Заметка

Сборник статей: "Советская социальная политика 1920-х-1930-х годов: Идеология и повседневность" || Ранняя советская идеология 1918-1928 годов и "половой вопрос" (о попытках регулирования социальной политики в области сексуальности) || Артемий Пушкарёв, Наталья Пушкарёва

РАЗДЕЛ II. "ЧТО ДАЛА ОКТЯБРЬСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ РАБОТНИЦЕ И КРЕСТЬЯНКЕ"

Ранняя советская идеология 1918-1928 годов и "половой вопрос" (о попытках регулирования социальной политики в области сексуальности)

Артемий Пушкарёв, Наталья Пушкарёва

В настоящий момент сексуальная жизнь и сексуальная культура - признанные области социологических, культурологических, исторических, психологических, антропологических исследований [Здравомыслова, Темкина, 2002. С. 7]. В последние два десятилетия стала возможной проблематизация такого аспекта истории общественного сознания, как анализ влияния на социокультурные процессы государственной идеологии и самого государства - "вездесущего и центрального агента" [Fitzpatrick, 1999. Р. 3р осуществляющего контроль над публичной и приватной сферой. Настало время обратить внимание и на такой неочевидный аспект подобных влияний, как интимная сфера повседневной жизни индивидов. Под "идеологией" в статье понимается система дискурсивных концепций и категорий, с помощью которых люди понимают, оценивают, переживают сложившееся у них представление о реальных условиях своего существования. Такой подход к идеологии позволяет реконструировать доминирующие в обществе представления, поскольку идеология выводится из политического контекста и переводится в контекст массового дискурса [Althusser, 2000. Р. 31-38].

Обращение к истории культуры Советской России 1920-х годов выявляет огромную заинтересованность носителей идеи "переустройства быта" в решении проблем, связанных с сексуальной жизнью рабочих и крестьян, горожан и жителей села. Один только факт, что руководители Советского государства сразу же после окончания "красногвардейской атаки на капитал" занялись "половыми проблемами", означал революцию, важность которой для социальной политики не следует недооценивать.

Гигантский социальный эксперимент, осуществлявшийся во всех сферах жизни России, охватив период "военного коммунизма" (1918-1921) и эпоху нэпа (1921-1929), подвел к необходимости ответа на вопросы, возникавшие в обществе и ставящиеся, главным образом, среди молодежи. Они были связаны с социалистическим преобразованием быта. Молодая республика оказалась "полигоном" для испытаний целого спектра утопических концепций, в том числе - и связанных с новыми тендерными нормами и взаимоотношениями полов. Они осмысливались педагогами и психологами, юристами и писателями (которых позже назвали "инженерами человеческих душ"), первыми социологами и, конечно же, самими инициаторами подобного эксперимента - партийными и советскими идеологами. Вот почему стоит вначале остановиться на предыстории вопроса.

Уже теоретикам XIX века было ясно, что семья - не только и не просто буржуазный институт, но и механизм воспроизводства рабочей силы. Британские социалисты пытались увидеть в новой, прокламируемой ими семье некое "новое братство", вариант солидарной общности (и чартисты, и социалисты 1830-1840-х годов), а не союз индивидуальностей. Именно с этих позиций они защищали свою идею "распада старой буржуазной семьи" (скованной экономическими отношениями) и с этой точки зрения стали поддерживать идею сохранения семьи в социалистическом обществе (как братства и как солидарного, честного и свободного союза равных). Для любого социалиста интересы класса были важнее интересов индивида, интересы здоровья нации и ее воспроизводства важнее индивидуального здоровья (в частности женщин, которых легко превращали в детородные машины [Shorter, 1982. Р. 19бр. Вот почему, например, в Британии, теоретики предсоциализма (чартисты), а потом и социалистически и марксистски ориентированные лидеры довольно быстро поняли,

что семья будущего не может быть союзом индивидуальностей, не должна быть ориентирована на поддержку свободы воли индивида, потому что в этом случае интересы коллективизма и класса будут элиминированы. Именно поэтому во всех странах, во всех социалистических теориях много говорилось о том, что союзы будущего будут "цивилизованными". Под словом "цивилизованный" понималось, что семьи будущего будут основаны на взаимном уважении и превратятся из сексуального партнерства - в "союзы-дружбы". Не стоит сбрасывать со счета и национально-культурные особенности (например, во Франции традиции дружбы между полами (с конца XVII века) были крепче, чем в иных странах) [Ripa, 1988. Р. 47-54].

Однако утопичность подобных мечтаний стала очевидна еще в XIX веке. В ранних "свободных любовных союзах" (в России такие практиковались в "слепцовской" и других коммунах 1860-х годов, а за рубежом - в фаланстерах по типу фурьеристских в США и Британии) теоретики нового общества впервые соприкоснулись с темой удовлетворенности партнеров сексуальными отношениями. Для XIX века это было настоящим, пионерским прорывом в либертианство - ведь вопрос о сексуальном благополучии и свободе смены партнеров бы поставлен в эпоху господства репрессивной викторианской морали.

Можно сказать и так: через проблему "свободных любовных союзов" формировался публичный дискурс о сексуальности. Он был сверхактуален: "свободный муж" был тогда не меньшей редкостью, чем жена-равноправка. Так что те, кто практиковал новые сексуальные отношения в таких союзах и коммунах, мало думали о том, что будет с государством и каким будет оно само, это государство, когда и если такие отношения станут обыденностью. Социальным мечтателям XIX века куда важнее было показать, что "можно и так, и за это ничего никому не будет" (в том числе в плане противостояния католической и вообще христианской репрессивной сексуальной морали).

Неудивительно в этом контексте и то, что в ранних произведениях классиков марксизма ("Манифест Коммунистической партии") - возможно, вслед за социалистами-утопистами - проскальзывали те же размышления о возможном "упразднении семьи" как буржуазного института. О роли любовной страсти как эмоции, содержащей источник развития личности, писал в свое время К. Маркс, считая, что "любовная страсть не может быть сконструирована apriori, потому что ее развитие есть действительное развитие, происходящее в чувственном мире и среди действительных индивидуумов" [Маркс, 1961, С. 2,24]. С исторической точки зрения важно упомянуть и краткий социолого-исторический очерк о половой любви и морали, вышедший из-под пера Ф. Энгельса в 1884 году - его знаменитую работу "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Изданная в России еще в 1894 году отдельной книгой, она потом неоднократно переиздавалась, однако редко кто из ее читателей вычленял в ней проблемы истории сексуальной культуры. Тот же Ф. Энгельс метко подчеркнул:

В каждом крупном революционном движении вопрос о "свободной любви" выступает на передний план. Для одних это -революционный прогресс, освобождение от старых, традиционных уз, переставших быть необходимыми; для других -охотно принимаемое учение, удобно прикрывающее всякого рода свободные и легкие отношения между мужчиной и женщиной... [Энгельс, 1961. С. 21,8].

Подмеченная тенденция нашла подтверждение и в годы Первой русской революции 1905-1907 годов, когда "половой вопрос" впервые вышел на действительно широкое общественное обсуждение, и когда большевики впервые решились назвать задачи борьбы за полноправие в области сексуально-половых отношений борьбой за "мишурное половое равноправие, о котором имеют время и возможность вести изысканные разговоры салонные дамы" [Фирин, 1908. С. 469], марксизм уже пытался найти готовые ответы на "женский вопрос". Ведь, как считала Клара Цеткин, материалистическое понимание истории - "верный и точный метод для изучения и понимания вопроса" [Крупская, 1933* С. ю]. Однако стоит понять и другое: единой "теории советской сексуальной революции" у идеологов не было.

