Оргбюро, Секретариата, отделов, управлений центрального аппарата ЦК ВКП(б) - КПСС (ф. 17), в материалах Комиссии (Комитета) партийного контроля (КПК) при ЦК партии (ф. 589). Много ранее не известных интересных фактов было почерпнуто из хранящихся в РГАСПИ личных фондов И. В. Сталина (ф. 558), В. М. Мо-лотова (ф. 82), Г. М. Маленкова (ф. 83), Л. М. Кагановича (ф. 81), А. А. Жданова (ф. 77), других высших партийно-государственных деятелей СССР военного и послевоенного времени. В ГА РФе чрезвычайно важные и уникальные документы были обнаружены в фондах ЕАК (ф. 8114), Верховного суда СССР (ф. 9434), Прокуратуры СССР (ф. 8131) и др.

К сожалению, значительный объем архивной информации по теме до сих пор не рассекречен. В РГАСПИ, например, - это чрезвычайно важные документальные массивы фонда ЦК ВКП(б) по управлению кадров (ф. 17, оп. 127) и административному отделу (ф. 17, оп. 136); в РГАНИ - это важнейшие материалы фондов 3 (Политбюро-Президиум ЦК КПСС) и 4 (Секретариат ЦК КПСС), которые пока что не переданы из АП РФ, вообще закрытом для исследователей. То же самое можно сказать и в отношении ЦАФСБ РФ, в котором доступна лишь незначительная часть документов по теме. Все это негативно влияло на работу, хотя и не могло ее серьезно затруднить, поскольку остается недоступной все-таки относительно небольшое количество документов, способных, как представляется, разве что дополнить и детализировать общую картину известной фактографии, но вряд ли существенно ее изменить.

\ В значительной мере были использованы и опубликованные до-

кументы, в первую очередь включенные в крупные тематические сборники52. Была проработана и довольно обширная литература мемуарного характера, содержавшая весьма откровенные оценки и детализированные описания "еврейской политики", проводившейся Сталиным и его ближайшими сподвижниками, причем исходившие от людей, близко их знавших53. Сопоставление архивной информации с мемуарной как часть комплексного анализа фактов из взаимодополняющих друг друга источников значительно расширило возможности исследования. Определенная часть тематических данных и сведений была почерпнута и из монографических работ отечественных и зарубежных ученых.

Методология исследования. Методологическое кредо автора выражается формулой: политически неангажированное, объективное и непредвзятое исследование, созвучное проверенным веками принципам классической мировой и русской историографии. Эти принципы выражаются в стремлении к глубокому проникновению в суть событий и явлений прошлого, к всестороннему осмыслению как их самих, так и сопряженных с ними причин и следствий, что невозможно без серьезного научно-критического анализа всего комплекса существующих исторических источников. С точки зрения автора, профессионализм исследователя заключается в том, чтобы, пробив, образно выражаясь, буром фактов аналитические шурфы в наслоениях представлений о прошлом (часто ложных и превратных), добраться до истоков, до корней, до сути исследуемой проблемы, а, значит, и до исторической правды. Такой метод исторического "г,лубокого погружения" эффективен и в преодолении различных аберраций, произошедших вследствие информационных пробелов, фальсификаций, мифологизации и т. п. В изучении сталинского официального антисемитизма как явления, имевшего специфическую социально-политическую природу, был применен отличный от теории тоталитаризма феноменологический подход.

Исследование не ограничивалось рамками академического дискурса. Учитывая общественно резонансный характер темы, автор, что называется, не творил в "башне из слоновой кости" и помимо традиционных научных методов и средств исследования использовал также научно-популярную литературу, материалы из СМИ и интернета, ибо ныне они формируют массовое историческое сознание общества, и реально влияют на расклад мнений внутри научного сообщества. Кроме того, в информации, почерпнутой из обозначенных "нетрадиционных" источников, выявилось немало ценных

оценок, суждений, выводов и просто фактических данных. К тем же лишенным профессионального снобизма методам автор прибегал, когда необходимо было максимально широко обсудить (апробировать) те или иные результаты исследования, для чего они в популярной форме излагались в СМИ. В этом, думается, и заключается современная активная позиция ученого-гуманитария, содействующего научному просвещению общества.

Поскольку феномен советской ИЕП рассматривается как производное от этатическо-социальной "амальгамы", и данное исследование нацелено на осмысление русско-еврейского исторического диалога культур, оно, помимо научного, имеет и "прикладное" значение, особенно в плане решения таких жизненно важных для современной России задач, как формирование гражданского общества и укрепление межэтнической толерантности.

Примечания

1 Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. М. - Л. 1929; Против антисемитизма [Сб. ст. и мат.] / Под ред. Г. Алексеева и др. М. 1930.

2 Иудаика (Judaica studies) - комплекс научных дисциплин, изучающих историю и культуру еврейства.

3 См. например: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия (Политическая реакция 80-х - начала 90-х годов). М. 1970; Евсеев Е. С. Из истории сионизма в царской России // Вопросы истории. 1973. - 5. С. 59-78.

4 Medvedev Roy A. Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism. N.Y. 1971. P. 615; Медведев P. А. К суду истории. Генезис и последствия сталинизма. Нью-Йорк, 1974. С. 1001.

5 Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. 1918-1956. Опыт художественного исследования. Париж, 1973. Т. 1. Ч. 1. С. 102; Солженицын А. И. Малое собрание сочинений. Т. 5. М. 1991. С. 74.

6 Антонов-Овсеенко А. В. Портрет тирана. М. 1994. С. 401.

7 Геллер М. Я. Некрич А. М. Утопия у власти. М. 2000. С 504, 510, 512.

8 Восленский М. С Номенклатура: господствующий класс Советского Союза. М. 1991. (Впервые вышла в свет в Мюнхене в 1980 г.)

9 Вопросы истории КПСС. 1990. - И. С. 90-105.

10 Известия ЦК КПСС. 1989. - 12. С 34-40.

11 Советская культура. 1989. 9 февраля; Еврейская газета. 1991. 2 июля.

12 См. интервью секретаря ЦК КПСС по идеологии И. Т. Фролова ("Ев-

рейская газета" от 2 июля 1991г.).

13 Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Ста-

лина. В 2-х кн. М. 1990; Жуков Ю. Н. Тайны Кремля: Сталин, Молотов,

Берия, Маленков. М. 2000. Вдовин А. И. Русские в XX веке. М. 2004; Неве-жин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда в преддверии "священных боев" 1939-1941 гг. М. 1997 и др.

14 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. М. 1992; Платонов О. А. Тай-

ная история России. XX век. Эпоха Сталина. М. 1996; Кожинов В. В. Рос-

сия. Век ХХ-й (1939-1964). (Опыт беспристрастного исследования). М.,

1999; Радзинский Э. С. Сталин: жизнь и смерть. М. 2003 и др.

15 Зубкова Е. Ю. Общество и реформы 1945-1964. М. 1993. С. 75-76,87-

88,98. См. также: Зубкова Е. Ю. Кадровая политика и чистки в КПСС. 1945?

1953 // Свободная мысль. 1999. - 3, 4, 6.

16 Бордюгов Г. А. Чрезвычайный век российской истории. Четыре фраг-

мента. СПб. 2004. С. 247-273.

17 Курс советской истории. В 2-х кн. Кн.2. 1941-1991 / Под ред. А. К. Со-

колова. М, 1999. С. 177.

18 Пихоя Р. Г. Советский Союз: история власти. 1945-1991. Новосибирск,

2000. С. 64.

19 Данилов А. А. Пыжиков А. В. Рождение сверхдержавы: СССР в пер-

вые послевоенные годы. М. 2001. С. 167, 260-261.

20 Куманев В. А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М.,

1991; Бабиченко Д. Л. Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х го-

дов под политическим контролем ЦК. М. 1994; Громов Е. С. Сталин: власть и

искусство. М.,1998. С.438, 453; Горяева Т. М. Политическая цензура в СССР.

1917-1991 гг. М. 2002. С. 300, 302.

21 Сойфер В. Н. Власть и наука. История разгрома генетики в СССР. М.,

1993; Сонин А. С. "Физический идеализм": История одной идеологической

кампании. М. 1994; Есаков В. Д. Левина Е. С. "Дело KP. Суды чести в идео-

логии и практике послевоенного сталинизма". М, 2001.

22 Петрова Н. К. Антифашистские комитеты в СССР: 1941-1945 гг. М.,

1999.

23 Столяров К. А. Палачи жертвы. М. 1997; Звягинцев А. Г. Орлов Ю. Г.

Приговоренные временем. Российские и советские прокуроры. XX век. 1937-

1953 гг. М. 2001; Попов А. Ю. 15 встреч с генералом КГБ Бельченко. М. 2002;

Петров Н. В. Репрессии в аппарате МГБ в последние годы жизни Сталина.

1951-1953 // Cahiers du Monde Russe. 2003 (April - Septembre). - 44/2-3.

P. 1-35.

24 Данилов А. А. И. В. Сталин в 1945-1953 гг.: новые источники и попытки

осмысления // Историография сталинизма. Сб. статей / Под ред. Н. А. Си-

мония. М. 2007. С. 274-320; Аманжолова Д. А. Сталинизм в национальной

политике: некоторые вопросы историографии // Там же. С. 321-355; Повар-

ницын Б. И. Историография сталинской этнополитики: от политической ко-

нъюнктуры - к научному знанию // Там же. С. 356-414.

25 Борщаговский А. М. Обвиняется кровь. М. 1994; Гейзер М. М. Ми-

хоэлс. Жизнь и смерть. М. 1998; Генина Е. С. Кампания по борьбе с кос-

мополитизмом в Кузбассе (конец 1940 - начало 1950-х гг. / Сер. "Евреи в

Сибири и на Дальнем Востоке". Вып. 2. Красноярск, 2003; Исторические

судьбы евреев в России и СССР: начало диалога (Сб. статей) / Отв. ред. И. Крупник. М. 1992.; Медведев Ж. А. Сталин и еврейская проблема. Новый анализ. М. 2003 и др.

26 В роли локомотива развития этого направления выступили как старые

академические общеисторические издания ("Вопросы истории", "Отечествен-

ная история" и др.), опубликовавшие после 1991 г. немало статей по еврейской

тематике, так и новая узко специализированная научная периодика. В 1992 г.

появился "Вестник Еврейского университета в Москве? (с 1999 г. - "Вестник

Еврейского университета?), однако наиболее авторитетным в научным кругах

является ныне альманах Международного исследовательского центра россий-

ского и восточноевропейского еврейства "Архив еврейской истории", ежегод-

но пополняющийся (начиная с 2004 г.) комплект которого составил в 2007 г.

4 тома. Материалы из этих научных изданий послужили подспорьем для дан-

ного исследования, как, впрочем, и публикации в современной отечественной

научно-популярной периодике, в основном в журнале "Родина", чья редакция

в 2002 г. подготовила спецвыпуск "Евреи в России" (? 4-5).

27 Солженицын А. И. Образованщина // Новый мир. 1991. - 5. С. 28-46;

Солженицын А. И. Двести лет вместе. В 2-х ч. М. 2001-2002.

28 Шафаревич И. Р. Трехтысячелетняя загадка. История еврейства и пер-

спективы современной России. СПб. 2002.

29 Шафаревич И. Р. Указ. соч. С. 245-246; Солженицын Двести лет вмес-

те. Ч. 2. С. 404; Медведев Ж. А. Сталин и еврейская проблема. С. 273-276.

30 Альтман И. А. О депортации 1953 г. // Новый век. 2002. - 2. С. 107-112.

31 Альтман И. А. Жертвы ненависти. Холокост в СССР, 1941-1945 гг. М.,

2002. С. 373-399.

32 Еврейский мир. Ежегодник на 1939 год / Объединение русско-еврейс-

кой интеллигенции (Париж). Иерусалим - М. 2002; Еврейский мир. Сбор-

ник II 1944 года / Союз русских евреев в Нью-Йорке. Иерусалим - М. 2001.

33 Шварц С. М. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1952. С. 8.

34 Baron S. Russian Jews under Tsars and Soviets. N.Y. 1964.

35 Levin N. The Jews in the Soviet Union since 1917. Paradox of Survival. In

2 Vol. N.Y. - London, 1988.

36 Levin N. Op. cit. Vol.1. P. 445.

37 Shneer D. Having it Both Ways: Jewish Nation Building and Jewish

Assimilation in the Soviet Empire // Ab Imperio. 2003. - 3. P. 377-393.

38 Goldberg B. Z. The Jewish Problem in the Soviet Union. N.Y. 1961; Ethnic

Minorities in the Soviet Union / Ed. by E. Goldhagen. N.Y, 1968; Shatter H.G.

The Soviet Treatment of Jews N.Y, 1974; Sawyer Т.Е. The Jewish Minority in

the Soviet Union.Boulder, Colo, 1979; Soviet Nationality Policies and Practices

/ Ed. by J. Azrael. Chicago, 1979; Gitelman Z. Y. A Century of Ambivalence. The

Jews of Russia and the Soviet Union, 1881 to the Present. N.Y, 1988; Simon G.

Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union. Boulder,

Colo, 1991; Kagedan, A. Soviet Zion: The Quest for a Russian Jewish Homeland.

N.Y, 1994.

39 Центр инициировал масштабный проект публикации факсимиле ста-

тей на еврейскую тему из советской русскоязычной и идишистской перио-

дики в многотомной документальной серии "Евреи и еврейский народ", в

рамках которого в 1973 г. под редакцией Б. Пинкуса вышли три тома матери-

алов за 1948-1953 гг.

40 Altshuler М. Soviet Jewry since the Second World War. Population and

Social Structure. N.Y. 1987; Idem. Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust.

A Social and Demographic Profile. Jerusalem, 1998; Pinkus B. The Jews of the

Soviet Union: The History of a National Minority. Cambridge University, 1988;

Redlich Sh. Propaganda and Nationalism in Wartime Russia: The Jewish Anti-

Fascist Committee in the USSR. 1941-1948. Boulder, 1982; Idem. War, Holocaust

and Stalinism. A Documented History of the Jewish Anti-Fascist Committee in

the USSR. London, 1995; Ro'i Ya. Soviet Decision making in Practice. The USSR

and Israel, 1947-1954: New Brunswick - London, 1980; Idem. The struggle for

Soviet Jewish Emigration, 1948-1967, Cambridge University Press, 1991; Idem.

The Jewish Religion in the Soviet Union after World War II //Jews and Jewish

Life in Russia and the Soviet Union / Ed. by Ya. Ro'i. London, 1995.

41 Ettinger Sh. Historical Roots of Anti-Semitism in the USSR // Proceedings

of the Seminar in Soviet Anti-Semitism held in Jerusalem on April 7-8, 1978.

Vol. 1.// Hebrew University of Jerusalem, 1979. P. 19-21; Ettinger, Sh. The

?Jewish Question? in the USSR. // Proceedings of the Expert's Conference on

Soviet Jewry. London, 4-6 January 1983. - Soviet Jewish Affairs. Vol. 15. - 1.

February 1985. P. 11-16.

42 Pinkus B. The Jews of the Soviet Union: The History of a National Minority.

P. 138,139.

43 Ibid. P. 143.

44 Скажем, на Украине, где антисемитизм был традиционно силен, на-

чиная со времен казацкой вольницы Богдана Хмельницкого (XVII век) и

кончая погромами периода Гражданской войны 1918-1921 гг. и нацистской

оккупацией 1941-1944 гг. распространение юдофобии среди населения было

существенно значительней, чем, например, в советской Средней Азии.

45 Pinkus В. Op. cit. Р. 155-161.

46 Вышедшая в 1981 г. в Нью-Йорке книга А. В. Антонова-Овсеенко была

насыщена леденящими кровь небылицами: о поручении Сталина Президиу-

му ЦК КПСС "спасти" от погромов евреев посредством их депортации (для

чего в Биробиджане якобы начали строить бараки); о том, что тех немногих

из них, которых предполагалось оставить в Москве, обяжут нашить на рукава

желтые звезды; о том что евреев, арестованных в 1950 г. на московском авто-

мобильном заводе, "г,ебисты" затравили до смерти собаками, и т. п. ( Antonov-

Ovseyenko A. The Time of Stalin: Portrait of Tyranny. N.Y. 1981. P. 290, 291).

47 Беленькая Л. Зингер Б. Наперекор. Еврейское национальное движение

в СССР и его идеология (1945-1976 гг.). Минск, 2004. С. 41, 48, 51, 186.

48 См. например: Прокофьев Д. Уравнение мнимых величин // Лехаим.

2004. - 6. С. 51; См. также ответ Л. Беленькой и Б. Зингера с итоговым ком-

ментарием Д. Прокофьева (Лехаим. 2004. - 10. С. 94-95).

49 Мицель М. Программы "Джойнта" в СССР // Материалы Десятой

ежегодной международной междисциплинарной конференции по иудаике.

Ч. 1. М. 2002. С. 119-138; Зельцер А. Евреи советской провинции: Витебск и

местечки 1917-1941. М. 2006.

50 Преемник поочередно издававшихся с 1985 г. бюллетеней ЦДВЕ:

"Евреи и еврейская тематика в советских и восточноевропейских публика-

циях", "Jews and Jewish Topics in the Soviet and East-European Publications",

?Jews and Jewish Topics in the Soviet Union and Eastern Europe", "Jews in

Eastern Europe".,

51 Kopchenova I. Policy toward Jews at Institutions of Higher Educations

in Ukraine, 1949-1950 //Jews in Russia and Eastern Europe. 2003. - 2 (51).

P. 125-146 и др.

52 Еврейский антифашистский комитет. 1941-1948. Документированная

история / Под ред. Ш. Редлиха и Г. В. Костырченко. М. 1996; Неправедный

суд. Последний сталинский расстрел. Стенограмма судебного процесса над

членами Еврейского антифашистского комитета / Отв. ред. В. П. Наумов.

М.,1994; Советско-израильские отношения. Сб. документов. 1941-1953.

В 2-х кн. / Под ред. Б. Л. Колоколова, Э. Бенцура и др. М. 2000 и др.

53 Аллилуева С И. Двадцать писем к другу. М. 1990; Аллилуева

С И. Только один год. М. 1990; Хрущев Н. С Воспоминания // Вопросы

истории. 1990. - 4, 7; 1991. - 11,12; 1992. - 1; Шепилов Д. Т. Воспомина-

ния // Вопросы истории. 1998. - 4,5, 6, 7 и др.

Глава 1. ИСТОКИ ПРОБЛЕМЫ

"ДАЛЬНИЕ - БЛИЖНИЕ? (XIX - первая треть XX вв.) И ЕЕ ВЫЗРЕВАНИЕ (1936-1941)

Феномены русской и советской интеллигенции

Чтобы составить правильное представление о том, какое место занимала интеллигенция еврейского происхождения (ИЕП) сначала в российском, а потом и в советском обществе и какую роль в них играла, важно осознать основное: она была неразрывной частью отечест-венного образованного слоя, и потому социальные характеристики ее идентичности имели отнюдь не меньшее, а в отдельные периоды истории даже большее значение, чем этнические. Эта главная особенность не только обусловливает правомерность использования понятия "р,усско-еврейская интеллигенция", но и заставляет детальней разобраться в "р,усских корнях" этого исторического феномена.

Начать с того, что термин "интеллигенция" был предложен в 1860-х гг. русским литератором П. Д. Боборыкиным. В отличие от родственного западного понятия ?intellectuels", имевшего сугубо социологический смысл и использовавшегося начиная с эпохи Просвещения применительно к людям умственного труда, это русское нововведение носило более узкий характер и, имея главным образом идейно-политическую и морально-этическую окраску, распространялось только на тех "интеллектуалов", которые оппозиционно, критически относились к власти, причем, главным образом, с лево-либеральных идеологических позиций.

Известный ученый-экономист М. И. Туган-Барановский отмечал: "Под интеллигенцией у нас обычно понимают не вообще представителей умственного труда... а преимущественно людей определенного социального мировоззрения, определенного морального облика. Интеллигент - ... человек, восставший на предрассудки и культурные традиции современного общества, ведущий с ними борьбу во имя

идеала всеобщего равенства и счастья. Интеллигент - отщепенец и революционер, враг рутины и застоя, искатель новой правды"1.

Другой русский мыслитель (либерально-религиозного толка) Г. П. Федотов, именуя русскую интеллигенцию "д,етищем Петровым", уточнял: "Прежде всего ясно, что интеллигенция - категория не профессиональная. <...> Приходится исключить из интеллигенции всю огромную массу учителей, телеграфистов, ветеринаров (хотя они с гордостью притязают на это имя) и даже профессоров..."2.

Отсюда следует, что согласно дореволюционной семиотике интеллигент это не просто образованный человек, а "критически мыслящая" и, как правило, оппозиционно настроенная по отношению к власти личность, прогрессист, но никак не консерватор. Более того, противостоя в духовной сфере русскому традиционализму, русская интеллигенция еще с конца XVIII века, но особенно с эпохи либеральных реформ Александра II была сильно подвержена идейному влиянию революционного радикализма, коим заражала все российское образованное общество. Философ и литератор В. В. Розанов -тонкий и "г,ениальный наблюдатель русской души"3, да и еврейской тоже - был, между прочим, во многом прав, утверждая в январе 1913 г.: "Я думаю, русские евреев, а не евреи русских развратили политически, развратили революционно. Бакунин и Чернышевский были раньше "прихода евреев в русскую литературу?4.

* Следующее знаменитое высказывание В. И. Ленина знаменовало собой неизбежность этой политической дилеммы: "Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно. "Интеллектуальным силам", желающим нести науку народу (а не прислуживать капиталу), мы платим жалование выше среднего. Это факт. Мы их бережем. Это факт. Десятки тысяч офицеров у нас служат Красной Армии и побеждают вопреки сотням изменников". (Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 51. С. 48-49).

После захвата власти большевиками социальная идентичность отечественной интеллигенции претерпела существенные качественные изменения. Поскольку новые хозяева страны почти изначально стали жестко пресекать любые проявления политической оппозиционности, интеллигенты, в большинстве своем враждебно настроенные (особенно на элитарном уровне) к большевикам, были поставлены ими перед судьбоносным выбором*: либо, отстаивая свое свободомыслие, открыто противопоставить себя советскому государству и тогда почти наверняка пасть жертвой "красного террора" или быть изгнанными из страны, либо, коренным образом "перестроившись" и отказавшись от традиционного фрондерства, не только деклариро

вать лояльность к новой власти, но и - дабы элементарно выжить -пойти к ней на службу как к монопольному в стране работодателю и подателю всех жизненных благ.

Некоторым, избравшим первый вариант, "посчастливилось", как известно, покинуть страну на "философском пароходе" и тем самым остаться в живых. Тем же, кто предпочел второй, пришлось приобщиться к новой, социально пестрой страте "совслужащих", что, впрочем, не помешало властным верхам еще лет двадцать, мягко говоря, сомневаться в их политической благонадежности со всеми вытекающими из этого недоверия последствиями, в том числе и репрессивного характера.

Комментируя результаты этого своеобразного "конкордата", тот же Федотов отмечал в 1926 г. что с установлением советской власти "вековое противостояние интеллигенции и народа заканчивается: западничество становится народным, отрыв от национальной почвы -национальным фактом. Интеллигенция, уничтоженная революцией, не может возродиться, потеряв всякий смысл. Теперь это только категория работников умственного труда или верхушка образованного класса?5. А спустя еще два десятилетия Федотов со всей определенностью подытожил: "Не будет преувеличением сказать, что вся созданная за 200 лет Империи свободолюбивая формация русской интеллигенции исчезла без остатка?6.

Так с русской интеллигенции был совлечен романтический флер претензий на олицетворение совести, "соли" нации. Прагматичные большевики видели в ней в лучшем случае интеллектуальное подспорье в строительстве "нового общества", определив ее социальный статус как "прослойки" между рабочим классом и крестьянством. При Хрущеве, когда отношение верхов к интеллигенции значительно смягчилось, она стала официально именоваться "особым социальным слоем?7.

Впрочем, тогда уже имелась в виду так называемая "народная интеллигенция". Ее формированием большевики озаботились сразу после захвата власти. В своей работе "Удержат ли большевики государственную власть"? В. И. Ленин, подчеркнув, что "мы не утописты", и что "мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством", потребовал "немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством... в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники", призвав к тому, чтобы "к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту?8. Нацеливаясь на создание "своей", "трудовой" интеллигенции, способной служить советской власти не за страх, а за совесть, эта власть "пока?

вынуждена была "использовать" "буржуазных спецов", третируя их как "старорежимный" социальный продукт. Особый цинизм в отношении "буржуазной интеллигенции" выказывал тогдашний хозяин Петрограда Г. Е. Зиновьев, который предлагал избавляться от нее, как от "выжатого и не нужного больше лимона"9 по мере того, как будет отпадать в ней надобность.

Окончание Гражданской войны, если и способствовало некоторому смягчению политики большевиков в отношении интеллигенции, то незначительному. В августе 1922 г. XII конференция РКП(б) осудила "эсеро-меныиевистские и мнимо-беспартийные буржуазно-интеллигентские верхи" за попытку использовать легальное прикрытие "в контрреволюционных целях", после чего, собственно, и произошла упомянутая высылка за границу цвета свободомыслящей российской интеллигенции10.

Как известно, репрессивная политика резко усилилась с конца 1920-х гг. когда "буржуазных спецов" уже не отправляли в эмиграцию, а арестовывали по надуманным обвинениям. Тогда ОГПУ с его универсальным охватом всех интеллектуальных сфер - от научно-технической и военной до академической и искусства - поставило на поток фабрикацию политических провокаций, наподобие дел "Про-мпартии", "Союзного бюро меньшевиков", "Трудовой крестьянской партии", "академического" (аресты С. Ф. Платонова, Н. П. Лихачева, других историков старой школы), "Российской национальной партии" ("д,ело славистов"), операции "Весна? (аресты военспецов Красной армии - бывших царских генералов и офицеров)11.

Одновременно с подавлением старой интеллектуальной элиты, процент партийной прослойки в которой так и не превысил двух, взращивалась новая, рабоче-крестьянская, которая как будущий авангард социалистического строительства должна была по духу стать сплошь коммунистической. Для достижения этой цели была создана основанная на классовом подходе многовариантная система подготовки специалистов и управленцев высшей квалификации - от выдвижения пролетариев "от станка" в "красные директора" и направления рабоче-крестьянской молодежи в рабфаки при вузах12 до создания в институтах красной профессуры и Комакадемии "р,езерва руководящих кадров".,

Репрессивно подавляя старую интеллигенцию, Сталин, однако, не собирался изводить ее под корень. Будучи, как марксист, приверженцем теории прогресса, он благоговел перед интеллектом (даже "буржуазным?) как его движителем. Однако, столкнувшись с упорной убежденностью буржуазных спецов в том, что большевики всего лишь случайные и временные правители великой России, решил

сильнодействующими, репрессивными средствами "излечить" их от синдрома высокомерия и фрондерства. Более того, не желая ставить крест на старой интеллектуальной элите, вождь хотел, загнав ее в политическое стойло заполучить дополнительную "тягловую силу? (знание - сила!) для обновленной колесницы советской государственности, устремлявшейся в будущее по имперскому пути. В марте 1937 г. Сталин четко обозначил следующую политическую грань: "Между нынешними вредителями и диверсантами, среди которых троцкистские агенты фашизма играют довольно активную роль, с одной стороны, и вредителями и диверсантами времен шахтинско-го периода, с другой стороны, имеется существенная разница"13. На деле это означало беспощадное подавление первых и смену гнева на милость в отношении вторых. Подтверждением последнего могут служить отнюдь не исключительные перипетии сложной биографии одного из "вредителей шахтинского периода" историка-академика (кстати, еврейского происхождения) Е. В. Тарле. В начале 1931 г. его как члена мифического "контрреволюционного Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России" арестовали, сослав в Алма-Ату14. Однако вскоре разрешили возвратиться в Ленинград и снова преподавать в ЛГУ. Более того, когда летом 1937 г. за монографию "Наполеон"Тарле, подвергшись разгромной критике, был назван "изолгавшимся контрреволюционным публицистом, который в угоду троцкистам преднамеренно фальсифицирует историю", Сталин взял его под защиту, рекомендовав от имени Президиума АН СССР восстановить ученого в звании академика15.

Этот эпизод - одно из закономерных следствий нового идеологического курса советского руководства, в основе которого лежал отказ от огульного очернительства дореволюционной российской истории и создание пропагандистской парадигмы советского патриотизма, альтернативной революционному ленинскому космополитизму первого пятнадцатилетия советской власти.

С принятием в 1936 г. новой конституции (знаменовала собой построение в СССР основ социализма), формально декларировавшей восстановление гражданских прав и свобод, в том числе и равенства всех перед законом независимо от социального происхождения, статус интеллигенции в обществе существенно повысился. В широко распубликованном постановлении ЦК ВКП(б) "Опостановке партийной пропаганды в связи с выпуском "Краткого курса истории ВКП(б)"" от 14 ноября 1938 г. а потом и в выступлении Сталина на XVIII съезде партии в марте 1939 г. не только было заявлено о рождении в результате "культурной революции" упомянутой народной советской интелли

генции ("всеми своими корнями" связанной с рабочим классом и крестьянством) и о ее "важной роли" в Советском государстве, но и как бы задним числом осуждалось "д,икое", "махаевское", "пренебрежительное", "антиленинское" отношение к интеллигенции как таковой16.

Но парадокс ситуации состоял в том, что когда произносились эти примирительные фразы, интеллигенции в прежнем понимании уже не существовало. К тому времени окончательно развеялась дореволюционная семантика слова "интеллигенция", которое в официальной трактовке стало отождествляться с таким понятием, как "служащие". На том же XVIII съезде В. М. Молотов определил численность этой новой "служащей" (государству) интеллигенции в 9,6 млн. человек, включив в ее состав не только высококвалифицированных специалистов (инженеров, учителей средних школ, преподавателей вузов и т. п.), но также медсестер и счетоводов, чей образовательный уровень был существенно ниже. Впрочем, в то время даже среди первых секретарей райкомов партии - также причисленных к интеллигенции -лиц со средним и высшим образованием было менее 29 %17.

Однако, имея в виду предвоенные приоритетные интересы СССР, следует отметить, что к концу 1930-х гг. удалось достигнуть главного: был сформирован, хотя еще во многом "сырой", очень неоднородный, но уже в достаточной степени консолидированный интеллектуальный слой, вполне пригодный для решения стоявших тогда основных государственных задач. И пусть этот слой, в отличие от интеллигенции дореволюционного времени, уже не являлся частью (притом ведущей!) гражданского общества, а был полностью огосударствлен (со всеми вытекающими из этого последствиями, в том числе и негативными), он в целом соответствовал основному своему предназначению - служить инструментом интеллектуального обеспечения нормального и полноценного функционирования индустриального общества, что с учетом приближавшейся войны имело для страны без преувеличения судьбоносное значение.

Генезис советской еврейской интеллигенции

Исходным пунктом проблемы следует считать произошедшее в результате разделов Польши в последней трети XVIII столетия включение в состав Российской империи земель, населенных евреями. Екатерина II гарантировала этим новым подданным сохранение прежних прав на свободное вероисповедание и владение собственностью. Правда, реализация этих прав ограничивалась территориально: еврейское население могло проживать только в Белоруссии,

Екатеринославском наместничестве и Таврической области, что, собственно, и закреплялось в именном указе от 23 декабря 1791 г. положившем начало введению в империи ?черты постоянной еврейской оседлости". Впрочем, устанавливаемые ограничения в передвижении первоначально не могли считаться чем-то дискриминационным специально в отношении евреев, поскольку и основная масса тогдашнего русского населения - мещане и получившие волю только в 1861 г. крестьяне - также не были свободны в выборе места жительства. С этим был согласен и историк Ю. И. Гессен18. Лишь в пореформенный период черта еврейской оседлости стала превращаться в анахроничный символ ущемления национальных прав.

Своего рода закладным камнем в фундаменте светского образования российского еврейства, этой колыбели национальной интеллигенции, пожалуй, следует считать указ Александра I от 9 декабря 1804 г. которым было введено в действие "Положение для евреев", гласившее, что евреи "могут быть принимаемы и обучаемы, без всякого различия от других детей, во всех российских училищах, гимназиях и университетах"19. Правда, на практике этим правом смогли воспользоваться лишь немногие из основной массы еврейского населения, жившей по традиционному национально-религиозному укладу и в рамках средневекового кагального самоуправления, запрещавшего обучение детей в общеобразовательных светских школах, но зато поощрявших, в частности, ранние браки в 13-14 лет.

Положение стало меняться только при Николае I, задавшемся целью "перековать" евреев в полезных для государства подданных и предпринявшим попытку коренного преобразования еврейского быта, считавшегося в верхах исполненным предрассудков, невежества, косности и фанатизма. Поскольку "корень зла" усматривали в вековой этнокультурной обособленности евреев, во главу угла была поставлена задача их "слияния? (в значительной мере форсированного, а значит, и социально болезненного!) с остальным населением империи. Для чего был осуществлен широкий комплекс реформ -от введения насильственной рекрутчины (1827 г.), упразднения кагалов (1844 г.) и запрета на ношение традиционной одежды (1850 г.) до учреждения в 1844-1847 гг. в губерниях черты оседлости казенных еврейских училищ - начальных и раввинских (последние готовили учителей для первых). Если в 1841 г. в общеобразовательных учреждениях Министерства народного просвещения обучалось 238 евреев, а в частных и общественных светских школах - 901, то в 1855 г. только в одноразрядных двухгодичных казенных еврейских училищах - около 200020.

Эти - в духе просвещенного абсолютизма - начинания нашли горячих сторонников в лице так называемых маскилов - еврейских просветителей в духе идей европейского гуманизма. Поскольку зачинатели еврейского просвещения (Гаскалы*) в России - И. Б. Ле-винзон, Г. А. Маркевич и другие - являлись последователями отца-основателя этого движения подданного Пруссии, философа М. Мендельсона (1729-1786) и несли в еврейские общины немецкую культуру, их прозвали "берлинерами". Тем не менее, европеизируя своих соплеменников, они, пусть и косвенно, внесли значительный вклад в формирование грунтового слоя почвы, из которого произрастала русско-еврейская интеллигенция.

Следующий рубеж на пути интеллектуальной эмансипации еврейства был преодолен - во многом - благодаря либеральным реформам Александром II, в правление которого, собственно, и возникла как таковая русско-еврейская интеллигенция. Если Николай I "вгонял" евреев в русское общество по преимуществу административно-силовыми методами, так сказать, кнутом, то его сын и преемник избрал для достижения той же цели тактику пряника. Это стимулировало - благодаря предоставлению социально-имущественных прав и привилегий - социальную модернизацию прежде всего наиболее состоятельного общинного слоя евреев (крупных торговцев, предпринимателей и т. п.), представители которого имели и средства, и булыную социальную мотивацию для получения их детьми светского образования. Поэтому главной особенностью реформ была их избирательность и постепенность. Скажем, право селиться вне черты оседлости получили сначала (1861 г.) евреи, окончившие университет с ученой степенью, и только потом (1879 г.) - все обладатели дипломов о высшем образовании21.

* Гаскала (др.-евр. - просвещение) - просветительское, движение еврейской, буржуазной интеллигенции Германии, Польши, России в 18"19 вв. Сторонники Гаскалы выступали против идеи национально-религиозной исключительности евреев, боролись с хасидизмом, ставили целью распространение среди евреев научных знаний и полезных профессий. - Прим. ред.

Однако во многом именно эта половинчатость, а также сохранявшиеся в укладе российского общества пережитки феодальной архаики обрекли как преобразования Александра II в целом, так и предпринятое им решение еврейского вопроса, в частности, на неудачу. Царь так и не решился уравнять евреев в правах с другими подданными империи, при том, что в основных странах Европы законодательная эмансипация евреев стала свершившимся фактом: во Франции - еще в 1791 году, в

Великобритании - в 1860-м, в Италии - в 1861-м, в Австро-Венгрии -в 1867-м, в Германии - в 1871-м, в Болгарии - 1878-м.

Политика льготной ассимиляции евреев, толком не успев в полную силу развернуться, вызвала и межэтнические трения. Значительная часть русского образованного общества, мягко выражаясь, настороженно отнеслась к инфильтрации в их среду евреев, тем более что последние в большинстве своем, в отличие от собратьев в Европе, не стремились стать христианами: быть может, потому, что находились под сильным влиянием национально-культурного традиционализма, питаемого местечками ?черты", где проживало подавляющее большинство евреев империи. Болезненные процессы ассимиляции еврейства усугубились заметным с середины 1870-х гг. общим торможением реформ в России.

И все же даже такая ограниченная либерализация русской и еврейской жизни смогла разбудить к новой жизни немало обитателей местечек в черте оседлости. Понятно, что наибольший новаторский энтузиазм проявляла еврейская молодежь. Именно ее имел в виду М. Г. Моргулис, вспоминавший об этом времени: "Все бросились на изучение русского языка и русской литературы; каждый думал только о том, чтобы скорее породниться и слиться с окружающей средой"22.

С начала 1860 гг. стали выходить еврейские периодические издания на русском языке. При сокращении числа обучавшихся в казенных еврейских и раввинских училищах (были в 1873 г. преобразованы в еврейские учительские институты) нарастал приток евреев в общеобразовательные школы и университеты. Если в 1853 г. в гимназиях училось 159 евреев, в 1863 г. - 552, то в 1880 г. - уже около 7 тысяч. Только в 1876-1883 гг. количество евреев в гимназиях и прогимназиях почти удвоилось (с 4684 до 8128 чел.), а в университетах за тот же период оно возросло в шесть раз (с 306 до 1856 чел.), составив 14,5 % от общей численности студентов23. Если до начала 1870-х гг. культурной столицей евреев считалась Одесса, портовый многонациональный город черты оседлости, игравший роль своеобразного космополитического чистилища для прибывавшего туда местечкового еврейства, то потом таким центром стал Санкт-Петербург, где свою деятельность развернули крупные еврейские предприниматели и банкиры (Гинцбурги, Поляковы и др.), которые выступали в качестве штадланов (ходатаев, заступников) евреев перед властью и покровительствовали их просвещению. Благодаря этому не только в имперской столице, но и в Москве, других крупных городах коренной России стали все больше селиться лица так называемых свободных профессий - врачи, адвокаты, литераторы,

журналисты, деятели искусств, которые и составили костяк русско-еврейской интеллигенции.