В отличие от взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса, воззрения В. И. Ленина на "половой вопрос" были жесткого пуританского склада. Он понимал лицемерие и историческую обреченность так называемой буржуазной морали, но прозорливо видел и другое: а именно то, что в сексуальной свободе заложена опасность социального индивидуализма. Принцип "свободы любви" казался ему подозрительным, он считал, что лишь дай ему волю - и им можно будет злоупотреблять.

В переписке с другом и единомышленницей И. Ф. Арманд в 1915 году В. И. Ленин высказал все, что думает по этому вопросу. И. Ф. Арманд, находясь в Берне, решилась на брошюру-памфлет на тему любви, брака и семьи и послала краткий конспект этой брошюры В. И. Ленину, употребив в нем термин "свобода любви". В ответ на свои размышления она получила форменную отповедь. В. И. Ленин написал, что в проекте брошюры "требование свободы любви" неясно и - независимо от воли и желания автора - "явится в современной общественной обстановке буржуазным, а не пролетарским требованием". Арманд писала: "Даже мимолетная страсть и связь поэтичнее и чище, чем поцелуи без любви пошлых и пошленьких супругов". В ответ на это Ленин предложил "противопоставить м е щанско - и нтелл игентски-крестьянский... пошлый и грязный брак без любви - пролетарскому гражданскому браку с любовью". Свои замечания Ленин старался развернуть в стройный текст, поясняя, что ему "хочется, чтобы брошюра была хорошей", чтобы из нее никто не мог вырвать неприятных для автора фраз и их "перетолковать" [Ленин, 1964. С. 51-52,54-57]. Однако, как ни хотелось того В. И. Ленину, брошюра эта так и не была дописана, а переписка И. Ф. Арманд с В. И. Лениным была опубликована лишь в 1939 году.

Спустя несколько лет, уже после революции 1917 года, В. И. Ленин счел нужным подчеркнуть, что "в эпоху, когда гибнет целый общественный мир", "чувствования отдельного человека быстро видоизменяются. Подхлестывающая жажда разнообразия в наслаждениях легко приобретает безудержную силу" [Цеткин, 1979. С. 4]. По сути, это было первое явное выступление против крайностей развернувшихся в стране преобразований в области морали. Размышляя над проблемами культурных преобразований, он заметил в беседе с К. Цеткин (на тот момент - участницей Второго конгресса Коммунистического Интернационала, вскоре возглавившей Международный женский секретариат Коминтерна): "В области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской" [Ленин, 1964. С. 12,49].

Может быть кто-то и усомнился тогда, действительно ли В. И. Ленин сказал это, или же К. Цеткин неточно передала его слова, - тем не менее такая оценка места "полового вопроса" в общественных дискуссиях 1920-х годов, высказанная главным большевистским идеологом, является зафиксированной документально. Очевидно и другое: В. И. Ленин относился негативно к "ненормальной" и "чрезмерной" сексуальности, демонстрируя и откровенно враждебный взгляд на "озабоченность" сексуальной проблемой даже в целях ее обсуждения ("копаться во всем, что касается секса" было для него "отвратительно", ведь секс "растрачивает здоровье и силы молодых людей"). Касаясь такой "неудобной" для него темы как "свобода любви", Ленин, по словам К. Цеткин, возвращался к нему "неоднократно" - прежде всего

1 Прямые высказывания Ленина по "женскому вопросу" в связи с отношением полов отсутствуют. В собрании его сочинений присутствую темы: "женский вопрос и женское движение", по которой имеются высказывания Ленина о буржуазном феминизме, о положении женщины при капитализме, о положении и роли женщины в переходный период от капитализма к социализму и при социализме, о женском труде при капитализме, в также большая тема, связанная с женщинами-трудящимися в Советской России - о их роли в защите социалистического отечества и в социалистическом строительстве. Откликов на проходившую в 1920-е годы дискуссию по половому вопросу в его опубликованных трудах тоже нет.

потому, что дебат "по вопросам пола был тогда "повальным" [Цеткин, 1978. С. 186]|

Теоретик нового общества признавал, что "поощрять монашеский аскетизм и святость грязной буржуазной морали" было бы неправильно, но сохранить молодую энергию надо - надо лишь направить ее на самосовершенствование или революцию. "Молодежи особенно нужны жизнерадостность и бодрость. Здоровый спорт..." [Цеткин, 1978. С. 186] - полагал он. Это позволяет оценить взгляды В. И. Ленина как консервативные в вопросах сексуальной культуры2. Но ханжой он все же не был. По сути, Ленин санкционировал как глава государства многие действия новой власти по разрушению старых основ семейных отношений (а именно: основ экономических) и указал пути регулирования этой интимной области человеческих взаимодействий со стороны государства. Место разрушаемой "старой" семьи должны были занять квазисемейные формы организации людей - общественные организации, имевшие определенные черты сходства с организацией семейной, а также социалистические коллективы. Последние - со своей иерархией, со своими авторитетами - стали отличаться и своими, возникающими уже на рабочих местах, личными (а, возможно, и сексуальными) отношениями, не связанными кровным родством и основанными лишь на совместном выполнении экономических функций. Укрепление традиционных форм семейной организации (супружество, отцовство, материнство, индивидуалистически-семейная ориентация) виделось в тот момент как торможение развития коллективности.

Таким образом, главная отличительная черта политики руководимых В. И. Лениным партии и государства заключалась в том,

1 Эта теория, иногда ошибочно приписываемая AM. Коллонтай, скорее всего, явилась искаженной и вульгаризированной интерпретацией идей русского нигилизма, некоторых пассажей А. Бебеля, а также утопических теорий сексуальных прав, восходящих к XVIII веку.

что она "вторглась" в сферу семейных и сексуальных отношений, то есть в ту сферу приватной жизни, которая с позиции либеральных ценностей (феминистских в том числе) рассматривалась как принципиально "внеполитическая". Идеологи пролетарского женского движения (А. Коллонтай, И. Арманд, Н. Крупская, К. Самойлова) осознавали, что для действительного освобождения женщин недостаточно формального уравнения в правах, необходимо изменить быт человека.

Воспоминания К. Цеткин многократно цитировались в советской историографии. По сути, это главный источник для характеристики воззрений Ленина и верхушки большевистского руководства по указанной теме. На их основании можно сделать вывод о том, что Ленин считал пролетариат "восходящим классом", который "вовсе не нуждается в опьянении половой несдержанностью" [Цеткин, 1978. С. 197], что в 1920 году он резко выступал против распространения "свободной любви". Критикуя теорию "стакана воды" (согласно которой человек так же просто может утолить половую страсть, как обуреваемый жаждой выпивает стакан водыО" он назвал ее "совершенно немарксистской и сверх того противообщественной":

Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из грязной лужи" Или даже из стакана, края которого захватаны десятками губ" [Цеткин, 1978. С195].

Здесь абсолют чистоты и имплицитная мысль, что множество партнеров само по себе аморально. Кредо Ленина остается негативным: "Ни монах, ни Дон Жуан, ни немецкий филистер как нечто среднее..." [Freville, 1951. Р. 220-222]. Со слов К. Цеткин, Ленин, якобы, скептически относился ко всем теориям, преувеличивавшим значение любви и секса и прежде всего - к фрейдизму, считал, что "все эти теории вытекают из личных потребностей человека", "из стремления оправдать перед буржуазной моралью собственную ненормальную или чрезмерную половую жизнь и вьшросить терпимость к себе" [Цеткин, 1978. С. 190].