Новое правление, Александра III, омраченное предшествовавшей трагической гибелью Александра II и последовавшими кровавыми еврейскими погромами, вошло в историю как период контрреформ, в контексте которых официальная "еврейская политика" была существенно скорректирована. Курс на просвещение еврейства с последующим его слиянием с коренной национальностью сменился опасливым сдерживанием социальной активности еврейства и максимально возможной его изоляцией от русской жизни. Требование отказа от еврейства в обмен на полноправие стало еще более категоричным. Новый министр внутренних дел Н. П. Игнатьев дал ясно понять представителям еврейства, что им "нечего рассчитывать на льготы, на расширение прав", заявив при этом, что погромы "во многих случаях вызваны самими евреями" и что для евреев "теперь открыта западная граница"24.

Резкий переход верхов от политики абсорбции еврейства русским обществом к отторжению от него был законодательно закреплен в дискриминационных "Временных правилах о евреях" от 3 мая 1882 г. а также в последующих ограничительных мерах (циркуляры министра народного просвещения И. Д. Делянова 1887 г. о введении процентных норм для евреев, поступающих в высшие и средние учебные заведения25). В результате стала возможной такая массовая полицейская акция, как выселение в 1891-1893 гг. более 25 тысяч евреев из Москвы. Все это заметно повлияло на настроения в еврейском социуме. На смену массовым ассимиляционным стремлениям приходит альтернативный рост национального самосознания в духе громко заявившего о себе тогда европейского этатического национализма (прелюдия к возникновению сионистского движения в 1897 г.). Наряду с массовым уходом во внутреннюю эмиграцию (национализм) среди евреев отмечается и бурный рост эмиграции внешней. В 1881-1914 гг. Россию покинуло почти 2 млн. евреев26. Стремительно нарастал и процесс социально-политической радикализации еврейства, начавшийся еще в 1870-е гг. с участия в народническом хождении в народ.

Однако эти новые тенденции были не только следствием ужесточения "еврейской политики" верхов, но определялись - быть может, даже в большей степени - и другими факторами. Так, размышляя по поводу возрождения еврейского самосознания Г. Я. Аронсон писал: "Неудача ассимиляционных устремлений русско-еврейской интеллигенции была предрешена прежде всего потому, что в отличие от Германии, еврейство в России представляло собой многомиллион

ный народный массив. ...Поэтому процессы денационализации в еврейской интеллигенции раньше или позже должны были быть изжиты, - тем более, что наряду с интеллигенцией столиц и крупных городов, получавших доступ в высшие учебные заведения, заметно вырастали кадры новой, народной, низовой интеллигенции, вышедшей из ешиботов* и синагог, одушевленной идеалами служения не только абстрактному человечеству или России, но и своему родному обездоленному народу..."27.

Существовала неполитическая мотивация и массового исхода евреев из России. Ведь неслучайно подавляющее большинство выехавших из России до первой мировой войны евреев (более 1,5 млн.) обосновалось в США, куда иммигранты со всего света (из Италии, Ирландии, Украины, Германии и др.) направлялись прежде всего в поисках лучшей жизни, то есть исходя из экономических соображений, которые, конечно, легче было реализовать в бурно индустриализировавшейся Америке, чем в странах, делавших на пути такой модернизации только первые шаги. Да и в революцию евреи шли не столько движимые сознанием ущемления их национальных прав, сколько ради достижения общегражданских свобод. Поэтому есть веские основания утверждать, что судьба российского еврейства в большей степени зависела от развития общей социально-политической и экономической ситуации в стране и мире, а также от изменений в этнической ментальное", чем от ограничительной политики властей, которая не носила самодовлеющего характера. Скажем, в военный 1915 г. под напором еврейских выселенцев и беженцев из прифронтовой полосы фактически была прорвана черта еврейской оседлости (формально она сохранялась!), а фронтовикам-евреям и их детям были предоставлены льготы при приеме в высшие учебные заведения. Тогда наряду с переливом еврейского населения в города коренной России стало резко повышаться и его представительство в тамошних университетах - этих "кузницах" русско-еврейской интеллигенции. Например, в Московском университете оно составило в 1916 г. 11,6 %28.

* Ешибот (eschibah - собрание учащихся под председательством "старейшего") - иудейская, высшая школа по подготовке главным образом раввинов; возникли в Вавилонии, Палестине, Египте в период формирования Талмуда. В России ешиботы появились в 19 в. - Прим. ред.

В начале XX столетия русско-еврейская интеллигенция в национально-идентификационном, культурном и социально-политическом плане представляла собой чрезвычайно пеструю палитру соци

альной вовлеченности в "р,усские дела". Особенно впечатляющей она была в политике, где на противоположных этнокультурных полюсах находились деятели, с одной стороны, национально ориентированные, - от сионистов, ратовавших за собственное государство, до бундовцев, прокламировавших национально-культурную автономию (В. Е. Жаботинский, С. М. Дубнов, Р. А. Абрамович и др.), а с другой, - полностью отрекшиеся от своей национальной идентичности, от монархистов-выкрестов (высокопоставленный царский чиновник И. Я. Гурлянд) до большевиков-космополитов (Л. Д. Троцкий, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев и др.).

В сравнении с миллионными народными массами еврейства (по переписи 1897 г. в России насчитывалось 5215800 подданных иудейского вероисповедания) - практически не ассимилированного, ведущего традиционный и по преимуществу убогий и скудный образ жизни в местечках черты оседлости - их образованные и приобщившиеся к русской культуре соплеменники, представляли собой тонкий поверхностный слой, своего рода культурную пленку. Если учесть, что в том же 1897 г. русским языком свободно владели только 67 тыс. евреев29, причем в подавляющем большинстве это были торговцы, аптекари, служащие различных контор, банков, предприятий, то собственно русско-еврейских интеллигентов - врачей, юристов, журналистов, литераторов, политиков, педагогов, деятелей науки, техники, искусства - оказывалось не так-то и много. Тем не менее, немалая их толика вписала свои имена в историю России второй половины XIX - начала XX веков. Во всяком случае, список русско-еврейских деятелей, внесших заметный вклад в ту или иную сферу жизнедеятельности дореволюционной России, объемен. Так, русская культура многим обязана талантам блестящих музыкантов Антона и Николая Рубинштейнов (основателей Петербургской и Московской консерваторий), скульптора Марка Антокольского, художника Исаака Левитана.

Невзирая на официальные правовые ограничения, несмотря на погромы и черносотенную пропаганду, ставшие в годы революции 1905-1907 гг. национальным бедствием, вопреки даже последовавшему потом печально знаменитому судебному процессу над облыжно обвиненным М. Бейлисом, многие русско-еврейские интеллигенты все же испытывали достаточно сильные патриотические чувства к стране, где они родились и в культуре которой были воспитаны.

Вместе с тем, как отмечалось, просвещенное еврейство в России, в отличие, скажем, от аналогичной этносоциальной группы в Германии, в большинстве своем не порывало со своими национальными корнями. Немногие решались обрубить их, перейдя в христианство

(философ С. Л. Франк, литераторы Б. Л. Пастернак, О. Э. Мандельштам и др.).

Когда в марте 1917 г. декретом Временного правительства об отмене вероисповедных и национальных ограничений были уже де-юре упразднены и архаическая черта еврейской оседлости, и одиозные процентные нормы, и другие "особые о евреях правила? (всего - сто сорок), это был знаменательный акт исторической справедливости и гуманизма30.

Подавляющее большинство русско-еврейских интеллигентов, тяготея или примыкая к партиям разного идейного диапазона - от правых кадетов до левого меньшевизма, - приветствовало Февральскую революцию, причем не столько потому, что та принесла им долгожданное гражданское полноправие, сколько находясь под воздействием, увы, утопической иллюзии о грядущей эре свободы и процветания для всех россиян.

Однако идея социальной справедливости, которую с октября 1917-го большевистская власть как новый цементирующий общество порядок стала насаждать жесткой рукой, оказалась жизнеспособнее идеи свободы, стремительно трансформировавшейся в условиях России во всеобщий хаос. В этих условиях значительная часть еврейской интеллигенции, не говоря уже о еврейском населении в целом, встала на сторону сильнейшей в стране власти, а таковой оказалась советская. И этот закономерный выбор был сделан вместе с русским и другими народами бывшей империи, которые вакханалии свободы предпочли порядок диктатуры. Немало из не принявших этого еврейских интеллигентов вынужденно оказалось в эмиграции.

Став хозяевами России, большевики, дабы обрести социальную опору в лице дискриминированных при царизме национальных меньшинств, сразу позиционировали себя как их защитники. В подписанной 2 (15) ноября 1917 г. Лениным и Сталиным "Декларации прав народов России" провозглашалась отмена "всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений", "свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп...". Отвергнув старый имперский принцип деления страны на губернии, большевики "в интересах сближения трудовых масс отсталых народов с пролетариатом России" провели в 1918-1920 гг. административный передел страны по национальному признаку31. В разгоревшейся Гражданской войне большевики сделали серьезную ставку на "инородческий" элемент и победили во многом благодаря поддержке с его стороны. В 1921 г. Сталин, прагматически оценив этнический расклад населения России (без Финляндии, Польши и

стран Прибалтики) как 75 миллионов великороссов и 65 миллионов представителей "невеликорусских" наций, подчеркнул, что "р,усские рабочие (читай: большевики. - Г. К.) не смогли бы победить Колчака, Деникина, Врангеля без... сочувствия и доверия к себе со стороны угнетенных масс окраин бывшей России"32.

* В годы Гражданской войны было совершено 1236 актов насилия против еврейского населения, из которых 887 носили массовый характер. По приблизительным оценкам тогда от погромов погибли от 30 до 70 тыс. евреев (Gergel N. Pogroms in the Ukraine in 1918-1921 // YIVO Annual of Jewish Social Science. 1951. Vol. 6. P. 245, 248).

Поскольку антисемитизм широко использовался в борьбе с новой властью, с самого начала она объявила его "контрреволюционным" преступлением33. Среди евреев такая позиция большевиков, являвшихся единственной крупной политической силой в стране, вставшей на защиту нацменьшинств, нашла горячий позитивный отклик главным образом в сердцах бедного населения местечек и городов бывшей черты оседлости, пережившего в годы Первой мировой и Гражданской войн настоящую трагедию. С 1914 по 1921 гг. почти 500 тыс. евреев были сорваны с насиженных мест (депортированы властями или оказались беженцами) и в поисках лучшей доли мигрировали по стране. Если русских безработица и голод заставляли бежать из крупных городов в деревню, то гонимые погромами* обитатели разоренных местечек, напротив, искали в таких городах пристанища и защиты. По преимуществу это были сильно обезлюдевшие столичные Москва и Петроград. Если летом 1917 г. в Москве проживало 60 тыс. евреев, то в конце 1926 г. - уже 130 тыс. (6,5 % от всего населения)34. Хотя в связи с разрухой получить работу в столицах было чрезвычайно трудно, приезжие евреи все же находили там себе применение: одни, чтобы удержаться "на плаву", занялись мелким частным бизнесом (торговлей, "спекуляцией" и т. п.), а другие - более или менее грамотные, главным образом из числа беженцев и "выселенцев" из Белоруссии и Литвы - сравнительно легко устраивались в аппаратных структурах большевиков, столкнувшихся из-за бойкота старого чиновничества с кадровым дефицитом управленцев. Характеризуя роль лояльных новой власти евреев, Ленин подчеркивал: "Большое значение для революции имело то обстоятельство, что в русских городах было много еврейских интеллигентов. Они ликвидировали тот всеобщий саботаж, на который мы натолкнулись после Октябрьской революции <...> Еврейские элементы были мобилизованы <...> и тем спасли революцию в тяжелую минуту. Нам удалось овладеть госу

дарственным аппаратом исключительно благодаря этому запасу разумной и грамотной рабочей силы"35.

Если до революции вхождение евреев в русскую среду и формирование русско-еврейской интеллигенции носило количественно ограниченный характер и протекало постепенно (на протяжении десятилетий), то аналогичный процесс после Октябрьской революции приобрел массовый и бурный характер, сопровождаясь весьма болезненной ломкой устоявшихся социально-бытовых форм. Размышляя над этим исполненным драматизма временем, поэт Д. С Самойлов писал: "Через разломанную черту оседлости хлынули многочисленные жители украинско-белорусского местечка, прошедшие только начальную ступень ассимиляции... Это была вторая волна зачинателей русского еврейства, социально более разноперая, с гораздо большими претензиями, с гораздо меньшими понятиями. Непереваренный этот элемент стал значительной частью населения русского города, обострив и осложнив сам процесс вживания... Тут были и еврейские интеллигенты или тот материал, из которого вырабатывались интеллигенты, и многотысячные отряды красных комиссаров. Партийных функционеров, ожесточенных поднятых волной, одуренных властью. Еврейские интеллигенты шли (до революции. - Г. К.) в Россию с понятием об обязанностях перед культурой. Функционеры шли с ощущением прав, с требованием прав и реванша"36.

Однако слом ?черты" с последовавшим обретением евреями возможности достижения жизненного преуспеяния в стране, в которой те еще вчера были подданными второго сорта, означало помимо прочего и запуск на полные обороты механизма ассимиляции, которая из частичной, затронувшей до революции лишь верхушечную часть еврейства, становилась всеобщей, охватившей практически все еврейское население бывшей империи. Как отмечал британский ученый Дж. Клиер, полная эмансипация евреев обусловила и полную их ассимиляцию37.

* Эта метаморфоза была задним числом обоснована Сталиным в работе "Национальный вопрос и ленинизм", в которой имелась и такая решительная декларация: "Политика ассимиляции безусловно исключается из арсенала марксизма-ленинизма, как политика антинародная, контрреволюционная, как политика пагубная? (Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 347).

Исходя из теории марксизма, большевики изначально считали ассимиляцию объективным и прогрессивным процессом и потому своей стратегической целью. Однако, придя к власти, они, чтобы заручиться поддержкой российских нацменьшинств, вынуждены были декларативно откреститься от этой установки*, более того, провозг

ласить новую эру социалистического возрождения ранее угнетенных наций. В отношении них стала проводиться политика этнического протекционизма, направленная на достижение ими - наряду с правовым - фактического равенства (путем дотирования из центра хозяйственно-культурного развития) с русскими. Впрочем, применительно к экстерриториальным нацменьшинствам такая политика носила ограниченный (и по времени, и по финансированию) характер. Во многом это было вызвано тем, что те не могли претендовать на льготный, дававший преимущественные права статус "социалистической нации" (таковой получили титульные этносы только советских союзных и автономных республик). Поэтому в отношении национально распыленных евреев очень скоро (к началу 1930-х гг.) возобладала негласная установка на первоочередную ассимиляцию, тем более, что очень многие из них, особенно молодые, сами стремились побыстрей избавиться от своей национальной идентичности (отказ от национальной культуры, обычаев, иудаизма, от родного языка в пользу русского, массовое вступление в смешанные браки и т. п.), видя в ней обременительный груз прошлого и помеху в будущей жизни.

Поддерживая эту, во многом объективную, тенденцию деэтниза-ции еврейства, власть первоначально направила главные усилия на борьбу с главными противниками ассимиляции - еврейскими "буржуазными националистами" (сионистами). Против них - наряду с прессингом со стороны ВЧК-ОГПУ - активно задействовали пропагандистский потенциал примкнувших к большевикам идишис-тов-политиков (главным образом бывших левых бундовцев, вошедших в созданные в 1918 г. в структуре РКП(б) еврейские секции) и идишистов-культуртрегеров (еврейской пролетарской творческой интеллигенции ).

На этом этапе объективно работало на ассимиляцию также и то, что новая власть, предоставив молодому поколению еврейской бедноты широкие возможности для получения образования и карьерного продвижения, открыло перед ним заманчивую перспективу советского благоденствия, альтернативного прежнему скудному традиционному местечковому существованию. Возникла широкая сеть еврейских национальных образовательных и научных учреждений - школ, училищ, техникумов, соответствующих гуманитарных отделений и кафедр в вузах, академических исследовательских институтов и структур. В 1927 г. только в еврейских школах СССР обучалось 107 тыс. учеников38. Отмечался и ощутимый прогресс в развитии идишист-ской культуры, достигшей, несмотря на известные пропагандистские издержки, достаточно высокого уровня развития в литературной и

театральной ипостасях. Начинается расцвет творчества таких деятелей национальной культуры, как выдающийся театральный режиссер и актер Соломон Михоэлс, литераторы Давид Бергельсон, Ицик Фефер и Перец Маркиш, актер Вениамин Зускин и другие, не говоря уже о писателях, актерах, музыкантах, художниках и других деятелях искусств и литературы еврейского происхождения, творивших вне национальных рамок. В СССР учреждалось множество еврейских газет, журналов, национальных издательств, с широким размахом действовали и национальные общественные организации, особенно ОЗЕТ (созданное в 1925 г. массовое Общество по землеустройству еврейских трудящихся, занимавшееся пропагандой еврейской агра-ризации и сбором на это средств как внутри страны, так и за рубежом). Однако, поощряя в советских рамках культурно-социальную активность еврейства, власть в течение 1920-х гг. ликвидировала все независимые национальные общественные организации (историко-этнографические, просветительские общества и т. п.).

К концу 1920-х гг. с помощью культурно-политического идишист-ского актива с сионизмом как с организованной силой в СССР было покончено. В 1928 г. была распущена последняя легальная левосио-нистская организация - Еврейская коммунистическая рабочая партия ("Поалей-Цион"). К1934 г. когда были арестованы 56 последних бывших активных приверженцев сионизма, на этом политическом движении в СССР был поставлен окончательный крест39. В последующем репрессировали как "сионистов" в основном тех, кто когда-то пусть только числился в соответствующих политических организациях и потому был учтен как политически неблагонадежный по архивной картотеке госбезопасности, или просто обвинялся в "еврейском буржуазном национализме".,

Следует отметить, что переход к сдерживанию еврейской национально-культурной активности и стимулированию ассимиляции в политике государства наметился еще в начале 1930-х гг. Уже тогда (январь 1930 г.), отказавшись от исчерпавшего себя (после устранения "сионистской угрозы" и установления на "еврейской улице"пролетарской диктатуры) компромисса с идишистами, власть наряду с другими национальными структурами отдела пропаганды, агитации и печати ЦК ВКП(б) ликвидировала и "еврейское бюро" (прежде - Центральное бюро еврейских секций). Началось свертывание и активно проводившейся в 1920-е гг. пропагандистской кампании борьбы с антисемитизмом. Все это увенчалось образованием в 1934 г. на Дальнем Востоке Еврейской автономной области (ЕАО). И хотя эта национальная автономия носила номинально-формаль

ный характер (количество евреев в ней всегда было мизерным - не более 18 тыс. чел. или примерно 0,6 % от всего населения), советское руководство, пустив в ход этот пропагандистский козырь, с большой помпой объявило, что СССР стал пионером в успешном решении "векового" еврейского вопроса. В августе 1936 г. ЕАО официально провозгласили еврейским национальным центром СССР.

После этого господдержка еврейской культуры была окончательно переориентирована в направлении вновь созданной еврейской автономии, а в крупных центрах европейской части страны - Москве, Ленинграде, Минске и Киеве - стал набирать обороты процесс понижения в статусе или даже упразднения еврейских национально-культурных, академических и образовательных структур. Например, в Киеве и Минске были закрыты академические институты еврейской пролетарской культуры, впоследствии в украинской столице удалось воссоздать только Кабинет по изучению советской еврейской литературы, языка и фольклора40.

Ради справедливости надо отметить, что эти действия не носили исключительно антисемитского характера, в значительной мере они были проявлением начавшегося в то время общего наступления властей на права нацменьшинств. Став к началу 1930-х гг. полновластным хозяином в стране, Сталин не нуждался более в поддержке "националов", которые до этого, по оценке Л. Д. Троцкого, служили ему "немаловажной опорой"41. Теперь, когда интересы форсированной индустриализации промышленного и сельскохозяйственного производства требовали максимальной централизации управления страной, прежние рамки национальной автономии, определенные в 1920-х гг. для союзных и автономных республик, стали восприниматься центром как чрезмерно широкие. К тому же Сталин стал серьезно опасаться, что проводившаяся в тех же республиках административная и культурная "коренизация? (украинизация, белоруссизация и т. п.) зашла настолько далеко, что была чревата угрозой этносепаратизма. В результате произошло существенное урезание прав национальных республик, которое сопровождалось применением жестких методов в отношении недовольной этим тамошней национальной элиты, подвергнувшейся во время "большого террора" масштабной чистке.

Но еще более пострадали экстерриториальные нацменьшинства, не имевшие льготного статуса социалистической нации. Пожалуй, самым сильным оказался удар по выходцам из сопредельных, в то время враждебных СССР, стран: полякам, финнам, грекам, немцам, эстонцам, литовцам и латышам. С лета 1937 НКВД СССР стал проводить в отношении них массовые репрессивные "национальные?

операции. Из 1602000 человек, арестованных в 1937-1939 гг. по политическим статьям уголовного кодекса, 346000 человек были представителями нацменьшинств, причем 247000 из них расстреляли как иностранных шпионов. Чаще других к расстрелу приговаривали греков (81 %) и финнов (80 %). Кроме того, представители указанных нацменьшинств изгонялись из армии, силовых структур, с оборонных предприятий; их местное самоуправление (национальные районы и пр.) и культурно-образовательные учреждения (клубы, школы и пр.) подлежали ликвидации. В трагическом списке преследуемых нацменьшинств евреи занимали одно из последних мест. В 1939 г. в ГУЛАГе их было 19758, или 1,5 % от общей численности, тогда как в целом в лагерях содержалось 3 066 000 чел. что составляло 1,8 % от всего населения страны. Притом что в заключении оказались 16 % всех проживавших в стране поляков или 30 % латышей42.

В преддверии войны советское руководство все активней проводило курс на языковую и культурную гомогенизацию общества на базе русской этнической доминанты. Многие национально-культурные институции - административно-территориальные образования (национальные районы, сельсоветы и т. д.), учебные заведения, научные учреждения, общественные организации, СМИ, издательства и т. п. - были упразднены, а тысячи работавших в этих структурах представителей национальной творческой интеллигенции арестованы. Репрессиям подверглись как еврейские общественно-политические деятели (главным образом, бывшие руководители еврейских секций партии), так и некоторые представители ранее опекавшейся и дотировавшейся идишистской культуры. Были арестованы основатели евсекций С. М. Диманштейн, А. И. Вайнштейн, А. И. Чемерисский, М. Я. Фрумкина (Эстер), ответственный редактор переставшей выходить газеты "Дер эмес? ("Правда?) М. И. Литваков, еврейские литераторы И. Д. Харик, М. С. Кульбак, X. М. Дунец, Я. А. Бронштейн и другие. Все они погибли в ГУЛАГе.

В то время как перед еврейской национально-культурной элитой во весь рост встала проблема самовыживания, подавляющее большинство отечественных евреев существовало как бы в другой реальности. Их, стремительно отрывавшихся от исторических корней, заботила отнюдь не утрата национальной идентичности, все больше воспринимавшаяся как бесполезное (в лучшем случае) или вредящее (в худшем) в будущей жизни бремя, а необходимость "вписаться" в новую жизнь, стать "настоящим советским человеком". Если в 1897 г. родным языком владели 97 % евреев, живших в Российской империи, в 1926-м - менее 70 % евреев СССР, то к 1939-му число евреев, вла

деющих родным языком, сократилось до 40 %. В то же время доля тех из них, кто называл русский язык родным, увеличилась с 25% в 1926 г. до 55% в 1939 г.43 Если по данным переписи 1926 г. в СССР насчитывалось 2680823 еврея (1,82 % общей численности населения страны), то накануне Второй мировой войны - 3020000 (1,78 % общей численности населения страны).

В Советском Союзе евреи были, пожалуй, самой урбанизированной и наиболее образованной национальностью. Еще в 1926 г. 2144000 евреев(87%)проживаливгородах.К1939 г.40%евреевявля-лись жителями крупных городов, в Москве их насчитывалось 400000 (в 1926 г. - 131200), в Ленинграде - 250000, в Одессе - 180000, Киеве - 175000, Харькове - 150000, Днепропетровске - около 100000. При советской власти, как и до революции среди евреев была сильна тяга к получению высшего образования. В 1927 г. 23405(14,4 %) студентов вузов были представителями этой национальности, к 1935 г. их доля в общей численности лиц, имевших высшее образование, несколько снизилась - до 13,3 %. В 1939 г. из 1000 евреев 268 имели среднее образование и 57 - высшее, тогда как соответствующие показатели для русских составляли 81 и 6 человек44. К интеллигенции как социальной "прослойке" относились к этому времени не менее 700000 евреев*, в том числе 125000 управленцев и бухгалтеров, 60000 техников со средним образованием, 46000 учителей, 31000 медиков среднего и низшего звена, 21000 врачей, 47000 работников культуры и искусства, 7000 ученых, 2000 агрономов и 25000 инженеров и архитекторов и др.45

Вторая мировая война и "встреча" евреев СССР и Европы

* По статистике 1939 г. 30 % евреев были рабочими, 5,8 % - работали в сельском хозяйстве (Pinkus В. Op. cit. Р. 95-96).

Евреи Европы стали одной из первых жертв нацистов, которые подвергли их различным гонениям сразу после прихода к власти в Германии. Только совместные усилия западных демократий по защите оказавшихся в беде евреев, в том числе и путем предоставления им политического убежища на собственных территориях, могли отвести от них беду. Однако этого не произошло. Западные демократии, так и не сумев преодолеть эгоистической озабоченности собственной безопасностью, не предприняли сколько-нибудь действенных мер для решения этой проблемы, которая усугубилась к концу 1938 г. Тогда

в Германии власти организовали массированный еврейский погром, названный ?Хрустальной ночью?46.

Эта варварская акция глубоко возмутила как западную, так и советскую общественность, в первую очередь из числа еврейской интеллигенции. В конце ноября в здании Московской государственной консерватории состоялся митинг деятелей культуры, который транслировался по радио на весь мир. Среди выступавших был и С. Михо-элс, который после ареста и гибели Диманштейна* принял эстафету культурно-национального лидерства в среде советского еврейства. Аналогичные мероприятия прошли и в других городах, в том числе во Фрунзе, Калинине, Красноярске и Пятигорске47.

* Диманштейн Семен Маркович (1886-1938) - российский революционер, советский коммунистический деятель. Председатель Центрального бюро Евсекции ВКП(б). Принимал участие в создании Еврейской автономной области. Расстрелян в августе 1938 г. Посмертно реабилитирован. - Прим. ред.

** На Западной Украине и в Западной Белоруссии проживали около 1 млн. 300 тыс. евреев. Всего на этих территориях - с учетом беженцев из Польши - оказалось около 1 млн. 500 тыс. евреев. (Altshuler М. Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust. A Social and Demographic Profile. Jerusalem, 1998. P. 9; Краткая еврейская энциклопедия. Т. 8. Иерусалим, 1996. С. 298).

Разразившаяся в следующем году мировая война обернулась для европейских евреев страшной национальной катастрофой - Холо-костом. Одной из предпосылок этой трагедии стало то, что после вторжения гитлеровцев в Польшу под их властью оказались ее западные земли с почти двухмиллионным еврейским населением. Правда, 150-200 тысяч из них смогли бежать на восток48, в Западную Белоруссию и Западную Украину**, присоединенные к Советскому Союзу. Это стало возможным благодаря тому, что почти до декабря 1939 г. новая западная граница СССР была фактически открыта. Когда позднее ее охрана была налажена, массовый исход евреев в восточном направлении прекратился, что, кстати, очень не устраивало нацистов, которые были заинтересованы в максимальном их выдавливании с подконтрольных территорий. Германские власти предприняли даже попытку заручиться согласием советских властей на массовую депортацию евреев рейха на территорию СССР. С этой инициативой выступили структуры Центральной имперской службы по делам еврейской эмиграции, которой руководил Р. Гейдрих. Однако советская сторона ответила категорическим отказом, о чем свидетельствует записка начальника Переселенческого управления Е. М. Чекменева от 9 февраля 1940 г. В ней он докладывал Молотову: "Переселенческим управлением при СНК СССР получены два письма от Берлинского и Венского

переселенческих бюро по вопросу организации переселения еврейского населения из Германии в СССР - конкретно в Биробиджан и Западную Украину. По соглашению Правительства СССР с Германией об эвакуации населения на территорию СССР эвакуируются лишь украинцы, белорусы, русины и русские. Считаем, что предложения указанных переселенческих бюро не могут быть приняты"49.

С конца июня 1940 г. то есть после того как советские войска вошли в Литву, Латвию, Эстонию, Бессарабию и Северную Буковину, где также проживало значительное количество евреев*, руководство СССР - с учетом разгоравшейся в Европе войны - решило максимально обезопасить западные рубежи страны и с этой целью форсировало выселение оттуда "социально-опасных элементов" и чистку этого региона от беженцев, среди которых евреи составляли 82-84 %. Всего вглубь страны (в основном в Архангельскую область на лесозаготовки) было вывезено около 100 тыс. еврейских беженцев50.

* В Литве - 239 500, Латвии - 93 900, Эстонии - 4 400, Бессарабии и Северной Буковине - 325000 (Население России в XX веке. Исторические очерки. В 3-х тт. Т. 2. 1940-1959. С. 10; Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944). Иерусалим, 1991. С. 5,11).

* * Пилсудский ( Pilsudski) Юзеф (1867-1935) - польский политический и государственный деятель, первый глава возрожденного польского государства, основатель польской армии, маршал Польши (1920). В 1919-1922 гг. глава ("начальник?) государства. После осуществленного им в мае 1926 года государственного переворота установил в стране авторитарный режим "санации". - Прим. ред.

Помимо беженцев властям пришлось заниматься и другими проблемами, возникавшими в ходе адаптации к новой жизни более 2 млн. евреев с вновь присоединенных территорий. Почти все они, в отличие от 3 млн. евреев - граждан СССР, имевших за плечами более чем 20-летний багаж советского опыта, ни социально, ни культурно, ни лингвистически не были подготовлены к существованию в условиях Советского Союза; особенно справедлива эта оценка в отношении обитателей местечек, сохранявших приверженность национальному традиционализму и патриархальному быту. Принимая это во внимание, советское руководство пошло на открытие в Западной Белоруссии и на Западной Украине довольно значительного количества еврейских школ, которые, разумеется, стали использоваться и в интересах советизации местного населения. Подверглась реорганизации и сфера высшего образования. В частности, в университетах была отменена введенная Ю. Пилсудским** в 1932 г. "numerus clausus" ("процентная норма?) для евреев. На новых советских граж

дан еврейской национальности автоматически распространились и политические права, декларированные в советской конституции. Однако среди 55 депутатов, доизбранных 24 марта 1940 г. от новых территорий в Верховный Совет СССР, евреев вообще не оказалось, хотя их немало проживало в таких крупных городах, как Львов, Гродно, Белосток51.

Тем не менее, усматривая в событиях 1939-1940 гг. залог грядущего обновления еврейской национальной жизни, известный московский литературовед и руководитель (до 1939 г.) еврейской секции в Союзе советских писателей И. М. Нусинов отмечал, что вхождение западных областей Украины и Белоруссии "д,олжно повлечь там за собой бурное возрождение еврейской культуры, а оттуда это возрождение должно перекинуться сюда (т. е. на восток. - Г. К.)". Чтобы на месте ознакомиться с проблемами еврейства вновь присоединенных территорий, Нусинов вместе со своим преемником из ССП поэтом П. Д. Маркишем, а также с другими еврейскими литераторами -А. Д. Кушнировым, Л. М. Квитко, С. 3. Галкиным и И. М. Добру-шиным выехал в феврале 1940-го в Белоруссию. В Минске они были приняты первым секретарем ЦК КП(б)Б П. К. Пономаренко. Затем московская делегация отправилась в Белосток. Душой этой поездки был секретарь еврейской секции ССП Белоруссии поэт 3. М. Ак-сельрод, выступавший за активное содействие белорусских властей развитию еврейской культуры в западных областях республики. Свою позицию он мотивировал необходимостью "социалистической перековки" "зараженного мелкобуржуазной психологией" местного еврейского населения. Во многом благодаря его усилиям была учреждена еврейская секция при Институте литературы и языка в Минске, и начала выходить новая газета на идиш "Белостокер штерн", которую он же и редактировал. На беду Аксельрода такая его напористость была истолкована властями как проявление национализма. Поэта арестовали, препроводив в минскую тюрьму, где он был расстрелян вскоре после нападения Германии на СССР52.

Возвратившись в Москву, Нусинов и другие побывавшие в Белоруссии литераторы постарались донести информацию о проблемах евреев республики до советских верхов. В частности, было составлено письмо в правительство с просьбой о прекращении выселения в административном порядке польских евреев в северные районы СССР. Тогда же, в начале 1940 г. Нусинов и Маркиш на встрече с заместителем наркома иностранных дел С. А. Лозовским рассказали ему о том, что к евреям Белостока обращаются многочисленные родственники из гетто Варшавы, умоляя помочь им выехать в Советский

Союз. Лозовский вежливо обнадежил визитеров53, хотя вряд ли он был уверен в положительном результате. Ведь этот высокопоставленный чиновник не только был в курсе того, что руководство страны не заинтересовано в оказании помощи евреям ?чужим", пусть и оказавшимся под нацистским господством*, но не мог не заметить, что и к "своим" оно с недавних пор стало относиться все более подозрительно. Впрочем, разобраться в последней тенденции ему вряд ли было под силу, ведь причины, ее вызвавшие, носили глубокий системный характер.

Метаморфоза режима: появление элементов антисемитизма

К началу 1930-х гг. в стране сформировался режим единоличной власти Сталина, который для реализации своих авторитарных амбиций во многом использовал такой архимедов рычаг, как теория построения социализма в отдельно взятой стране, идеологически поблекшая установка на мировую революцию отошла на задний план. В 1931 г. Сталин торжественно заявил: "В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, - у нас есть отечество и мы будем отстаивать его независимость"54. К концу 1934 г. диктатура Сталина оформилась окончательно.

Происходила кардинальная смена государственных политических приоритетов: вместо утопии революционного космополитизма во главу угла были поставлены приносившиеся ей прежде в жертву национальные интересы страны. Наблюдая за этой исторической метаморфозой извне, Г. П. Федотов отмечал в 1935 г. что "мечта о мировой революции погребена окончательно: политика и идеология Советов вступили в фазу острой национализации"55.

* Созданной осенью 1939 г. "советско-германской смешанной комиссией по эвакуации" еврейская проблема вообще не рассматривалась. В подготовленном ею соглашении говорилось о взаимном обмене только этническими русскими, украинцами, белорусами и немцами (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 26. Л. 76-77).

Проводя идеологическую перестройку, Сталин, в отличие от Ленина, претендовал не столько на роль всемирного пролетарского вождя (хотя и на нее тоже), сколько национального, стремившегося и политически, и морально подчинить себе все общество, во всем его социальном и национальном многообразии. Одним из главных инструментом в решении этой задачи стала новая национально-го

сударственная идеология, выкристаллизовавшаяся в так называемый советский патриотизм.

В интерпретации Сталина патриотическая идея представляла собой нечто эклектичное, амбивалентное, причудливым образом соединившее в единое целое коммунистическую догматику и идею русского исторического величия. Причем из этих двух идейных источников было позаимствовано лишь то, что обеспечивало укрепление милитаризованной чиновно-аппаратной государственности и консолидацию общества вокруг всевластного вождя, и, наоборот, решительно отброшено все, не служившее этой цели. Оказавшийся в изгнании русский философ И. А. Ильин, который как рациональный, умеренный националист полагал, что "безумию левого большевизма Россия должна противопоставить не безумие правого большевизма, а верную меру свободы...", весьма скептически относился к патриотическим "новациям" на родине. Он был глубоко убежден в том, что "патриотизм можно пробудить и расшевелить в людях для того, чтобы он свободно загорелся в них, но навязать его невозможно", поскольку "и самый высший героизм, и самое чистое самоотвержение являются проявлением свободной, доброй воли". По Ильину, "г,осударственная власть, подавляющая свободу человека, строящая все на тоталитарности и терроре, подтачивает свои собственные силы и силы управляемого ею народа" и потому обречена в исторической перспективе56.

* На рубеже 1920-1930-х гг. почти две трети еврейского населения в местечках бывшей ?черты", где традиционными занятиями было ремесленничество и кустарничество, считались "эксплуататорскими элементами", и были лишены избирательного и других прав. В целом на Украине, например, доля "лишенцев" среди евреев составляла 29,1 %, тогда как среди остального населения - 5,4 % (Аманжолова Д. А. "Горячо живу и чувствую..." Петр Гер-могенович Смидович. Опыт исторического портрета. М. 1998. С. 273, 276).

В 1936 г. через два года после "р,еабилитации" гражданской истории, Сталин был объявлен "отцом народов" СССР57. Объявив о построении в Советском Союзе основ социализма, он предложил в связи с этим обновить конституцию. Выступая 25 ноября на Чрезвычайном VIII всесоюзном съезде Советов, одобрившим проект нового Основного закона, Сталин возвестил о предоставлении всем гражданам равных политических прав независимо от их социального положения (тем самым, помимо прочего, автоматически решалась весьма острая проблема "лишенцев" из числа евреев*), а также заявил о победе "ленинской национальной политики" в СССР, который "есть свободный союз равноправных наций"58.