Анализ высказываний и работ партийных деятелей из окружения В. И. Ленина позволяет сделать вывод о том, что все они или, точнее, большинство исходили из тех же посылок, о которых написала К. Цеткин. Пользовавшаяся тогда большим авторитетом жена

и ближайший соратник В. И. Ленина, участница всех съездов партии, член Центральной контрольной комиссии Н. К. Крупская настаивала, например, на необходимости объяснения, как "пользоваться контрацепциями, пока государство еще не организовало помощи молодым матерям" К Любопытно, что она требовала предоставить женщинам возможность "отказаться от материнства с наименьшим ущербом для ее здоровья и душевных сил" [Крупская, 1920. С. 20]. Правда, при этом она считала, что "ограничение деторождения по существу своему-явление временное".

Режим, который начал утверждаться после Октябрьской революции, разительно контрастировал со всей предшествовавшей многовековой управленческой традицией в стране. Впервые становление нового носителя власти разворачивалось в недрах одного политического субъекта - большевистской партии. Шел двухуровневый процесс: утверждение безраздельного господства одной партии (под вывеской диктатуры пролетариата) и стремительное обособление ее лидеров от всей остальной большевистской массы и народа. При этом политическое пространство еще только структурировалось, и потому нет ничего удивительного в том, что внутри большевистской элиты бок о бок могли сосуществовать несовпадающие взгляды. В том числе и по интересующему нас "половому вопросу".

В обсуждении его приняли тогда участие многие лидеры Коммунистической партии, однако роль одного (точнее - одной!) из них трудно переоценить. Главным теоретиком и "возмутительницей спокойствия" в обсуждении подобных злободневных тем стала Александра Михайловна Коллонтай, на тот момент (1920) заведующая женским отделом ЦК РКП (б), а в 1921-1922 годы секретарь женского международного секретариата при Коминтерне [Пушка-рев, 2002. С. 45-82]. К "половому вопросу" она - большевичка и защитница женских прав - обращалась и ранее (с 1910 года 2), считая, что мужское большинство РСДРП "мало заботилось о судьбе русских работниц", в том числе и в вопросе деторождения [Араке-лова, 1996, С. и].

В 1918-1919 годы А. М. Коллонтай - участница обсуждений первых декретов советской власти о расторжении брака, о граж

1 Уровень жизни тогдашней России не позволял наладить производство презервативов и новомодных резиновых диафрагм, ставших главными средствами контрацепции в США, благодаря инициаторше движения за ограничение фер-тильности М. Сангер [Degler, 1980. Р. 178-248].

данском браке, инициатор создания домов материнства - выступила как автор отдельных публицистических произведений по вопросам истории и перспектив развития семьи, семейно-брачньгх отношений, половой морали [Коллонтай, 1918; Коллонтай, 1919]. В своей статье "Отношения между полами и классовая борьба", опубликованной в одном из коллективных сборников, изданном в Москве в 1919 году ("Новая мораль и рабочий класс"), она обобщала собственные наблюдения, рожденные посещением в ранге члена ЦК РКП (б) текстильных городов Центрально-промышленного района. Там она выступала с лекциями и общалась с женщинами-работницами.

В1919 году в Петрограде вышла в свет написанная ею популярная книга "Коммунистическая партия и организация работниц", которая доказывала, что путь к освобождению женщин лежит через ликвидацию тяжелого домашнего хозяйства, через передачу его -всех экономических и воспитательных функций - от семьи к государству и к ликвидации всех пут, которые сковывали женщину в праве на свободный выбор и смену полового партнера.

A.M. Коллонтай, как, бесспорно, оригинально мыслящий аналитик, предлагала синтез марксизма и формально не признаваемого ею феминизма (она всегда с ним боролась), поскольку марксизм допускал феминизм с некоторой долей утопического фурьеризма. Она взяла у Маркса и Энгельса идею распада буржуазной семьи и ее возрождения после революции, позаимствовала у Бебеля идею несомненного единения всех угнетенных женщин. Она пыталась преодолеть слишком обобщенные представления, осознав, что революция является только исходным пунктом начавшихся перемен, и что необходимо еще изменить ментальность и нравы, чтобы обеспечить новое содержание союза мужчины и женщины.

Глубоко интеллигентная женщина, воспитанная на русской классической литературе, А. М. Коллонтай (явно окрыленная своим романом с Павлом Дыбенко, который был моложе ее на 17 лет) выступила в защиту "свободной любви" на страницах молодежного журнала "Молодая гвардия" с пропагандой своей теории "Крылатого Эроса" [Коллонтай, 1923. С. ш-124]. За много столетий до нее Платон классифицировал эротическое, противопоставив Афродите-пошлой Афродиту-возвышенную. Воспитанная в дворянской семье и, возможно, читавшая сочинение Платона "Пир" [Ванчугов, 1996. С. 122], А. М. Коллонтай высказала предположение о существовании двух типов Эроса. "Бескрылый Эрос", согласно AM. Коллонтай, это эротика (чаще трактуемая как "секс без любви"), "Крылатый Эрос" - любовь, сопровождаемая влечением телесным, перемежаемым духовно-душевными эмоциями.

В "Дороге крылатому Эросу" анализировались различные грани любви: дружба, страсть, материнская нежность, духовная близость, привычка. "Бескрылый Эрос", считала она, то есть чисто физическое влечение, уступает место "Крылатому Эросу", который сочетает согласие тел и чувство долга перед коллективом, необходимые в переходный период строительства социализма. А в развитом социалистическом обществе наступит эра "преображенного Эроса", когда союз будет основан на здоровом, свободном и естественном влечении. Для коллектива самое ценное в такой любви - это ее "связующее начало". "Для классовых задач пролетариата совершенно безразлично, принимает ли любовь формы длительного оформленного союза или выражается в виде преходящей связи. Идеология рабочего класса не ставит никаких формальных границ любви", - утверждала А. М. Коллонтай, по сути, санкционируя типичную для городских низов вольность нравов [Коллонтай, 1923. С. 122].

При этом сексуальное общение, не подпитанное хотя бы временной страстью, не окрашенное любовью, осуждалось ею. В предреволюционную и революционную эпоху такой "бескрылый Эрос", удовлетворяющий эротическое желание, возможно, позволял концентрироваться на политической деятельности. Однако настали новые времена, когда нет опасения, что "крылатый Эрос" способен "съесть" внутреннюю энергию. А. М. Коллонтай писала:

Будущие поколения не станут обращать внимание, насколько длителен и легитимен их брачный союз, зато для них будет существенным содержание любовных переживаний, оттенки чувств, связывающих два пола [Коллонтай, 1923. С. 123].

Справедливо считая, что во время революции и гражданской войны было не до "любовных радостей и пыток", она оправдывала те завязавшиеся любовные романы, которые были основаны на "свободной любви" и были не замутнены мелкими заботами быта и обязательствами. А. М. Коллонтай призывала теперь открыть дорогу "Крылатому Эросу", тем более, что после революций и военных потрясений женщин в России оказалось на четыре миллиона больше, чем мужчин. И именно мужчины породили идею "об особых правах победителей-революционеров на любовь дочерей и жен своих бывших угнетателей". Стало считаться, что "женщина-аристократка, женщина-буржуазка - это "трофей народа", одолевшего в жестокой схватке старую власть" [Черных, 1993. С. 105-113], а потому к таким женщинам, по сути, стали и относиться как к "трофеям" - без обязательств.

Как бы то ни было, но суть пролетарского "стиля жизни" (пролетарского этоса 0" по А. М. Коллонтай, должна была заключаться в сопряжении экспрессии, телесности и духа - как это было в Древней Греции. Но будучи человеком вполне земным, к тому же деятельницей женского движения, активной участницей общественного переустройства, А. М. Коллонтай выдвигала конкретные основания для перестройки "полового быта". Она предлагала немедленно "отделить кухню от брака" [Коллонтай, 2003. С. 231], то есть увеличить число столовых, яслей, диспансеров, домовых кухонь. А общими основаниями такой перестройки в "половых отношениях" будут, как она считала:

(а) равенство взаимоотношений мужчины и женщины;

(б) взаимное признание прав другого без претензий владеть безраздельно его / ее сердцем;

(в) товарищеская чуткость, понимание работы души любимого человека [Коллонтай, 2003. С 231].

Взгляды Коллонтай в нашумевшей статье резко противоречили не только взглядам "бывших" (дворян, буржуа, представителей церковного клира, которых как сословия смела советская власть), но и воззрениям старых революционеров, воспитанных в строгих традициях и в годы революционного подполья привыкших к аскетизму. Все они считали (хотя бы в силу жизненного опыта и возраста), что из соображений политической целесообразности для государства важнее всего не свободная любовь, а прочная семья - опора общества. Коллонтай же мечтала не о сохранении семьи, а о государственном патронаже над родившими женщинами, чьи дети должны воспитываться не матерями, а обществом за счет введения пресловутого "налога на бездетность". То, что казалось слишком радикальным в 1920-е годы, стало нормой в СССР послевоенного времени, в 1960-1980-е годы. Между тем идея была высказана именно А. М. Коллонтай [Урланис, 1963. С. 27; Комсомольская правда. 1962.2 февраля].

Однако не следует забывать, что, выступая за принцип "свободы в сфере любви" 2, А. М. Коллонтай никогда не путала эту свободу с дореволюционным пониманием "свободной любви". Против нее Коллонтай выступала так же яростно, как и против буржуазного брака. Этой эгоистичной, как считала Коллонтай, "свобод

J Этос - стиль жизни какой-либо общественной группы, ориентация ее культуры, принятая в ней иерархия ценностей.

ной любви" нужно противопоставить "новую пролетарскую мораль", которая и станет регулятором в сфере сексуальных отношений (в этом она опиралась на идеи Ф. Энгельса и А. Бебеля о том, что рабочий класс является единственным хранителем чистого сексуального этоса, незапятнанного собственническими интересами и борьбой за наследство):

Откуда же берется это непростительное равнодушие идеологов прогрессивной социальной группы к одной из существенных задач данного класса" Как объяснить себе то лицемерное отнесение "сексуальной проблемы" к числу "дел семейных", на которых нет надобности затрачивать коллективные силы и внимание" Как будто отношения между полами и выработка морального кодекса, регулирующего эти отношения, не являлись на всем протяжении истории одним из неизменных моментов социальной борьбы... [Коллонтай, 2003. С. 83].

Таким образом, аргументация A.M. Коллонтай вписывалась в классический марксизм с его приматом экономики, но шла дальше, требуя также высоких отношений, духовности. Этика была для нее так же важна, как и политика. Между тем современники ничего вышеперечисленного в рассуждениях А. М. Коллонтай не увидели. Сторонники у нее были среди молодежи, а не среди товарищей по партии.

Заведующая женотделом ЦК ВКП (б) Полина Виноградская (поддержанная, кстати сказать, своей сослуживицей - Н. К. Крупской), амбициозно утверждала, что "молодое поколение революции" с недоумением встретит пропагандируемую Коллонтай любовь, "которой заполняли свое время паразиты Печорины и Онегины, сидя на спинах крепостных мужиков" [Виноградская, 1925. С. 144]. Обозвав А. М. Коллонтай "Жорж Санд XX века и Вербицкой1 нашей коммунистической журналистики", она обвинила ее в переоценке эроса и "культа любви" и недостаточном внимании к "настоящим проблемам" (разводу, уходу из семьи, абортам). Последовательно упрекнув А. М. Коллонтай в смещении приоритетов, в пренебрежении классовой борьбой, в безответственном поощрении сексуальной анархии, в собственной беспорядочной частной жизни, провоцирующей контрреволюционные волнения, она (в типичном

для того времени духе дидактики) указала, что в текущий момент следует заниматься действительно актуальными проблемами - защищать жен и детей, выдвигать женщин на руководящую работу. При этом сама П. Виноградская не предлагала альтернатив (как найти разумный баланс между молодежным "половодьем чувств" и умением властвовать над ними), а только бушевала против неизвестно каким образом усмотренных в работах А. М. Коллонтай "биологических сексуальных теорий" и настаивала на необходимости прекратить сами разговоры о сексуальной стороне жизни, поскольку "излишнее внимание к вопросам пола может ослабить боеспособность пролетарских масс" [Виноградская, 1972. С. 53; Виноградская, 1923. С. 186,2x3-214].

С этой (весьма неясной на самом деле) критикой согласились ректор Коммунистической академии М. Н. Лядов, теоретик марксизма Д. Б. Рязанов (Гольденбах), нарком просвещения А. В. Луначарский (который был сторонником строжайшей моногамии):

В нашем обществе единственно правильной формой семьи является прочная парная семья, тот же, кто решается на частые разводы, является "контрой наших дней" [Луначарский, 1927. С 21-22,37].

А Д. Б. Рязанов, в частности, прямо говорил, что нужно

.. учить наших молодых комсомольцев, что брак - это не личное дело, а акт огромного социального значения, требующий вмешательства и регулирования со стороны общества [Рязанов, 1927. С. 46].

Развивая свою концепцию "свободной любви", А. М. Коллонтай напомнила о введенном ею ранее в оборот (в 1919 году) новом понятии "половой коммунизм" [Коллонтай, 1919. С. 2; Пушкарев, 2003. С. 45-81]. О том, как понималось это понятие в среде творческих людей, говорят лозунги: "Жены! Дружите с возлюбленными своих мужей!" и "Хорошая жена сама подбирает подходящую возлюбленную своему мужу, а муж рекомендует жене своих товарищей!" [Лавлинская, 1968. С. 211].

Дефиниция вызвала очередной всплеск дискуссий и изменение в стилях поведения. Разводы стали самым обыденным явлением (по словам одного из литературных героев Ильи Эренбурга, "люди забегали в ЗАГС, как на почту, - сегодня распицгутся, а завтра берут развод" [Эренбург, 1954р. Констатируя положение в обществе, публицист СВ. Равич писал в 1920 году:

Старые гнилые устои семьи рушатся и идут к полному уничтожению с каждым днем... Идет невообразимая вакханалия. Свободная любовь лучшими людьми понимается как свободный разврат [Равич, 1920. С. 23].

Кого в данном случае имел в виду журналист - осталось тайной, однако он продолжал:

Самые ответственные политические люди, вожди революции, сами в этой области до очевидности бессильны и явно не связывают концы с концами. Молодежь абсолютно не имеет никаких сколько-нибудь определенных влияний" [Равич, 1920. С. 23].

Каждый год появлялись социологические исследования, которые били тревогу о формировании новых стереотипов полового поведения молодежи, уходившей от дореволюционной патриархальности, но положительных идеалов на будущее не создававших:

Поздние браки и вынужденное безбрачие, "дикая любовь" и проститутки, подавление половой жизни женщины и борьба с деторождением - все это значительно, почти исключительно, зависит от социально-экономических факторов... недостаточное внимание к вопросам социалистической половой морали яаляется важным пропуском в работе тех деятелей социализма, которые подготовили революцию. Последние очень сильно и убедительно критиковали старые формы половой жизни. Но положительных идеалов для будущего человека они не создали [Гельман, 1923. С. 122,126].