На самом деле был принят новый проект национальной государственности, основанной на "теории старшего брата", в которой краеугольным был принцип этнической иерархичности советских народов, во многом детерминированный изначальной статусной неравнозначностью субъектов национальной государственности, составлявших СССР. Суть этой теории состояла в следующем: поскольку русские и по занимаемой ими территории, и по численности занимают в СССР доминирующее положение, а также лидируют в культурно-историческом и экономическом плане, они призваны (как это было и до 1917 г.) исполнять миссию государствообразую-щего народа, а посему им по праву отводилась роль "р,уководящей силы Советского Союза?*. В передовице "Правды" от 1 февраля 1936 г. так и провозглашалось: "В созвездии союзных республик первой величиной является Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. И первым среди равных является русский народ". Автором новой национально-государственной доктрины, безусловно, был Сталин, заявивший 7 ноября 1937 г.: "Среди равных наций государств и стран в СССР самая советская, самая революционная - это русская нация?59.

Однако отнюдь не любовь к русским заставила Сталина сделать выбор в их пользу. Исходя из того, что этот народ был одной из наиболее многочисленных и великих мировых наций, он прагматически считал его наиболее подходящим для строительства советской империи "материалом", способным, подобно цементу, надежно объединить остальные ее этносы. Другое понимание исторической миссии русских, проявлявшееся, в частности, в отстаивании собственных прав на национальную и культурно-религиозную самобытность, Сталин пресекал решительно и беспощадно.

* Именно так выразился Сталин 24 мая 1945 г. поднимая тост за здоровье русского народа на приеме в Кремле по случаю победы в Великой Отечественной войне (Правда. 1945. 25 мая ).

В сталинской иерархической схеме уровнем ниже русских стояли украинцы, еще ниже - белорусы, затем по нисходящей шли другие народы, имевшие собственную государственность в виде союзных республик, за ними следовали так называемые титульные народы автономных республик и так далее, вплоть до самой нижней ступени этой этнопирамиды, которую занимали экстерриториальные национальные меньшинства, в том числе и евреи, чья территориальная автономия на Дальнем Востоке была скорее символом, чем реальностью. Характерно, что советское сокращение "нацмен"(национальное

меньшинство) именно с этого времени стало приобретать уничижительно-пренебрежительный, а в просторечии часто и ругательный смысл. Таким образом, на новом этапе имперского строительства ленинский проект СССР 1922 г. был существенно модифицирован.

Многие советские интеллигенты еврейского происхождения пребывали тогда в растерянности. Некий искусствовед В. Блюм в письме Сталину сетовал на то, что со второй половины 1930-х гг. в советской пропаганде стали проступать черты "старого буржуазного и расистского оборончеств"60. Он недоумевал, "почему сейчас так много идет разговоров о силе русского оружия в прошлом, которое служило средством закабаления и угнетения других народов"61.

Радикальное обновление советской национально-государственной доктрины в политически напряженные 1930-е годы объективно было направлено на жизненно важную консолидацию советской полиэтнической империи. Благодаря этому был запущен действовавший на основе русской этнической доминанты механизм языковой гомогенизации многонационального советского общества (свертывание проводившейся в духе интернационального большевизма латинизации языков народов СССР; введение с 1938 г. обязательного изучения русского языка во всех национальных школах Советского Союза*62).

* 7 марта 1938 г. Н. К. Крупская направила Сталину записку: ".,..Мы вводим обязательное обучение русскому языку во всем СССР. <...> Это поможет углублению дружбы народов. Но меня очень беспокоит, как (выделено в тексте. - Г. К.) мы это обучение будем проводить. Мне сдается иногда, что начинает показывать немного рожки великодержавный шовинизм: Среди ребят появилось ругательное слово "жид"? (Известия ЦК КПСС. 1989. - 3. С. 179).

Понимая, что подобные шаги могут быть восприняты нерусской номенклатурой в национальных республиках как проявление вели-кодержавия, Сталин старался хотя бы частично развеять эти опасения. Помимо того, что высший ранг союзной республики дополнительно получили несколько прежде "второразрядных" субъектов советской федерации (Казахстан и др.), политика "коренизации" пусть и в сильно урезанном виде (теперь полностью контролировалась центром), но была сохранена и продолжала действовать, хотя и без прежней пропагандистской помпы. Так что, пытаясь в преддверии новой войны как можно сильнее сплотить вокруг русского центра национальные окраины империи, Сталин, оставаясь "д,иалектиком", если и усилил роль русскоцентричного этатизма в системе советской государственности, то в пределах, позволявших его контролировать и регулировать. Например, 6 декабря 1940 г. по его настоянию Политбюро распорядилось срочно исправить то "негодное положение",

когда "многие руководящие партийные и советские работники" в союзных и автономных республиках не знают и не изучают языка коренной национальности63.

Поскольку необходимость адекватного пропагандистского ответа СССР на нацистский вызов была более чем очевидной, Сталин активно наращивал усилия партийного аппарата в этом направлении. Причем в содержательном плане акцент делался на всесторонне выигрышном для Советского Союза противопоставлении советского миролюбия и интернационализма таким крайним формам национализма, как германские воинствующий расизм, антисемитизм и шовинизм.

В конце 1936 г. на VIII съезде Советов, вошедшем в историю как грандиозный пропагандистский спектакль под названием "Принятие сталинской Конституции", Молотов впервые в СССР озвучил почти шестилетней давности ответ Сталина на запрос Еврейского телеграфного агентства (США)*. Он также процитировал фрагмент из принятых гитлеровцами в 1935 г. так называемых нюрнбергских расовых законов, по которым "еврей не может быть гражданином Германской империи: лишается права голоса по политическим вопросам: не может занимать государственных должностей". Затем, используя эффект риторического контраста, Молотов торжественно заявил: "Наши братские чувства к еврейскому народу определяются тем, что он породил гениального творца идей коммунистического освобождения человечества и научно овладевшего высшими достижениями германской культуры и культуры других народов - Карла Маркса, что еврейский народ, наряду с самыми развитыми нациями, дал многочисленных крупнейших представителей науки, техники и искусства, дал много славных героев революционной борьбы против угнетателей трудящихся и в нашей стране выдвинул и выдвигает все новых и замечательных, талантливых руководителей и организаторов во всех отраслях строительства и защиты дела социализма. Всем этим определяется наше отношение к антисемитам и антисемитским зверствам, где бы они ни происходили"64.

* ".,..Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. ... Активные антисемиты караются законом СССР смертной казнью? (Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 28).

Антифашистский и антинемецкий настрой советской пропаганды усиливался. В области кино, в котором Сталин видел "величайшее средство массовой агитации"65. В ряду историко-патриоти-ческих игровых лент заметным явлением стал фильм "Александр

Невский" (1938г. режиссер СМ. Эйзенштейн), которому политическим заказом была придана определенная антигерманская направленность. Производились и фильмы, бичевавшие современную ситуацию в Германии (в первую очередь официальный антисемитизм). В качестве литературной основы для них использовались в основном сценарии, написанные немецкими евреями-эмигрантами. В 1938 г. вышла в прокат картина Г. М. Раппапорта "Профессор Мамлок", созданная по сценарию немецкого писателя еврейского происхождения Ф. Вольфа, а в первой половине 1939 г. режиссер Г. Л. Рошаль экранизировал по сценарию Л. Фейхтвангера его роман "Семья Оппенгейм".,

Бесспорно, антифашистская пропаганда, развернутая в Советском Союзе, сыграла значительную роль в разоблачении зверского лица германского нацизма. Однако следует иметь в виду, что взаимные пропагандистские пикировки СССР и Германии позволили их руководству скрывать наметившуюся с осени 1938 г. тенденцию к взаимному политическому тяготению. На путь сближения с Германией Сталина во многом толкнуло разочарование в политике западных демократий, наступившее после заключения мюнхенского соглашения с Гитлером. И хотя выступая на XVIII съезде партии он еще продолжал называть страны "оси" "г,осударствами-агрессорами", а их политическое руководство - "фашистскими заправилами", острие его критики было направлено уже против Англии и Франции, которых он упрекал в том, что "немцам отдали район Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом?66.

* ?Realpolitik? - термин, введенный в 1853 г. Л. фон Рохау в одноименной книге для обозначения политики, проводимой с позиции силы и ставящей прагматическую выгоду выше моральных принципов.

Национальный эгоизм и ?Realpolitik?*, доминировавшие тогда в межгосударственных отношениях, в значительной мере и породили советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 г. Санкционировавший его Сталин считал, что действует вполне согласно правилам, установленным "старыми прожженными буржуазными дипломатами" с их циничным лозунгом "политика есть политика", и в духе времени, когда "со слабыми не принято считаться, считаются только с сильными"67. Показательно, что У. Черчилль, задававший в то время тон международным отношениям, так позднее оценил предвоенную активность руководства СССР на международной арене: "Если их политика и была холодно-расчетливой, то она была также в этот момент в высокой степени реалистичной"68.

Однако заключение пакта Молотова-Риббентропа не только существенно скорректировало внешнеполитический курс СССР, но и не могло не сказаться на ситуации внутри страны. Явно под влиянием этого договора соответствующим образом стала перестраиваться советская пропаганда. С осени 1939 г. начали запрещаться печатные издания, кинофильмы, радиопередачи, театральные постановки, обличавшие фашизм или содержавшие антигерманские выпады. Существенный импульс этой кампании был дан выступлением 31 октября на заседании Верховного Совета СССР Молотова, который осудил Англию и Францию за объявление "идеологической войны" гитлеровской Германии69 и тем самым дал понять, что существовавший до августа 1939 г. антагонизм между СССР и Германией имел не столько идеологический, сколько межгосударственно политический характер. Именно это выступление главы советского правительства побудило обратиться к нему двух студентов ГИТИСа, сообщивших 13 ноября, что готовящаяся к постановке в Московском еврейском театре пьеса П. Д. Маркиша "Пир""подставляет национал-социалистскую Германию", так как "не может не вызвать ярость зрителя, в особенности еврейского, против нее". Более того, утверждалось далее, представители Комитета по делам искусств, присутствовавшие на предпремьерном прогоне спектакля, заявили, что постановка - ответ театра на недавние еврейские погромы в Германии. Однако в ходе проведенного по этому "сигналу" расследования ничего крамольного в пьесе, посвященной событиям гражданской войны на Украине, не обнаружилось. Председатель Комитета по делам искусств М. Б. Храпченко сообщил в Кремль, что обвинения, выдвинутые бдительными студентами против сотрудников его ведомства, являются необоснованными70. Премьера "Пира" с большим успехом прошла 16 ноября 1939 г. и в тот же день в "Вечерней Москве" даже появился весьма благожелательный отзыв на нее. Вместе с тем другую пьесу того же автора "Клятва", принятую было к постановке на сцене ГОСЕТа, зритель так и не увидел: ее сюжет о тяжелой судьбе еврейской семьи, бежавшей из гитлеровской Германии в Палестину, уж точно мог не понравиться в Берлине71. Зато 21 ноября 1940 г. в Большом театре в постановке С. Эйзенштейна состоялась премьера оперы Р. Вагнера "Валькирия". Однако на этот явный реверанс Москвы Берлин отреагировал с холодным высокомерием: присутствовавшие на спектакле немецкие дипломаты назвали его "еврейско-болыпевистским?72.

Как показали последующие события, массированная "этнизация" советской внутренней политики и пропаганды, уничтожение в пар

тии интернационалистского ленинского духа и его носителей, официальная проповедь примиренчества с нацистской идеологией на международной арене, а также свертывание антифашисткой пропаганды внутри страны - все это очень скоро обернулось проявлениями в верхах сталинской власти элементов антисемитизма, до поры до времени находившихся под спудом. Уже в начале мая 1939 г. Сталин освободил от обязанностей наркома иностранных дел Литвинова, тяготевшего к союзу с западными демократиями и получившего известность в мире благодаря хлестким антифашистским выступлениям в Лиге наций.

Литвинов глубоко переживал свою отставку. В разговорах с друзьями он резко порицал Сталина "за ограниченность ума, за чрезмерное самомнение... за карьеризм и неограниченную власть... массовые репрессии" и разгневанно предсказывал, что ".,..история жестоко осудит Сталина за великую ложь и уничтожение кадров"73. Наверняка знавший об этих эскападах Сталин был так уязвлен, что даже подготавливал тайное убийство Литвинова. Однако, видимо, понимая, что подобное чревато крупным международным скандалом, - ведь Литвинов был политиком мировой величины, да к тому же женатым на англичанке, которую, по всей вероятности, также предполагалось устранить в ходе "спецоперации" - Сталин не исполнил свой замысел74.

Новым наркоминделом стал председатель СНК СССР Молотов, который потом вспоминал: ".,..Когда сняли Литвинова, и я пришел на иностранные дела, Сталин сказал мне: "Убери из наркомата евреев". Слава Богу, что сказал! Дело в том, что евреи составляли там абсолютное большинство в руководстве и среди послов. Это, конечно, неправильно. Латыши и евреи... И каждый за собой целый хвост тащил"75.

В результате чистки в НКИДе, начатой еще в 1937-м Н. И. Ежовым и законченной в 1939-м Л. П. Берией и В. М. Молотовым, была репрессирована большая часть его руководящего состава, в который, действительно, входило много евреев76. Правда, 13 мая 1939 г. Молотов взял к себе заместителем в НКИД еврея С. А. Лозовского77. Но это назначение пришлось на момент, когда официальный антисемитизм только формировался и стало одним из тех последних исключений, которые лишь подтверждали все более закреплявшееся правило. Решение Молотова было продиктовано тем, что он хорошо знал Лозовского еще с дореволюционного времени по совместной подпольной работе в Казани и потому безусловно доверяя ему, считал своим человеком, за что серьезно поплатился после войны.

Немецкая дипломатия весьма благожелательно отреагировала на замену Литвинова. Временный поверенный в делах Германии в СССР В. Типпельскирх в сообщении в Берлин от 4 мая особо отметил, что новый глава НКИД "Молотов (не еврей) считается наиболее близким другом и ближайшим соратником Сталина?78. Вспоминая это событие, У. Черчилль акцентировал внимание на той же, отнюдь не мелкой, этнической детали: "Еврей Литвинов ушел, и было устранено главное предубеждение Гитлера. С этого момента германское правительство перестало называть свою политику антибольшевистской и обратило всю свою брань в адрес "плутократий"?79.

Начавшийся с взаимного дипломатического зондирования политический роман между Москвой и Берлином развивался столь бурно и стремительно, что уже 23 августа в Москву для подписания советско-германского договора о ненападении прилетел германский министр иностранных дел И. Риббентроп. Он был приятно удивлен, когда на приеме в его честь Сталин, предложивший тост за здоровье Гитлера, потом якобы заметил, что ?ждет лишь того момента, когда в СССР будет достаточно своей интеллигенции, чтобы полностью покончить с засильем в руководстве евреев, которые пока еще ему нужны"80.

Даже если ничего подобного Сталин не говорил, существует множество других свидетельств того, что он явно тяготился тем, что несмотря на "г,енеральную чистку? 1937-1938 гг. евреи продолжали занимать весьма существенные позиции в советской интеллектуальной и управленческой элите. Однако он не собирался терпеть подобную ситуацию впредь, и для ее изменения стал использовать различного рода уловки. Это достаточно определенно подтвердил впоследствии Л. М. Каганович. Когда примерно в 1939-м тот, будучи наркомом путей сообщения, представил в Кремль список кандидатов на руководящие должности в своем ведомстве, Сталин из-за обилия в нем еврейских фамилий его забраковал, сославшись на следующее наставление Ленина: "Товарищ Сталин! Запомните раз и навсегда и зарубите себе на носу, батенька: если у вас начальник - еврей, то зам. непременно должен быть русским! И наоборот!?81.

В данном случае Сталин, несомненно, лукавил. Советовать подобное на заре советской власти Ленин мог только опасаясь роста и без того сильного тогда общественного антисемитизма. Тогда как Сталин, вспомнив об этом эпизоде двадцатилетней давности, отказал Кагановичу уже по другой причине: не потому, что не желал спровоцировать взрыв антиеврейских настроений, что исключалось полностью в обществе, пребывавшем к тому времени под тотальным контролем, просто он считал, что на "высокие посты надо допускать в ос

новном русских, украинцев и белорусов" (мнение В. М. Молотова82) и по причине все более усиливавшегося недоверия к евреям. Об этом писала дочь Сталина: "Правда, в те годы (предвоенные. - Г. К.) он (Сталин. - Г. К.) еще не высказывал свою ненависть к евреям так явно, - это началось у него позже, после войны, но в душе он никогда не питал к ним симпатии"83.

Исходившие от вождя новые национально-кадровые веяния быстро проникали в высшие номенклатурные сферы. Показательно в этой связи свидетельство Густава Вехтера, высокопоставленного эсэсовца, направленного осенью 1939 г. на новую советско-германскую границу для решения вопросов о беженцах. Однажды он разоткровенничался с советским уполномоченным В. С. Егнаровым* на тему о том, что рейх быстрей очистился от евреев, если бы Советская Россия более активно принимала беженцев. Такой способ избавления от представителей нежелательной национальности не вызвал энтузиазма у советского представителя, который в ответ заявил: "Мы у себя найдем другие способы устранения евреев"84.

Даже если усомниться в достоверности этих личных свидетельств, существует еще и такой объективный и надежный источник, как архивные материалы Секретариата и Оргбюро ЦК ВКП(б). А из документов этих органов, ведавших назначением и перемещением руководящих кадров, видно, что примерно с 1938 г. в святая святых партии - аппарате ЦК прекращаются кадровые назначения чиновников еврейского происхождения, а с конца того же года, то есть с началом советско-германского сближения, оттуда исподволь стали устранять евреев, уцелевших после "большого террора". Причем увольняли их под благовидными предлогами, и, как правило, с последующим трудоустройством на менее значимые, но относительно престижные должности в наркоматы и другие государственные учреждения, откуда, впрочем, их через несколько лет "смыло" следующей более мощной волной чисток по "пятому пункту?85.

* Из органов МВД Егнаров был уволен в чине генерал-майора в июле 1956 г.

Эта тенденция в кадровой политике Кремля заметно усилилась после заключения советско-германского пакта и продолжала развиваться в дальнейшем. Видимо, сказывалось желание Сталина на деле опровергнуть расхожий штамп геббельсовской пропаганды об СССР как об "иудейско-коммунистическом царстве". Существовали и побудительные причины, так сказать, внутреннего порядка, вызванные прогрессировавшей личной юдофобией Сталина.

Свою роль (идейную и психологическую) сыграли и предпринятая Сталиным коренная государственно-патриотической перестройка идеологической сферы, и политика "большого террора", который, не будучи антисемитской акцией, тем не менее, устранил из высшего и среднего слоев советской номенклатуры (от членов ЦК партии, наркомов и завотделами ЦК до начальников главков и отделов в наркоматах и директоров предприятий и их заместителей) достаточно много евреев, сделавших карьеру в благоприятные для них первые послереволюционные и 1920-е гг. Правда, в ЦК ВКП(б), который в марте 1939-го состоял из 71 члена, количество евреев по сравнению с февралем 1934-го даже возросло с 10 до II86. Однако того же нельзя сказать о динамике еврейского участия в работе высших органов представительной власти. Так, если в 1935 г. среди избранных в ЦИК СССР 608 членов было 98 евреев (16 %), то в сформированном в конце 1937 г. Верховном Совете СССР, на 1143 депутатов, их оказалось всего 47 (4 %)87. Много евреев выбыло в предвоенные годы и из советского министерского корпуса. Были расстреляны такие руководители союзных наркоматов и комитетов, как М. Д. Берман (связи), А. Д. Брускин (машиностроения), И. Я. Вейцер (внутренней торговли), Г. Н. Каминский (здравоохранения), И. М. Клейнер (комитет по заготовкам сельскохозяйственных продуктов при СНК СССР), М. И. Калманович (зерновых и животноводческих совхозов), А. 3. Гилинский (пищевой промышленности), А. П. Розенгольц (внешней торговли), М. Л. Рухимович (оборонной промышленности), Б. 3. Шумяцкий (комитет по делам искусств), Г. Г. Ягода (внутренних дел). Тогда же были сняты с постов такие союзные наркомы еврейского происхождения, как Н. М. Анцелович (лесной промышленности), Б. Л. Ванников (вооружения), С. С. Дукельский (морского флота), М. М. Каганович (авиационной промышленности)88.

Не миновали испытания и руководителя рыбной отрасли жену Молотова П. С. Жемчужину (Карповскую), единственную тогда в СССР женщину-наркома. Правда, во время "большого террора" она не пострадала. Напротив, в ноябре 1937-го стала заместителем наркома пищевой промышленности, а в 1938-м возглавила этот наркомат. На XVIII съезде партии Жемчужину избрали кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Это был пик ее карьеры, после чего та пошла на спад. Летом 1939 г. НКВД обнаружил в союзном наркомате рыбной промышленности, который она тогда возглавляла, массу "вредителей" и "саботажников" и раскрыл целую сеть "немецкой агентуры". 10 августа этот вопрос был вынесен на рассмотрение

Политбюро, которое "за проявленную неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей (в силу чего в окружении тов. Жемчужиной оказалось немало враждебных шпионских элементов)" признало необходимым "предрешить" ее освобождение от поста наркома "в порядке постепенности". Отставка состоялась 21 октября, причем тогда же было объявлено о непричастности Жемчужиной к преступной деятельности, что позволило ей спустя месяц занять менее значимый пост начальника главного управления текстильно-галантерейной промышленности наркомата легкой промышленности РСФСР89.

То, что с Жемчужиной обошлись относительно мягко, было в значительной мере заслугой Молотова - второго человека в государстве. В начале 1941 г. когда на XVIII Всесоюзной партконференции Сталин предложил вывести Жемчужину из кандидатов в члены ЦК ВКП(б), Молотов, вновь встав на защиту жены, демонстративно воздержался при голосовании по этому вопросу. Но его демарш, разумеется, ничего не решал: Жемчужину лишили статуса кандидата в члены ЦК, кстати, одновременно с ней из этого партийного ареопага изгнали и М. М. Литвинова90.

Отставки Жемчужиной и Литвинова, конечно, еще не были проявлением кадрового антисемитизма, но подобные, этнически маркированные действия власти ее, несомненно, подготовляли. На рубеже 1930-1940-х гг. феномен официального антисемитизма находился в стадии вызревания. Во внутренней политике государства давали о себе знать пока его отдельные элементы. Однако очень скоро это превратилось в систематическую этночистку, благо уже существовал мощный социальный слой, который видел в ней свой жизненно важный интерес. Речь идет о новой аппаратной генерации, состоявшей в основном из относительно молодых людей, вышедших из российских рабоче-крестьянских низов и приобщившихся к большевизму уже после смерти Ленина (так называемый "ленинский призыв"), то есть, главным образом, во второй половине 1920-х, в период всплеска в обществе массового бытового антисемитизма. Сознание их не было обременено ортодоксальным коммунистическим интернационализмом, как, впрочем, и вообще какой-либо идейностью. Романтическому идеализму старших товарищей эта аппаратная генерация противопоставила цинизм и беспринципность парвеню. Пробившись наверх на волне "большого террора" и пройдя сталинскую школу аппаратного выживания, многие молодые управленцы пропитались духом конформизма и готовы были на многое ради карьерного успеха и сопутствовавших

ему материальных благ*. Если в 1930 г. почти 70 % секретарей обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий были партийцами с дореволюционным стажем, то в 1939 г. эти посты более чем на 80 % были "укомплектованы" лицами, вступившими в партию после смерти Ленина, а среди секретарей райкомов и горкомов таковых уже было более 9 %91. К этому времени завершилось сращивание партийной и государственной бюрократии и образования прочно слитого воедино номенклатурного слоя чиновничества. Вспоминается сделанное еще в 1927-м следующее пророчество известного монархиста-антисемита В. В. Шульгина: "Власть есть такая же профессия, как и всякая другая. Если кучер запьет и не исполняет своих обязанностей, его прогоняют. Так было и с нами: классом властителей. Мы слишком много пили и пели. Нас прогнали. Прогнали и взяли себе других властителей, на этот раз "из жидов". Их, конечно, скоро ликвидируют. Но не раньше, чем под жидами образуется дружина, прошедшая суровую школу. Эта должна уметь властвовать, иначе ее тоже "избацают""92.

* В. С. Гроссман так описал "новый тип партийных работников, пришедших на смену партийцам, ликвидированным либо отстраненным и оттесненным в 1937 году": "Это были люди... иного склада. Они читали иные книги и по-иному читали их, - не читали, а "прорабатывали". Они любили и ценили материальные блага жизни, революционная жертвенность была им чужда либо не лежала в основе их характера. Они не знали иностранных языков, любили в себе свое русское нутро, но по-русски говорили неправильно, произносили: "процент", "пинжак", "Берлин", "выдающий деятель". Среди них были умные люди, но, казалось, главная, трудовая сила их не в идее, не в разуме, а в деловых способностях и хитрости, в мещанской трезвости взглядов" (Гроссман В. С. Жизнь и судьба. М, 1990. С. 584).

** Поскольку эта графа в официальных кадровых документах (анкетах, личных листках по учету кадров и др.) значилась под - 5, возникавшие у евреев сложности с работой и получением образования в обыденности стали именовать проблемами "пятого пункта", или с сарказмом называть "инвалидностью пятой группы".,

Если Сталин был вдохновителем и мозгом новой ("этнизирован-ной") номенклатурной политики, то ее аппаратным сердцем являлся образованный в 1934 г. отдел руководящих партийных органов (ОРПО), с февраля 1936 г. возглавлявшийся Г. М. Маленковым. Еще будучи заместителем заведующего этого отдела, он, чутко уловив исходившие из Кремля государственно-патриотические веяния, ввел с 1935 г. в аппарате ЦК новую форму учета номенклатурных кадров -"справку-объективку" с ранее игнорировавшейся графой "национальность"**. И очень скоро та по степени важности стала прибли

жаться к такому главному начиная с 1917 г. анкетному пункту, как "социальное происхождение". Интенсивная "национализация" кадровой работы шла и в государственных учреждениях. Циркуляром НКВД СССР - 65 от 2 апреля 1938 г. в паспортах, свидетельствах о рождении, других официальных документах, выдававшихся органами ЗАГСа, национальность граждан стала записываться не произвольно, по желанию самих граждан, - как практиковалось после введения паспортов в 1933 г. - а на основании идентифицировавших этничность бумаг (копий метрических записей и т. д.). В годы войны советские паспорта по воле нацистов сыграли зловещую роль: гитлеровцы использовали их на оккупированных территориях для выявления и последующего уничтожения евреев93.

Формируя "под себя" в 1937-1938 гг. костяк цековской команды, Маленков принял на работу в ОРПО Н. Н. Шаталина, П. К. Поно-маренко, С. Н. Круглова, Г. М. Попова, В. М. Андрианова и других чиновников, занявших со временем высокие посты в партийно-государственном аппарате. Характерно, что все они, став кто-то секретарем ЦК, а кто-то министром, ушли потом в политическое небытие одновременно с их покровителем.

Весьма показателен один документ, рожденный в недрах ОРПО в конце 1938 г. Это справка "Озасоренности аппарата Наркомздрава СССР" от 27 ноября, в которой впервые в практике работы аппарата ЦК к "не заслуживающим политического доверия? явно по этническому признаку причислили группу медработников, преимущественно евреев. Видимо, чтобы не возникло сомнений в том, что именно позволяет подозревать этих людей, якобы виновных в кадровом неблагополучии в медицинском ведомстве, рядом с их фамилиями уточнялось: "еврей", "еврейка"94.

Одним из авторов этого примечательного документа был ответственный организатор ОРПО Б. Д. Петров, которого вскоре повысили до заведующего отделом здравоохранения. Грубые выходки этого высокопоставленного чиновника вызвали впоследствии поток жалоб в ЦК от евреев-медиков. В одной из них (от 19 июня 1944 г.), адресованной Маленкову говорилось, например, о том, что Петров устроил настоящий разнос партийному секретарю Центрального онкологического института, обвинив его в создании "еврейской партийной организации"95.

Положение Маленкова еще более укрепилось, когда в марте 1939 г. его избрали секретарем ЦК и назначили начальником вновь образованного на базе ОРПО управления кадров (УК) ЦК - мощной, состоявшей из 47 отделов, структуры, ведавшей в масштабах страны всеми

назначениями, перемещениями и увольнениями в руководящих слоях советского чиновничества - от наркомов до директоров промышленных предприятий и совхозов. Именно УК явилось своеобразным генератором тайно нагнетавшегося аппаратного антисемитизма.

Если Маленков стал одной из главных опор Сталина в партии, то на аналогичную ключевую позицию в госаппарате выдвинулся Л. П. Берия. Вместе они составили технократический партийно-государственный властный тандем, который, следуя воле Сталина, сыграл, пожалуй, одну из главных ролей в подготовке универсальной чистки по "пятому пункту".,

Когда в ноябре 1938 г. Берия возглавил НКВД, он первым делом подверг остракизму старые руководящие кадры, среди которых было немало евреев. В результате, если в период с 1 января 1935 г. по 1 января 1938 г. представители этой национальности возглавляли более 50 % основных структурных подразделений наркомата, то к 1 января 1939 г. - только 6 %96. Правда, подобного рода кадровое "освежение" чекистских рядов происходило и ранее и особенно интенсивно - после замены в сентябре 1936 г. Ягоды Ежовым на посту наркома внутренних дел. К 1 января 1938 г. из органов убыло 5229 оперативных сотрудников (в том числе 1220 - в результате арестов), на их место приняли 5359 чел.97 Хотя эта "р,отация" не имела специальной антиеврейской направленности, среди уволенных и арестованных чекистов было довольно много евреев, что объяснялось их высокой концентрацией в спецслужбах*, куда представителей нацменьшинств охотно брали вплоть до конца 1920-х гг.

* По данным на 1 марта 1937 г. только в областных УНКВД служили 1776 евреев, или 7,6 % от всех работавших там сотрудников (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1041. Л. 109).

Откровенно этническую тональность этой ?чекистской чистке" в мае 1938 г. придало, специальное указание ЦК ВКП(б) об удалении из органов сотрудников, имевших родственников за границей и происходивших из "мелкобуржуазных" семей. И поскольку таковых было особенно много среди евреев, это создало вокруг них атмосферу подозрительности, провоцировало антисемитские настроения в чекистской среде. По этой причине появившееся негласное указание о первоочередном отстранении неблагонадежных (из-за родственных связей с заграницей) нацменов от оперативных должностей в НКВД очень часто трактовалось (особенно на местах) как директива, распространявшаяся на всех евреев. Именно так произошло на Украине, что, конечно, не было случайностью: именно там в годы Гражданской

войны отмечался самый сильный всплеск погромного антисемитизма. Нарком внутренних дел Украины А. И. Успенский распорядился без околичностей: "Евреев из аппарата НКВД убрать!"98 Еще раньше, в марте 1938 г. он сообщил Ежову, что в республике удалось "вскрыть" "сионистское подполье", которое якобы "использовалось для шпионской работы немецкой и польской разведками", "насадившими" "свою многочисленную агентуру в рядах ВКП(б), органах НКВД и советском аппарате". Как рапортовал Успенский, был арестован 831 участник сионистских шпионских организаций. А всего в СССР в 1938 г. были взяты под стражу 1926 "сионистов" (по классификации НКВД)99.

С приходом Берии чистка кадров в системе НКВД получила как будто второе дыхание. За 1939 г. из органов госбезопасности было уволено 7372 оперативных сотрудника (22,9 % от общего состава). В то же время на оперативно-чекистскую работу было принято 14506 человек, в том числе 11062 - по партийно-комсомольским путевкам. В этот период наряду с Ежовым были расстреляны и некоторые его бывшие заместители из числа евреев: Я. С. Агранов, М. Д. Берман, Л. Н. Вельский, С. Б. Жуковский. Однако от них избавлялись не как от представителей нежелательной национальности, а как от креатуры бывшего наркомвнудела. Это подтверждается хотя бы тем, что и при Берии в руководстве НКВД продолжало пребывать немало евреев: начальник главного транспортного управления С. Р. Миль-штейн, начальник главного управления лагерей и железнодорожного строительства Н. А. Френкель, начальник Главгидростроя Я. Д. Рапопорт, начальник управления военного снабжения войск НКВД А. А. Вургафт и др. И среди представленных Берией в июне 1941 г. к награждению орденами за ликвидацию в Мексике Троцкого (операция "Утка?) также были еврей Н. И. Эйтингон и караим* И. Р. Григу-левич. Кроме того, на начало 1940 г. в центральном аппарате НКВД продолжало работать 189 евреев (5 %)100. К полному их удалению из органов госбезопасности приступили с начала 1950-х гг. когда аппаратная чистка с антисемитским уклоном достигла кульминации (об этом в главе 4).

* Этнические тюрки, исповедующие нераввинистский иудаизм и не признающие Талмуда.

Создание долговременного политического союза Маленков-Берия обусловливалось не столько их властными амбициями, сколько необходимостью взаимопомощи в борьбе за самовыживание в условиях непредсказуемой единоличной диктатуры Сталина, который,

осознав незадолго до смерти, какую угрозу его власти таит в себе этот тандем, тщетно пытался его разрушить. Однако в 1939 г. вождь не мог всего этого предвидеть, полностью доверяя Маленкову и Берии. 3 мая Сталин назначил их - наряду с Молотовым - ответственными за наведение "порядка" в НКИД. Особую ретивость в проведении этого с антисемитской подоплекой мероприятия (см. выше) проявил первый заместитель Маленкова Н. Н. Шаталин, руководивший в УК отделом дипломатических кадров. Вскоре он сам возглавил один из отделов ЦК, что способствовало эскалации антисемитизации центрального аппарата партии101.

* П. Н. Поспелов, назначенный заместителем заведующего Агитпропом еще в октябре 1937 г. а в августе 1939 г. - первым заместителем начальника УПиА; Д. А. Поликарпов, возглавивший тогда же отдел культурно-просветительных учреждений УПиА, а ранее работавший заведующим областным отделом народного образования в Ленинграде; А. А. Пузин, занявший пост заведующего отделом агитации УПиА.

В значительной степени этот недуг поразил и управление пропаганды и агитации ЦК (УПиА), образованное, как и УК, решением XVIII съезда ВКП(б). Однако на первых порах оно, продолжая находиться в введении Жданова, мало чем отличалось от старого Агитпропа. Это объяснялось тем, что Жданов и его креатура в Агитпропе*, придерживаясь умеренной партийно-идеологической линии, делали упор на пропаганде советского патриотизма, причем с ощутимым "привкусом" ленинского интернационализма, а не на возрождении традиций русской великодержавности. Однако в условиях, когда другие страны, стремительно скатывавшиеся в пучину новой мировой войны, все решительней делали ставку на шовинизацию пропаганды, такой "межеумочный" идеологический курс не мог удовлетворить Сталина. Его тревожило и то, что Жданов, возглавлявший Ленинградскую партийную организацию и часто болевший, подолгу не бывал в Москве и потому не мог эффективно руководить пропагандой. Тем временем Политбюро, утвердив 4 августа 1938 г. новую структуру Агитпропа, дало зеленый свет его превращению в мощное идеологическое ведомство. Поскольку эта задача Жданову была явно не по плечу, наладить работу нового партийного министерства пропаганды Сталин поручил Г. Ф. Александрову, этому наиболее яркому представителю новой плеяды карьерных партийных идеологов. В новом УПиА с подачи Маленкова он не только возглавил отдел пропаганды, но и был назначен заместителем Жданова. Однако роль троянского коня Маленкова в ждановской епархии Александров играл недолго. Уже 6 сентября 1940 г. Политбюро утвердило его новым начальни

ком УПиА, а отставленному от этой должности Жданову поручалось не совсем понятное "наблюдение за управлением пропаганды", из которого был также удален Поспелов (стал редактором "Правды"), а потом (летом 1941 г.) и Поликарпов, назначенный председателем радиокомитета. Еще раньше, в конце февраля 1940 г. другой ставленник Жданова П. А. Тюркин был снят с должности наркома просвещения РСФСР, что также свидетельствовало об усилении в духовно-идеологической сфере влияния маленковско-щербаковской группировки. Своеобразным показателем новых антисемистских веяний в верхах является тот факт, что Тюркину наряду с массовым "избиением" кадров Наркомпроса (изгнал оттуда более 400 работников) было поставлено в вину покровительство врагам народа с еврейскими фамилиями - Герцовичу и Шифрину, "пригретым" на постах руководителей отдела руководящих кадров и управления детских домов Наркомпроса соответственно102.

Новым наркомом просвещения стал В. П. Потемкин. Если иметь в виду продолжавшуюся тогда перестройку идеологии в духе традиционной для России государственности, это назначение можно считать симптоматичным. Потемкин был выходцем из среды старой московской профессуры. До революции преподавал в гимназиях, а в 1919 г. примкнул к большевикам. Будучи начальником политуправления Южного фронта, познакомился и сблизился со Сталиным - членом реввоенсовета этого фронта. Поруководив по окончании гражданской войны короткое время губернским отделом образования в Одессе, Потемкин был отозван в Москву и направлен на дипломатическую работу (был генконсулом в Стамбуле, полпредом в Греции, Италии и Франции). В 1937-м возвратился в Москву, став первым заместителем наркома иностранных дел. Показательно, что, возглавив Наркомпрос, Потемкин стал вводить в советской школе хорошо знакомые ему еще с дореволюционных времен гимназические порядки (подготовил постановление Политбюро от 17 июля 1943 г. о введении раздельного обучения в школах по половому признаку).

Между тем, осваиваясь в роли главы УПиА, Александров стал избавляться от оставшихся в этом управлении немногочисленных сотрудников еврейской национальности. Параллельно он за несколько месяцев полностью приспособил вверенное ему пропагандистское ведомство к выполнению самой "актуальной" задачи - канализации нагнетавшегося сверху "нового национализма" в русло практических действий. Красноречивым подтверждением тому могут служить хотя бы события, развернувшиеся вокруг академического Института мирового хозяйства и мировой политики (ИМХиМП). Все началось

с того, что 7 февраля 1941 г. заместитель директора этого института А. Ф. Бордадын направил Сталину письмо, в котором выражал тревогу по поводу нездоровой кадровой обстановки в ученом коллективе, возникшей вследствие семейственности, насаждавшейся другим заместителем руководителя института Р. С. Левиной. Он сообщал, что последняя имела "очень сильное влияние" на директора института Е. С. Варгу и в свое время поддерживала тесные связи с "врагом народа? К. Б. Берманом-Юриным, расстрелянным в 1936 г. по делу Зиновьева-Каменева. Таким образом, наряду с Левиной удар косвенно наносился и по Варге, весьма авторитетному ученому, возглавлявшему передний "фронт" экономической науки, то есть котировавшемуся наравне с М. Б. Митиным в марксистско-ленинской философии или Т. Д. Лысенко в мичуринской биологии. Путь происходившего из венгерских евреев Варги к номенклатурным вершинам советской науки был сложным, хотя и логичным для человека, увлекшегося в юности идеей революционного насаждения социальной справедливости. После падения Венгерской советской республики, в правительстве которой Варга занимал посты наркома финансов и председателя ВСНХ, он вынужден был покинуть родину и эмигрировать в Советскую Россию, где был тепло встречен Лениным и направлен на работу в Коминтерн, а в 1927 г. возглавил ИМХиМП, входивший в систему Коммунистической академии.

И вот теперь ему, продолжительное время консультировавшему по экономическим вопросам Сталина и в 1939 г. избранному действительным членом АН СССР, надо было как-то противостоять скандалу, затеянному его заместителем, "сигнал" которого в Кремль, как оказалось, был дебютом разраставшейся, как снежный ком, многоходовой интриги.

1 марта 1941 г. на имя Берии был направлен новый донос на руководство института. Его автор, аспирант Бордадына А. И. Турмилов, ответственность за "затхлую атмосферу семейственности и круговой поруки в институте" прямо возложил на Варгу, который де окружил себя "своими людьми, злоупотребляющими его доверием и авторитетом". Разобраться с дрязгами в ИМХиМП было поручено Агитпропу. И вот, как бы соревнуясь с Александровым в новомодной национально-кадровой бдительности, его заместители Д. А. Поликарпов и А. И. Маханов 11 апреля доложили "наблюдавшему" за управлением пропаганды и покровительствовавшему им Жданову о результатах проведенной в ИМХиМП проверки. Вскользь касаясь "совершенно неудовлетворительной" научной деятельности института (руководство и научные сотрудники, оказавшись ?целиком

в плену буржуазной статистики", приукрашивали экономическое и социальное положение в Германии и других капиталистических странах), ревизоры из Агитпропа главным упущением сочли неблагополучие в кадровых делах. И хотя о "еврейском засилье" прямо не говорилось, антисемитский подтекст записки, подготовленной по результатам проверки, был очевиден. Пожалуй, впервые в документе ЦК в качестве причины плохой работы инспектировавшегося учреждения был назван "недостаточно русский" национальный состав его работников. Вот как конкретно проявился этот новый для Старой площади национальный пафос: ".,..B институте лишь незначительная часть должностей, как правило, второстепенных, замещены русскими людьми. Так, из 68 старших научных сотрудников русских только 20 человек. Из 16 референтов - пять человек, из 13 аспирантов - четыре человека. Особенно неблагополучно обстоит дело с руководящими кадрами института. Из 15 человек руководящих кадров: восемь человек по социальному происхождению торговцы, четверо - выходцы из других партий, один исключался из партии, четверо имеют близких родственников за границей. Среди руководящих работников (дирекция, заведующие секторами) -только два человека русских..."

Ревизоры из Агитпропа потребовали "р,ешительно очистить кадры института от бездельников и не заслуживающих политического доверия, и направить туда группу свежих, молодых и способных работников". Далее следовал возглавлявшийся Левиной список (целиком состоял из еврейских фамилий) сотрудников, подлежавших увольнению. Однако весьма прозрачный намек авторов записки на доминирование евреев в ИМХиМП Жданов воспринял сдержанно. Возможно, ему претило ввязываться в сомнительную, отдающую антисемитским душком, кадровую чистку. К тому же в условиях стремительного нарастания угрозы войны с Германией попытка развернуть борьбу за национальную чистоту кадров советской экономической науки выглядела явно несвоевременной. По распоряжению Жданова записка подверглась существенной переработке. В ее новой редакции, разосланной 12 мая всем секретарям ЦК, уже не было назойливого перечисления еврейских фамилий, а упор был сделан на такой, более актуальный момент, как "некритическое" использование сотрудниками ИМХиМП "пропагандистских материалов фашистской печати о военно-экономической мощи Германии", что интерпретировалось как популяризация "р,аспространяемой фашистской пропагандой легенды о непобедимости германской армии". Тем самым становившаяся с каждым днем все более реальной угроза большой войны па

радоксальным образом перечеркнула рожденный в аппарате ЦК план антиеврейской чистки в институте Варги.

Благодаря этому причудливым манером восторжествовала справедливость: в принятом 29 мая постановлении главным виновником упущений в работе ИМХиМП был назван инициатор скандального разбирательства Бордадын, а его статья "Организация военного хозяйства в Германии" была осуждена за "восхваление? "фашистской четырехлетки, объявленной в Германии в 1936 г."103.

Несмотря на вроде бы благополучный исход (не финал!), дело ИМХиМП, в которое оказались непосредственно вовлеченными такие номенклатурные иерархи, как Сталин, Жданов, Берия, Маленков, Щербаков, тем не менее, наряду с другими фактами (отмечены выше), свидетельствовало о том, что в своем развитии антисемитизм советских верхов постепенно дозревал до масштаба государственной политики. Этот вывод подтверждает последующее развитие этой истории. Оказалось, что в Агитпропе на ней вовсе не собирались ставить крест. Весной 1943 г. Александров подготовил на имя Сталина новую записку и проект постановления ЦК о "неблагоприятном" положении в институте. В этих документах подчеркивалось, что штат института заполнен "политически сомнительными иностранцами - людьми немецкого языка (немцы, венгры, немецкие и венгерские евреи): из 44 старших научных сотрудников русских всего 6 человек: в составе руководящих кадров нет ни одного русского ученого". Предлагалось сместить Варгу с поста директора института и назначить вместо него В. П. Потемкина. Кроме того, вновь ставился вопрос об устранении Левиной с должности заместителя руководителя. Однако и на сей раз, в разгар войны, прагматик Сталин не пошел на кадровую перетряску в авторитетном научном коллективе. И только весной 1945 г. чиновникам ЦК удалось взять частичный реванш: тогда их усилиями Левина была выведена из руководства ИМХиМП104.

***

Говоря о формировании и становлении советской ИЕП в период со второй половины XIX века (когда, собственно, появилась предтеча данного феномена - русско-еврейская интеллигенция) до начала 1940-х гг. следует обратить внимание на главное: этот процесс протекал в бурную и противоречивую историческую эпоху, в стране, переживавшей кровавые катаклизмы в виде революций, войн, политических репрессий, осуществлявшей коренные масштабные преобразования всех сфер своей жизнедеятельности - от политико-идеологической и социально-экономической до национально-культурной

и бытовой. Но основной исторической вехой стал Октябрь 1917-го, когда на обломках старой России началось созидание нового, советского государства. Именно это судьбоносное событие поделило период генезиса исследуемого нами социального феномена на два этапа. Применительно к первому из них ("протоэтапу?), охватывающему вторую половину XIX и 17 лет XX столетий, можно говорить о так называемой старой русско-еврейской интеллигенции. В количественном отношении это была относительно малочисленная социально-культурная группа, объединявшая лиц "свободных профессий", причем, отнюдь не всех, а входивших в русский интеллектуальный социум. Тогда как основная масса еврейства - дискриминированного в правовом отношении, находившегося под погромным "прессингом" и понуждаемого этим, а также экономическими причинами к массовой эмиграции, - проживала этнически обособленно в губерниях черты еврейской оседлости и потому лишь в незначительной степени подверглась аккультурации и ассимиляции. Несмотря на свою относительную малочисленность, старая русско-еврейская интеллигенция, тем не менее, всего за несколько десятилетий сумела внести весомый вклад в развитие культуры, науки, техники, искусств, литературы в нашей стране. К сожалению, многие ее выдающиеся деятели, разделяя общую трагическую судьбу, постигшую российский образованный слой в 1917 г. вынуждены были эмигрировать.

Следующий этап генезиса ИЕП, начавшийся с установления в России советской власти и завершившийся к концу 1930-х гг. стал основным в этом процессе. Оказавшись в погромное лихолетье Гражданской войны на грани выживания, российское еврейство в массе своей поддержало коммунистов, за чей проект социального переустройства бывшей царской империи (в отличие от соответствующей альтернативы белогвардейцев) выступило подавляющее большинство населения страны, прежде всего русских. Благодаря решительной борьбе с антисемитизмом и реализации декларированного равноправия нацменьшинств советская власть обрела в еврейской бедноте социальную опору и надежного союзника. Между тем, отмена ?черты оседлости", других прежних дискриминационных ограничений повлекла масштабную миграцию евреев в крупные города европейской России, что способствовало их массовой ассимиляции. При этом наблюдался существенный рост социального напряжения в обществе, что обусловливалось тем немаловажным обстоятельством, что если до революции вхождение еврейства в русскую культуру и элиту (то есть формирование русско-еврейской интеллигенции) было постепенным и количественно ограниченным,

то при большевиках этот процесс стал лавинообразным, а значит и более болезненным, вызвавшим в 1920-х гг. всплеск массовой бытовой юдофобии. Собственно, такая массовая и ускоренная ассимиляция и главным способом решения еврейского вопроса советскими вождями, которые еще до революции теоретически обосновали этот выбор как объективно обусловленный и единственно правильный. Причем, в качестве пропагандистского прикрытия были выдвинуты лозунги расцвета "пролетарской" идишистской культуры (альтернативной сионистской "буржуазной" ивритской культуре) и создания еврейской "социалистической нации". Вот почему власть поначалу активно сотрудничала с идишистскими культуртрегерами, в поддержке которых перестала нуждаться после создания ЕАО на Дальнем Востоке. Более того, объявив тогда об успешном решении в СССР еврейского вопроса, усмотрела в них силу, препятствующую дальнейшей ассимиляции евреев. Не случайно в годы "большого террора", когда политические репрессии приобрели в том числе и этнический характер ("национальные операции" против поляков, финнов и других нацменьшинств), "идишисты" также стали преследоваться. Причем эти интеллигенты пострадали не из-за своего национального происхождения и не от официального антисемитизма, а по преимуществу как заподозренные в пособничестве "буржуазным националистам" из числа тех же поляков, финнов, немцев и других нацменьшинств, которые стали восприниматься в верхах как "пятая колонна" сопредельных враждебных государств. Впрочем, было репрессировано и немало не связанных с идишистской культурой русско-еврейских интеллигентов, главным образом из числа партийно-государственных функционеров. Причиной тому опять же была не этничность, но принадлежность к номенклатуре, подвергшейся универсальной чистке. Элементы антисемитизма как системный фактор стали проявляться позднее, в период спада волны политического террора, в условиях стабилизации режима.

С момента прихода большевиков к власти до начала 1940-х гг. в "еврейской политике" большевиков прослеживаются два принципиально отличных друг от друга периода, социально-политические и этнокультурные параметры которых были заданы общим вектором эволюции государства и общества в СССР. На первом (1917-1935) власть преимущественно покровительствовала евреям - и как дискриминировавшемуся при царизме нацменьшинству, и как поддержавшему в большинстве своем советизацию страны - но не всем, а только тем, кто, отрекшись от "буржуазного" и культурно-традиционалистского прошлого (иудаизма, иврита и т. п.), вступал в новую

жизнь в качестве "совслужащего", "народного интеллигента" или просто "трудящегося". Бурно протекавшие ассимиляционные процессы власть хотя и всемерно поддерживала, но не форсировала, более того, спонсировала развитие "пролетарской" идишистской культуры, считая ее переходным этапом к денационализации.

Для второго периода "еврейской политики" (с 1936 г.) было характерно превалирование "р,усскооцентристской" ассимиляционной тенденции, что привнесло во власть к 1939 г. элементы антисемитизма. Отказ от ленинской интернационалистской парадигмы, интенсивная "этнизация" режима, сопровождавшаяся проведением массовых репрессий против нацменьшинств, были главными факторами возникновения верхушечного антисемитизма.

Следующей по степени важности предпосылкой расширения и укоренения антисемитских настроений в верхах стала примененная сталинским руководством технология манипулирования аппаратной бюрократией посредством подспудного антисемитизма. Это спорадически и ограниченно практиковалось еще в пору борьбы с партийной оппозицией, среди которой находилось немало ассимилированных еврейских интеллигентов, однако особенно явно заявило о себе в 1937-1938 гг. Во время "большого террора" с ленинской гвардией - частью правящей элиты, интернационалистской по духу и по национальному составу (с существенной еврейской "прослойкой") было покончено политически, да и в значительной мере физически. Доминантой власти стала новая генерация управленцев, самоутверждавшаяся, в том числе, и путем устранения конкурентов из числа евреев. Такого рода "коренизация" руководящего аппаратного слоя была своего рода ответом Сталина на предвоенный внешнеполитический вызов, столь судьбоносный для страны, что, реагируя на него максимальной мобилизацией и консолидацией общества, вождь явно "перегнул палку" в этнополитической сфере, да и не только в ней. Симптоматично, что во власти иллюзии национального возрождения оказались не только русские, но и другие советские этносы, включая и евреев, даже молодых и практически полностью ассимилированных. Их тоже "вдруг" потянуло к национальным корням. Так сталинский пропагандистский национализм, способствуя решению текущих мобилизационных задач, парадоксальным образом закладывал под советской империей мину замедленного действия.

Среди других предпосылок официального антисемитизма немаловажное значение имело и то обстоятельство, что в годы борьбы с партийной оппозицией и "накипью? НЭПа среди тех, кто, по мне

нию властей, был виновен в политических и финансово-хозяйственных преступлениях, евреев оказалось непропорционально много: в 1926 г. - 11872 чел. (16,6 % от всех арестованных ОГПУ); в 1927 г. -8942 чел. (10,1 %); 1928 г. - 11681 чел. (7,8 %)105.

Примечания

1 Туган-Барановский М. И. Русская интеллигенция и социализм (по поводу сборника "Вехи") // К лучшему будущему. Сб. социально-философских произведений. М. 1996. С. 64.

2 Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культуре: Философы русского послеоктрябрьского зарубежья. М. 1990. С. 406,408,418.

3 Франк С. Л. По ту сторону "правого" и "левого" // Новый мир. 1990. "4. С. 213.

4 Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона. 1909-1918 // Новый мир. 1991. "3. С. 238.

5 Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции // О России и русской философской культурЕ. С. 441.

6 Федотов Г. П. Россия и свобода // Знамя. 1989. - 12. С. 212.

7 Программа КПСС. М. 1964, С. 63.

8 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 315.

9 Петроградская правда. 1918. 20, 21 апреля; Петербургский Еврейский университет Серия "Труды по иудаике". Выпуск 3: "Евреи в России: История и культура". СПб. 1995. С. 15.

10 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов

ЦК. Т. 2. М. 1970. С. 588-592.

11 Академическое дело, 1929-1931 гг.: Документы и материалы следствен-

ного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 1.: Дело по обвинению академика

С. Ф. Платонова. СПб. 1993; Ашнин Ф. Д. Алпатов В. М. "Дело славис-

тов". 30-е годы. М, 1994; Куманев В. А. 30-е годы в судьбах отечественной

интеллигенции. М.: 1991 и др.

12 В 1928-1932 гг. число мест на рабфаках возросло с 50 до 285 тысяч,

более 800 тыс. рабочих-коммунистов были переведены из цехов на управ-

ленческие должности, в том числе и на руководящие, а также ушли на учебу

(Верт Н. История Советского государства. 1900-1991. М, 1992. С. 197,198).

13 Правда. 1937. 29 марта.

14 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 998. Л. 56; Ф. 558. Оп. 11. Д. 807. Л. 1.

15 Вопросы истории. 1989. - 5. С. 117-129.

16 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов

ЦК. Часть 3.1930-1954. М, 1954. С. 322-324.

17 XVIII съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М. 1939. С. 310; Боффа Дж.

История Советского Союза. Т. 1. М. 1994. С. 524; С критической оценкой

генезиса советской интеллигенции выступил в начале 1970-х гг. А. И. Солженицын (Образованщина // Новый мир. 1991. - 5. С. 31-33).

18 Гессен Ю. И. История еврейского народа в России. В 2-х тт. М. - Иеру-

салим, 1993. Т. 1. С. 79.

19 Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ). Собр. 1. Т. 28.

"21547.

20 Гессен Ю. И. Указ. соч. Т. 2. С. 119-123.

21 ПСЗ. Собр. 2. Т. 36. - 37684.

22 Еврейская энциклопедия. Т. 13. М. 1991 (репринт). С. 638.

23 Гессен Ю. И. Указ. соч. Т. 2. С. 179, 230; Кандель Ф. С. Книга времен и

событий. История Российских евреев. Т. 1. М. 2002. С. 445.

Подробно о российском студенчестве еврейского происхождения в начале XX века (до 1917 г.) см.: Иванов А. Е. Еврейское студенчество в Российской империи начала XX века. Каким оно было" Опыт социокультурного портретирования / Под ред. О. В. Будницкого. М. 2007.

24 Источник. 1993. - 3. С. 62.

25 Zeifman N. Еврейский аспект охранительной политики Александра III.

(К истории введения процентных норм) //Judeo-Slavic Interaction in the

modern Period / Jews and Slavs (Jerusalem). 1995. Vol. 4. P. 150-151.

26 Франкель Дж. Российская империя и Советский Союз // Евреи и XX век

Аналитический словарь / Барнави Э. Фридлендер С. М. 2004. С. 507.

27 Аронсон Г. Я. В борьбе за гражданские и национальные права (Обще-

ственные течения в русском еврействе) // Книга о русском еврействе: от

1860-х годов до революции 1917 Г. М. - Иерусалим, 2002. С. 213-214.

28 Иванов А. Е. "Еврейский вопрос" и высшее образование в России (ко-

нец XIX - начало XX в.) // Вестник Еврейского университета в Москве.

1994. ? 1(5). С. 35-49; Будницкий О. В. Российские евреи между красными

и белыми (1917-1920). М. 2005. С. 47.

29 Краткая еврейская энциклопедия. Т. 1-10. Иерусалим, 1976 - 2001. Т. 1.

С. 272.

30 Постановление Временного правительства об отмене вероисповед-

ных и национальных ограничений от 20 марта 1917 г. // Книга о русском ев-

рействе. От 1860-х годов до революции 1917 г. М. - Мн. - Иерусалим, 2002.

С. 143-145.

31 Декреты Советской власти. Т. 1. М. 1957. С. 16; Сталин И. В. Собр. соч.

Т. 5. С. 45.

32 Сталин И. В. Соч. Т. 5. С. 114-115.

33 Декреты Советской власти. Т. 1. С. 40.

34 Pinkus В. The Jews of the Soviet Union: The History of a National Minority.

Cambridge, 1988. P. 62-63.

35 Российская газета. 1994.27 февраля.

36 Самойлов Д. С. Памятные записки. М. 1995. С. 56-57.

37 Клиер Дж. О русско-еврейской интеллигенции (к постановке вопро-

са) // Евреи в России. История и культура / Отв. ред. Д. А. Эльяшевич. СПб.,

1995. С. 75-76.

38 Подробнее: Гринбаум А. Еврейская наука и научные учреждения в Со-

ветском Союзе, 1918-1953 / Пер. с англ. М. - Иерусалим, 1994; РГАСПИ.

Ф. 17. Оп. 114. Д. 633. Л. 2-6; Pinkus В. The Jews of the Soviet Union: The

History of a National Minority. Cambridge University Press, 1988. P. 109.

39 Мозохин А. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов

государственной безопасности (1918-1953). М. 2006. С. 317, 322.

40 Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги. М. 1992.

С. 61; О ликвидации еврейских академических учреждений в Белоруссии см.:

Герасимова И. К истории Инбелкульта и Еврейского сектора Белорусской

академии наук в 20"30 гг. // Вестник Еврейского университета в Москве.

1996. - 2 (12). С. 144-167; Гринбаум А. Еврейская наука и научные учрежде-

ния в Советском Союзе, 1918-1953 // Евреи в России Историографические

очерки. 2-я половина XIX века - XX век. М. - Иерусалим, 1994. С. 62-70.

41 Троцкий Л. Д. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 39.

42 Altshuler М. Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust. A Social and

Demographic Profile. Jerusalem, 1998. P. 26, 27; Петров H. Янсен M. "Сталин-

ский питомец? - Николай Ежов. М. 2008. С. 120-121.

43 Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. М.-Л. 1929. С. 56; Pinkus В.

Op. cit. Р. 136; Всесоюзная перепись населения 1939 года. Основные итоги.

М. 1992. С. 80.

44 Pinkus В. Op. cit. Р. 91; Всесоюзная перепись населения 1939 года. Ос-

новные итоги. С. 86.

45 Примерная 700-тысячная численность евреев-интеллигентов к кон-

цу 1930-х гг. была определена исходя из того, что, во-первых, в СССР ин-

теллигенция отождествлялась со служащими (в целом этот социальный

слой включал в себя к тому времени около 9,6 млн. советских граждан), и

во-вторых, удельный вес евреев в этом слое составлял примерно 7,5 %. При-

близительность подсчетов была обусловлена неполнотой данных по наци-

ональному составу служащих: точные показатели существуют только по

некоторым профессиональным категориям (врачам, работникам искусств,

учителям и др.), но отсутствуют в отношении руководителей предприятий

(организаций, учреждений), студентов вузов, военнослужащих, работников

правоохранительных органов и др.; Шварц С. М. Антисемитизм в Советском

Союзе. С. 119-120; Pinkus В. Op. cit. Р. 97.

46 фест и к Гитлер. Биография. Т. 3. Пермь, 1993. С. 129-130; Арад И.

Холокауст. С. 15-16; Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. Т. 1. М. 1991.

С. 467-468.

47 Правда. 1938. 29 ноября.

48 Шехтман И. Советское еврейство в германо-советской войне // Еврей-

ский мир. Сборник 1944 года. Иерусалим - М. - Мн. 2001. С. 229; Уничтоже-

ние евреев СССР в годы немецкой оккупации (1941-1944). Сб. док. и мат. /

Ред. И. Арад. Иерусалим, 1991. С. 5.

49 РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 489. Л. 1.

50 Исторические сборники "Мемориала". Вып. 1 // Репрессии против по-

ляков и польских граждан. М. 1997. С. 129.

51 Правда. 1940. 28 марта.

52 Аксельрод Е. Трое из одной семьи // Еврейское слово. 2002. 23-29 ян-

варя. - 4(78). К столетию Зелика Аксельрода (1904-1941) // Корни. 2004.

Октябрь- декабрь. - 24. С. 5-33.

53 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 75. Л. 22; ЦАФСБ РФ. Следственное дело

П. Д. Маркиша. Протокол допроса от 8 августа 1949 г. Копия. Архив автора.

54 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 39.

55 Федотов Г. П. Тяжба по России. Т. 3. Париж, 1982. С. 182.

56 Ильин И. А. Наши задачи. Историческая судьба и будущее России. Т. 1.

М. 1992. С. 157.

57 Правда. 1936.12 апреля.

58 Правда. 1936. 26 ноября.

59 Застольные речи Сталина. Док. и мат. / Сост. В. А. Невежин. М. 2003.

С. 151.

60 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 348. Л. 63-75.

61 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 348. Л. 76-77.

62 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 639. Л. 6; Д. 833. Л. 22, 26-29.

63 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1027. Л. 26-27.

64 Правда. 1936. 30 ноября.

65 Сталин И. В. Соч. Т. 6. М. 1947. С. 217.

66 Правда. 1939. И марта.

67 Сталин И. В. Соч. Т. 13. С. 302.

68 Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. Т. 1-2. М. 1991. С. 180.

69 Правда. 1939.1 ноября.

70 Невежин В. А. Метаморфозы советской пропаганды в 1939-1941 годах

// Вопросы истории. 1994. - 8. С. 167.

71 Гейзер М. М. Соломон Михоэлс. М. 1990. С. 153.

72 Невежин В. А. Синдром наступательной войны. Советская пропаганда

в преддверии "священных боев" 1939-1941 гг. М. 1997. С. 124; Вопросы ис-

тории. 1994. - 8. С. 168-169.

73 Соловьев А. Г. Тетради красного профессора. 1912-1941 гг. / Публ.

Н. Зелова // Неизвестная Россия. XX век. Т. 4. М. 1993. С. 203-204.

74 Столяров К. А. Палачи и жертвы. М. 1997. С. 276-277.

75 Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М.,

1991. С. 274.

76 Волков Ф. Д. Взлет и падение Сталина. М. 1992. С. 111-112; Гне-

дин Е. А. Себя не потерять... // Новый мир. 1988. - 7. С. 173-209.

77 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1009. Л. 185.

78 Оглашению не подлежит: СССР и Германия. 1939-1941. Документы и

материалы / Сост. Ю. Фелыптинский. М. 1991. С. 19.

79 Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. М. 1991. С. 166.

80 Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1993. С. 456.

81 Чуев Ф. И. Так говорил Каганович. Исповедь сталинского апостола. М.,

1992. С. 99-100.

82 Чуев Ф. И. Сто сорок бесед с Молотовым. С. 276.

83 Аллилуева С. И. Двадцать писем к другу. М. 1990. С. 124.

84 Московские новости. 1991. 2 июня. - 22.

85 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 890. Л. 204. Д. 893. Л. 38.

86 ГА РФ. Ф. 7523. Оп. 10. Д. 93. Л. 1-123.

87 Мандельштам Л. И. Ребров М. С. Итоги выборов в Верховный Совет.

М. 1939. С. 3-56.

88 Тартаковский Ж. Евреи в руководстве СССР (1917-1991). Тель-Авив,

1994. С. 72-75.

89 Трояновский О. А. Через годы и расстояния, история одной семьи. М.,

1997. С. 78-81; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1015. Л. 30-31; Д. 1016. Л. 33.

90 Резолюции XVIII Всесоюзной конференции ВКП(б). М. 1941. С. 21;

Трояновский О. А. Указ. соч. С. 136; Чуев. Ф. И. Сто сорок бесед с Молото-

вым. С. 475.

91 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 696. Л. 185; Оп. 118. Д. 206. Л. 117-152;

XVI съезд ВКП(б). Стенограф, отчет. М.-Л. 1930. С. 52; XVIII съезд ВКП(б).

Стенограф, отчет. М. 1939. С. 149.

92 Шульгин В. В. Три столицы. Путешествие в красную Россию. Берлин,

1927. С. 135-137.

93 Исторические сборники "Мемориала". Вып 1. С. 36-37.

94 РГАСПИ. Ф. 17. On. 117. Д. 36. Л. 213.

95 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 478. Л. 46-46 об.

96 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 906. Л. 156.

97 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1004. Л. 6; Д. 1008. Л. 24.

98 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1206. Л. 45-49.

99 Мозохин А. Б. Указ. соч. С. 173-177,341.

100 Свободная мысль. 1997. - 6. С. 118; - 7. С. 111-113; Лубянка: ВЧК -

ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917-1960. Справочник. М. 1997.

С. 104-107; Кричевский Л. Ю. Евреи в аппарате ВЧК-ОГПУ в 20-е го-

ды // Евреи и русская революция. Материалы и исследования / Ред.-сост.

О. В. Будницкий. М. 1999. С. 344.

101 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 25. Л. 15.

102 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1027. Л. 35; Д. 1041. Л. 39; On. 111. Д. 899.

Л. 67-70.

103 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 279. Л. 79-92,99-100,103-106,124-146.

104 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 203. Л. 58-80; Д. 340. Л. 61-65.

105 Мозохин О. Б. Указ. соч. С. 268-281.

Глава 2. В ГОДЫ ВОЙНЫ (1941-1945)

> Советские верхи и трагедия Холокоста

Вторгшись в пределы СССР и используя преимущества нападающей стороны, гитлеровские войска развили стремительное наступление. На отдельных направлениях немецкие бронетанковые и моторизированные части буквально за часы вклинивались на десятки километров вглубь советской территории. В таких условиях не могло быть и речи о сколько-нибудь организованной эвакуации жителей приграничных западных областей страны. Однако еще до окончания войны на Западе появились публикации, авторы которых из числа просоветски настроенных социалистов и левых сионистов уверяли, что летом 1941 г. советское руководство предприняло экстренные меры (якобы Сталин или подписал специальную директиву, или был издан специальный указ Президиума Верховного Совета СССР) по первоочередной эвакуации еврейского населения из опасных районов*1. Этим утверждениям был склонен доверять и А. И. Солженицын2, хотя еще в начале 1950-х гг. такой авторитетный специалист по истории советского еврейства, как С. М. Шварц, всесторонне и тщательно, опираясь на документальные свидетельства, доказал безосновательность такой точки зрения3.

* Подобные толки явились во многом следствием пропагандистского турне в 1943 г. в США С. Михоэлса и И. Фефера, которым перед поездкой А. Щербаков и С. Лозовский поручили заявить в США о том, что "Советский Союз спас много евреев" (Неправедный суд. Последний сталинский расстрел. М. 1994. С. 39).

Помимо того, что реальность какого-либо распоряжения советских властей о первоочередном спасении евреев никогда не была подтверждена фактически, имеется и косвенное доказательство легендарности существования упомянутой выше директивы. Оно заключается в наличии документально установленного строгого порядка проведения эвакуации в годы войны, которая регламентировалась

секретным постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 27 июня 1941 г. Согласно этому нормативу первоочередному вывозу на восток подлежали важнейшие промышленные, сырьевые ценности, продовольствие, ответственные партийные и советские работники, квалифицированные рабочие, инженеры, служащие. Из остального гражданского населения эвакуировалась прежде всего годная к военной службе молодежь, а также женщины и дети. При этом этнический фактор вообще не упоминался. Однако он стал решающим в ходе развернувшихся в прифронтовых районах насильственных этнодепортаций советских граждан, таких, например, национальностей, как немцы и финны, которые в условиях войны стали считаться потенциально опасными4. Поэтому рассуждения о намерении Сталина предпринять в годы войны специальные акции по спасению советских евреев можно однозначно квалифицировать как политическое мифотворчество.

Вместе с тем известно, что власти прифронтовых регионов, дабы оправдаться перед центром за хаотическое и паническое бегство от врага предоставленных самим себе мирных жителей, стремились переложить всю ответственность на само гражданское население, в том числе и на евреев. Скажем, секретарь ЦК КП Белоруссии П. К. По-номаренко, докладывая Сталину в начале июля 1941 г. о том, что вся агитация врага "идет под флагом борьбы с жидами и коммунистами, что трактуется как синоним", утверждал, что панический исход беженцев на восток "объясняется в известной степени большой еврейской прослойкой в городах: их объял животный страх перед Гитлером, и вместо борьбы - бегство"5.

Это обвинение было по меньшей мере несправедливым, поскольку в трусости были уличены сами белорусские руководители, подававшие пример малодушного и безответственного поведения. Установлено, например, что 26 июня 1941 г. ряд секретарей ЦК КП Белоруссии и других республиканских "ответственных партийных, советских и хозяйственных работников" самочинно оставили Минск, выехав вместе с семьями на легковых машинах в Москву, где укрылись в постпредстве БССР. То же происходило и в других городах республики. Например, в Гомеле. Там секретарь обкома партии и председатель горисполкома, воспользовавшись своим служебным положением, провели первоочередную эвакуацию собственных семей, отправив их в Москву и Краснодар. Правда, центр в лице Маленкова быстро "одернул" запаниковавших было "белорусских товарищей"6.

Очень немногим евреям-беженцам удалось уйти на восток, большинство из них, оказавшись в тылу немецких войск, вынуждено было возвратиться назад. Реальность была такова, что стремительность германского вторжения и как следствие этого неразбериха и хаос, сопутствовавшие отступлению частей Красной армии, изначально предопределили неотвратимость трагедии советского еврейства. Наименьшими шансами на выживание располагали евреи с западных земель, присоединенных к Советскому Союзу в 1939-1940 годах, где таковых насчитывалось около 2000000 чел. Только 10-12 % из них удалось бежать или эвакуироваться на восток страны, однако основная часть еврейского населения (1750000-1800000 чел.) осталась на оккупированной территории. Евреи, проживавшие восточнее советской западной границы 1939 года (таковых насчитывалось 2100000 чел.), оказались в более благоприятной ситуации: и времени на эвакуацию было больше, и эти "коренные" советские евреи, будучи в большинстве своем (в отличие от соплеменников с присоединенных территорий) работниками госучреждений и промышленных предприятий, подлежали обязательному вывозу на восток. Примерно половине из них удалось переместиться вглубь страны. Таким образом, на захваченных врагом советских территориях осталось от 2750000 до 2900000 евреев. Невозможно точно определить, сколько из них погибло и сколько выжило: в Советском Союзе национальность не учитывалась не только при эвакуации граждан, но и при подсчете человеческих жертв. По приблизительным данным, война унесла жизни около 2,8 млн. советских евреев, в том числе 1 млн. человек, погибших в результате целенаправленных нацистских акций истребления. А всего, согласно последним фундаментальным изысканиям, за годы Второй мировой войны было уничтожено от 5,29 до более чем 6 млн. евреев7.

Эти колоссальные гекатомбы были в какой-то мере запрограммированы уже тем формальным casus belli, который содержался в декларации Гитлера, зачитанной по радио рейхсминистром народного просвещения и пропаганды Й. Геббельсом 22 июня 1941 г.: ".,..Никогда германский народ не испытывал вражды к народам России. Однако, иудейско-большевистские правители Москвы пытались в течение более 20 лет разжечь пожар не только в Германии, но и во всей Европе <...> Ныне наступил тот час, когда необходимо выступить против этого заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны и точно так же против еврейских властителей большевистского московского центра?8.

Таким образом, в первый же день войны руководство рейха еще раз подтвердило, что воинствующий антисемитизм является краеугольным камнем нацистской пропаганды, призванной обосновывать и освящать любые, даже самые жестокие меры в отношении покоренных народов, и прежде всего геноцид евреев, который стал осуществляться с самого начала нацистского вторжения.

Массовое истребление евреев нацистская пропаганда представляла остальному советскому населению оккупированных областей как составную и необходимую часть освободительной миссии, взятой на себя германскими властями в борьбе с ?жидо-болыневизмом", "жестоко угнетавшим народы России". Причем, следуя античной формуле "р,азделяй и властвуй", гитлеровцы объявляли, например, что украинцы "по крови" выше русских, так как в средние века испытали на себе ?живительное влияние арийцев", благодаря чему развились в "северно-динарский расовый тип", и к тому же украинский кобзарь Тарас Шевченко "был против москалей и являлся другом немцев". Белорусов убеждали в том, что и в царской России, и в СССР они жили под тройным национальным гнетом: с запада их теснили поляки, с востока - русские, а в самом крае хозяйничали евреи. Все это, впрочем, не помешало нацистам причислить тех же украинцев и белорусов к представителям "неполноценной славянской расы", так называемым Untermenschen (недочеловекам), подлежащим частичному истреблению и вытеснению за Урал. Что касается русских, то будучи самым многочисленным в СССР народом, они стали объектом особого внимания со стороны гитлеровских специалистов по национальному вопросу. Последние заблаговременно снабдили части вторжения вермахта целой массой псевдонаучных рекомендаций, наподобие инструкции "Оповедении немцев на востоке и их обращении с русскими". Германским военнослужащим давались в том числе и такие советы: будьте твердыми и жестокими в отношении русских, ибо по своей генетической природе они сентиментальны и женственны, и им импонируют сила и действие; остерегайтесь русской интеллигенции, как эмигрантской, так и новой, советской, ибо она хоть и не способна на решительные поступки, но обладает особым обаянием, которое может отрицательно влиять на характер немца; помните, что русские всегда хотели быть управляемой массой, таковыми их сформировала собственная история, в которой были и призвание варягов, и господство монголов, поляков, литовцев, самодержавие царей, а, начиная с Петра Великого они видели в немце высшее существо9.

Следует признать, что массированная психологическая обработка нацистами советских людей не проходила бесследно. Характерная де

таль: осенью 1942 г. от многих жителей деревень даже советской прифронтовой полосы можно было услышать суждения, замешанные не только на дремучем невежестве, но и явно подсказанные весьма эффективной на первых порах фашистской пропагандой. "Немцы ведут войну против евреев и коммунистов, - утверждали согласно информации агентуры НКВД крестьяне, - они грамотный и чистый в быту народ, уважают православие и хотят распустить колхозы"10. Эти и подобные им умонастроения, всегда сопутствующие историческим катаклизмам, философ Н. А. Бердяев, используя известный литературный образ Ф. М. Достоевского, метко окрестил "смердяковщиной", имея в виду утрату национального достоинства и апологию пораженчества11.