Идеологи лишь сетовали на то, что новый класс, придя к власти, разрушил старую мораль. Своей же морали он еще выработать не успел, его общественное мнение шатается и колеблется. Далее следовали заклинания:

Перед лицом грозных фактов мы видим, что стоим лишь в самом начале борьбы за быт... Новый класс, придя к власти, разрушил старую мораль. Своей морали он еще выработать не успел. Его общественное мнение шатается и колеблется. Авангард рабочего класса, коммунистическая партия, для себя, для своего внутреннего потребления основы этой будущей морали уже начала складывать. Скоро можно будет говорить об известном нравственном минимуме, необходимом для того, чтобы считаться коммунистом [Ильинский, 1926. С. 203].

При этом к единому мнению о том, что это за "минимум" в отношении "полового вопроса", теоретикам новой социальной работы в области половых отношений прийти так и не удалось.

Следом за публикацией статьи А. М. Коллонтай о "Крылатом Эросе" в 1923 году на ту же тему появилась статья члена Политбюро Л. Д. Троцкого в центральном органе печати ЦК ВКП (б) газете "Правда". Бывший наркомвоенмор быстро терял политический вес и потому вынужден был переключиться на не свойственные ему ранее проблемы "культурничества":

Половой вопрос захватывает весь клубок вопросов нашей общественности и семейно-бытовых отношений, а это клубок пока еще очень и очень запутанный... Но мимо отношений, конфликтов и затруднений, вырастающих на общественно-половой основе, рабкор не может пройти безразлично [Троцкий, 1923].

Это показывало, что для партийных лидеров, как и для партийной печати тех лет, вопросы пола не казались ни второстепенными, ни запретными для обсуждения [Троцкий, 1923. С. и]. Председатель губернского союза текстильщиков, некий Марков, отмечал в своем выступлении, организованном Л. Д. Троцким:

Я предупреждаю, что на нас надвигается колоссальное бедствие - свободная любовь. От этой свободной любви коммунисты натворили ребятишек. Коммунистов потом мобилизовали, и на иждивении завкома остались чуть ли не 2000 ребятишек. И если война дала нам массу инвалидов, то неправильное понимание свободы любви наградит нас еще большими уродами [Стенограмма выступлений, 1923. С. 46,48].

Маркову вторила завженотделом Московского комитета партии Цетлина:

В литературе недостаточно освещаются вопросы отношений мужчины и женщины. Я знаю агитаторов, которые отвечают (рабочим. - Авт.) по тезисам тов. Коллонтай. И на этой почве растет подбрасывание ребят. Сейчас в Москве это является одним из большущих зол... [Стенограмма выступлений, 1923. С. 46,48].

Реагируя на подобные "вести с мест", Л. Д. Троцкий резюмировал, что "семья, в том числе пролетарская, расшаталась". В своей небольшой книге "Вопросы быта" Л. Д. Троцкий - при поддержке московских партийных функционеров - обратил внимание советской общественности на скромную повседневную жизнь. Он вроде бы и не поднимал "половые проблемы" специально. Однако, отметив, что "половой вопрос захватывает весь клубок отношений", что "этот клубок пока очень запутанный", хотя и не самый главный, идеолог признал, что "семья, в том числе пролетарская, расшаталась". Давая функционерам возможность высказаться по актуальной проблеме повседневности, он в тот момент вовсе не настаивал на немедленных драконовских мерах по укреплению "ячеек общества". Напротив, он рисовал радужную перспективу коммунистического завтра, когда "согласованность отношений будет отвечать личным потребностям всех и каждого... Для половых отношений это означает... освобождение их от внешних уз и стеснений". При этом он призвал молодежь к "ознакомлению с физиологией и общественной гигиеной пола" и требовал подчинения "внутренней дисциплине личности с ее богатой духовной жизнью и более высокими запросами" [Троцкий, 1923].

Тогда же член Совнаркома, народный комиссар по просвещению А. В. Луначарский расценил стремление молодежи к не обремененной обязательствами любви как "самое непривлекательное, самое неправильное, простецкое, нигилистическое, мнимо-научное разрешение вопроса, при котором "теряется отношение к любви как к акту торжественному, как к вещи необычайной важности и необычайной радостности". По его мнению, "от этой теории "стакана воды" молодежь просто взбесилась", что для нее важен здоровый спорт, гимнастика, плавание, экскурсии, исследования. Надеясь направить "половую энергию" молодежи на создание "парного длительного брака", он резко протестовал и против "разврата буржуазии" и против "нигилистического взгляда на голую половую потребность". Размышляя о последствиях "разгула разврата", А. В. Луначарский писал: "В области пола мы должны говорить... что свободе разнузданного человека мы противопоставляем коммунистическое просвещение" [Луначарский, 1923. С. 131-136].

Разумеется, полагал он, новый человек (коллективист!) должен был освободиться от эгоистической центрированности на приватном (в этом смысле его пафос напоминает пафос платоновского "Государства", где приватное рассматривалось как помеха единству социума). Все функции приватной сферы, в том числе и заботу об удовлетворении элементарных потребностей индивида, должно было взять на себя общество. Но это бы потребовало колоссальных финансовых вложений. Вот почему А. В. Луначарский, как инициатор строжайшего соблюдения моногамии, исходил из того, что государству необходимо восстановить демографический уровень 1913 года. При этом он понимал, что государству пока не под силу позаботиться в полной мере о новом поколении детей [Луначарский, 1927. С. 21-22], а потому и предлагал возложить выполнение этой государственной задачи (через моногамную семью) на женщин.

В 1925 году в полемику по "половому вопросу" вступила заведующая отделом работниц и крестьянок ЦК РКП (б) (позднее ЦК ВКП (б)) С. Н. Смидович. Она между тем довольно точно подметила, что "свобода любви" стала пониматься именно как свобода мужчин пользоваться любым женским телом, а "свобода" женщин вылилась в необходимость беспрекословного и немедленного подчинения желаниям мужчины. Отказ мог быть расценен как проявление "мелкобуржуазных предрассудков". Над этой ситуацией она размышляла в своей статье, опубликованной журналом "Коммунистка":

Каждый комсомолец, каждый рабфаковец и вообще любой зеленый юнец может и имеет право реализовать свое половое влечение. По каким-то непонятным причинам это считается непреложным законом. Половое воздержание клеймится как "проявление мещанства". Каждая комсомолка, каждая рабфаковка или другая учащаяся, на которую пал выбор того или иного парня, - кстати, я не могу судить, откуда у нас на севере появились такие африканские страсти, - должна быть покорна ему, иначе она "мещанка" и не заслуживает звания пролетарской студентки. Теперь 3-я, последняя часть этой своеобразной трилогии. Бледное, измученное лицо девушки, почувствовавшей себя матерью, с трогательным выражением на нем, свойственным беременным женщинам. В приемных "комиссий по разрешению абортов" можно прочитать немало печальных историй о комсомольской любви... [Смидович, 1926. С. 23].

Как и другие борцы за пролетарскую нравственность, не отваживающиеся понять неистребимость молодежной сексуальности, "она провозглашала самый простой лозунг: "Воздержание!"". Лозунг столь же удобный, сколь и запутывающий, катастрофический и невыполнимый" [Reich, 1970]. Утверждая, что "неблагополучие в области половой жизни широких слоев нашего пролетарского юношества стало почти общим местом", С. Н. Смидович писала, что "беспорядочные половые связи, свойственные первобытному коммунизму, отнюдь не соответствуют нашему строю общества", что они "недостойны нашей коммунистической молодежи": "Молодежь, вероятно, думает, что самый примитивный взгляд на вопросы половой жизни как раз и является коммунистическим" [Смидович, 1925. С 28]. "Новая, высшая степень взаимоотношений мужчины и женщины - это не буржуазная семья с ее устойчивостью форм, но базирующихся на институте частной собственности, а свободный

союз равноправных людей, несущих ответственность за рождающихся детей" [Там же].

О конкретных путях к изменению сложившейся ситуации в обществе ничего не говорилось. Мало того, Смидович вынуждена была оговориться, что "государство долго будет еще не в силах взять на свой счет детей, рожденных вне брака". В статье, где она об этом размышляла и которую она сама назвала "крик души", приведен пример бездумного отношения молодых к возможными и нежелательным последствиям "свободы любви":

Недавно в одном из центральных городов Союза, к заведующему Отделом охраны матмлада (материнства и младенчества. - Авт.) в приемную вкатили два бравых рабфаковца коляску с категорическим требованием принять на воспитание их коллективного ребенка. "То есть как это" - удивилась заведующая Охматмлада, врач, не позабывшая еще элементов физиологии. "Ну, да, - взволнованно заявляют рабфаковцы, - мы оба являемся отцами этого ребенка, так как одновременно были в половой связи с его матерью". "Коллективный ребенок", вопреки всем законам природы произведенный на свет не одним, а двумя отцами, - это звучит настолько... по-коммунистически, случай был такой исключительный, а напор на этот раз не одного, а двух отцов был так внушителен, что... пришлось принять: ну, что же с ними поделаешь [Смидович, 1925. С. 24].

Крик души" автора статьи заканчивается внушением о необходимости уберегать женщин от беспорядочных половых связей ("Откуда только эти африканские страсти берутся среди нас на севере, я не знаю!" - притворно сокрушалась она):

Нелегко разрушить тот союз, который всю жизнь основывается на совместной борьбе за единую цель. В первую очередь мы ищем товарища. И если чувство взаимной любви уходит -брачные отношения нужно прекратить [Смидович, 1925. С. 38].

Материнство в нашем обществе - это функция общественная. Калечение организма матери преждевременными родами, абортами и пр. - общественно вредное дело" [Смидович, 1926. С. 64]. Призывая к классовому (пролетарскому) подходу в оценке половой распущенности, в другой статье того же времени С. Н. Смидович подчеркнула, что мало вносить "пролетарскую сознательность" в общественную жизнь, необходимо, чтобы она "пропитывала" и повседневную жизнь советской молодежи.

В том же направлении в 1920-е годы выступали и многие другие партийные идеологи. Так, Н. И. Бухарин в статье в "Комсомольской правде" от 24 мая 1925 года резко критиковал ту часть советской молодежи, которая считала "весьма революционным плевать на все и всяческие стеснения в области половых отношений", хотя вполне всерьез считал, что "с исчезновением частной собственности и угнетения женщины исчезнут и проституция, и семья..." [Бухарин, 1990. С. 309]. Как и многие другие идеологи того времени, он полагал, что "семья обречена на разрушение" [Бухарин, 1923. С. 174; Бухарин, Преображенский, 1920. С. 197; Преображенский, 1925. С. 62], но настаивал на том, что необходимо регулирование степени свободы государством:

Тогда (до революции. - Авт.) это был резкий протест против слепых предрассудков общества, против гнусных законов так называемого "семейного права", против принижения женщины. Теперь эти законы давно сметены. Но люди не понимают этого и по-прежнему считают, что максимум неурегулированности - самый святой закон [Бухарин, 1926. С. 8].

Поток писем читателей газеты "Правда" вызвала опубликованная в седьмом номере в 1926 году статья члена Президиума ВЦИК П. Г. Смидовича "О любви". На страницах "Правды", "Известий", "Комсомольской правды", журнала "Под знаменем марксизма" развернулась бурная дискуссия, В ней участвовали секретарь Центральной контрольной комиссии ВКП (б) Е. М. Ярославский, нарком просвещения А. В. Луначарский, теоретик марксизма,

директор Института К Маркса - Ф. Энгельса Д. Б. Рязанов, нарком здравоохранения НА Семашко - и все с позиций необходимости недопущения половой распущенности.

Включившись в 1926 году в полемику, Е. М. Ярославский утверждал:

Нет ничего отталкивающего во внушении молодежи мысли об относительности понятия "свобода" в сексуальной сфере и проповеди сексуального воздержания, которое должно сводиться к социальной сдержке [Партийная этика, 1988. С. 243],

Он осудил саму полемику по половому вопросу: "У нас, более пожилых революционеров, есть некоторое предубеждение против постановки этого вопроса", - заявил он [Ильинский, 1925. С. 47-48]. Секретарь Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б) - а именно этот пост занимал Е. М. Ярославский - сказал по этому поводу, как припечатал:

Первое государство пролетарской диктатуры борется с контрреволюционерами всего мира, а активные коммунисты в это время разбирают вопросы пола и вопрос о формах брака в прошлом и настоящем! [Ярославский, 1926. С. 150].

Заключая свой выпад в адрес практикующих "свободу любви", в соответствии с устанавливающейся партийной формой такого рода "установочных" статей, этот большевистский идеолог призвал молодежь учиться у Маркса, у Чернышевского, у Ленина, а не у тов. Коллонтай [Ярославский, 1988. С. 44]. Апеллировал он к понятию классовой морали, укорененной в условиях повседневной жизни людей:

Мы, коммунисты, исходим из того положения, что вечных мо-

Iрольных истин нет, что каждый класс общества вырабатывает свои нормы поведения. <...> Мы постараемся показать, что мораль пролетариата всецело зависит от суммы материальных и культурных условий, в которых он живет, т.-е. что мораль пролетариата целиком зависит от его быта [Ярославский, 1926. С 138]. Ясно, что призывы отказаться от чего-либо всегда сопровождались в идеологических заявлениях щедрыми обещаниями новой, светлой жизни, которую не нужно будет "оживлять" слишком свободными отношениями между полами. Подобные заявления идеологов становятся понятными, если принять во внимание опубликованные в 1925 году "Итоги проверки членов и кандидатов в члены РКП (б) непроизводственных ячеек": один ответственный уполномоченный увольнял всех женщин, не согласных вступать с ним в половую связь, другой коммунист старался "пожить на полную катушку" ("главки устраивают кутежи...") [Итоги проверки. 1925, С. 31]. Безобразия "на половой почве", творившиеся в комсомольской и партийной среде, оказывались, таким образом, ничуть не меньшими, чем в среде обычных рядовых людей: "Партеец напьется и буянит. Я знаю не одного, который надругается над бедной женщиной, что квартирует..." [цит. по: Журавлев, 1998. С. 329].

Активисты партии и комсомола только и успевали, что призывать с ними бороться. Так или иначе, но все коммунисты оказывались заложниками "коммунистической аскезы", которая навязывалась им принудительно, как бы по определению

Спору нет: формирование новых ценностей и нравственных идеалов происходило далеко не сразу и не легко. Оно затруднялось культурной отсталостью большинства населения, неустроенностью быта, отсутствием проверенных жизнью новых моделей семейных отношений. Все это вело к росту обеспокоенности большевистских идеологов ростом "половой вакханалии" - так что многогранное, целостное понимание происходящих трансформаций в области культуры быта и половых отношений подчас оказывалось не по плечу даже европейски образованным людям, коими были Н. К. Крупская, Н. И. Бухарин, А. В. Луначарский. Их трудно упрекнуть в консерватизме, зашоренности, достаточно процитировать того же Луначарского:

Я думаю, что в области пола мы должны говорить не о морали, а о свободе, и в ответ на джентльменские заявления, что это смердаковщина, мы должны говорить, что свободе разнузданного человека мы противопоставляем коммунистическое просвещение [Луначарский, 1923. С. 136].