Образованное 24 июня под началом секретаря ЦК ВКП(б) А. С. Щербакова Советское информационное бюро (СИБ), одним из направлений деятельности которого стала "организация контрпропаганды против немецкой и другой вражеской пропаганды"12, должно было в первую очередь нейтрализовать влияние демагогии гитлеровцев об их миссии "освободителей народов России" от гнета ?жидокомму-нистов". И. Г. Эренбург предложил А. С. Щербакову широко распубликовать выступление одного из авторитетных среди интеллигенции русских общественных деятелей (М. А. Шолохова или А. Н. Толстого) с разоблачением басни о том, что "г,нев Гитлера направлен только на евреев"13. Однако в советских верхах решили максимально упростить для себя задачу, как следствие, информация о евреях - жертвах зверств, чинимых фашистами, стала подаваться в массовых СМИ в минимальных объемах (исключение было сделано для малотиражных изданий на идише), причем в основном тогда, когда надо было произвести выгодное впечатление на западных союзников.

Выступая 6 ноября 1941 г. по случаю очередной годовщины Октябрьской революции, Сталин, пожалуй, единственный раз за годы войны публично осудил нацистов за массовый антиеврейский террор, правда, сделал это довольно своеобразно: уподобив гитлеровский геноцид евреев с не идущими с ним ни в какое сравнение черносотенными погромами в царской России14 - явлением совершенно иного социально-политического и исторического порядка.

Поскольку, как отмечалось, информации о Холокосте с самого начала был придан в некотором роде "экспортный" характер, ее подготовка находилась в ведении главным образом наркома иностранных дел В. М. Молотова, отвечавшего за сотрудничество с союзными державами. Уже в первой подписанной им 6 января 1942 г. ноте НКИД акции массвового истребления евреев в Бабьем Яру в Киеве, Львове, Одессе, других городах Украины были в основном представлены

не как проявления целенаправленной политики этноселективного истребления и геноцида, а только как часть общего террора против советского многонационального гражданского населения ("р,усских, украинцев, евреев")15. В преамбуле следующей аналогичной ноты Молотова (от 27 апреля 1942 г.) прямо подчеркивалось, что гитлеровцы поставили себе задачей "истребление советского населения: независимо от <...> национальности". Впервые была использована обобщенная формулировка об уничтожении нацистами "мирных жителей" в Таганроге, Керчи, Минске, Витебске, Пинске16. В последующем употребление этого эвфемизма стало своеобразным способом замалчивания гитлеровского геноцида евреев*.

* При подготовке в начале 1944 года сборника актов созданной 2 ноября 1942 г. Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников (ЧГК) Г. Ф. Александров, редактируя текст, исключил из него всякое упоминание о евреях, используя как замену словосочетание "мирные советские граждане? (Альтман И. А. Жертвы ненависти. С. 397-398).

Поскольку 18 декабря 1942 г. в "Правде" появилась обязательная к публикации совместная официальная декларация правительств двенадцати, включая СССР, союзных стран "Опроводимом гитлеровскими властями истреблении еврейского населения Европы" с обязательством покарать нацистов за преступления против человечности, на следующий день как бы вдогонку вышло советское заявление с похожим названием. В нем в первый и последний раз советским руководством признавалась разработка гитлеровцами "особого плана поголовного истребления еврейского населения", однако основными его жертвами представлялись евреи Европы, а об умерщвленных нацистами советских евреях опять говорилось в общем ряду национальных потерь всех остальных народов СССР. Правда, при этом признавалось, что "относительно к своей небольшой численности, еврейское меньшинство советского населения <...> особенно тяжело пострадало от звериной кровожадности гитлеровских выродков"17. Однако это, наиболее исторически адекватное официальное заявление, осталось как бы гласом вопиющего в пустыне, тема нацистского геноцида евреев так и не была подхвачена советскими СМИ, что говорило о том, что этот документ являлся политико-конъюнктурным исключением из негласно действовавшего правила. Симптоматично и то, что декларация была подписана не Молотовым (как первоначально планировалось), а некой несуществующей организацией "Информбюро НКИД"18, что свидетельствовало о ее пониженном статусе и о том, что она предназначалась для заграницы.

Нежелание советских властей посвящать население в детали гитлеровского плана "окончательного решения еврейского вопроса", объяснялось не только рациональным резоном не лить воду на мельницу нацистской пропаганды, утверждавшей, что Сталин защищает евреев будучи их ставленником. Существовала и другая причина, не такая явная (более того - потаенная), но, как представляется, куда более важная. Дело в том, что начиная со второй половины 1942 г. на курируемой Щербаковым агитпроповской ниве стали давать всходы семена посеянного перед войной бюрократического антисемитизма (об этом ниже). Этот второй фактор наглядно проявился в практике информационной работы ЧГК. Из семи опубликованных ею в 1943 г. официальных сообщений о гитлеровских зверствах только в одном (по Ставропольскому краю) были упомянуты евреи. Причем это стало возможным исключительно благодаря авторитету члена ЧГК писателя А. Н. Толстого, ставшего очевидцем вскрытия близ Минеральных Вод рва с более чем шестью тысячами трупов евреев, среди которых оказались останки многих видных представителей ленинградской интеллигенции, эвакуированных на Северный Кавказ в начале войны. Этот увиденный наяву кошмар глубоко потрясенный Толстой описал в "Правде", и его статью невозможно было не сопроводить соответствующим (по содержанию) сообщением ЧГК19.

Впоследствии, в 1944 - первой половине 1945 гг. составители сообщений ЧГК продолжали скрывать факты массовой гибели советских евреев. И лишь в отдельных случаях (сообщения об уничтожении минского гетто, о нацистских зверствах в Львовской области и Латвии) препарированная и урезанная информация о еврейской трагедии как-то пробивалась сквозь завесу умолчания20. Даже в сообщении ЧГК об освобождении Освенцима в начале мая 1945 г. когда и с пропагандистской угрозой нацизма, и с самим нацизмом было практически покончено - не было сказано ни слова о массовом и преимущественном уничтожении евреев в этом лагере смерти21. Подобное умолчание продолжалось и в послевоенный период, что обусловливалось уже исключительно антисемитской подоплекой.

Пропагандистская мобилизация еврейской общественности

Логично предположить, что, стремясь свести к минимуму публичную информацию об антиеврейских преступлениях гитлеровцев, советская пропаганда должна была в то же самое время каким-то образом воспрепятствовать попыткам геббельсовского ведомства разжечь вражду между народами СССР, в том числе и посредством

подстрекательской демагогии о "г,нете болыневистско-жидовской клики", "единстве коминтерновского еврейства и международной сионистской плутократии" и т. п. Однако сталинский режим, сам не свободный от элементов антисемитизма, не был способен эффективно противодействовать нацистской людоедской юдофобии, что было возможно только при использовании советской контрпропагандой всей страшной правды о Холокосте. Но советский правящий слой, подозревая собственный народ в том, что такая правда вызовет в нем не сочувствие к евреям и не ненависть к их убийцам, а лишь выгодное врагу злорадство (оно, конечно, было разлито в обществе, но отнюдь не доминировало в нем; причем бытовой антисемитизм частично провоцировало и то, что власти скрывали Холокост, выказывая тем самым пренебрежение к евреям), был не способен на это. Так что арсенал советской контрпропаганды был весьма ограничен и потому мало действенен. В ход шли либо рассчитанные на узкий круг "высо-колобой" интеллигенции почти академические материалы наподобие изданной в 1941 г. книги австрийского коммуниста-коминтерновца Эрнста Фишера ?Фашистская расовая теория"22 или опубликованной в 1942-м в "Большевике" статьи Е. Ярославского ?Ф. М. Достоевский против немцев"*23, либо незамысловатые агитки в лозунговом стиле "д,ля широко потребления", выходившие главным образом из-под пера И. Эренбурга**24.

* В статье воспроизводились известные возражения Достоевского против обвинений его в ненависти "к еврею, как к народу". Это были тщательно подобранные по дореволюционному изданию собрания сочинений (издательство А. Маркса. СПб. 1895. Т. XI) - выдержки из дневника русского классика за 1877 год, которые, конечно, однобоко "позитивно" отражали противоречивую и не свободную от национальных предрассудков его позицию по еврейскому вопросу. Впрочем, в условиях войны такая пропагандистская избирательность была неизбежной. К тому же, было достижением уже то, что Агитпроп смог преодолеть идеологическую идиосинкразию к Достоевскому, литератору до того откровенно третировавшемуся и почти запрещенному.

** Вот характерный образчик подобной пропагандистской деятельности Эренбурга: "Напрасно немцы науськивали наши народы на евреев. В каждом полку есть бойцы-евреи, которые вместе с другими бойцами отважно защищают общую родину, а там, где пролита общая кровь, бессильны чернила клеветы".,

Конечно, и такого рода материалы давали определенный позитивный эффект, однако они могли лишь смягчить, но никак не устранить тот негативный пропагандистский "д,ефицит", который возник из-за официальной установки на дозирование сведений о жертвах и героиз

ме евреев. Впрочем, подобному "урезанию" подлежала информация, предназначавшаяся только для "внутреннего потребления", но не для Запада. Причем, такая внешняя пропагандистская открытость СССР не была уступкой, да и благородным жестом тоже. Не скрывая от союзников правду о трагедии, которую переживало советское еврейство, советское руководство преследовало сугубо прагматические цели: во-первых, политическую - по возможности нейтрализовать происки весьма влиятельных в США (особенно в 1939-1941 гг.) консервативно-изоляционистских сил, пытавшихся представить информацию о Хо-локосте в Европе и России как фальсификацию, исходящую от самих евреев и либералов, стремящихся втянуть Америку в мировую войну, и, во-вторых, утилитарную, сводившуюся к стимулированию западной военно-технической и материальной поддержки, причем, прежде всего из США, самой мощной страны-спонсора, где к тому же большим политическим влияние пользовалась многочисленная, экономически крепкая еврейская община. И поскольку реализация этих задач напрямую зависела от эффективности воздействия советской пропаганды на западное общественное мнение в целом и на еврейский его сегмент в особенности, в Кремле понимали, что без привлечения авторитетных деятелей советской еврейской культуры тут не обойтись.

Поэтому почти сразу после начала войны вновь назначенный начальником СИБ секретарь ЦК ВКП(б) Щербаков поручил своему заместителю Лозовскому (курировал внешнепропагандистскую деятельность СИБ) привлечь к сотрудничеству национальную еврейскую интеллигенцию. Уже в июле 1941 г. тот встретился с еврейскими литераторами Маркишем, Нусиновым, Квитко и Шахно Эпштейном и предложил им начать сбор информации о трагической участи евреев на оккупированных территориях с последующей литературной обработкой этих материалов и отправкой на Запад. Выполняя это указание, Квитко и Нусинов направились в поездку в места эвакуации евреев из западных областей страны, чтобы на месте их опросить.

В дальнейшем именно вокруг СИБ и его "вдохновителя? (выражение Эренбурга) Лозовского и концентрировалась общественно-культурная активность советского еврейства. Не случайно евреи станут уважительно величать Лозовского "г,абэ? (староста еврейской общины). По-своему оценили его и специалисты из геббельсовского ведомства, которые, прибегая к вульгарной антисемитской демагогии, пытались дискредитировать этого руководителя советской пропаганды.

Покровительство Лозовского, считавшегося своим в коридорах кремлевской власти, придавало интеллектуальной еврейской элите чувство уверенности в себе и своих возможностях. Именно через него

в первые месяцы войны еврейские литераторы стали настойчиво добиваться разрешения на возобновление издания в Москве центральной еврейской газеты, которая, по их мнению, должна была сыграть "большую роль в организации еврейских масс на защиту нашей родины". Несмотря на то, что ЦК поддержал эту идею, начавшаяся массовая эвакуация из столицы помешала ее реализации. Тот же ЦК встал тогда на сторону еврейских писателей и в их конфликте с ОГИЗом, намеревавшимся по причинам военного времени закрыть "Дер эмес? - единственное еврейское издательство в стране25.

Первым крупным пропагандистским мероприятием в рамках нового "еврейского проекта? Кремля стал радиомитинг "представителей еврейского народа", транслировавшийся 24 августа на США и другие союзные страны. Конечно, Михоэлс, Маркиш, Эренбург, Маршак, Эйзенштейн и другие участники этой акции менее всего задумывались об ее глубинной политической подоплеке. И пусть тексты их выступлений были предварительно тщательно отредактированы в ЦК, им, исполненным патриотических чувств, это не помешало искренне заклеймить варварские преступления гитлеровцев26.

Пропагандистский эффект от митинга на Западе превзошел самые оптимистические ожидания Москвы. В ответ на прозвучавшее из советской столицы "Обращение к мировому еврейству" в странах-союзницах стихийно возникли многочисленные общественные еврейские организации по сбору средств для нужд Красной армии: в США, где проживало свыше 5 млн. евреев, - Американский комитет еврейских писателей, артистов и ученых (The American Committee of Jewish Writers, Artists and Scientists) во главе с А. Эйнштейном и классиком еврейской литературы Ш. Ашем, а также Еврейский совет помощи России в войне (The Jewish Council for Russian War Relief) во главе с адвокатом Л. Левиным; в Англии с ее 400-тысячным еврейским населением - Еврейский фонд для Советской России (The Jewish Fund for Soviet Russia) во главе с лордом Натаном; в Мексике - Еврейская лига помощи Советскому Союзу (The Jewish League for the Soviet Union). Аналогичные благотворительные структуры возникли также в Южной Африке, Австралии, Палестине, странах Южной Америки. За годы войны евреи во всем мире передали Советскому Союзу около 45 млн. долларов27.

Развивая жизненно необходимое в годы войны сотрудничество с западными демократиями, Кремль вынужден был налаживать отношения и с лидерами мирового сионизма. Вскоре после вторжения нацистов в СССР советские послы в Англии и США И. М. Майский и К. А. Уманский встретились с X. Вейцманом, Д. Бен-Гурионом и дру

гими видными деятелями этого международного национального движения. Дальнейшая связь с сионистами поддерживалась на первых порах через советское посольство в Турции, а с весны 1944 г. - через посольство в Египте. Руководство Всемирной сионистской организации (ВСО) пошло на эти контакты не только потому, что ободренное вступлением СССР в военный союз с западными демократиями предвосхищало послевоенное его превращение в великую мировую державу, способную сыграть существенную роль в решении палестинской проблемы, но и в надежде смягчить жесткую внутреннюю антисионистскую политику Кремля. Более того, очень скоро лидеры ВСО стали добиваться освобождения советскими властями репрессированных сионистов ("узников Сиона?), а также подняли вопрос о выезде в Палестину советских евреев, имевших там близких родственников, и о массовой иммиграции туда польских евреев28.

Принимая во внимание тот факт, что налаживание сотрудничества с мировым еврейством превратилось для лидеров страны в важную задачу и могло обернуться уже в ближайшем будущем крупными политическими дивидендами, свою лепту в развитие еврейского пропагандистского проекта решило внести и руководство НКВД, вступив тем самым в негласную конкуренцию с инициатором этого проекта - аппаратом ЦК, Нарком внутренних дел Л. П. Берия предложил создать международную еврейскую общественную организацию, чтобы для использовать ее во внешнеполитических интересах Кремля. Идея оказалась мертворожденной, но в результате возникло "д,ело Эрлиха-Альтера".,

Речь идет о Генрике Эрлихе и Викторе Альтере, видных руководителях Бунда, биографии которых тесно связаны с историей старой России. Например, Эрлих, женатый на дочери еврейского историка С. М. Дубнова, после Февральской революции был избран в Петро-совет. В межвоенный период оба были гражданами Польши. Спасаясь от гитлеровцев, осенью 1939 г. бежали в отошедшую к СССР восточную Польшу, где были взяты под стражу: Альтер - в Ковеле (27 сентября), а Эрлих - в Брест-Литовске (4 октября). Как важных политических пленников их доставили в Москву, где на Лубянке обвинили в принадлежности к буржуазно-националистическому подполью и связях с польской контрразведкой. В конце июля - начале августа 1941 г. Эрлиху и Альтеру вынесли было смертные приговоры. Однако 12 августа появился указ Президиума Верховного Совета СССР об амнистии арестованных польских граждан, но узников не освободили, а 27 августа им объявили о замене казни десятью годами тюремного заключения. Впрочем, одновременно власти стали наме

кать узникам на скорое освобождение, предложив, видимо, в лице Берии сотрудничать с НКВД в деле создания в СССР еврейской антинацистской общественной организации. Эрлих и Альтер приняли это предложение, и 13 сентября они были освобождены, превратившись в одночасье из бесправных заключенных в особо уважаемых иностранцев. "Курировал" Эрлиха и Альтера капитан НКВД В. А. Вол-ковысский, который не только ранее вел следствие по их делу, но и, отвечая в своем ведомстве за "польское направление", являлся офицером связи с руководством формировавшейся на территории СССР польской армии генерала В. Андерса. Через несколько дней была организована встреча польских бундовцев с Михоэлсом, Маркишем и другими представителями советской еврейской общественности. В ходе этих консультаций было решено создать в СССР международный Еврейский антигитлеровский комитет, председателем которого должен стать Эрлих, вице-председателем Михоэлс, а ответственным секретарем Альтер. По совету Берии эти соображения они направили письмом Сталину и стали дожидаться ответа из Кремля. Будучи вскоре эвакуированными в Куйбышев, Эрлих и Альтер встречались с переехавшими туда западными диппредставителями, чтобы обсудить идею создания дочерних антифашистских комитетов в странах антигитлеровской коалиции, а американскому послу предложили сформировать в США Еврейский легион с последующей отправкой его на советско-германский фронт. Особенно тесные взаимоотношения сложились у Альтера и Эрлиха с послами Великобритании и Польши С. Криппсом и С. Котом. Последний, в частности, попросил их от имени своего лондонского правительства, возглавлявшегося генералом В. Сикорским, принять участие в розыске рассеянных по Сибири интернированных польских офицеров. Дело зашло так далеко, что польские бундовцы, будучи уже советскими гражданами, стали самостоятельно готовиться к выезду на Запад: Альтер намеревался отправиться в Лондон, чтобы представлять Бунд при польском эмигрантском правительстве, а Эрлих - в США. Однако этим планам не суждено было сбыться. Сталин очень скоро разочаровался в Эр-лихе и Альтере, чьи контакты с западными дипломатами, очевидно, интерпретировал как сотрудничество с иностранными спецслужбами. К тому же ему наверняка донесли о высказываниях бундовцев, неосторожно похвалявшихся тем, что им удастся реформировать советскую систему, пробив, как они выражались, "первую брешь" в "советской практике отстранения социалистов от участия в любой общественной деятельности...". Недовольство и подозрения вождя предопределили дальнейшую судьбу Эрлиха и Альтера. 3 декабря их

вновь арестовали, препроводив в куйбышевскую тюрьму НКВД и заключив там как особо важных узников в одиночные камеры, номера которых (? 41 и - 42) стали использоваться вместо имен в качестве секретного кода29.

5 декабря С. Коту была вручена подписанная заместителем наркома иностранных дел СССР А. Я. Вышинским официальная нота, в которой арестованные руководители Бунда обвинялись в том, что действовали как "г,ерманские агенты". А после того как 7 декабря США вступили в войну, а Красная армия осуществила удачное контрнаступление под Москвой, ободренное этим советское руководство решило не церемониться с польско-еврейскими узниками. Когда в середине 1942 г. Кот, покидая СССР, прощался с Вышинским, тот многозначительно заметил, что "Варшава обойдется без Эрлиха и Альтера".,

Осознав свою обреченность, шестидесятилетний Эрлих, впав в отчаяние, повесился 14 мая на оконной решетке тюремной камеры. Эту смерть решено было держать в секрете, в том числе и от Альтера, который, неоднократно обращаясь к Сталину, настаивал на объяснении причин ареста. Это требование он подкреплял угрозами предпринять "отчаянные меры", а 10 июля попросил у тюремного фельдшера цианистый калий, о чем доложили Берии, который распорядился усилить наблюдение за узником и улучшить его содержание.

* Вскоре, как известно, отношения СССР с эмигрантским польским правительством разладились окончательно. Произошло это после того, как 13 апреля германское радио сообщило об обнаружении в Катынском лесу под Смоленском массового захоронения польских офицеров, заявив, что те пали от рук "еврейских комиссаров" (Redlich Sh. Propaganda and Nationalism in Wartime Russia: The Jewish Anti-Fascist Committee in the USSR. 1941-1948. Boulder, 1982. P. 15-37).

** 14февраля 1943 г. Молотов направил проект этой ноты Берии, уведомив, что ее текст одобрен Сталиным (РГАСПИ. Ф. 588. Оп. 2. Д. 136. Л. 1-29).

После эвакуации из СССР в августе 1942 г. армии Андерса (в нее вступило около 4 тыс. евреев) отношения советского руководства с польским лондонским правительством стали ухудшаться, чему способствовало и создание в январе 1943 г. просоветского Союза польских патриотов30*. На этом политическом фоне "д,ело Эрлиха-Альтера" начало приобретать на Западе скандальный антисоветский привкус, особенно после того, как лидеры американского Бунда развернули шумную кампанию в печати, требуя освобождения своих польских товарищей. Чтобы лишить это дело актуальности, МИД СССР обнародовал сообщение о казни арестованных бундовцев**, якобы совершенной более года тому назад. На самом деле, послед

няя точка в деле Эрлиха-Альтера была поставлена всего лишь за несколько дней до этого: по распоряжению из Москвы Альтер был расстрелян 17 февраля 1943 г. Докладывая об этом заместителю Берии В. Н. Меркулову, начальник куйбышевского УНКВД С. И. Огольцов сообщил: "Все документы и записи, относящиеся к арестованному - 41... изъяты. Вещи сожжены"31.

Отказавшись от рискованного пропагандистского эксперимента с иностранцами, Сталин решил сделать ставку на полностью подконтрольную ему советскую еврейскую общественность. Тут-то и пригодился соответствующий вариант, давно подготовлявшийся Агитпропом. 15 декабря 1941 г. по предложению Щербакова на пост председателя проектировавшегося ЕАК была одобрена кандидатура хорошо известного за границей деятеля еврейской культуры Михо-элса (беспартийного), а в качестве его заместителя, ответственного секретаря ЕАК и недремлющего ока власти был выдвинут бывший бундовец и евсековец (член РКП с 1919 г.) Ш. Эпштейн, который, прожив долгие годы в США, выполнял там - под видом редактора легальной коммунистической газеты - разведывательные задания по линии Коминтерна.

В последующие месяцы развернулось организационное формирование ЕАК. 5 февраля Лозовский направил Щербакову предложения о принципах построения и функциях нового пропагандистского органа, который наряду с другими вновь созданными международными комитетами - всеславянским, женским, молодежным, советских ученых - должен был стать структурной частью СИБ. К апрелю-маю был определен персональный состав самого комитета и его руководящего коллегиального органа - президиума, в который наряду с Михоэлсом и Эпштейном вошли поэты И. С. Фефер, С. 3. Галкин, П. Д. Маркиш, физиолог академик Л. С. Штерн, врач Б. А. Шиме-лиович, писатели Д. Р. Бергельсон, Л. М. Квитко, другие видные представители еврейской творческой интеллигенции. Тогда же ЦК разрешил издание центральной газеты на идише "Эйникайт" ("Единение?), которая вначале выходила раз в десять дней, через год - еженедельно, а с ноября 1944 г. - три раза в неделю. Силами ЕАК и редакции "Эйникайт" была создана разветвленная корреспондентская сеть, охватывавшая почти всю советскую территорию, привлечены к сотрудничеству пишущие на еврейские темы авторы. Это позволило быстро наладить регулярную отправку за границу пропагандистских материалов, которые, чтобы не получилось, по выражению Лозовского, "второго издания Коминтерна", решено было публиковать там не в коммунистической, а в леволиберальной прессе.

Перед ЕАК, который изначально рассматривался властями как потенциальный генератор еврейского национализма и потому был ориентирован исключительно на заграницу, прежде всего ставилась задача во взаимодействии с "прогрессивными" международными еврейскими организациями существенно повысить авторитет СССР в глазах мирового еврейства. Немаловажной для Кремля была и возможная перспектива использовать комитет в качестве "кода доступа" к богатствам Америки, немалой долей коих владела деловая элита еврейского происхождения. Идея эта казалась столь заманчивой, что, в конце концов, ее перевели на практические рельсы, благо, что в начале марта 1943 г. Лозовский получил из Нью-Йорка от Еврейского совета Фонда помощи России в войне телеграмму, в которой совет настаивал на приезде в США делегации ЕАК, способной собрать, как было сказано, "огромные суммы" для Красной армии. Обсудив это послание с Молотовым и Щербаковым, Лозовский определил с ними состав будущей делегации, в которую решено было включить Михо-элса и Фефера (последний как член партии назначался негласным руководителем). Затем через коминтерновские каналы вышли на руководителя Еврейской секции Международного рабочего ордена (Jewish Section of the International Workers Order) в США P. Зальцмана, который от имени Американского комитета еврейских писателей, артистов и ученых организовал Михоэлсу и Феферу официальные приглашения в США32.

Эта поездка задумывалась как широковещательное пропагандистское турне по североамериканским городам. Всю организационную часть визита брал на себя левый американский журналист и общественный деятель Б. Ц. Гольдберг. Выходец из России (эмигрировал в 1907 г.), к тому же зять известного еврейского литературного классика Шолом-Алейхема, он, начиная с 1920-х гг. тесно сотрудничал с советскими властями и не только в делах, связанных с публикацией произведений своего прославленного родственника. По всей вероятности, его в пропагандистских целях использовали не только советские, но и американские спецслужбы. Позднее, когда МГБ понадобилось обосновать "преступную деятельность" руководителей ЕАК, оно инкриминировало им контакты с этим "д,войником", объявив того американским шпионом.

Но это было потом, а в середине июня 1943 г. Гольдберг, слыл "лучшим другом? Советского Союза и приветствовал в аэропорту Нью-Йорка прилетевших из Москвы (через Тегеран-Багдад-Каир-Хартум-Акку-Майями) Михоэлса и Фефера. По окончании официальной церемонии встречи прибывшие направились в

советское генеральное консульство, где после обеда уединились для беседы с резидентом советской разведки в США В. М. Зарубиным. Тот проинструктировал Михоэлса и Фефера, обязав их поддерживать с ним и его сотрудником Клариным постоянную связь33. А потом пестрой чередой последовали встречи, банкеты, приемы, многолюдные митинги, устраивавшиеся в честь советских гостей различными международными и американскими еврейскими общественно-политическими, культурными и благотворительными организациями. Состоялись и встречи с представителями русской и украинской диаспор.

Кроме Нью-Йорка, Михоэлс и Фефер побывали в 14 крупных городах США, в том числе Питсбурге, Чикаго, Детройте, Бостоне, Лос-Анджелесе. В Нью-Йорке на стадионе Поло-Граундс в их честь прошел грандиозный митинг (47 тыс. участников), на котором выступили еврейский писатель Шолом Аш, афроамериканский певец Поль Робсон, писатель Эптон Синклер и другие видные общественные деятели США. В университетском Принстоне Михоэлса и Фефера принял Альберт Эйнштейн. Во время беседы хозяин, явно проявляя скепсис по поводу неоднократных публичных заверений своих гостей о полной ликвидации антисемитизма в СССР, заметил в духе основателя сионизма Т. Герцля, что антисемитизм это всегдашняя тень евреев в диаспоре34.

На западном побережье США делегатов советского еврейства приветствовали 10-тысячный митинг в Сан-Франциско и виртуозное выступление скрипача Иегуди Менухина. Потом был 7-тысячный митинг в Лос-Анджелесе, где гости посетили американскую киностолицу Голливуд. Там, помимо таких известных кинодеятелей, как Чарли Чаплин, Жан Ренуар, актер Эдди Кантор, их приветствовали писатели Томас Манн, Лион Фейхтвангер, Теодор Драйзер. Между прочим, Чаплин поведал Михоэлсу историю о том, как осенью 1941 г. был вызван в Вашингтон для объяснений в сенатскую комиссию Конгресса, обвинившей его в том, что своим фильмом "Диктатор"он подстрекал к войне против Германии. Впоследствии, в разгар мак-картизма в 1952 г. Чаплин, обвиненный в симпатиях к коммунистам, вынужден был перебраться в Европу. Возвратиться в США он смог только через 20 лет, уже после смерти директора ФБР Э. Гувера, стараниями которого на всемирно известного артиста было создано объемное полицейское досье (более 1,5 тыс. страниц)35.

Руководителей ЕАК принимали также лидер сионизма президент ВСО Хаим Вейцман, с которым Михоэлс познакомился еще в 1928 г. во время гастролей ГОСЕТа в Париже, а также руководители Все

мирного еврейского конгресса (World Jewish Congress; ВЕК) Нахум Гольдман и раввин Стивен Уайз.

Далее путь Михоэлса и Фефера лежал в соседнюю Мексику. Эту поездку организовали писатель, журналист и левый сионист Маркое (Мордехай) Корона, возглавлявший Лигу помощи Советскому Союзу и посол СССР в Мексике К. А. Уманский. В середине августа они встречали Михоэлса и Фефера в аэропорту Мехико-Сити, расцвеченном советскими, мексиканскими и бело-голубыми еврейскими флагами.

* Как потом по этому поводу высказался В. М. Молотов, считавший Уманского "несерьезным", - "д,ругого не было" (Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. С. 97).

Михоэлс хорошо знал Уманского, который рекомендовал его североамериканским сионистам как человека, пользовавшегося большим авторитетом в советских правительственных кругах. Уманский был незаурядной и в то же время трагической личностью. Отличный знаток русского авангарда в живописи, друг журналиста М. Е. Кольцова, в 1930-е гг. он работал корреспондентом ТАСС в странах Западной Европы, потом стал заведующим отделом печати в НКИД, куда, несмотря на недавнее массовое смещение евреев, некоторых из них все же продолжали какое-то время принимать на работу в силу необходимости*. В 1939 г. Уманского направили послом в США. В критические для Советского Союза дни ноября 1941 г. Уманский был отозван в Москву, передав свои полномочия более маститому дипломату М. М. Литвинову, имевшему ранг заместителя наркома иностранных дел. В НКИДе Уманскому предложили должность члена коллегии, курирующего ТАСС. В мае 1943-го он получил назначение послом в Мексику. Жизнь Уманского закончилась трагически. В январе 1945 г. он погиб при загадочных обстоятельствах во время перелета в Коста-Рику. Четыре года власти Мексики проводили расследование и не пришли ни к чему определенному относительно причин этой авиационной катастрофы. Есть свидетельства, что к смерти дипломата был причастен резидент советской разведки в Мексике полковник Л. П. Василевский, который до этого воевал летчиком в Испании, а потом был награжден орденом Красного Знамени за участие в операции по ликвидации Троцкого. Так или иначе, но в любом случае Уманский был, скорее всего, обречен. Его случайная или кем-то подстроенная смерть только приблизила неизбежный финал. Позже Эренбург напишет: "Может быть, и об Уманском следует сказать, что он умер вовремя?"36.

Думается, что гибель Уманского была каким-то образом связана с той "коренизационной" кадровой кампанией, которая охватила советские внешнеполитические структуры с июня 1943 г. то есть сразу же после роспуска Коминтерна, чье делопроизводство было передано во вновь образованный и возглавленный А. С. Щербаковым отдел международной информации ЦК ВКП(б). Вскоре в Москву были отозваны со своих постов послы в США и Англии М. М. Литвинов и И. М. Майский (так Сталин поступил, вроде бы, и в пику союзникам, медлившим с открытием второго фронта), которые, правда, оставались на почетных, но реально малозначимых постах заместителей наркома иностранных дел до тех пор, пока в 1946 г. (когда антисемитизм стал резко прогрессировать) не были отправлены на пенсию37.

Вспышки "бытовой" юдофобии в советском тылу

* Подробно: Шехтман И. Указ. соч. С. 240-246; Шварц С. М. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1952. С. 190-192; Альтман И. А. Указ. соч. С. 40-56.

В Новом Свете Михоэлс и Фефер помимо США и Мексики побывали еще в Канаде, где, например, в Монреале их приветствовал 10-тысячный митинг общественности. Возвращаясь на родину, они провели несколько недель в Англии. В Москву руководители ЕАК вернулись в конце ноября 1943 г. Недолго они пребывали в эйфории после триумфального заграничного турне. Им, окунувшимся в родную, отмеченную нарастанием антисемитизма действительность, оставалось разве что пожалеть, что того чуда "полной победы" советских людей над этим злом, о котором они, сами в него не веря, говорили Эйнштейну и возвестили на митинге в Лос-Анджелесе, так в их отсутствие и не произошло. Напротив, очень скоро им пришлось убедиться, что под воздействием колоссального социального стресса военного времени, а также вражеской расистской пропаганды (распространялась, например, через листовки, разбрасывавшиеся немецкой авиацией над линией фронта и прифронтовыми советскими территориями; через контакты с населением освобожденных областей, обрабатывавшимся в период оккупации в юдофобском духе и т. д.)*, юдофобия превращалась во все более массовое и социально обостренное явление советской жизни. Так называемый бытовой антисемитизм, который, как казалось в начале 1930-х гг. канул в лету, вновь ожил на фоне общей неустроенности, разрухи, других тягот и лише

ний, порожденных войной. Отмечал это и Эренбург, правда, в очень витиеватой и "закодированной" форме (видимо, памятуя о чрезвычайно болезненном отношении к этой теме властей). Выступая в начале апреля 1944 г. на организованном ЕАК третьем митинге еврейской общественности, он сказал: "Трупный яд (антисемитизма. - Г. К.) опасен для всех народов. Предрассудки распространяются быстрее, нежели познания. Прививку нужно найти, изготовить, переслать, а микробы путешествуют без виз и без лицензий..."38

Эти "микробы" оказались столь вирулентны, что активно действовали даже в глубоком советском тылу, на территориях, отстоявших за тысячи километров от линии фронта, - в Западной Сибири, Казахстане, Средней Азии. Именно там встречались потоки эвакуированных еврейских беженцев и отправлявшихся в тыл раненых фронтовиков и военных инвалидов, людей с опаленной войной психикой и подвергшихся на фронте воздействию гитлеровской пропаганды. Бытовой антисемитизм "подогревался" еще и тем, что среди эвакуированных евреев было немало выходцев из Польши, которые уже одним своим "экзотическим" видом и полной неприспособленностью к специфике советской жизни вызывали раздражение местного населения. Особенно часто антисемитские эксцессы вспыхивали на рынках. И если враждебность к польским евреям возникала вследствие бросавшейся в глаза ?чужеродности" (незнание русского языка, непривычный внешний вид, манеры и т. п.), то к "р,усским евреям? (главным образом из числа состоятельных служащих эвакуированных предприятий и учреждений) - потому что те, располагая деньгами, не скупились при покупке продуктов, что способствовало росту цен.

В одном из совершенно секретных сообщений 3 управления НКВД СССР, направленном в августе 1942 г. на имя Берии, говорилось о том, что в Узбекистане в связи с приездом "по эвакуации значительного количества граждан СССР еврейской национальности антисоветские элементы, используя недовольство отдельных местных жителей уплотнением жилплощади, повышением рыночных цен и стремлением части эвакуированных евреев устроиться в систему торгующих, снабженческих и заготовительных организаций, активизировали контрреволюционную работу в направлении разжигания антисемитизма. В результате в Узбекистане имели место три случая избиения евреев, сопровождавшиеся антисемитскими выкриками". Несмотря на то, что хулиганствующие антисемиты и подстрекатели погромов были арестованы, еврейское население Самарканда, Ташкента и других среднеазиатских городов еще долго было озабочено собственной безопасностью. Нечто подобное творилось и в Казахстане. 15 октября

Прокурор СССР В. М. Бочков секретно проинформировал заместителя председателя СНК СССР А. Я. Вышинского о том, что по всей республике в первом полугодии 1942 г. за погромную агитацию, подстрекательство и хулиганские действия против эвакуированных евреев было осуждено 20 человек, а с 1 августа по 4 сентября только в Алма-Атинской и Семипалатинской области - уже 42 человека39.

Однако власти не везде принимали меры к обузданию страстей на национальной почве. Кое-где местное начальство, явно пользуясь попустительством центра, предпочитало "не замечать" проявлений юдофобии. Вот что в мае 1943 г. сообщил редактору газеты "Красная звезда? Д. И. Ортенбергу писатель А. Н. Степанов, находившийся тогда в эвакуации в г. Фрунзе (Киргизия): "Об антисемитизме. Демобилизованные из армии раненые являются главными его распространителями. Они открыто говорят, что евреи уклоняются от войны, сидят по тылам на тепленьких местечках и ведут настоящую погромную агитацию. Я был свидетелем, как евреев выгоняли из очередей, избивали даже женщин те же безногие калеки. Раненые в отпусках часто возглавляют такие хулиганские выходки. Со стороны милиции по отношению к таким проступкам проявляется преступная мягкость, граничащая с прямым попустительством?40.

Проявления ?"аппаратного"' антисемитизма

Ортенберг направил эту информацию в ЦК, куда 30 июля его вызвали, но как оказалось не по письму Степанова. Принявший редактора Щербаков объявил о решении ЦК сменить руководство "Красной звезды". А когда обескураженный Ортенберг поинтересовался, что объявить сотрудникам по поводу столь неожиданной его отставки, последовал ответ: "Скажите, что без мотивировки". Размышляя впоследствии о причинах своего смещения, Ортенберг вспомнил, как за несколько месяцев до этого Щербаков, так же неожиданно вызвал его и без объяснений потребовал очистить центральную армейскую газету от евреев41.

Единственный, кто мог заступиться за Ортенберга в 1943 г. был Л. 3. Мехлис, содействовавший его назначению 30 июня 1941 г. на этот пост, однако тот был в немилости у Сталина, возложившего на него как представителя Ставки Верховного Главнокомандования ответственность за разгром в мае 1942 г. советской группировки на Керченском полуострове. Тогда Мехлис был смещен с поста заместителя наркома обороны, полномочия руководителя Главпура передали Щербакову.

Изгнанный из газеты Ортенберг, тем не менее, продолжал служить в армейских политорганах, пока в 1949 г. в разгар борьбы с космополитизмом ему опять не стали намекать на его "нежелательную" национальность. Желая предотвратить новую отставку, он направил Сталину письмо, в котором вновь просил разъяснить причину давнишнего увольнения из "Красной звезды". Однако ответа не последовало. В апреле 1950 г. его отстранили от исполнения обязанностей заместителя начальника политуправления Московского района ПВО, а 29 июля демобилизовали из армии, причем, как и прежде, без объяснения причин42.

Набиравший силу чиновный антисемитизм проявлялся не только в виде закулисных кадровых люстрации, но иногда даже в открытой печати, хотя опять же в завуалированной форме. В январе 1943 г. в журнале "Большевик" появилась статья председателя Президиума Верховного Совета РСФСР и заместителя председателя Президиума Верховного Совета СССР А. Е. Бадаева, в которой этот старый большевик и бывший депутат IV Государственной думы, процитировав слова Сталина о том, что "д,ружба народов СССР - большое и серьезное завоевание", привел статистику национального состава военнослужащих, награжденных боевыми орденами и медалями. Указав отдельно, сколько таковых было среди русских, украинцев, белорусов и других "титульных" национальностей, он, перечисляя потом уже чохом (без конкретных цифр) остальные этносы, чьи представители удостоились государственных наград за время войны, упомянул в самом конце - после бурят, черкесов, хакасов, аварцев, кумыков, якутов - и евреев. Налицо было явное стремление принизить заслуги последних в вооруженной борьбе с врагом. Ведь по данным главного управления кадров Наркомата обороны СССР на 15 января 1943 г. по количеству награжденных евреи (6767 чел.) находились на четвертом месте после русских (187178 чел.), украинцев (44344 чел.) и белорусов (7210 чел.). Более того, через полгода евреи по полученным наградам вышли на третье место, опередив белорусов. На 1 июня 1943 г. среди удостоенных боевых наград числилось уже 11908 евреев, а на 1 января 1944 г. - 3206743.

Возмущенные таким пренебрежительным отношением к заслугам целого народа, Михоэлс и Эпштейн направили 2 апреля 1943 г. записку Щербакову, в которой высказали опасение, что подобная подача информации может быть использована "г,итлеровскими агентами", распространявшими слухи о том, что "евреи не воюют". Этот слух, будучи в значительной мере порождением антисемитизма властей, так глубоко угнездился в обыденном сознании, что превратился в ус

тойчивый, доживший до нашего времени миф. На самом деле, вклад евреев в вооруженную борьбу с захватчиками был весом. В годы войны в рядах Красной армии сражались 434 тыс. евреев, что было пропорционально их общей численности и соответствовало среднему национальному показателю по стране. За ратные подвиги 160772 еврея были награждены боевыми орденами и медалями, в том числе 120 чел. были удостоены высшей степени отличия - звания Героя Советского Союза44.

Демарш, предпринятый руководителями ЕАК, так ничего и не дал. Их письмо Щербакову, подобно многим аналогичным обращениям, было проигнорировано адресатом и направлено в архив*45. Налицо было явное недовольство секретаря ЦК по идеологии руководством ЕАК, возникшее еще в период проведения в Москве второго пленума ЕАК (18-20 февраля 1943 г.), на котором впервые во всеуслышание было сказано о растущем внутри страны антисемитизме. Инициатором постановки этой проблемы выступил Эренбург, который позднее прямо заявил, что "р,ади пропаганды против фашизма среди евреев за рубежом нечего было создавать Еврейский антифашистский комитет, ибо евреи меньше всего нуждаются в антифашистской пропаганде" и что "г,лавная задача ЕАК - в борьбе против антисемитизма у нас в стране?46.

* О чувствах, которые испытал Щербаков, читая это послание, можно судить по жирному вопросительному знаку, начертанному им, видимо, в раздражении и недоумении рядом со словами о том, что "второй пленум ЕАК прошел под знаком Вашего указания (то есть указания Щербакова, что им было выделено. - Г. К.)... больше и ярче подчеркнуть героизм еврейских масс Советского Союза против фашизма...". Между прочим, зная об особой озабоченности Щербакова еврейским вопросом", Молотов и другие члены Политбюро, случалось, подтрунивали над ним, называя ?Щербаковером" и ?Щербаковским". Инициатором таких шуток был Сталин, еще в 1926? 1929 гг. ради забавы часто "переименовавший" Молотова в "Молотовича" и "Молотштейна? (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 127. Л. 175 об.; Независимая газета. 1991. 12 февраля; Письма И. В. Сталина В. М. Молотову, 1925-1936 гг. Сб. документов. М. 1995. С. 82,169).

И хотя подобная дискуссия находила свое отражение разве только на страницах малотиражной еврейской "Эйникайт", тем не менее, сама, несанкционированная сверху, попытка руководства ЕАК заняться наряду с внешнеполитической пропагандой еще и внутренними проблемами советского еврейства не могла не встревожить Старую площадь. Там, не надеясь более только на Эпштейна, этого давнего осведомителя органов, решили усилить надзор над ЕАК.

С этой целью было проведено кадровое "укрепление? СИБ: вместо В. С. Кружкова, "ослабившего" контроль над еврейским комитетом, 9 июня 1943 г. на должность ответственного секретаря был направлен заместитель Александрова Н. И. Кондаков, который должен был более жестко, чем его предшественник, негласно противостоять "либерализму? Лозовского. Незадолго до этого он забраковал подготовленное Эренбургом обращение СИБ к американским евреям, заявив, что "незачем упоминать о подвигах евреев-солдат Красной армии: "Это бахвальство". А когда недовольный Эренбург, явившись в Главпур, пожаловался Щербакову, тот, взяв своего подчиненного под защиту, стал наставлять писателя: "Вы должны понять настроение русских людей. <...> Солдаты хотят услышать о Суворове, а вы цитируете Гейне... Бородино теперь ближе, чем парижская Коммуна. <...> Вы многого не понимаете. Прислушиваетесь к тому, что скажет Литвинов и Майский. А они оторвались от положения у нас...". Выступая вскоре в СИБ, Щербаков потребовал расширить круг авторов агентства "за счет русских людей, за счет украинцев и белорусов", так как "каждый из этих народов... располагает высокограмотной интеллигенцией"47.

Данное ему поручение Кондаков выполнял со сверхусердием, присущим недалеким и твердолобым натурам. Уже через несколько месяцев после своего назначения он без обиняков заявил руководителям ЕАК, что они "приспосабливаются к сионистам" и что дальнейшее существование комитета "излишне". В 1944 г. нападки на "еаковцев" со стороны Кондакова, считавшего себя глазами и ушами ЦК в стане замаскированных еврейских националистов, заметно усилились. Не довольствуясь более мелкими доносами, он направил Щербакову объемную записку с характерным названием "Онационалистической линии в работе Еврейского антифашистского комитета?48.

Однако деятельность Кондакова в СИБ вскоре завершилась так же неожиданно, как и началась. Очередная финансовая ревизия, проводившаяся летом 1944 г. выявила серьезные корыстные злоупотребления с его стороны, и он с позором был отправлен на низовую работу. Впав в истерику и угрожая покончить жизнь самоубийством, Кондаков тщетно пытался шантажировать Щербакова и заместителя председателя КПК при ЦК ВКП(б) М. Ф. Шкирятова, требуя от них реабилитации49.

Ожегшись на морально нечистоплотном Кондакове, в ЦК прибегли к более тонкой тактике сдерживания "националистической тенденции" в деятельности ЕАК: в июле в состав президиума комитета были введены такие, далекие от еврейской культуры, но всецело пре

данные идее сталинского большевизма функционеры, как М. И. Гу-бельман (председатель ЦК профсоюза работников государственной торговли, брат Е. Ярославского), Л. А. Шейнин (начальник Высших инженерных курсов Наркомата путей сообщения, личный друг Л. М. Кагановича; сначала, ссылаясь на незнание еврейского языка, отказывался от назначения, но потом под нажимом Щербакова дал согласие), С. Л. Брегман (заместитель наркома государственного контроля РСФСР) и 3. А. Бриккер (председатель ЦК профсоюза ки-нофотоработников). Оценивая последующую их работу в ЕАК, можно сказать, что они стали активными проводниками усилий партаппарата, направленных против "националистического перерождения? ЕАК и превращения его в "наркомат по еврейским делам? (особенно Брегман), что, впрочем, не спасло последнего от ареста в 1949 г.50

В то же время за призывы бороться с внутренним антисемитизмом был одернут Эренбург, который хотя и критиковал только бытовую юдофобию, а не заведомо табуированный антисемитизм сталинских верхов, тем не менее, невольно вторгся в опасную для "непосвященных" сферу тайной государственной политики. Правда, наказание последовало не сразу. Пока шла война, от номенклатурной мести Эренбурга ограждала его огромная популярность в народе, заслуженная хлесткой, эмоционально насыщенной антифашистской публицистикой и, конечно, благоволение к нему Сталина. Однако после того как боевые действия перекинулись на территорию рейха, и скорый разгром гитлеризма стал очевидным, антинемецкие, на грани шовинизма статьи Эренбурга теперь обернулись против него. Ему, с начала войны утверждавшему, что "немец по природе своей зверь", была уготована роль козла отпущения, на которого партийные идеологи решили переложить ответственность за издержки пропаганды бескомпромиссной ненависти к врагу. 14 апреля 1945 г. в "Правде" появилась статья Г. Ф. Александрова "Товарищ Эренбург упрощает", в которой писатель выставлялся чуть ли не главным вдохновителем жестокостей и насилий, чинившихся советскими войсками против гражданского населения Германии. Тем самым руководитель УПиА одним выстрелом убил двух зайцев: преподал строптивому литератору публичный урок послушания и выполнил указание Сталина начать психологическую перестройку армии в духе отказа от мести поверженному врагу.

Обескураженный показательной моральной поркой, Эренбург уже на следующий день обратился к Сталину. "Я выражал не какую-то свою линию, а чувства нашего народа... - писал он. - Ни редакторы, ни Отдел печати мне не говорили, что я пишу неправильно... Статья,

напечатанная в Центральном] 0[ргане], естественно, создает вокруг меня атмосферу осуждения и моральной изоляции. Я верю в Вашу справедливость и прошу Вас решить, заслужено ли это мной"51. Однако это послание вследствие сложившейся практики номенклатурного прикрытия (помощник Сталина Поскребышев не докладывал шефу "малозначительную" информацию, критиковавшую ЦК*) так и не дошло до адресата. Оно оказалось в секретариате Маленкова, который похоронил его в архиве. Вместе с тем, возможно, чтобы предотвратить повторное обращение к Сталину, идеологическое начальство пошло с Эренбургом "на мировую", сняв запрет с публикаций писателя и поместив 10 мая в "Правде" его большую статью.

Со своей стороны, Эренбург с этого времени дистанцировался от ЕАК и еврейских проблем и уже остерегался во всеуслышание обличать антисемитские настроения в стране, в полной мере осознав, что в противном случае многим рискует. Ведь в еврейской среде уже несколько лет ходили упорные слухи о том, что "г,лавные антисемиты засели в ЦК", и именно оттуда исходят циркуляры со странными дискриминационными новациями в области национальной политики.

Впервые о подготовленных в аппарате ЦК "секретном постановлении" и "конфиденциальной инструкции" о введении процентной нормы для евреев, поступающих в вузы, а также о снятии их с ответственных постов в учреждениях и на предприятиях было со ссылкой на анонимные свидетельства упомянуто в вышедшей в начале холодной войны книге советского перебежчика И. С. Гузенко. В период "перестройки" нечто похожее стал утверждать и Р. А. Медведев: осенью 1944 г. ЦК разослал всем парткомам так называемый маленковский циркуляр, положивший начало дискриминационной политике советских властей в отношении евреев52.

И хотя в действительности никаких письменных антиеврейских директив не рассылалось (так как такое действие формально подпадало под статью закона об уголовном преследовании за возбуждение национальной розни), устные указания такого характера, несомненно, были, что подтверждается многочисленными свидетельствами (см. ниже).

* См.: Аксенов Ю. С. Апогей сталинизма: послевоенная пирамида власти // Вопросы истории КПСС. 1990. - 11. С. 91.

Причем, явное усиление подобной аппаратной активности на национальной почве происходило под прикрытием патриотической пропаганды, интенсивное наращивание которой обычно происходит в критические для нации периоды. Весьма примечательно на

сей счет мнение Дж. Оруэлла, писавшего в годы войны: "А отчего русские с такой яростью сопротивляются немецкому вторжению? Отчасти, видимо, их воодушевляет еще не до конца забытый идеал социалистической утопии, но прежде всего - необходимость защитить Святую Русь ("священную землю отечества" и т. п.)... Энергия, действительно делающая мир тем, что он есть, порождается чувствами - национальной гордости, преклонением перед вождем, религиозной верой, воинственным пылом - словом, эмоциями, от которых либерально настроенные интеллигенты отмахиваются бездумно, как от пережитка?53.

Такая апелляция к патриотизму была не только оправдана, но и необходима в то судьбоносное время. Уместно было и учреждение в конце июля 1942 г. новых боевых орденов - Суворова, Кутузова и Александра Невского, а потом, в октябре 1943 г. - и ордена Богдана Хмельницкого, символизировавшего единство славянских народов в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Направляя здоровый патриотизм народа, инстинктивно проявившийся в тяжкую годину, на мобилизацию всех ресурсов во имя достижения победы, сталинское руководство, конечно, в полной мере отдавало себе отчет в том, что спасение страны это залог и его собственного выживания. При этом в силу ущербности и репрессивности социально-политической природы режима (война лишь частично "нейтрализовала", но не устранила его негативную сущность!) энергия патриотизма отнюдь не всегда стимулировалась конструктивными методами. Особенно наглядно это проявилось в негласной, "изнаночной" деятельности Агитпропа, решившего летом 1942 г. взять реванш за сорвавшуюся перед войной попытку начать в подведомственной сфере так называемое национальное регулирование кадров. Произошло это в наиболее драматические дни битвы под Сталинградом, когда на Старой площади вдруг закипели страсти по вопросу "о подборе и выдвижении кадров в искусстве". Именно так называлась записка начальника УПиА Александрова, направленная 17 августа секретарям ЦК Маленкову, Щербакову и Андрееву. С первых же строк в ней нагнетались страхи: ".,..отсутствие правильной и твердой партийной линии в деле развития советского искусства в Комитете по делам искусств при СНК СССР и имеющийся самотек в работе учреждений искусства привели к извращениям политики партии в деле подбора, выдвижения и воспитания руководящего состава учреждений искусства, а также вокалистов, музыкантов, режиссеров, критиков и поставили наши театры и музыкальные учреждения в крайне тяжелое положение".,

Далее краски, живописавшие кадровую ситуацию в сфере культуры, еще более сгущались, и делался тревожный вывод о том, что там правят бал "нерусские люди (преимущественно евреи)", а "р,усские люди оказались в нацменьшинстве". Затем следовал набор, точнее, подбор призванных подтвердить это фактов. Начав с Большого театра, названного в записке ?центром и вышкой русской музыкальной культуры и оперного искусства СССР", ее авторы утверждали, что "р,уководящий состав" этого театра ?целиком нерусский". Не лучше, как следовало из послания, обстояли дела в столичной консерватории, где все "почти полностью находится в руках нерусских людей": директор Гольденвейзер - "еврей, его заместитель Столяров - еврей <...> основные кафедры в консерватории (фортепиано, скрипка, пение, история музыки находятся в руках евреев: Фейнберга, Ямполь-ского, Мострас, Дорлиак, Гедике, Пекелиса и др."

"Вопиющие извращения национальной политики" были обнаружены и в деятельности московской филармонии, где "всеми делами" вершил "д,елец... беспартийный Локшин - еврей, и группа его приближенных администраторов-евреев: Гинзбург, Векслер, Арканов и др.". Столь же негативно оценивалась и музыкальная критика, в которой также отмечалось "преобладание нерусских". Рассуждения о "еврейском засилье" в искусстве подкреплялись выводом о том, что ".,..неправильному, тенденциозному, однобокому освещению в печати вопросов музыки <...> способствует то обстоятельство, что во главе отделов литературы и искусства <...> центральных газет стоят также нерусские".,

Записка итожилась требованием "вменить в обязанность Комитету по делам искусств при СНК СССР проводить последовательную и неуклонно правильную политику в области искусства", для чего предлагалось "р,азработать мероприятия по подготовке и выдвижению русских кадров" и "провести уже сейчас частичное обновление руководящих кадров в ряде учреждений искусства?54.

Этот демарш Агитпропа, порожденный, в том числе, прогрессировавшим интеллектуальным конформизмом советской творческой элиты и конкурентной борьбой внутри этого слоя, инициировала негласную кампанию борьбы за ?чистоту русского искусства", явно подрывавшую сакральное "морально-политическое единство советского обществ".,

Одним из результатов этой инициативы стало последовавшее 19 ноября решение председателя Комитета по делам искусств М. Б. Храпченко заменить А. Б. Гольденвейзера, "имеющего преклонный возраст", на посту директора Московской консерватории

композитором В. Я. Шебалиным. Масштабы антиеврейской чистки в консерватории могли бы быть более значительными, если бы в защиту преследуемых не выступила элита творческой интеллигенции, в том числе, выдающиеся русские музыканты. Когда, например, в сентябре 1943 г. над профессором по классу скрипки Е. М. Гузико-вым нависла угроза увольнения, такие известные композиторы, как Н. Я. Мясковский, Д. Д. Шостакович и Ю. А. Шапорин подписали петицию в его поддержку. Так же решительно протестовали деятели музыкальной культуры и против подобных проявлений в собственных рядах. Скажем, 9 ноября 1944 г. на заседании президиума оргкомитета Союза советских композиторов (ССК) выступили А. И. Хачатурян, Д. Б. Кабалевский, Н. Я. Мясковский и некоторые их коллеги, которые резко осудили композитора-песенника Б. А. Мокроу-сова, незадолго до этого устроившего пьяный антисемитский дебош в бильярдной клуба ССК55.

Тот же Храпченко 22 мая 1943 г. представил Щербакову "Список руководящих работников в области искусства евреев по национальности", содержавшей четырнадцать фамилий кандидатур на увольнение, среди которых значились директора ведущих московских и ленинградских театров56.

Уловив суть веяний на Олимпе власти, руководитель другого ведомства, управлявшего культурой, - Комитета по делам кинематографии при СНК СССР - И. Г. Большаков внес свою лепту в дело национально-кадрового очищения искусства. 24 октября 1942 г. он доложил Щербакову об отклонении им предложения С. М. Эйзенштейна утвердить актрису Ф. Г. Раневскую на роль княгини Ефросиний Старицкой в фильме "Иван Грозный". Свое решение чиновник мотивировал тем, что "семитские черты у Раневской очень ярко выступают, особенно на крупных планах". В подкрепление довода к письму прилагались фотографии (анфас и профиль) кинопроб актрисы. Столь веские в то время аргументы сделали свое дело, и дочь зажиточного коммерсанта и старосты таганрогской хоральной синагоги Григория Фельдмана так и не сыграла в фильме Эйзенштейна, несмотря на все старания режиссера и его помощников на Алма-Атинской киностудии57.

5 апреля 1943 г. Большаков с чувством гордости за работу вверенного ему ведомства рапортовал Маленкову, что из числа молодых режиссеров, кинооператоров, художников и сценаристов, подготовленных в последнее время Всесоюзным институтом кинематографии, кинокомитет "отобрал наиболее одаренных и способных товарищей, главным образом русских..." "Это, - отмечал он, - будет иметь огромное значение в деле освежения кинематографических кадров..."58.

Примерно в то же время, видимо не без участия руководства Комитета по делам кинематографии, была выдвинута идея переименования киностудии "Мосфильм" в "Русьфильм" с последующей переориентацией этой крупнейшей в стране кинофабрики на производство продукции исключительно по русской национальной тематике. Русскими должны были быть и кинематографические кадры - режиссеры, актеры и другие специалисты, работавшие на киностудии. И. А. Пырьев и некоторые другие известные кинорежиссеры поддержали проект. Но были и те, кто выступил против. Пожалуй, более других возражал режиссер М. И. Ромм, направивший свой протест Сталину. Известный киномастер обратил внимание вождя на то, что его "д,етище - советская кинематография находится <...> в небывалом состоянии разброда, растерянности и упадка". По мнению Ромма, причины кризисных явлений в кино коренились отнюдь не в трудностях военного времени, а носили во многом субъективный характер. В качестве главного виновника назывался Большаков. "За последние месяцы в кинематографии, - писал Ромм, - произошло 15-20 перемещений и снятий крупных работников (Большаковым были смещены художественные руководители Алма-Атинской киностудии Ю. Я. Райзман и Л. 3. Трауберг. - Г. К.) <...> Все <...> перемещения и снятия не объяснимы никакими политическими и деловыми соображениями. А так как все снятые работники оказались евреями, а заменившие их - не евреями, то кое-кто после первого периода недоумения стал объяснять эти перемещения антиеврейскими тенденциями в руководстве Комитета по делам кинематографии <...> Проверяя себя, я убедился, что за последние месяцы мне очень часто приходится вспоминать о своем еврейском происхождении, хотя до сих пор я за 25 лет советской власти никогда не думал об этом, ибо родился в Иркутске, вырос в Москве, говорю только по-русски и чувствовал себя всегда русским, полноценным. Если даже у меня появляются такие мысли, то, значит, в кинематографии очень неблагополучно, особенно если вспомнить, что мы ведем войну с фашизмом, начертавшим антисемитизм на своем знамени". Позже Ромм был приглашен в ЦК к Александрову, который пообещал возвратить на "Мосфильм" некоторых уволенных работников-евреев. У режиссера тогда сложилось впечатление, что цековское начальство стремится замять нежелательный для него скандал на "Мосфильме". Возможно, поэтому проект создания "Русьфильма" был свернут59.

Произошел сбой и в ходе чистки в Большом театре. Там вместо намечавшейся тотальной замены кадров еврейской национальности были уволены только исполнявший обязанности директора Я. Л. Леонтьев и художественный руководитель главный дирижер

С. А. Самосуд. Видимо, это было связано с опасением Сталина (тот часто бывал в Большом театре, который с мая 1930 г. считался "правительственным", и лично контролировал там ситуацию), что борьба "за чистоту русского искусства" может привести к дезорганизации и развалу ее главного очага. К такой мысли вождя, возможно, подвел Жданов (враждовал с Щербаковым и Александровым). По его рекомендации новым директором Большого театра и его художественным руководителем были утверждены соответственно Ф. П. Бондаренко и А. М. Пазовский, которые занимали аналогичные должности в Ленинградском театре оперы и балета им. Кирова. И если первый был русским, то второй - сыном крещеного еврея-кантониста60.

Явно неудовлетворенный такими результатами Александров вместе со своим заместителем по Агитпропу Т. М. Зуевой направил 15 июля 1943 г. в Секретариат ЦК новую записку, озаглавленную "Оработе Государственного академического Большого театра Союза ССР". В ней - все тот же, что и в аналогичном послании годичной давности, псевдопатриотический пафос, все те же пестрившие еврейскими фамилиями списки "р,уководящего состава, подобранного односторонне по национальному признаку", а в конце - истеричный вывод о том, что "Большой театр стоит перед угрозой серьезного кризиса и требует укрепления руководящими работниками"61.

Однако на сей раз никакой реакции сверху вообще не последовало, что, впрочем, не смутило неугомонного Александрова, который принялся "наводить порядок" в другой подведомственной сфере -журналистике. В результате 22 ноября 1944 г. цековский функционер и член редколлегии "Правды" Л. Ф. Ильичев заменил на посту главного редактора "Известий" Л. Я. Ровинского. Незадолго до этого тот подвергся нападкам со стороны УПиА, инкриминировавшего ему целый набор прегрешений: "безответственное отношение к редактированию газеты" ("почти в каждом номере имеют место грубые грамматические ошибки", "уродуется русский литературный язык", "без надобности употребляются иностранные слова?), опубликовал ?хвалебную" статью о художнике Л. В. Сойфертисе, чье творчество отмечено "г,рубыми формалистическими тенденциями", обошел молчанием всероссийский смотр русских хоров и, наконец, допустил "засорение" редакции такими кадрами, как О. С. Войтинская, С. Г. Розенберг, В. В. Беликов, Б. Л. Белогорский-Вайсберг. Кроме того, Ровинскому припомнили его пребывание в 1917-1918 гг. в партии меньшевиков. Впрочем, из-за особенно острого в годы войны дефицита квалифицированных журналистов всех евреев тогда из "Известий" не уволили, временно отложив завершение чистки. С но

вой силой она возобновилась с конца 1946 г. после того как Ильичев представил в ЦК следующие данные о национальном составе редакции: из 184 сотрудников газеты 144 - русские, 27 - евреи, пять - украинцы, восемь - представители других национальностей62.

Проводить чистки в редакциях газет, журналов, а также в издательствах оказалось и проще, и сподручнее. Во всяком случае, кадровикам со Старой площади не пришлось преодолевать там проблем, возникавших из-за заступничества влиятельных покровителей, коллег и т. п. при увольнении, скажем, известных деятелей искусства нежелательной национальности. Очень оперативно и деловито прошла, например, проверка национального состава сотрудников Учпедгиза. Руководивший ею первый заместитель начальника УК ЦК Н. Н. Шаталин доложил в мае 1943 г. Маленкову о том, что в издательстве выявлена большая "засоренность" кадров "нерусскими людьми" (назывался и видный специалист по русскому языку Д. Э. Розенталь). Было предложено сделать внушение главе Наркомпроса РСФСР В. П. Потемкину, в чьем ведении находилось издательство. Нетрудно догадаться, в чем именно упрекали этого выходца из старой рафинированной интеллигенции, к тому же крупного гебраиста, защитившего до революции докторскую диссертацию о еврейских пророках, но, видимо, с трудом приспосабливавшегося к новым веяниям во властных структурах. 17 мая секретариат ЦК признал "ненормальной" ситуацию в Учпедгизе, поручив Александрову выработать по ней конкретные кадровые "оргвыводы"63.

Шовинистический угар, затронувший гуманитарную сферу, не обошел стороной и Союз советских писателей (ССП). Руководству ЦК при осуществлении национально-кадровых экзерсисов и тут пришлось столкнуться с некоторыми трудностями, главная из которых была связана с руководителем союза А. А. Фадеевым. Став в 1926 г. секретарем Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) и издав вскоре роман "Разгром", этот литератор стяжал популярность в широких массах и поддержку в верхах. На встрече в 1932 г. бывшего руководства РАППа (распущенного к тому времени) с членами Политбюро (знаменитое свидание в особняке М. Горького) Фадеева заметил Сталин. Вождь, назвавший тогда советских писателей инженерами человеческих душ, стал покровительствовать молодому литератору, назначив вскоре заместителем председателя оргкомитета ССП, а в январе 1939 г. - секретарем президиума правления союза. С этого времени и начал вызревать конфликт между этим новоиспеченным литературным генералом, бравировавшим особыми отношениями с вождем, и чиновниками со Старой площади, которые с тех

пор при всяком удобном случае стремились опорочить в глазах Сталина его строптивого фаворита, благо тот сам давал для этого немало поводов. К осени 1943 г. в ЦК накопилось на Фадеева достаточно компромата, причем не только о его фривольных похождениях (на что Сталин смотрел сквозь пальцы), но и о "серьезных упущениях" в руководстве "литературным фронтом". В конце сентября Александров и Шаталин представили в Секретариат ЦК записку о непорядках в редактировавшейся Фадеевым газете "Литература и искусство". Причина неблагополучия в редакции усмотрели в том, что в ней "подвизались" "люди, мало понимающие в искусстве и путаники", "политически сомнительные сотрудники". Затем, как тогда стало привычным, был составлен длинный список фамилий, главным образом, еврейских. В прилагавшемся проекте постановления ЦК предлагалось "освободить от работы в газете тт. Крути, Рабиновича, Мирскую, Кальма (Кальмеера) как явно непригодных для этой работы", а также вместо Фадеева назначить редактором Н. С. Тихонова64.

На сей раз Сталин внял просьбе напористо действовавшего партаппарата. В феврале 1944 г. Фадеева не только убрали из газеты, но и вывели из руководства ССП. Вместо него на вновь учрежденную должность председателя правления союза был утвержден беспартийный, но послушный аппарату Тихонов. Этому литератору предстояло больше представительствовать, чем править, тогда как реальным главой ССП стал первый заместитель Александрова Д. А. Поликарпов, назначенный секретарем правления писательского союза65.

Драматических последствий такого внедрения агитпроповцев в руководство творческой организацией долго ждать не пришлось. Уже через несколько месяцев появилось "д,ело" Литературного института - высшего учебного заведения, функционировавшего при ССП с 1934 г. Исходным пунктом послужила информация из МГК ВКП(б) о том, что некоторые студенты института в качестве альтернативы социалистическому реализму выдвинули новую "литературную платформу", именуемую "необарокко", которая, "базируясь на поэзии И. Л. Сельвинского и других конструктивистов", служила орудием критики творчества К. М. Симонова. "Сигналом" этим в ЦК заинтересовались, хотя особенно ему не удивились, ибо Литературный институт уже успел зарекомендовать себя на Старой площади как рассадник непозволительного вольномыслия. Еще в 1941 -1942 гг. за "антисоветскую пропаганду" было арестовано шесть студентов института (в том числе, будущий скульптор Ф. Сучков). Тем не менее, предвкушая солидные политические дивиденды от громкого разоблачения опасной для государства крамолы, провер

кой института занялись лично Александров и Поликарпов. 18 мая 1944 г. они положили на стол Щербакову справку "Осостоянии Литературного института при Союзе советских писателей", в которой наиболее активными антисоветчиками были названы студенты Бе-линков, Элыптейн и Ингал. Давались и личные характеристики этих возмутителей институтского спокойствия, вот одна из них: "Белин-ков*, двадцати двух лет, по национальности еврей. Сын бухгалтера, дипломник, учился в семинаре Сельвинского, называет его своим апостолом и учителем; посещал писателя Шкловского и находился под его влиянием; в настоящее время арестован органами государственной безопасности; представил как дипломную работу рукопись "Черновик чувств", что является антисоветской вылазкой; открыто симпатизирует философам-идеалистам Платону, Канту, Бергсону, Ницше; пишет о себе как о заговорщике и конспираторе: "От своих друзей я требую партийности... Кроме того, в душе я заговорщик и конспиратор..."".,

Приводилась и "национальная" статистика: "студентов русских -76 человек (67 %), евреев - 28 человек (24 %), украинцев - четыре человека, армян - два человека".,

* А. В. Белинков считался лидером нонконформистского студенчества Литературного института. 30 января 1944 г. был арестован и приговорен к 8 годам лагерей. До "посадки" на коллективных читках у себя на квартире успел ознакомить 250 студентов с написанным в стиле "необарокко" романом "Черновик чувств", названным так по совету М. М. Зощенко. За литературную деятельность в лагере получил дополнительный 25-летний срок. На свободу вышел в 1956 г. а в 1968-м, находясь в командировке в Югославии, бежал на Запад. В 1996-м, через двадцать шесть лет после смерти автора, его извлеченный из архива КГБ "Черновик чувств" был издан в Москве.

Агитпроп потребовал не только снять с работы директора Литературного института, но и закрытия самого учебного заведения, что и было 26 июля 1944 г. санкционировано постановлением Секретариата ЦК. Однако, казалось бы, безнадежное для института положение спас, как это не парадоксально, критиковавшийся "необарокковца-ми" К. М. Симонов, убежденный в том, что в интересах талантливых фронтовиков с "богатым жизненным опытом" необходимо сохранить уникальное учебное заведение, очистив его, "р,азумеется", от "накипи" "прилитературных девушек и зеленых юнцов, не видевших жизни". И поскольку в результате опалы Фадеева "р,ейтинг? Симонова как еще одного фаворита "от литературы" Сталина резко возрос, последний прислушался к его мнению и отменил уже вступившее в действие решение Секретариата, что случалось чрезвычайно редко66.

Реакция в обществе на "еврейскую чистку?

Хотя антисемитская подоплека этого и других вышеописанных эпизодов тщательно скрывалась, чиновники, проводившие под прикрытием всесильной власти подобные чистки, все же не могли быть полностью уверенными в собственной безнаказанности. Они, конечно, отдавали себе отчет в том, что антиеврейская направленность их действий не вполне легитимна, и потому не могли не ощущать двусмысленности своего положения. Больше всего их тревожило то, что формальная незаконность антисемитской политики делала их уязвимыми как для критики сверху (в скандальных ситуациях начальство, случалось, лицемерно переводило "стрелку" персональной ответственности за "извращение национальной политики" на подчиненных), так и особенно для критики снизу, то есть не ограждала от порой бурной реакции жертв такой политики и людей, им сочувствовавших. Особенно много таких протестов было на начальной стадии официального антисемитизма (с конца 1930-х до середины 1940-х гг.), когда общество, столкнувшись с его первыми проявлениями, погрузилось в смятение, преодолеть которое смогло лишь освоив новые правила игры. В начале этой "адаптации" немало евреев терялось в догадках, предлагая собственные версии происходившего. Охватившая их тревога особенно ярко отразилась в строках датированного 13 мая 1943 г. письма ветерана партии Я. Гринберга, в котором тот, выражая ?чаяния большой группы художественной интеллигенции", обращался к Сталину: ".,..чем можно объяснить, что в нашей советской стране в столь суровое время мутная волна отвратительного антисемитизма возродилась и проникла в отдельные советские аппараты и даже партийные организации" Что это" Преступная глупость не в меру ретивых людей, невольно содействующих фашистской агентуре, или что-либо иное? Существуют собственные измышления и догадки о том, что, возможно, сверху было дано какое-то указание о развитии русской национальной культуры, может быть, даже о проведении национального регулирования выдвигаемых кадров. В органах, ведающих искусством, об этом говорят с таинственным видом, шепотом на ухо. В результате это породило враждебное отношение к евреям, работающим в этой области. На практике получилось так, что секторы кадров в Комитете по делам искусств и ему подведомственных аппаратах подбирают только русских работников вплоть до администратора передвижного театра. <...> Эта политика развязала многим темным и неустойчивым элементам языки, и настроение у многих

коммунистов очень тяжелое... Знаю, что с большой тревогой об этом явлении говорят народный артист тов. Михоэлс, народный артист А. Я. Таиров... Известно, что ряд представителей художественной интеллигенции (евреев) обратились к писателю И. Эренбургу с просьбой поставить этот вопрос. Со мной об этих явлениях говорил писатель Борис Горбатов. Уже дошло до того, что отдельные коммунисты (русские) и даже секретари низовой партийной организации (например, в Управлении по делам искусств Мосгорисполкома) начинают совершенно официально ставить вопрос о "засоренности" аппарата евреями, выдвигают обвинения в "протаскивании евреев". В Управлении по делам искусств пришлось даже делать подсчет и определять, нарушена ли еврейская норма: четыре еврея на 30 работников аппарата!?

В конце письма автор, подозревавший, что обострение "еврейского вопроса? - не случайность, просил Сталина лично разобраться в этом деле. Однако, действуя по установившейся схеме, секретарь Сталина А. Н. Поскребышев, не доложив письма вождю, направил его "по принадлежности" Щербакову, тот - А. А. Андрееву, который, в свою очередь, - в УПиА, упрятавшее неприятное послание в архив67.

Примерно тогда же к Сталину обратилась и Л. С. Штерн, первая советская женщина-академик, приехавшая в страну социализма из Швейцарии в 1925 г. и в 1929-м возглавившая основанный ею Институт физиологии. В своем письме она поведала, что встревожена информацией, полученной от некоего профессора Штора, работавшего у нее в институте и возглавлявшего кафедру в МГУ. Тот пожаловался на ректора университета, который, ссылаясь на будто бы принятое постановление правительства, предложил ему отказаться от руководства кафедрой: "неудобно, когда в университете Ломоносова у руководства кафедрой стоит еврей". Штерн сообщила также, что потом и сама была приглашена к директору Тропического института АН СССР П. Г. Сергиеву, который от имени наркома здравоохранения СССР Г. А. Митерева потребовал от нее как главного редактора "Бюллетеня экспериментальной биологии и медицины" уволить двух сотрудников-евреев, работавших в редакции журнала. Подкрепляя свое указание, Сергиев тоже сослался на некое указание сверху о сокращении евреев в руководстве медициной чуть ли не на 90 %. "Видите ли, - пояснил он Штерн, - Гитлер бросает листовки и указывает, что повсюду в СССР евреи. А это унижает культуру русского народа". Устное указание Митерева произвело на Штерн столь тягостное впечатление, что та не могла сдержать слез, информируя о

нем своих коллег и друзей. Своими переживаниями она поделилась и с Е. Ярославским, который, засомневавшись в существовании официальной антиеврейской директивы, посоветовал обратиться к Сталину, что она и сделала.

Через несколько дней Штерн вызвали в ЦК, где по поручению Сталина ее приняли Маленков и Шаталин. Не знакомая с аппаратным политесом, она в резкой форме заявила им, что известные ей факты гонений на евреев - "это дело вражеской руки и, возможно, даже в аппарате ЦК завелись люди, которые дают такие указания". Явно не ожидая столь категоричных выводов, Маленков растерялся и, не придумав ничего лучшего, заявил, что разговоры об официальном антисемитизме это происки "р,азного рода шпионов-диверсантов", которые во множестве забрасываются гитлеровцами в советский тыл. По словам Штерн, Маленков тогда "сильно ругал Сергиева, а потом сказал, что необходимо восстановить редакцию в таком виде, в каком она была прежде".,

С аналогичным протестом обратился в ЦК и главный врач столичной Боткинской больницы Б. А. Шимелиович*, которого Маленков также вынужден был успокаивать, вызвав на Старую площадь. Вскоре нарком Митерев получил нагоняй от ЦК: там не понравились его грубые методы антиеврейской чистки, вызвавшие нежелательный для властных структур скандал68.