Именно в работах А. В. Луначарского можно найти подробное описание знаменитой теории "стакана воды":

Вы, конечно, знаете знаменитую теорию, "что в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления, любовные потребности будет также просто незначительно, как выпить

1 Комментируя этот вывод, B.C. Тяжельникова пишет: "При изучении материалов о будничной жизни, повседневных проблемах рядовых коммунистов возникает такое впечатление, что все было плохо: здоровье потеряно, нервы расшатаны, свободного времени не было, идеалы юности разрушены, социальные перспективы туманны, бытовые условия - ужасны. Для депрессивного состояния в принципе достаточно лишь одной из названных причин..." [Тяжельникова, 1998. С. 15].

стакан воды". От этой "теории стакана" воды наша молодежь взбесилась. И для многих юношей и девушек она стала роковой. Приверженцы ее утверждают, что это теория марксистская. Спасибо за такой марксизм... Я считаю знаменитую теорию стакана воды антимарксистской, антиобщественной. В половой жизни проявляется не только природа, но и принесенная культура, будь она возвышенная или низкая [Луначарский, 1927. С. 78].

Любовь" по А. В. Луначарскому - это некий долгосрочный духовный союз, приводящий к созданию семьи. Таковая любовь противопоставляется им "бесполезным" (с точки зрения общества) мимолетным увлечениям и безрассудной страсти (которые вышеупомянутая А. М. Коллонтай отождествляла) [О морали, 1938; Нужен ли... 1935]'

Послушаем, что об этом говорил наш великий учитель, ибо т. Ленин и об этом говорил и говорил с такой выразительностью, к которой ничего не прибавишь. Прошу вас обратить внимание на его слова и на несколько комментариев к ним. "Хотя, - говорил Ленин, - я меньше всего мрачный аскет, но мне так называемая новая половая жизнь молодежи, а иной раз и взрослых, довольно часто кажется чисто буржуазной, кажется разновидностью доброго буржуазного дома терпимости..." [Луначарский, 1927. С. 82].

Похоже, что камнем преткновения стал вопрос о выработке нового критерия моральности в сексуальных взаимоотношениях, меняющиеся понятия нормативного и девиантного, - всего того, что позволяло бы легко отличать просвещенного партийца от не доросшего до звания "коммуниста". Свобода на основе коммунистического просвещения предполагала не отбрасывание морали, а ее особое понимание: открытость, многообразие сексуальных практик, равную ответственность за возникшие отношения и со стороны мужчин, и со стороны женщин. А. В. Луначарский резко выступал против опошления любовного чувства, сведения его до физиологической разрядки, а также против ассоциаций душевных переживаний с "телячьими нежностями". Приравнивание любви к "пустякам" грозило, по его словам, аскетизмом, неправомерным пренебрежением эмоциональными связями, "а с другой получается такое отношение: "почему бы не пошалить"", - иными словами, он предупреждал об утере отношения к любви как к акту торжественному, "как акту необычайной важности и необычайной радости" [Луначарский, 1927. С. 83].

#*#

Подводя краткие итоги анализу воззрений большевистских идеологов и творцов социальной политики в первые годы советской власти, стоит, прежде всего, учесть, что они в те годы уверенно потеснили и житейскую мудрость, и народный опыт, и религиозные убеждения. Имевшие больший, чем прежде, запас знаний, социальные науки (а идеологи представляли себя именно их представителями, поскольку они были живыми носителями марксистской идеи) пользовались невиданным кредитом доверия. Их обещания объяснить природу и источники человеческого поведения на основании марксистской теории - а ее представляли методологически выдержанным анализом, основанным на объективно увиденном и эмпирически наблюдаемом - имели огромную популярность и власть над умами. В отношении собственно "темы пола" они были убеждены, что и любовь, и все, что с нею связано, должны быть отнесены не к психологическим и даже не к культурным вопросам, а именно к вопросам "бытовым" [Слепков, 1926; Комсомольский быт, 1927].

Правда, бытовые вопросы то и дело представали как вопросы политические: поведение человека, в том числе брачно-семейное, оказывалось (или должно было оказаться - согласно установкам того времени) свидетельством определенной политической позиции, лояльности или нелояльности основной партийной линии (пока таковое еще допускалось). Не случайно бытование в те годы фольклоризированной стихотворной строчки: "Она любила по Смидович, а он любил по Коллонтай...", которая отобразила все еще существовавшие "разночтения" в вопросе о том, какую именно половую мораль считать подлинно коммунистической и на какие ориентиры делать ставку творцам семейной социальной политики. Способы контроля, регулирования, поощрения за "правильное" поведения и наказания за "неправильное" еще только формировались.

Большевистские идеологи 1920-х годов сходились на том, что, во-первых, все половые проблемы, издавна волновавшие людей, порождены частной собственностью и эксплуатацией человека человеком (в грохоте начавшегося великого социалистического строительства несостоятельность подобных подходов была далеко не очевидной). Работы большевистских идеологов рисуют глубоко тревожную атмосферу раннего советского периода, пропитанную утопическими стремлениями создать идеальное общество и одновременно страхами "несоответствия" этому воображаемому идеалу.

Во-вторых, они полагали, что социалистическая революция может и должна разрешить "половые проблемы", снять их с "повестки дня" и даже ликвидировать. По сути, это означало манипуляцию индивидуальными сексуальными предпочтениями, дозволяло вмешательство в жизнь индивидов с целью их политической мобилизации, нарушало принцип суверенитета семьи, означающий, что при проведении политики необходимо минимизировать какое бы то ни было вмешательство в ее дела (в частности, влиять на поведение семей, ограничивать в вопросах выбора аборта или развода, дискриминировать незарегистрированные браки или внебрачных детей).

В-третьих, они надеялись, что сделать это можно быстро и радикально, не останавливаясь перед издержками и уповая в первую очередь на силу диктатуры пролетариата, которому придавались исключительные права. Именно представление о том, что победившему классу позволено многое, если не все, порождало уже в это время обсуждение сексуальных тем в "воспитательный ринг", на котором коллективам и агентам социальной политики отводилась роль арбитров, контролирующих частную жизнь индивидов.

Наконец, в-четвертых, идеологи 1920-х годов ставили классовые интересы и социальный контроль на передний план, считая, что они - важнее индивидуальной свободы. Под предлогом эмансипации и ухода от старых норм навязывалась единая форма поведения, подчиненного общей цели.

Главное, на что упирали практически все большевистские лидеры, чьи работы легли в основу социальной политики тех лет, было противопоставление семейно-брачных отношений, построенных на "голом экономическом расчете" в досоциалистическую эпоху, отношениям, построенным на основе "духовной близости". Таким образом советская власть и советская идеология с самого начала были настроены пронаталистски - в пользу высокой рождаемости, но одухотворенной высокими моральными отношениями и идеалами. Это объясняется тем, что менталитет общества был "густо замешан" на многовековой православной культуре: не случайно во всех европейских католических странах социалисты того времени были настроены аналогично: все рассматривали материнство как "социальную функцию" женщины, которую она обязана выполняты.