Тем не менее, когда в 1944 г. создавалась Академия медицинских наук СССР, среди ее 60 членов оказалось только 5 евреев, что, конечно, не вполне соответствовало той довольно существенной роли, которую играли интеллигенты этой национальности в тогдашней медицине69.

* В начале 1944 г. Шимелиович по просьбе руководства ЕАК подготовил проект записки руководству страны. Он писал: ".,..нельзя пройти мимо того неоспоримого факта, что в результате войны антисемитизм находит благоприятную почву во многих весьма ответственных учреждениях... и ... находит свое выражение... в открытой, грубой и беззастенчивой форме в виде освобождения евреев от должностей и т. д. Все это создает... особо тяжелое настроение у довольно значительной части еврейской интеллигенции...". Отправить наверх столь откровенное послание руководители ЕАК, разумеется, не решились (Неправедный суд. Последний сталинский расстрел. С. 209).

Еврейская интеллигенция, как и весь советский народ, радостно предчувствовала скорую победу над фашизмом. Однако те ее представители, которые так или иначе контактировали с верхами и ощущали, что называется, на себе идейно-политическую трансформацию сталинизма, не могли не испытывать и резонную тревогу по поводу

своего послевоенного завтра. Красноречивым подтверждением тому служит текст секретного спецсообщения об "антисоветских проявлениях и отрицательных политических настроениях среди писателей и журналистов", направленного в 1943 г. наркомом госбезопасности В. Н. Меркуловым в Кремль. Среди прочих в нем были зафиксированы следующие характерные высказывания поэта М. А. Светлова: ".,..революция кончается на том, с чего она началась. Теперь - процентная норма для евреев, табель о рангах, погоны и прочие "р,адости". Такой кругооборот даже мы не предвидели...", и литератора В. Б. Шкловского: ".,..меня по-прежнему больше всего мучает та же мысль: победа ничего не даст хорошего, она не внесет никаких изменений в строй... Значит, выхода нет. Наш режим всегда был наиболее циничным из когда-либо существовавших, но антисемитизм коммунистической партии - это просто прелесть... Нынешнее моральное убожество расцветет после войны"70.

Показательно, что подготовил эту информацию никто иной как заместитель начальника 3 отдела 2 управления НКГБ СССР майор государственной безопасности Ф. Г. Шубняков, который спустя несколько лет примет непосредственное участие в тайной ликвидации Михоэлса.

***

Начав оформляться как политика советского аппарата еще до войны, официальный антисемитизм с ее началом был практически свернут советским руководством, которое, в том числе, и в интересах собственного выживания должно было полностью сосредоточиться на мобилизации общества на отражение фашистской агрессии. Более того, для достижения этой цели сталинский режим пошел на создание ЕАК, что стимулировало общественную активность еврейской творческой интеллигенции и обернулось немалым ее вкладом в достижение победы над врагом.

Однако после того как нацистский "блицкриг" был отражен, и советские верхи почувствовали себя более или менее уверенно, антисемитизм вновь начал заявлять о себе. Особенно отчетливо это проявилось в замалчивании трагедии Холокоста и инициированной в 1942 г. негласной кадровой чистке в рядах творческой ИЕП. Эта кампания, прикрывавшаяся демагогическим лозунгом борьбы "за чистоту русского искусства", наглядно показала, что пропагандистские спекуляции на русском патриотизме определенно способствовали усилению официального антисемитизма, развитие которого, вместе с тем, носило отнюдь не прямолинейный характер. Дело в

том, что на генезис этого феномена оказывала сильное влияние как изменчивая и прихотливая воля вождя, так и перманентно инспирировавшаяся последним борьба за власть между группировками, существовавшими в управленческой элите. Такая "технология" внутриноменклатурных разборок помогала Сталину поддерживать свое единовластие. Когда, например, он благоволил к Маленкову и Щербакову, повышая тем самым их властный "р,ейтинг", почти всегда происходило ужесточение антиеврейских кадровых чисток, а если в фаворе оказывались конкуренты последних - Жданов и стоявшие за ним "ленинградцы" - наблюдалось частичное их свертывание. В полной мере такая закономерность проявилась уже после войны. Наряду с прочим это означало, что временами к подобию либерализма вынужден был прибегать даже жесткий сталинский режим, повышавший таким парадоксальным образом свою жизнестойкость. (Поистине, даже знойной и засушливой пустыне ради поддержания скудного жизненного баланса необходим, пусть и редко, освежающий дождь).

Сталкиваясь в годы войны с еще робкими проявлениями официального антисемитизма, еврейская интеллектуальная элита верила или, точнее, хотела верить, что начавшие практиковаться в отношении нее ограничения носят преходящий, случайный характер, что они исходят от отдельных чиновников и порождены трудностями военного времени. Казалось, что закончится война, быстро наладится нормальная жизнь, и с ожившим было антисемитизмом как "пережитком прошлого" будет покончено навсегда. Однако подобным мечтам не суждено было сбыться. Впрочем, самое серьезное, что могло произойти, - легализация скрытого аппаратного антисемитизма и слияние его в едином потоке со стихийной юдофобией масс, - к счастью, не случилось. Пока шла война, прагматичный Сталин не решился на масштабные антиеврейские действия, хотя его завуалированный личный антисемитизм, чутко угадывавшийся ретивым в исполнении прихотей ?хозяина" аппаратным окружением, скорее всего, и спровоцировал ту же кампанию "за чистоту русского искусства". Однако вождь не мог не понимать, что подобная авантюра чревата для советских верхов непредсказуемыми последствиями: дискредитацией в глазах мирового общественного мнения, неизбежными осложнениями во взаимоотношениях с союзниками, усилением межнациональных трений внутри общества и подрывом его единства и сплоченности, наконец, нежелательным отождествлением с нацистской идеологией и политикой. Поэтому в интересах дела (точнее, сохранения собственной власти) Сталин не только не допустил серьезных проявле

ний "бытовой" юдофобии, но и усиления официального антисемитизма, ограничивая его пока узкими рамками. Однако после войны в стране и мире сложилась принципиально иная ситуация, чреватая, как оказалось, серьезными испытаниями для советского интеллектуального еврейства.

Примечания

1 Шехтман И. Советское еврейство в германо-советской войне // Еврейский мир. Сб. 1944 года (Нью-Йорк, 1944). Иерусалим-М.-Мн. 2001. С. 231; Deutcher I. Stalin: A Political Biography. New York, 1967. P. 175; Шварц С. M. Антисемитизм в Советском Союзе. Нью-Йорк, 1952. С. 236-238, 253.

2 Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. 2. М. 2002. С. 343-348.

3 Шварц С. М. Указ. соч. С. 239.

4 Отечественные архивы. 1995. - 2. С. 29-30; Известия ЦК КПСС. 1990. - 7. С. 211; - 9. С. 212; - 10. С. 207.

5 Известия ЦК КПСС. 1990. - 6. С. 208.

6 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 67. Л. 226-228.

7 Куповецкий М. С. Людские потери еврейского населения в послевоенных границах СССР в годы Великой Отечественной войны // Вестник Еврейского университета в Москве. 1995. - 2 (9). С. 137, 145, 151; Альтман И. А. Жертвы ненависти. Холокост в СССР 1941-1945 гг. М. 2002. С. 303; Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации. С. 5-7. Altshuler М. Op. cit. Р. 9,16. Шварц С. М. Указ. соч. С. 238, 253. Die Dimension des V?lkermordes / Hrsg. von W. Benz. M?nchen, 1991. S. 560.

8 Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации. С. 39.

9 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 175. Л. 7 об.-8; Шехтман И. Указ. соч. С. 240-242.

10 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 85. Л. 83-84.

11 Бердяев Н. А. Духи русской революции. М. - Париж, 1922. С. 25.

12 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1041. Л. 26.

13 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 35. Л. 74.

14 Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.,

1948. С. 28.

15 Правда. 1942. 7 января.

16 Правда. 1942. 28 апреля.

17 Правда. 1942.19 декабря.

18 Безыменский Л. А. Будапештский мессия: Рауль Валленберг. М. 2001.

С. 32-49; Альтман И. А. Жертвы ненависти. С. 393-398.

19 Правда. 1943. 5 августа; Документы обвиняют. Сборник документов о

чудовищных зверствах германских властей на временно захваченных ими

советских территориях. Вып. 1. М. 1943. С. 26; Сообщения Чрезвычайной

государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний не-

мецко-фашистских захватчиков и их союзников. М. 1944. С. 4-10; Зверства немецко-фашистских захватчиков. Документы. М. 1941-1945. Т. 5. С. 79,80, 149. Т. 12. С. 23-24, 34-45, 58, 59. Т. 13. С. 24, 33-35, 50-53, 74, 75, 81-83. Т. 14. С. 13-17; Шварц С. М. Указ. соч. С. 179.

20 Правда. 1944. 20 сент. 23 дек.; 1945. 5 апреля.

21 Правда. 1945. 7 мая.

22 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 285. Л. 103-108.

23 Большевик. 1942. - 16. С. 40-45.

24 Большевик. 1942. - 19-20. С. 96.

25 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 63. Л. 206-206 об. 211, 213; Еврейский ан-

тифашистский комитет в СССР, 1941-1948. Документированная история. /

Под ред. Ш. Редлиха и Г. В. Костырченко. М. 1996. С. 50-52.

26 Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941-1948. Документ,

история. С. 35-47.

27 ГА РФ. Ф. 8114. On. 1. Д. 916. Л. 27-32. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 868.

Л. 42-43.

28 Советско-израильские отношения. 1941-1953. Сб. документов. В 2-х тт. /

Ред. Б. Л. Колокольников, Э. Бенцур и др. М. 2000. Т. 1. Кн. 1. С. 15-21,24.

29 Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941-1948. С. 13-26;

Redlich S. Propaganda and Nationalism in Wartime Russia: The Jewish Anti-

Fascist Committee in the USSR. 1941-1948. Boulder (USA), 1982. P. 15-37.

30 Levin N. The Jews in the Soviet Union since 1917. Paradox of Survival.

Vol.1. P. 364,372.

31 Щит и меч. 1992.3 сентября. - 36 (126).

32 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 59. Л. 29; Д. 35. Л. 62-63; Д. 106. Л. 1-3;

Д. 112. Л. 126; Советско-израильские отношения. Т.1. Кн. 1. С. 68-70; Не-

праведный суд. Последний сталинский расстрел. Стенограмма судебного

процесса над членами Еврейского антифашистского комитета / Отв. ред.

В. П. Наумов. М. 1994. С.146-149,154,159.

33 Неправедный суд. С. 169-170, 234.

34 Герцль Т. Еврейское государство. Опыт новейшего разрешения еврейско-

го вопроса // Авинери Ш. Происхождение сионизма. Основные направления в

еврейской политической мысли. М. 2004. С. 205-209; Гиленсон Б. Приближа-

ли День Победы, как могли // Еврейская газета. 1992. - 9 (73).С. 6.

35 Михоэлс Соломон Михайлович. Статьи, беседы, речи. С. 280.

36 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1941. Л. 6, 109; Эренбург И. Г. Люди, годы,

жизнь // Собр. соч. в 9 тт. М. 1967. Т. 9. С. 362.

37 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 37. Л. 112.

38 Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941-1948. С. 80.

39 ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 27. Д. 973. Л. 123.

40 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 190. Л. 16-17.

41 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 118. Л. 8-10; Ортенберг Д. И. Сорок тре-

тий: рассказ-хроника. М. 1991.С. 399.

42 Изаков Б. Р. "Летучие годы, дальние края..." От 20-х до 80-х: Запис-

ки старого журналиста. М. 1988. С. 186; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 925.

Л. 71- 72; Оп. 119. Д. 211. Л. 196.

43 РГАСПИ. Ф. 17. On. 125. Д. 127. Л. 125, 200, 220; Блокнот агитатора

Красной Армии. 1944. - 3. С. 46.

44 Подробно: Арад И. Холокауст. Иерусалим, 1990. С. 102-130; Свер-

длов Ф. Д. В строю отважных. Очерки о евреях - Героях Советского Сою-

за. М. 1992. С. 9-10; Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. 2. С. 357-369;

Шварц С. М. Указ. соч. С. 185-189.

45 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 127. Л. 175-175 об.

46 ГА РФ. Ф. 8114. On. 1. Д. 903. Л. 56-38; Эйникайт. 1943.15 марта.

47 РГАСПИ. Ф.17. Оп. 125. Д. 158. Л. 17-20; Оп. 128. Д. 868. Л. 87; Зве-

нья. Исторический альманах. Вып. 1 / Ред.-сост. Н. Г. Охотин, А. Б. Рогинс-

кий. М. 1991. С. 550; ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 167. Л. 10-11; Илья Эренбург.

Люди, годы жизнь: фрагменты, запрещенные цензурой / Подг. Б. Я. Фрезин-

ским // Независимая газета. 1991. 29 января. С. 5.

48 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 349. Л. 24; ГАРФ. Ф.8114. On. 1. Д. 910.

Л. 28-29; ЦАФСБ РФ. Дело Еврейского антифашистского комитета

(? 2354). Арх. - Р-3208. Т. 41. С. 54-75.

49 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 162. Л. 45; Оп. 117. Д. 429. Л. 87-89.

50 Еврейский антифашистский комитет в СССР. 1941-1948. С. 173.

51 "Литературный фронт". История политической цензуры 1932-1946 гг.

Сб. документов. С. 156-157.

52 Guzenko I. The Iron Curtain. New York, 1948. P. 157; Юность. 1989. - 9.

С. 73.

53 Цит. по: Собеседник. 1990. - 31.

54 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 123. Л. 21-24.

55 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 839. Л. 149,153; Оп. 125. Д. 235. Л. 146-148.

56 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 119. Д. 12. Л. 126-133; Оп. 125. Д. 126. Л. 16-17.

57 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 124. Л. 66-71.

58 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 126. Л. 11-12.

59 Громов Е. С. Сталин: власть и искусство. М. 1998. С. 350-352.

60 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 333. Л. 6.

61 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 216. Л. 101-104.

62 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1051. Л. 44; Оп. 117. Д. 408. Л. 90. Д. 452.

Л. 160-176; Д. 463. Л. 156-157; Д. 672. Л. 101.

63 РГАСПИ. Ф. 17. On. 117. Д. 347. Л. 29, 37.

64 См.: "Литературный фронт". С. 76-104; РГАСПИ. Ф.17. Оп. 125.

Д. 193. Л. 140-148.

65 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 431. Л. 147,152-158.

66 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 477. Л. 61-61об.; Оп. 125. Д. 285. Л. 71-73.

67 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 136. Л. 121-122,123-125.

68 Неправедный суд. Последний сталинский расстрел. С. 209,276,317-318.

69 Медицинский работник. 1944.16 ноября.

70 Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б)-

ВКП(б), ВЧК-ОГПУ-НКВД о культурной политике. 1917-1953. М. 2002.

С. 489,493-494.

Глава 3. НАРАСТАНИЕ ГОНЕНИЙ (1945-1949)

Борьба с ?"антипатриотами"' и "космополитами"'

Победный 1945-й явился для Сталина не только годом военного триумфа, ознаменовавшегося увенчанием его "имперской короной" в виде преподнесенного маршалами звания генералиссимуса. Это был также год апофеоза сталинской национально-государственной доктрины, апеллировавшей к традициям русского патриотизма. Не случайно, выступая 24 мая в Кремле на приеме в честь командующих войсками Красной армии, генсек провозгласил тост "за здоровье русского народа", который "заслужил в <...> войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов... страны"1.

Однако интересы мощной империи, которая, установив контроль над Восточной Европой и превратившись в мировую державу, вышла за пределы одного государства, не позволяли Сталину почивать на лаврах триумфатора. Локомотив международной политики на всех парах въезжал в мрачный и весьма протяженный "тоннель" холодной войны, драматической точкой отсчета которой стала, по мнению многих, фултонская речь У. Черчилля 5 марта 1946 г. заявившего, что от Штеттина на Балтике и до Триеста на Адриатике железный занавес опустился на Европейский континент2. В анналы истории позднее вошли и такие знаменательные вехи этой эпохи, как американские "д,октрина Трумэна", "план Маршалла" и советская блокада Западного Берлина. Мир раскололся на две противостоящих и враждебных друг другу политические силы: "свободный мир", признанным лидером которого были США, и, по определению Жданова, "лагерь антиимпериалистический и демократический во главе с СССР"3. Идеологические разногласия, приглушенные, было войной, теперь, в связи с возникновением биполярной системы политического миропорядка ("капиталистический Запад против коммунистического Востока?), вновь вышли в на передний план, став

лейтмотивом набиравшей силу глобальной идейно-политической конфронтации.

Вот почему в действиях Сталина тогда явственно обозначилось стремление осуществить в кратчайшие сроки тотальную идеологическую мобилизацию общества, возродить господствовавшую в стране в первые послереволюционные десятилетия психологию осажденной крепости. Однако достижению этой цели препятствовала инерция победной эйфории народа, принесшего неисчислимые жертвы за право на достойную мирную жизнь и продолжавшего в большинстве своем симпатизировать странам-союзницам по антигитлеровской коалиции. То же самое можно сказать и о подспудной деидеологизации советского общества, которая заметно усилилась с конца 1930-х гг. (с момента заключения пакта с Германией и укрепления позиций в советском руководстве номенклатурной технократии во главе с Маленковым и Берией) и достигла своего пика в годы войны (роспуск в угоду западным демократиям Коминтерна, частичная реабилитация Русской православной церкви и т. п.).

Чтобы пресечь дальнейшее всенародное "идейное разоружение", Сталин уже спустя несколько месяцев после окончания войны приступил к "закручиванию гаек" в духовной сфере. В этом крылась одна из причин "отлучения" в 1946 г. технократа-хозяйственника Маленкова от Секретариата ЦК и руководства идеологической сферой и возвышения опытного партфункционера гуманитарного склада А. А. Жданова. Последний, сохранив приверженность революционно-большевистской догме, с таким энтузиазмом (несмотря на слабое здоровье) взялся за реализацию послевоенного идеологического курса диктатора, что этот политический феномен даже вошел в историю под мрачноватым названием ?ждановщина". И хотя на самом деле Жданов лишь публично разыгрывал сценарии, закулисным автором которых был Сталин, это не мешало ему воспринимать их как собственные.

Презентацией новой идеологической кампании стало широко распропагандированное поношение А. А. Ахматовой и М. М. Зощенко. Именно тогда в принятом 14 августа 1946 г. постановлении ЦК ВКП(б) впервые прозвучала резкая критика литераторов за дух "низкопоклонства по отношению ко всему иностранному?4.

С 1947 г. борьба с "антипатриотизмом" вылилась в массированную кампанию, и сигналом к этой атаке по всему идеологическому фронту стало так называемое "д,ело "КР"? - организованное властями показательное разбирательство по поводу передачи американцам "секретного антиракового препарата", разработанного советскими

микробиологами супругами Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскиным. В июне 1947 г. эти ученые подверглись шельмованию, представ перед специально учрежденным при Минздраве СССР "судом чести"*.

В зале присутствовали светила советской науки, известные всей стране медики, в том числе и еврейского происхождения. Многие в ходе прений с энтузиазмом осуждали "продавших родину антипатриотов", не догадываясь, что очень скоро некоторые из них будут заклеймены как "космополиты" или того хуже - "убийцы в белых халатах". Среди немногих, кому на том процессе удалось сохранить здравый смысл, была Л. С. Штерн, сказавшая в кулуарной беседе: "Этот суд - страшное дело"5.

На усиление культурного изоляционизма советской творческой интеллигенции, "ограждение" ее от "западнических течений", олицетворявших собой "по существу распад музыкальной формы, патологическое ее перерождение", было направлено подготовленное Ждановым постановления ЦК "Об опере "Великая дружба" В. Мурадели" от 10 февраля 1948 г. В том же году прошла печально знаменитая августовская сессия Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина (ВАСХНИЛ), закрепившая монополию руководства отечественной биологической наукой в руках Т. Д. Лысенко, ловкого авантюриста, демагога и более чем посредственного ученого, заклеймившего своих оппонентов как "вейсманистов - морганистов", эпигонов западных "лжеученых" - генетиков.

Следующим пароксизмом пропагандистского наступления на "антипатриотов" стала кампания против "космополитов", которая, как оказалось, в значительной мере была направлена против ИЕП.

* По постановлению ЦК ВКП(б) от 28 марта 1947 года такие же суды были созданы всеми министерствами и центральными ведомствами. (Подробно о "д,еле "КР"" и "судах чести" см.: Есаков В. Д. Левина Е. С. Дело KP. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М. 2001).

Грозовые тучи над головами будущих жертв борьбы с космополитизмом стали сгущаться задолго до 1949 г. когда началась массированная идеологическая атака на них. Само слово "космополит" вошло в советский пропагандистский обиход еще в период войны, но, употребляясь от случая к случаю, оно до поры до времени не ассоциировалось с образом врага и тем более не носило характера расхожего ярлыка, который потом будет навешиваться властью на тех, в чьей преданности родине или, точнее, советскому государству она усомнится. Однако уже тогда под этим выражением подразумевалось совсем не то, что в него вкладывал, скажем, римский им

ператор-стоик Марк Аврелий, не без гордости провозглашавший: "Ты - гражданин мира, ты - космополит".,

В послевоенном восприятии сталинских пропагандистов космополиты тем более не ассоциировались с гражданами будущего мира, лишенного государственных границ, да и самих наций, слившихся в единое человеческое сообщество, говорящее на одном языке и оставившее в прошлом войны, вражду и предрассудки на национальной почве. Происходившее тогда в стране в ущерб здравому смыслу стремительное усиление ксенофобии и изоляционистских настроений диктовало совершенно противоположную по смыслу трактовку, сводившуюся к тому, что космополиты - жалкие отщепенцы, в силу моральной испорченности и комплекса национальной неполноценности отвергающие культуру, историю и достижения своего народа и пресмыкающиеся перед "более передовыми" нациями, и потому достойные лишь презрения и осуждения.

В том, что термин "космополитизм" еще в войну стараниями советской пропаганды стал приобретать негативную семиотику, не было ничего случайного. Именно тогда произошел первый всплеск чиновного антисемитизма, который проявился в виде настойчивых попыток начать сверху так называемое национально-кадровое регулирование, означавшее на практике прежде всего постепенное вытеснение евреев из управленческих структур. Но поскольку верхушечная юдофобия носила латентный характер, публично она выражалась в форме обвинений в недостаточном патриотизме или его полном отсутствии. Возникло неписанное аппаратное правило в виде следующего неформального совета: "Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом".,

Корни этого циничного присловья уходят в XIX век, когда из погрузившейся в романтику этнонационализма Европы в Россию перекочевал легендарный образ Агасфера, "Вечного жида? - бессмертного грешника и бесприютного скитальца во времени и пространстве. В середине 1850-х гг. писатель И. А. Гончаров, например, мог в цикле путевых очерков ?Фрегат "Паллада"" поставить недрогнувшей рукой знак равенства между космополитом и ?жидом". Однако то, что воспринималось естественным образом в XVIII-XIX веках, когда антисемитизм открыто проповедовался, к примеру, такими выдающимися европейскими мыслителями, как Вольтер, Кант, Гегель, Шопенгауэр, к середине XX столетия, отмеченного бурным прогрессом во всех областях и страшной трагедией Холокоста, превратилось в нетерпимый и вредный анахронизм.

Однако, когда и по окончании Второй мировой войны в сталинском Советском Союзе пропагандисты заговорили о еврейском историке Иосифе Флавии как о первом космополите и стали проклинать "бандитского" космополита Троцкого, стало очевидным, что вековой предрассудок отнюдь не канул в прошлое вместе с поверженным гитлеровским нацизмом6.

Истинный смысл иностранного слова "космополит" вряд ли был понятен простым советским людям*, зазвучавшее особенно часто после войны оно воспринималось ими по преимуществу как одно из обозначений евреев. В основе такого отождествления лежало то, что в результате кардинальных социальных изменений, произошедших с начала века на территории бывшей Российской империи, евреи, оторвавшись в массе своей от национальных корней, в значительной мере утратили родной язык, самобытную культуру, религию, традиционный уклад жизни. За сравнительно короткий исторический период произошла почти полная их деэтнизация. Точнее, советскими евреями был пройден первый этап ассимиляции, в результате которого они, еще не вполне идентифицируя себя с русскими как доминирующей национальностью (процесс полного растворения в инонациональной среде происходит в течение жизни нескольких поколений), в значительной мере интернационализировались. Русский философ и культуролог Л. П. Карсавин, погибший в 1952 г. в ГУЛАГе, писал, что "ассимилирующийся и отрывающийся от своего народа еврей неизбежно становится абстрактным космополитом: не находит себе места ни в одном народе и остается в пространстве между нациями, [как] интернационалист"7.

* Вспоминается эпизод из фильма М. М. Хуциева "Весна на Заречной улице? (1956 г.), где шофер из промышленной глубинки так подтрунивает над молодой учительницей из Москвы: "Да, красоты здесь не наведешь. У нас космополитических кабинетов нет".,

Конечно, в СССР в результате интенсивной межэтнической интеграции, происходившей посредством межнациональных браков, миграции населения, под влиянием официальной пропаганды о дружбе народов и формировании единого советского народа, а также вследствие борьбы с так называемым буржуазным национализмом, одновременно интернационализировались ("советизировались") и другие народы, в том числе и русские. Однако в случае с последними, обладавшими сильной, так сказать, национальной инерцией (в силу значительной численности населения и его коренного характера), это происходило гораздо медленнее, чем с таким экстерриториальным национальным меньшинством, как евреи.

Такая неравномерность деэтнизации народов СССР привносила в общество болезненные противоречия, усугубляемые затеянными Сталиным пропагандистскими играми вокруг русского патриотизма, вектор которого был направлен в противоположную от интернационализации сторону. Выступая за внутреннюю консолидацию советских этносов вокруг доминирующей русской национальности, диктатор в условиях холодной войны воспринимал космополитизм прежде всего как эманацию агрессивного и стремящегося к глобальной гегемонии американского империализма, как своеобразный инструмент идеологической и культурной экспансии США в мире.

Обвиненными в космополитизме в принципе могли быть представители любой национальности (прежде всего интеллектуалы), тем или иным образом контактирующие с Западом (профессиональные, научные связи и интересы) или конструктивно апеллирующие к нему. Однако наиболее уязвимыми были евреи, имевшие многочисленных родственников за границей, где их соплеменники занимали ведущие позиции в интеллектуальной элите США и стран Западной Европы. По подсчетам современного израильского историка Б. Пинкуса, просмотревшего 56 советских периодических изданий за 1948-1953 гг. евреи составили 71 % всех представителей интеллигенции, обвиненных в космополитизме8.

Так получилось, что у истоков новой пропагандистской кампании, стоял уже не Агитпроп ЦК ВКП(б), чей начальник Александров как креатура попавшего в опалу Маленкова был отставлен в 1947 г. а Союз советских писателей (ССП) во главе с А. А. Фадеевым. Новое возвышение последнего пришлось на разгар громкого литературно-политического скандала, связанного с Ахматовой и Зощенко. 13 сентября 1946 г. Фадеев, вернувший благорасположение Сталина, был назначен генеральным секретарем писательского союза, а в феврале 1947 г. - председателем комитета по Сталинским премиям в области искусства и литературы. Карьерная реабилитация писателя обусловливалась не только тем, что он был фанатично предан Сталину, став его своеобразным "медиумом", улавливавшим любое желание и слово вождя, но еще и тем, что именно тогда понадобился авторитетный интеллектуал, способный, реализуя волю диктатора, преодолеть латентное сопротивление инертной бюрократии и инициировать очередную пропагандистско-кадровую кампанию.

Новый социальный заказ был сформулирован властью на состоявшейся 13 мая 1947 г. в Кремле встрече Сталина, Жданова и Молотова с руководством ССП в лице Фадеева, Симонова и Горбатова. Пообещав от имени государства щедрую материальную поддержку

ССП, Сталин представил "эскиз" своего идеологического задания: "А вот есть такая тема, которая очень важна <...> которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию <...> профессоров, врачей... у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой..."9.

Зерно тревожной мысли вождя упало в давно подготовленную почву. Еще 1943 г. Фадеев в ноябрьском номере журнала "Под знаменем марксизма" рассуждал о ?ханжеских проповедях беспочвенного космополитизма". Так что писательская верхушка была готова к подобному наказу и восприняла его как сигнал к действию. Уже в конце июня 1947 г. Фадеев, выступая на XI пленуме правления ССП, направил свой обличительный пафос против "отдельных представителей интеллигенции", среди которой, как ему представлялось, "д,алеко еще не изжито преклонение перед <...> всем заграничным <...>". Рисуя затем образ типичного представителя низкопоклонников, литературный генсек обрушился с критикой на И. М. Нусинова. Его, возглавлявшего когда-то в ССП секцию еврейских писателей, Фадеев заклеймил словами В. Г. Белинского: "Признаюсь, жалки и неприятны мне спокойные скептики, абстрактные человеки, беспачпор-тные бродяги в человечестве"10. Духовным отцом Нусинова Фадеев объявил академика А. Н. Веселовского (1838-1906), четверть века руководившего кафедрой западноевропейских литератур Петербургского университета и изучавшего русскую словесность во взаимосвязи со славянской, византийской, западноевропейской литературами, то есть, по Фадееву, - в контексте "антинаучной и реакционной идеи "единого мирового потока" развития мировой культуры". Свое выступление Фадеев завершил политической инвективой: "От традиций Веселовского идет и формализм Нусинова, к позитивисту Ве-селовскому профессор Нусинов пришел потому, что этот последний оказался ему ближе, чем марксизм"11.

В "параллельности" нападок на советского профессора еврейского происхождения и давно умершего русского филолога - "западника" проявилась преемственность сталинских идеологов и дореволюционного почвеннического охранительства с присущим тому антисемитизмом. Эта идейная перекличка между двумя эпохами - дореволюционной царской и послевоенной сталинской - не игра ума, как может показаться на первый взгляд, а очевидная реальность, даже хотя бы потому, что временной зазор между ними был относительно невелик.

Решающий бой "антипатриотам? Фадеев должен был дать на следующем, XII пленуме ССП, которой намечался на конец 1948 г. Поскольку этот форум планировалось посвятить обсуждению итогов выполнения постановления ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г. "Орепертуаре драматических театров и мерах по его улучшению", в эпицентре взрыва новой идеологической бомбы должны были оказаться драматурги и театральные критики. Выбор их в качестве "мишени" не был случайным. Сталин, как известно, считал театр по степени эффективности воздействия на массы вторым после кино идеологическим инструментом. В свое время он наставлял приближенных к нему "инженеров человеческих душ": "Не пишите длинных романов, рабочий их все равно не одолеет. Пьесы сейчас тот вид искусства, который нам нужнее всего. Пьесу рабочий легко просмотрит. Через пьесы легко сделать наши идеи народными. Пьесы - самый массовый вид искусства в литературе. Вот почему пишите пьесы"12.

Хотя в главной роли в новом пропагандистском спектакле должно было выступить руководство ССП, "оргподготовкой" XII писательского пленума занимался - по статусу - Агитпроп ЦК. Летом 1948 г. он был реорганизован и стал официально именоваться отделом пропаганды и агитации (ОПиА) ЦК. Главой обновленной структуры стал Д. Т. Шепилов (1905-1995), выдвиженец Жданова, стремившийся зарекомендовать себя просвещенным культуртрегером и в какой-то мере меценатом. Возможно, это назначение Сталин произвел следуя излюбленной методе поддерживать дух соперничества внутри своего ближайшего окружения, ибо предвидел обострение закулисной борьбы между не ладившим с Агитпропом фрондирующим Фадеевыми и новым идеологическим руководителем, которому, дабы самоутвердиться, необходимо было прибрать к рукам чрезмерно самостоятельного литературного генсека. Это обстоятельство, действительно, вскоре породило конфликт, придавший "изнаночной" стороне антикосмополитической кампании характер ожесточенной аппаратной разборки.

Поскольку, как известно, короля делает свита, первые шаги Ше-пилова на новом поприще во многом направлялись его ближайшими подчиненными из сектора искусств ОПиА - Б. С. Рюриковым, В. Н. Прокофьевым, Д. С. Писаревским, которые, скорее, являлись учеными-искусствоведами, нежели партийными функционерами. Как и их шеф, они покровительствовали профессионально близким им, либерально настроенным (условно говоря) столичным театральным критикам, входившим в возникшее сразу после войны объединение, напоминавшее чем-то западную гильдию театральных журналистов.

Поскольку объединение театральных критиков находилось одновременно под эгидой ССП и созданного в 1943 г. Всероссийского театрального общества (ВТО), оно обладало некоторой организационной и творческой автономией. Это позволяло театральным критикам быть в негласной оппозиции к Фадееву, тем более что внутри ССП их поддерживали руководитель комиссии по драматургии А. А. Крон и, самое главное, находившийся в фаворе у Сталина заместитель генсека союза писателей Симонов.

Высокое покровительство окрыляло критиков, рождая у них иллюзии широких возможностей и даже претензии на не всегда конформистские оценки и суждения. Их статьи часто публиковались на страницах массовых престижных периодических изданий, с редакциями которых они имели давно налаженные связи или были штатными сотрудниками некоторых из них. Особенно охотно их печатали в газетах "Советское искусство", "Культура и жизнь", главным редактором которой был Шепилов, в журналах "Новый мир"и "Театр". Однако прозападные эстетические предпочтения театральных критиков, которые власть терпела в первые послевоенные годы, стали все больше диссонировать с ужесточавшимся идеологическим курсом партии. Кроме того, власти все менее были склонны мириться с явным преобладанием евреев среди этой категории литераторов. Еще в июне 1946 г. УК ЦК проинформировало секретаря ЦК А. А. Кузнецова о том, что из 29 критиков, выступающих в печати по вопросам театра, только 6 русских, причем подразумевалось, что большинство остальных критиков - евреи13.

Такое положение раздражало не только цековских чиновников, но и стоявшую за Фадеевым группу драматургов и писателей, поставивших на поток производство незамысловатых, порой даже примитивных по сюжету и диалогам "народных" пьес на злобу дня. Выявить художественную никчемность этих опусов не составляло труда для театральных критиков, публиковавших на них едкие, а порой и ядовитые рецензии. В ответ обиженные драматурги, демагогически именовавшие себя истинными приверженцами метода социалистического реализма и перетянувшие на свою сторону Фадеева (играя на его пристрастии к лести и алкоголю), стали сплачиваться, захватывая ключевые позиции в ССП. Негласный лидер авторов пьес "д,ля народа" драматург А. В. Софронов в 1947 году возглавил партийную организацию ССП, а в апреле следующего года сменил критика Л. М. Су-боцкого (обвинялся в том, что "затирал многих талантливых русских писателей" и насаждал в аппарате ССП "своих людей исключительно нерусской национальности", создав из них славословящий ?хор

Субоцкого") на посту секретаря правления союза14. С подачи Фадеева и благодаря поддержке покровителей во власти произведения Софронова и его единомышленников - А. А. Сурова (в 1952 г. этот автор пьесы "Порядочные люди" был разоблачен как плагиатор и исключен из ССП), А. А. Первенцева, Б. С. Ромашова, М. С. Бубенно-ва - регулярно стали отмечаться Сталинской премией.

Конфликт между двумя творческими группировками, усугублявшийся характерными для творческо-бюрократических структур непотизмом и клановыми интересами, обострялся с каждым месяцем. Вместе с тем, чиновников со Старой площади все больше раздражал "властолюбивый генсек? (так потом назовет Фадеева М. А. Шолохов), который, бравируя особыми связями со Сталиным, публично третировал даже секретаря ЦК М. А. Суслова15. На месте "неуправляемого" Фадеева руководство Агитпропа хотело видеть толерантного и уравновешенного Симонова, кстати, не кичившегося своей приближенностью к Сталину.

И вот в преддверии XII писательского пленума в ОПиА решили, что настал подходящий момент для того, чтобы, перейдя в наступление, обвинить Фадеева в упущениях в области драматургии, за что примерно наказать, а если удастся, то и сместить с поста генсека ССП. Атаку со Старой площади повели в духе изощренной "д,ебютной" комбинации. Сначала, занимаясь подготовкой для Секретариата ЦК итогового документа по проверке выполнения постановления ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г. "Орепертуаре драматических театров и мерах по его улучшению", Агитпроп поручил столичным литераторам (прежде всего театральным критикам) подготовить соответствующие экспертные материалы. А 27 ноября 1948 г. с санкции Шепилова в секторе искусств ОПиА прошло рабочее совещание с участием театральных критиков В. Ф. Залесского, Я. Л. Варшавского, Г. Н. Бояджиева, И. Л. Альтмана, И. И. Юзовского, А. П. Мацкина, А. М. Борщаговского, Л. А. Малюгина, редактора журнала "Театр"Г. С. Калашникова, драматурга А. А. Крона и др. Привлеченным экспертам сообщили о "серьезном неблагополучии в области современной советской драматургии" и дали задание в недельный срок представить в ЦК предложения по нормализации ситуации.

Почувствовав себя облеченными высоким доверием партии и считая свою победу обеспеченной, критики перешли к открытой конфронтации с Фадеевым и опекаемыми им литераторами. Это проявилось уже 29 ноября, когда в Москве под эгидой ВТО, Комитета по делам искусств и комиссии ССП по драматургии открылась творческая конференция, на которой подверглись обсуждению столичные

театральные спектакли, созданные к очередной годовщине Октябрьской революции. Выступивший с основным докладом Борщаговс-кий заявил, что пьесы Софронова и Сурова идейно и художественно беспомощны, обвинив за их постановку Комитет по делам искусств, руководство МХАТа и Малого театра. Борщаговского поддержали Малюгин и театральные режиссеры Ф. Н. Каверин, А. Д. Попов, И. Н. Берсенев. И хотя руководство Комитета по делам искусств было шокировано "р,азвязным поведением? Борщаговского, тем не менее, по команде из УПиА в "Литературной газете" от 4 декабря был помещен краткий одобрительный отчет о конференции.

Однако критической риторикой дело не ограничилось. В те же дни сотрудники ОПиА Рюриков и Прокофьев, явившись во МХАТ, потребовали от его худрука М. Н. Кедрова приостановить спектакли по пьесе Сурова "Зеленая улица". Вскоре те же чиновники, а также их коллега Писаревский, обобщив представленные критиками материалы о положении дел на "театральном фронте", представили Ше-пилову проект записки в Секретариат ЦК с обвинением руководства ССП в "провалах" в драматургии16.

Встревоженный нападками, Фадеев стал готовить ответный удар. В результате ему удалось заручиться поддержкой председателя Комитета по делам искусств при Совете министров СССР П. И. Лебедева, секретаря ЦК МК и МГК ВКП(б) Г. М. Попова (симпатизировал Софронову) и, наконец, второго секретаря ЦК Маленкова, давно мечтавшего прибрать к рукам пропагандистское ведомство партии -бывшую вотчину его недавнего соперника в борьбе за власть Жданова. Но, главное, Фадеев убедился, что он по-прежнему в фаворе у верховного арбитра аппаратных битв Сталина, что подтверждалось придворным слухом о том, что, побывав во МХАТе и Малом театре, "хозяин"остался доволен увиденными там спектаклями по пьесам Сурова и Софронова, посетовав при этом на "эстетствующих критиков", создавших "некое литературное подполье" и "взявших моду охаивать все лучшее, что появляется в советской драматургии"17.

Тем временем приближалось 15 декабря, на которое намечалось открытие XII пленума правления ССП. Однако вследствие закулисной борьбы, развернувшейся между Фадеевым и Агитпропом, не одобрившим отчетный доклад руководства писательского союза и потребовавшим отложить пленум, тот собрался только 18 декабря. Игнорируя запрет Шепилова, с основным докладом выступил Соф-ронов, который, хотя и держался уверенно, уповая на влиятельных покровителей, однако дальше общих фраз и ответных выпадов в адрес отдельных критиков, ругавших его пьесы, все же не пошел. Взявший

затем слово Фадеев был настроен более решительно. Он обвинил театральных критиков не больше и не меньше как в идеологическом вредительстве, которое, по его словам, выразилось в том, что они "в первую очередь стремятся подбить ноги советским драматургам, отражающим новое в советской жизни". Тем самым был задан агрессивный тон последовавшей дискуссии, предопределившей резкое осуждение театральных критиков в итоговой резолюции18.

Возмущенная неповиновением в подведомственной сфере и исполненная начальственного гнева агитпроповская верхушка не смогла сразу трезво разобраться в происшедшем, в том числе, понять, что или, точнее, кто скрывается за вызывающим поведением Фадеева и его сторонников. Ослепленный негодованием, Шепилов запретил редакциям "Литературной газеты", "Культуры и жизни", "Советского искусства" и "Известий" печатать материалы писательского пленума. Сотрудникам "Советского искусства" в последний момент пришлось убрать из уже сверстанного номера доклад Софронова и речь Фадеева, заменив их кратким отчетом о пленуме. Когда же руководство этой газеты обратилось в ОПиА за официальным разъяснением, то получило хотя и витиеватый, но достаточно ясный ответ: "Союз советских писателей - творческая организация, и его решения для газеты "Советское искусство" не обязательны, у нее должна быть своя линия"19.

И только после того как 22 декабря "Литературная газета" опубликовала "вдруг" пространное изложение выступления Фадеева, а на следующий день и влиятельная "Правда" напечатала объемную статью Софронова, в которой тот утверждал, что подконтрольные Агитпропу издания ("Театр", "Советское искусство") "предоставляют свои страницы снобистской, чуждой советскому искусству критике", до сотрудников ОПиА начал доходить истинный смысл происходящего. Поняв, что Сталин не на их стороне, они лихорадочно бросились обзванивать "своих" критиков, прося подготовить письма "самому" о том, что Фадеев и его окружение обманывают партию. Однако большинство критиков, напуганных и подавленных неожиданным поворотом событий, ответило отказом. Присутствия духа не потеряли лишь Альтман, прозванный друзьями "пламенным Иоганном? (заявил: "мы еще поборемся?), и Борщаговский, согласившийся по просьбе Симонова и агитпроповца Прокофьева подготовить объяснение на имя вождя. Сам Шепилов занялся зондажом настроения Сталина. Встретившись с ним вскоре после празднования Нового года, он осторожно упомянул о жалобах театральных критиков на гонения со стороны руководства ССП и как доказательство своих слов

предъявил упомянутое письмо Борщаговского. Однако Сталин, раздраженно отшвырнув его, почти выкрикнул: "Типичная антипатриотическая атака на члена ЦК товарища Фадеева". Как потом предполагали, накануне Сталина посетил партийный руководитель Москвы Попов (имел репутацию грубого солдафона и крайнего шовиниста), который, докладывая о положении дел в столице, как бы между прочим обмолвился, что Фадеева-де при попустительстве Агитпропа затравили космополитствующие критики, а тот из скромности не смеет обратиться к товарищу Сталину за защитой20.

Окрик вождя поверг Шепилова в шок, а запоздалое прозрение породило панику. Ему, баловню судьбы, лихо вскарабкавшемуся на идеологический олимп партии, было что терять и чего опасаться. Если раньше глава Агитпропа и его сторонники действовали сообща, то теперь они стали спасаться в одиночку и любой ценой. Желая убедить Сталина в верноподданнических чувствах и вымолить прощение за неосмотрительные заигрывания с театральными критиками, Шепилов представил в Политбюро не первой свежести предложение о закрытии англоязычной газеты ?Moscow News". Это издание, воспринимавшееся консервативными аппаратчиками как некий осколок западного либерализма и рассадник космополитических идей, давно уже дышало на ладан. Еще 5 января 1948 г. Шепилов настоятельно рекомендовал Жданову ликвидировать его, упирая на "нежелательный" национальный состав редакции: русских - 1, армян - 1, евреев - 23, прочих - 3. Однако соответствующего решения Жданов тогда не завизировал, одобрив его только 12 июля, уже сдав фактически дела Маленкову. Правда, на Старой площади после последовавшей вскоре кончины Жданова столкнулись с куда более насущными для самого аппарата ЦК кадровыми проблемами, и документ положили под сукно, решив ограничиться паллиативом - чисткой в редакции. И вот 20 января 1949 г. Политбюро утвердило старый проект, и в истории затянувшейся агонии ?Moscow News" была поставлена логическая точка21.

23 января 1949 г. Шепилов и его заместитель А. Н. Кузнецов (бывший помощник А. А. Жданова) направили Маленкову, возглавившему по поручению Сталина расследование дела о критиках-космополитах, записку, в которой не только отмежевались от своих вчерашних протеже, но и обрушились на них с серьезными обвинениями, не забыв особо намекнуть на актуальную деталь - еврейское происхождение большинства критиков22.

На следующий день, 24 января, под председательством Маленкова состоялось заседание Оргбюро, на котором Шепилов предло

жил принять разработанный Агитпропом проект постановления ЦК "Обуржуазно-эстетских извращениях в театральной критике". Однако эта заготовка Шепилова, стремившегося, перехватив инициативу, выйти сухим из воды, была отклонена Маленковым23. Тем самым тот, во-первых, дал понять, что не желает делиться ни с кем славой укротителя космополитической крамолы, а во-вторых, выразил Шепилову, возомнившему себя партмеценатом (вместо того, чтобы держать деятелей литературы и искусства в "ежовых рукавицах"), недоверие как руководителю, претендующему на участие в выработке важнейших решений партии. Но, самое главное, забраковав проект Шепилова, Маленков наверняка руководствовался волей Сталина, который, видимо, на сей раз решил не довольствоваться еще одним кулуарным постановлением, а как следует встряхнуть бюрократию и интеллектуальный слой общества массовой политической кампанией, призванной подавить все более разраставшиеся в этих социальных сегментах опасные для режима очажки культурно-идеологического брожения. Вот почему в качестве альтернативы предложению Шепилова было принято решение действовать публично и использовать самый авторитетный инструмент тогдашней пропаганды - "Правду". Именно она по воле Сталина должна была всенародно разоблачить "безродных космополитов" и сигнализировать о начале широкомасштабной пропагандистской кампании против антипатриотических сил в стране.

Конкретно в центральном печатном органе партии предполагалось опубликовать соответствующую директивную статью, ответственность за подготовку которой возложили на Маленкова, а непосредственный контроль над реализацией этого задания - на главного редактора "Правды" П. Н. Поспелова - педантичного кабинетного чиновника, который, думается, не случайно подготовил к упомянутому заседанию Оргбюро записку "Онеправильной позиции работников агитпропа ЦК в связи с активизацией антипатриотической группы театральных критиков". 21 января он даже выступил с основным докладом на торжественном траурном собрании, посвященном 25-летней годовщине со дня смерти Ленина, что считалось особо почетным поручением. Сталин, не испытывавший особых симпатий к Поспелову, оказал ему такую милость, очевидно, уступив настоятельной просьбе Маленкова, который опекал главного редактора "Правды", действовавшего с ним заодно против Шепилова24.

О том, что инициатива опубликовать статью против критиков-космополитов исходила от Сталина, писал потом Симонов, который, однако, обошел молчанием собственную роль в этом деле25.

Между тем, работавший в то время в "Правде" писатель В. М. Кожевников свидетельствовал, что "одними силами редакции статью <...> нельзя было сделать", и потому сотрудникам газеты (тому же Кожевникову, а также поднаторевшему на искоренении "идеологической ереси" Д. И. Заславскому и другим правдистам) помогали Симонов, Фадеев, Софронов, которым "пришлось дневать и ночевать в редакции". Не вызывает сомнения и то, что к подготовке статьи подключили аппарат ОПиА во главе с Шепиловым, обращаясь к которому 19 февраля 1949 г. Симонов, кстати, счел необходимым особо отметить: в работе "над статьей <...> был занят по Вашему заданию"26.

Из-за краткости срока, отпущенного Сталиным, трудились над статьей действительно напряженно. В предварительной редакции текст был представлен Поспеловым Маленкову 27 января в 3 час. 55 мин. утра. В тот же день к вечеру верстка будущей передовицы уже лежала на столе у Сталина, который, видимо, и заменил изначально данный ей (скорее всего Шепиловым) вычурный заголовок "Последыши буржуазного эстетства? (перекликался с названием упомянутого шепиловского проекта постановления ЦК) на вариант, звучавший просто и без изысков: "Об одной антипатриотической группе театральных критиков". Кроме того, для лексического разнообразия в текст решено было включить три синонимичных формулировки разоблачавшегося "зла": "ура-космополитизм", "оголтелый космополитизм" и "безродный космополитизм"27.

Статья, которой суждено было стать заметной вехой в послевоенной истории сталинизма, увидела свет 28 января. Высокий пропагандистский уровень этой публикации в газете "Правда", центральном печатном органе партии, ее жесткий, знакомый по показательным процессам 1936-1938 гг. обвинительно-инквизиторский пафос однозначно говорили читателю о причастности к ней Сталина. Благодаря такой политической рекламе названные в статье имена театральных критиков (ранее известные лишь узкому кругу специалистов) -А. С. Гурвич, И. И. Юзовский, А. М. Борщаговский, Я. Л. Варшавский, Л. А. Малюгин, Г. Н. Бояджиев, Е. М. Холодов - сразу оказались у всех на устах. Этих людей, обвиненных в том, что они "утратили свою ответственность перед народом" и "являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма", партийный рупор сделал символами "злокозненных антипатриотических сил, разрушающих идейную монолитность советского общества". Вышедший на следующий день номер "Литературной газеты" дополнил ряд этих преданных анафеме символов еще одним именем - И. Л. Альтмана. Следующим был "р,а

зоблачен"литератор Холодов, настоящую фамилию которого - Мее-рович - "р,аскрыла? 31 января редактируемая Шепиловым "Культура и жизнь", спровоцировавшая антисемитские страсти вокруг русских псевдонимов интеллектуалов еврейского происхождения.

Испытания, которые обрушились на головы "космополитов" в ходе новой пропагандистской охоты на ведьм, каждый из них переносил по-своему. "Главари антипатриотической группы театральных критиков" Юзовский и Гурвич покаялись, направив письма с признанием своих ошибок руководству ССП и в редакцию "Правды". Молодой литератор Борщаговский по совету своего покровителя Симонова на время скрылся с глаз общественности, перестав появляться на собраниях и вообще на публике. Но о нем не забыли. 31 января решением Секретариата ЦК его вывели из редколлегии журнала "Новый мир"(вошел в нее летом 1946 г. приехав по приглашению Симонова из Киева), а также уволили из Центрального театра Красной армии, где он заведовал литературной частью. Только после смерти Сталина Борщаговский вышел из литературного подполья, опубликовав исто-рико-патриотический роман "Русский флаг".,

Аналогичная судьба постигла и критика Малюгина: 16 февраля он был освобожден от обязанностей члена редколлегии газеты "Советское искусство". Но больше других пришлось пострадать Альтману, члену партии с 1920 г. (вступил в РКП(б) после кратковременного пребывания в рядах левых эсеров), фанатично преданному идее коммунизма. Когда в 1930-е в идеологическую моду вошли патриотические лозунги и культ вождя, Альтман не смог "перестроиться" и потому обрек себя на гонения. В январе 1938 г. его, как "не обеспечившего политического руководства", сняли с поста редактора газеты "Советское искусство". В сентябре 1940-го - настоянию Г. Ф. Александрова - изгнали из редакции журнала "Книга и пролетарская революция". В январе 1941-го отстранили от редактирования журнала "Театр". И, наконец, в июне 1947-го вывели - с подачи В. В. Вишневского - из состава редколлегии журнала "Знамя"28.

Вероятно, по просьбе Фадеева, старого друга Альтмана с РАППов-ских времен, 28 января в "Правде" он не был упомянут среди "г,лавных" космополитов. Однако уже на следующий день, подчиняясь диктату Софронова, "Литературная газета" дезавуировала эту "либеральную потачку? Фадеева, заклеймив Альтмана как отъявленного "антипатриота". "Советское искусство" пошло еще дальше, разразившись 9 февраля истеричной статьей "Буржуазный националист Альтман". В этой, во многом предопределившей дальнейшую судьбу критика провокационной публикации некоего Г. Гурко, были и такие

зловещие строки: "Альтман ненавидит все русское, все советское, поклонник деградирующей культуры Запада. <...> Советский народ называет альтманов живыми трупами. Мы очистим атмосферу советской культуры от их смердящего запаха". Тем самым на героя (или, точнее, антигероя) статьи, обвиненного в связях с "сионистскими заговорщиками", навесили ярлык идейного предводителя критиков-"антипатриотов". Однако тот не устрашился и не покаялся, что привело к тому, что с осени 1949 г. Фадеев под давлением софроновско-го окружения стал добиваться исключения бывшего друга из ССП. 9 сентября 1950 г. Альтмана исключили из Союза писателей. Лишившись последней жизненной опоры и профессиональной защиты, строптивый критик 6 марта 1953 г. как "буржуазный националист, двурушник в партии, главарь группы критиков - безродных космополитов в драматургии" был препровожден во Внутреннюю тюрьму на Лубянке. Правда, уже 29 мая его выпустили на свободу. Однако незаслуженные обиды и пережитые испытания через два года свели Альтмана в могилу. Он, пожалуй, был единственным из московских театральных критиков, кого исключили из ССП и арестовали29.

В начале 1949 г. когда ССП поразила лихорадка новой пропагандистской кампании, тяжелые времена настали и для партийного секретаря правления этой творческой организации писателя Горбатова. В те дни он стал объектом нападок со стороны Софронова, который обвинил его в "непартийном поведении", посоветовав в кулуарах: "Напрасно ты, Софронов, ориентируешься на Фадеева. Он здесь человек не вечный. Будущее не за ним, а за Симоновым. По-товарищески советую поддерживать Симонова и опираться только на него".,

Припомнили Горбатову и то, что в 1937 г. его "за принадлежность к троцкизму" исключили на время из партии. Плюс ко всему МГБ в 1948 г. арестовало его жену, популярную киноактрису Т. К. Окуневс-кую, обвиненную в антисоветской пропаганде и интимных отношениях с югославским дипломатом. Личная драма, переживания в связи с угаром антисемитизма в стране, а также нежелание участвовать в разборе персональных дел изгонявшихся из партии коллег заставили этого литератора еврейского происхождения отказаться от переизбрания на партийный пост и уйти в тень. Почти на полгода Горбатов уехал из Москвы, чем навлек на себя обвинения коллег в том, что "нигде, ни разу, ни единым словом не определил своего отношения к борьбе с критиками-космополитами, что позволяло последним считать его своим человеком"30.

Однако были и примеры иного поведения. Обвиненный в космополитизме критик Варшавский, работавший в газете "Советское ис

кусство", стал фактически подручным одного из главных гонителей "космополитов" - драматурга Сурова. Будучи членом редколлегии этого издания, последний с помощью шантажа и угроз превратил Варшавского в "литературного негра", сочинявшего для него все - от пьес до личных писем. В начале февраля 1949 г. Варшавский представил Сурову для доклада наверх записку-донос об "истории" возникновения "антипатриотической группы критиков". Спасая себя, малодушный критик порочил друзей и коллег: "Группа как целое существовала при ВТО в форме объединения театральных критиков. ВТО финансировало Юзовского и Гурвича, которые годами бездельничали, не имея возможности высказывать свои взгляды в печати. Долгое время председателем объединения был Юзовский, потом Бояджиев <...> Г. Бояджиев как лидер объединения конфиденциально предложил критикам собираться ежемесячно по первым числам в кабинете ресторана "Арагви" для разговора "по душам". Смысл этих сборищ - только "маститых", по строгому отбору, без "молодежи" - безусловно заключался в том, чтобы сколотить касту театральных критиков, не желающих подчиняться "господствующим" мнениям. Это должна была быть своего рода фронда, противопоставляющая себя "официальной" точке зрения на события театральной жизни. Я был на первом таком сборище, где председательствовал И. Альтман".,

Когда этот навет попал в руки Шепилову, тот, направляя его Маленкову, сделал на нем следующую пометку: "Представляю <...> на Ваше (Маленкова. - Г. К.) рассмотрение письмо Я. Варшавского т. Сурову <...> Об особых сборищах антипатриотической группы в "Арагви" я сообщил т. Абакумову"31.

Из этого и подобных ему документов становится понятным, почему Шепилов в посмертно изданных мемуарах никак не обозначил (подобно Симонову) свою роль в событиях начала 1949 г. ограничившись лишь следующим кратким, не внушающим доверия, замечанием по поводу развернувшейся тогда травли "антипатриотов": "До сих пор не знаю, как и почему родилась идея этой позорной кампании"32.

Что касается последствий обращения Шепилова в МГБ, то, видимо, там сочли сообщенные им факты легковесными, и заговорщиками гонимые критики объявлены не были. Однако общественная расправа над ними не могла не состояться. Произошло это на закрытом партийном собрании ССП 9 февраля. На нем присутствовало в общей сложности 300 литераторов. Фадеев, временно выведенный из строя очередным приступом хронического алкоголизма, в президиуме так и не появился. Не было и Симонова, который под благовидным пред

логом - творческий вечер в поддержку детей погибших в войну писателей - уехал в Ленинград. Из руководства союза присутствовал только Софронов, который и задал тон собранию, выступив с основным докладом. Из его уст прозвучали не только обличения критиков театральных, и без того уже несколько недель травимых в СМИ, но и свежая хула в адрес критиков литературных, конечно, еврейского происхождения - Д. С. Данина (Плотке), Ф. М. Левина, А. М. Лейте-са, Л. М. Субоцкого, А. И. Эрлиха, Б. В. Яковлева (Хольцмана). Спекулируя на национальной принадлежности своих жертв, Софронов, Суров и их сподвижники явно стремились расширить их круг.

Выступившие в прениях писатели В. В. Вишневский, М. С. Ша-гинян, Л. В. Никулин, редактор "Литературной газеты" В. В. Ермилов и другие не только солидаризировались с Софроновым, но некоторые из них, следуя его примеру, назвали новых кандидатов в "безродные космополиты". Именно так в "Известиях" в номере от 10 февраля была озаглавлена передовица, знаменовавшая собой пик пропагандистской кампании. В тот день на продолжившемся в ССП партсобрании было принято решение об исключении из партии Альтмана, Субоцкого, Левина и Данина. Такая же участь постигла потом и Борщаговского, правда произошло это в Центральном театре Красной армии, где он состоял на партучете. Беспартийным Гурвичу, Юзовскому, Бояджиеву, Малюгину и Холодову такая символическая гражданская казнь не грозила33.

Достигнув своего апогея, пропагандистская акция становилась все более всеобъемлющей. Охота на "космополитов" поделила советскую интеллигенцию - архитекторов, литературоведов, философов, историков, журналистов, деятелей искусства, работников государственных и общественных учреждений, промышленных предприятий, преподавателей и студентов вузов и техникумов на "г,онителей" и "г,онимых". Антиинтеллектуальная и антисемитская истерия, набирая обороты, день ото дня ширилась, захватывая все новые имена, регионы, сферы деятельности. Многие тогда были поставлены перед необходимостью сделать во многом судьбоносный для себя выбор. Немало было тех, кто ради карьеры, сохранения обретенного общественного статуса и материального достатка готовы были пойти на сделку с совестью. Чтобы остаться на плаву, они, примкнув к стану победителей, помогали творить расправу над невинными.

Именно так поступил главный редактор газеты "Советское искусство" В. Г. Вдовиченко. Выходец из крестьян Орловской губернии, поднявшийся по служебной лестнице от чернорабочего (в 1918-1922 гг.) до начальника Главного репертуарного комитета

Всесоюзного комитета по делам искусств (1938 г.), он после войны, как и Шепилов, переместился из политорганов армии в партийно-идеологическую сферу. Вначале Вдовиченко беспрекословно выполнял все указания главы ОПиА ЦК, воспринимая их как установки высшей партийной инстанции. Но когда Шепилова стали обвинять в покровительстве театральным критикам, а тот попытался отвести гнев начальства, направив его на подчиненных, в том числе и на редактора "Советского искусства? (даже подготовил проект постановления Секретариата ЦК о его увольнении), Вдовиченко, видимо, понял, что его никто, кроме него самого, не защитит, и его будущее определяет иронический лозунг "спасение утопающих - в руках самих утопающих".,

12 февраля он направил Маленкову пространную записку, в которой истерично, с надрывом загнанного в угол человека изобразил деятельность критиков как широко разветвленный сионистский заговор, приложив для наглядности список "подозреваемых" из 83 еврейских фамилий. Значительное место в доносе занимал перечень прегрешений К. Симонова, который выставлялся главным защитником и ходатаем еврейства. Однако не ретивое доносительство, не почти погромный характер статей, публиковавшихся в редактируемой им газете ("Двурушник Борщаговский", "Враг советской культуры Гурвич" и др.), не уберегли Вдовиченко от участи мальчика для битья, тем более что он стал открыто интриговать против своего бывшего покровителя Шепилова, которому, несмотря на превратности аппаратной фортуны, пока удавалось держать удар.

30 марта глава Агитпропа обратил внимание Маленкова на то, что Вдовиченко явно впадает в радикализм и крайность: "Тов. Вдовиченко <...> в вопросах советского искусства <...> шарахается из одной крайности в другую <...> поднял в газете "Советское искусство" крикливую шумиху, пытаясь изобразить дело так, что космополиты проникли всюду". Поскольку подобное непредсказуемое поведение всегда пугало бюрократию, Маленков внял предостережению Шепилова, и 7 апреля незадачливый редактор лишился своего поста и был отправлен на переподготовку в Академию общественных наук при ЦК ВКП(б)34.

Тяжелые времена наступили и для Симонова. Инвективы Софронова, Сурова, Вдовиченко и других недоброжелателей не могли его не встревожить. Понимая, что над ним нависла реальная угроза, он вынужден был пойти на спасительную ложь, обратившись 15 февраля к Шепилову с заявлением, в котором утверждал, что сыпавшиеся в его адрес обвинения в поддержке антипатриотической группы теат

ральных критиков, и, в частности, циркулирующие слухи о редактировании им письма Борщаговского Сталину, являются "клеветническими и провокационными"35.

Чтобы развеять сомнения властей на собственный счет, Симонов по заданию Фадеева или, точнее, Софронова, 18 февраля выступил, по сути, с "прокурорским" докладом на собрании драматургов и критиков Москвы. Еще недавно опекаемых им литераторов, заклейменных теперь как "космополитов", он назвал "ядром" сил, занимающихся "преступной работой", "враждебной советской драматургии". Желая, видимо, перещеголять в интеллектуальном плане своих конкурентов в руководстве ССП, Симонов, кроме того, изложил свое концептуальное видение космополитизма как глобального политического явления, как инструмента планетарной идеологической экспансии американского империализма. Подобный пропагандистский стиль не был внове для Симонова. Посетив в июне 1946 г. США, он был неприятно шокирован их индустриально-небоскребной мощью и бьющим в глаза богатством, подавившими и поразившими его, приехавшего из разоренной войной страны. Под впечатлением от поездки за ?железный занавес" литератор написал пьесу-памфлет "Русский вопрос", и стал в ССП главным специалистом по антиамериканской пропаганде. В период антикосмополитической кампании он был назначен ответственным в союзе за подготовку предложений к разрабатывавшемуся в ЦК "Плану мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды", а 19 марта 1949 г. сообщил Маленкову, что готов написать пьесу "Горький в Америке", сулившую "возможность ударить по космополитам"36.

Однако главное внимание писателя оставалось прикованным к тем, кого советская пропаганда пыталась представить врагами внутренними. 28 марта он вместе с Софроновым уведомил Сталина и Маленкова: "Секретариат союза советских писателей ставит вопрос об исключении из рядов союза писателей критиков-антипатриотов Юзовского И. И. Гурвича А. С, Борщаговского А. М. Альтмана И. И. Малюгина Л. А. Бояджиева Г. Н. Субоцкого Л. М. Левина Ф. М. Бровмана Г. А. как не соответствующих п. 2 Устава Союза советских писателей..."

Однако на сей раз власти предпочли умыть руки, передоверив "очищение? ССП руководству самого союза37. Кремлевское начальство могло быть довольным. Круг, что называется, замкнулся. Европеизированный литературный неоромантик Симонов и ура-патриот Софронов плечом к плечу сражались на идеологическом фронте, исполняя волю партии и ее вождя. "Космополитствовавшей"

интеллигенции, питавшей иллюзии по поводу того, что вчерашний боевой союз с западными демократиями - реальная предпосылка к послевоенной либерализации сталинского режима, был дан должный урок, отбивший у нее, по крайней мере, на время, охоту к "бессмысленным мечтаниям".,

Достигнув желаемого, устроители пропагандистской кампании нажали на директивный стоп-кран. Как по мановению волшебной палочки, очень быстро почти сошли на нет публичные воинственные выступления против "безродных" интеллигентов. Более того, наиболее ретивые и оголтелые их гонители, ратовавшие наподобие Вдовиченко за легализацию антисемитизма, теперь сами оказались нежелательными персонами для режима, сохранявшего, по крайней мере, внешнюю, приверженность коммунистическо-интернационалист-ской риторике. 10 апреля 1949 г. "Правда" подвела итог кампании, умиротворяюще констатируя, что в ней "нашла свое выражение забота партии о правильном, здоровом развитии советской литературы и искусства по пути социалистического реализма". В последующие годы атаки на буржуазный космополитизм как орудие американской идеологической экспансии время от времени возобновлялись, но уже не имели былого размаха. Впрочем, и даже после смерти Сталина образ врага в виде космополита не был полностью исключен из советского пропагандистского арсенала.

Обстановка на Украине

Наблюдая за набиравшей силу еврейской национально-общественной активностью, власти по окончании войны избрали выжидательную тактику, предполагавшую постепенное устранение угрозы так называемого еврейского национализма. Отказ от радикальных мер диктовался в данном случае, видимо, не в последнюю очередь и тем, что, несмотря на гекатомбы периода войны, евреев в рядах коммунистической партии оставалось достаточно много. На 1 января 1946 г. в ней состояло 202878 евреев при общей численности в 5513649 человек (для сравнения: на 1 января 1941 г. приведенным показателям соответствовали цифры 176884 и 3872465)38.

Сталину куда легче было объявить предателями украинских и прибалтийских националистов, запятнавших себя сотрудничеством с гитлеровцами, чем сделать то же самое в отношении национальных лидеров еврейства, которое плечом к плечу с русскими сражалось на фронтах войны и немало потрудилось в тылу. Кроме того, вплоть до

конца 1946 г. в стране находились тысячи подлежащих репатриации польских евреев, которые могли стать нежелательными свидетелями в случае проведения открытых репрессий против их советских соплеменников. Подобные акции дали бы и нежелательный для власти импульс бытовому антисемитизму, который буйным цветом распустился на почве послевоенной разрухи и до предела обострившихся социальных трудностей. В наибольшей степени такого рода проблемы были характерны для Украины, где они проявились масштабней, болезненней и острей, чем в других регионах, так же переживших вражескую оккупацию.

Сохранилось обращение группы демобилизованных фронтовиков-евреев из Киева, которое осенью 1945 г. поступило в ЦК ВКП(б) на имя Сталина, Берии и редактора "Правды" Поспелова. "Здесь (в Киеве. - Г. К.) сильно чувствуется влияние немцев, - писали они. - Борьбы с политическими последствиями их политического вредительства здесь не ведется никакой. Здесь распоясались всякого рода националисты, порой с партийным билетом в кармане <...> Здесь свирепствует еще невиданный в нашей советской действительности антисемитизм. Слово ?жид" или "бей жидов" <...> со всей сочностью раздается на улицах столицы Украины, в трамваях, в троллейбусах, в магазинах, на базарах и даже в некоторых советских учреждениях. В несколько иной, более завуалированной форме это имеет место в партийном аппарате, вплоть до ЦК КП(б)У. <...> Нарушителями Сталинской конституции, главными виновниками ее опошления стали руководители ЦК КП(б)У и Совнаркома УССР. Это они установили особый режим в отношении евреев, это они организовали изгнание евреев из советского и партийного аппаратов... В ЦК КП(б)У и в СНК УССР взят какой-то новый, совершенно чуждый нашей партии, политический курс в отношении евреев, и это считается сейчас здесь одним из важнейших дел на Украине <...> Есть случаи, когда <...> отдельные евреи, познав на себе все прелести этого нового курса, кончали жизнь самоубийством. Есть евреи-коммунисты, которые приходили в райкомы партии и рвали или бросали свои партийные билеты, так как считали себя недостойными быть в рядах такой партии, которая проводит расовую политику, аналогичную фашистской партии. Есть евреи, которые бегут из Украины, из Киева, как очумелые, чтобы поскорей избавиться от этого антисемитского омута: причем некоторые бегут в другие советские республики, а некоторые пытаются пробраться за границу, в Польшу, Америку. <...> Есть евреи, которые раньше, до войны, считали себя интернационалистами и не чувствовали себя евреями, даже порой забывали

об этом: и только теперь, в связи с этим новым курсом, исходящим из ЦК КП(б)У и СНК УССР, они почувствовали, что они евреи, и в них заговорило национальное чувство. <...> Особенно тяжело этот новый курс переживают дети. Антисемитизм пробрался уже в пионеротряды, в школы, в фабзавуч. Ничего не знавшие до сих пор еврейские дети почувствовали к себе вражду со стороны тех детей, у которых родители националисты... Дух интернационализма у нашей молодежи на Украине начинает быстро исчезать"39.

Даже если подобные жалобы доходили до Сталина, они вряд ли могли вызвать у него сочувствие. Тем не менее, он наверняка понимал, что политической изнанкой антисемитизма являются в данном случае антисоветизм и сепаратизм. Поэтому рост массовой юдофобии на Украине был воспринят центром как опасный симптом активизации сил местных националистов, третировавших евреев как прислужников "москалей". Нарастанию тревоги в Кремле способствовал и отчет комиссии УПиА, выезжавшей на Украину в июне 1946 г. В нем констатировалось, что Агитпроп КП(б)У "примиренчески относится к националистическим настроениям", усиливавшимся в среде творческой интеллигенции. Особенно насторожило столичных ревизоров то, что часть украинских ученых открыто разделяли концепцию украинского историка академика М. С. Грушевского, утверждавшего, что украинский народ существует с IV века н. э. а Киевская Русь - не древнерусское, а украинское государство. Наибольшее идеологическое неблагополучие отмечалось в научно-культурных центрах Западной Украины, прежде всего во Львове40.

О серьезности отношения центра к положению во второй по значимости республики СССР свидетельствовало также указание Сталина Жданову подготовить доклад о тамошней кадровой ситуации. В результате была выявлена следующая национальная структура руководящего звена партии на Украине (по состоянию на 1 июля 1946 г.): из 2734 секретарей горкомов и райкомов КП(б)У 1918 (70 %) были украинцами, 739 (23,4 %) - русскими, 53 (1,9 %) - белорусами, 4 (0,2 %) - евреями41.

Кроме того, неослабевающее, а местами даже усиливающееся на западе Украины вооруженное сопротивление националистов Сталин считал во многом следствием неэффективности руководства Н. С. Хрущева, тогдашнего первого секретаря ЦК КП(б)У и председателя Совета министров республики. Слишком долго тот был правителем в Киеве (с 1938 г.), чтобы не обрасти местными связями и потому не быть заподозренным Кремлем в административном расслаблении и "притуплении" политической бдительности. Поэтому,

не мудрствуя лукаво, Сталин обратился к двадцатилетней давности успешному опыту кадрового использования такого испытанного борца с региональным сепаратизмом, как Л. М. Каганович. 27 февраля 1947 г. его (для "укрепления партийной и советской работы") утвердили первым секретарем ЦК КПУ(б). Ну а поскольку одновременно Политбюро приняло решение о нецелесообразности дальнейшего совмещения на Украине и в Белоруссии постов председателя Совмина и первого секретаря ЦК, отодвинутый на второй план Хрущев вынужден был теперь довольствоваться должностью председателя республиканского Совмина42.

Казалось, что повторяется ситуация 1925-1928 гг. когда Каганович в качестве генсека ЦК КП(б)У также возглавлял республику. Свое второе наместничество в Киеве он начал с того, что объявил украинский буржуазный национализм главной опасностью. В адресованной республиканскому руководству записке он утверждал: ".,..большую роль в взращивании буржуазного национализма на Украине сыграло то, что в течение трех лет на Украине хозяйничали немецко-фашистские захватчики... Немцы упорно и систематически отравляли сознание остававшегося на Украине населения и особенно <...> интеллигенции ядом фашизма, прививали им ненависть к русским, евреям, другим народам СССР?43.

Но шаги Кагановича встретили скрытое противодействие со стороны верхушки республиканской номенклатуры. Пришлось в назидание другим жестко одернуть особо недовольных идеологическими новациями секретаря ЦК КП(б)У И. Д. Назаренко и первого секретаря Винницкого обкома партии М. М. Стахурского: первого обвинили в потворстве украинскому национализму, а второго - в антисемитизме. После чего присмиревшему украинскому начальству не оставалось ничего другого, как одобрить составленный Кагановичем проект постановления ЦК КП(б)У "Об улучшении идейно-политического воспитания кадров и о борьбе против проявлений буржуазно-националистической идеологии", в котором особо отмечалось, что националистические силы в республике используют "самое гнусное оружие фашистского мракобесия - антисемитизм?44.

Впоследствии Хрущев обвинял Кагановича, с кем у него сложились "ну просто нетерпимые отношения", в том, что тот "р,азвернул бешеную деятельность в двух направлениях: против украинских националистов и против евреев". Данное утверждение нуждается в уточнении: от Кагановича на Украине пострадали главным образом те евреи, которые являлись креатурой Хрущева. Этот нюанс очень важен для объективной оценки деятельности Кагановича в тот период,

как, впрочем, не менее существенен и личный момент, ибо он близко к сердцу воспринимал даже шутки на еврейскую тему. Однажды Сталин поинтересовался у него: "А почему вы, когда мы смеемся над евреями, становитесь грустным, мрачным по лицу?? На это известный своей беспредельной преданностью вождю соратник, с несвойственной ему прямотой ответил: "Видите, товарищ Сталин... в характере евреев сказалось то, что их очень много били, и они, как мимоза. К ней только притронься, она сразу закрывается?45.

Если Кагановичу, несмотря на национальную ментальность и ранимость, пришлось бороться на Украине с еврейским национализмом, то исключительно, что называется, по долгу службы и только в той мере, в какой на этом настаивало МГБ УССР, руководимое тогда генералом С. Р. Савченко. 27 мая 1947 г. тот направил Кагановичу следующую информацию: ".,..Среди еврейской интеллигенции заметно активизировали свою националистическую деятельность сионистские элементы... В кругах этой еврейской интеллигенции возводится антисоветская клевета на руководителей ВКП(б) и Советского правительства, которыми якобы не созданы необходимые условия для национального существования евреев в СССР и что по окончании Отечественной войны так называемый еврейский вопрос, по их мнению, принял острую форму. В связи с этим высказываются пожелания за создание самостоятельного еврейского государства и организацию эмиграции еврейской молодежи в Палестину. Наиболее активные еврейские националисты создают нелегальные группы среди еврейского населения, обрабатывают его в антисоветском духе, развивая тенденции к выезду в Палестину. МГБ УССР вскрыты и частично ликвидированы во Львове и Черновцах сионистские переправочные пункты, через которые нелегально переправлялись за границу еврейская молодежь и кадровые сионисты. Через эти же пункты в СССР проникали, имея при себе крупные денежные суммы, сионистские эмиссары"46.

Комментарии:

Добавить комментарий