Вопрос о том, какую роль должно играть в брачных отношениях сексуальное влечение, насколько оно важно для повышения качества жизни, никем, кроме А. М. Коллонтай, не ставился. Забвение этого аспекта обернулось жесткими мерами по отношению ко всем индивидам, будь то мужчины или женщины (в частности, лишением множества супружеских пар права на развод), - всем тем, что характеризует социальную политику СССР в 1930-е годы. Прошло всего около десяти лет, и И. В. Сталин в известной статье "Быт неотделим от политики" заклеймил особенности семейно-брачньгх отношений 1920-х годов как "бандитские", при которых "бытовая распущенность окружалась романтическим ореолом" [Сталин, 1939]. Таким образом, окончательно произошел поворот в социальной политике СССР от благоволения открытой репродуктивной активности, осененной "Крылатым Эросом", к культивированию добродетели имманентно скромных моногамных семей будущего.

Подводя итоги обзора воззрений советских идеологов на проблемы пола и сексуальности, можно с уверенностью сказать, что социалисты старались освободить семью от "эгоистического экономического расчета", но не справились с этой задачей и, в конце концов, пришли даже к большей увязанности экономию! и демографии с брачными отношениями, чем это было в буржуазном обществе. Государственный патернализм 1930-х охватил все сферы социальной политики, не исключая и сферы интимного поведения. В течение 1920-х годов были апробированы методы полового воспитания, которым суждено было утвердиться и существовать не одно последующее десятилетие, и которые заставляют вспомнить М. Фуко - "наблюдать", "надзирать", "устрашать". Тем не менее начальные интенции были вполне ориентированы на то, чтобы предоставить индивидам большую свободу, сконструировать "новый мир любви", новые пересечения пола, возраста, тендера, сексуальности.

Бухарин Н. И Об упорядочении быта молодежи // Бухарин Н. И. К новому поколению. М.: Прогресс, 1990. С. 309-318.
Бухарин Н. И. За упорядочение быта молодежи // Быт и молодежь. М. 1926.
Бухарин Н. И. Теория исторического материализма. Пг. 1923.
Бухарин Н. И. Преображенский Е. А. Азбука коммунизма. Популярное объяснение Программы Российской коммунистической партии большевиков. М. 1920.
Ванчугов В. В. Женщины в философии. Из истории философии в России ХГХ - начала XX ее. М.: РИЦ "ПИЛИГРИМ", 1996.
Виноградская П. Вопросы морали, пола, быта и т. Коллонтай // Красная новь. 1923. - 6 (16). Октябрь-ноябрь.
Виноградская П. Крылатый Эрос товарищ Коллонтай // Каким должен быть коммунист: Старая и новая мораль: Сб. 2-е изд. М.; Л, 1925.
Виноградская П. Памятные встречи. М.: Советская Россия, 1972.
Гельман И С. Половая жизнь современной молодежи: Опыт социально-биологического исследования. М.; Пг. 1923.
Женщина в российском обществе. XX век: история и современность / Под ред. М. П. Аракеловой. М.: Юридический издательский дом, 1996.
Журавлев С. В. Повседневная жизнь советских людей в 1920-е гг. // Социальная история. 1997. М.: РОССПЭН, 1998. С. 326-339.
Здравомыслова Е. А. Темкина А. А. Российская трансформация и сексуальная жизнь //В поисках сексуальности. СПб.: Дмитрий Буланин, 2002.
Ильинский И. Бытовые пережитки перед лицом советского суда // Красная Новь. 1926. - 7. С. 202-207.
Ильинский И. С. Право и быт. М.; Л. 1925.
Итоги проверки членов и кандидатов в члены РКП (б) непроизводственных ячеек. М. 1925.
Коллонтай А. М. Новая мораль и рабочий класс. Пг. 1919.
Коллонтай А. М. Дорога крылатому Эросу! // Молодая гвардия. 1923. - з С. 111-124.
Коллонтай А. М. Новая мораль и рабочий класс. М. 1918.
Коллонтай А. М. Революция быта // Марксистский феминизм. Коллекция текстов А. М. Коллонтай. Тверь: Феминист-Пресс-Россия, 2003.
КоллонтайА. М. Семья в коммунистическом обществе. Одесса, 1919.
Коллонтай А М. Семья и коммунистическое государство. М. 1918.
Коллонтай А. М. Семья и наемный труд женщины. М. 1918.
Коллонтай А. Половая мораль и социальная борьба // Марксистский феминизм. Коллекция текстов А. М. Коллонтай. Тверь: Феминист-Пресс-Россия, 2003.
Комсомольская правда. 1962.2 февраля.
Комсомольский быт. М.; Л. 1927.
Крупская Н. К. Война и деторождение // Коммунистка. 1920.
1-2. С. 20.
Крупская И. К. Брачное семейное право о Советской республике // Коммунистка. 1920. - 3-4. С. 19.
Крупская Н. К. Клара Цеткин. М. 1933.
Лавлинская Е. Воспоминания // Маяковский в воспоминаниях современников. М.: Московский рабочий, 1968.
Ленин В. И. Письма август 1914 - октябрь 1917. Письма И. Ф. Арманд. - 50,53 // Ленин В. И. Полное собрание сочинений, Т. 49. М.; Изд-во политической литературы, 1964.
Луначарский А. О быте. М.; Л. 1927.
Луначарский А. В. Мораль и свобода // Красная новь. 1923. - 7. С. 136-137.
Маркс К. Святое семейство // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 2. М. 1961. С. 24.
Нужен ли большевикам кодекс морали" // Комсомольская правда. 1935. з августа.
О морали /1 Комсомольская правда. 1938.14 июля.
Партийная этика. Документы и материалы. М. 1988.
Преображенский Е. А. О морали и классовых нормах // О морали и партийной этике. Харьков, 1925.
Пушкарёв А. М. А. М. Коллонтай. Брак и проблема "новой половой морали" (Обзор российских и зарубежных исследований) // Александра Коллонтай: теория женской эмансипации в контексте российской тендерной политики. Тверь: Феминист-Пресс - Россия, 2003. С. 45-81.
Пушкарёв А. М. А. М. Коллонтай и проблемы новой половой морали (обзор российских и зарубежных исследований) // Александра Коллонтай: Теория женской эмансипации в контексте российской тендерной политики / Под ред. В. И. Успенской. Тверь: Феминист-Пресс - РОССИЯ, 2002. С. 45-82.
Равич С. В. Борьба с проституцией в Петербурге // Коммунистка. 1920. - 1. С. 23.
Райх В. Сексуальная революция. Доступно по адресу: http://orgonomic^arod.ra/w/Hb/sexrev/sexrev4i.htra <http://orgonomic%5earod.ra/w/Hb/sexrev/sexrev4i.htra>) (русский пер. 3-го изд: Reich W. The Sexual Revolution. Toward a Self-Covering character Structure. New-York, 1970).
Рязанов Д. Маркс и Энгельс о браке и семье // Летописи марксизма. 1927. Вып. III.
Слепков А. Быт и молодежь. М. 1926.
Смидович С. Изжить болезненные явления в комсомоле // Коммунистка. 1929. - 16. С, 23-28.
Смидович С. И. О любви: Посвящается женской молодежи // Ярославский Б. М. и др. Половой вопрос: Сб. статей. М. 1925. С. 24-37.
Смидович С. Н, Молодежь и любовь // Быт и молодежь: Сб. статей / Под ред. А. Слепова. М. 1926. С. 64-69.
Стайте Р. Женское освободительное движение в России. Феминизм, нигилизм и большевизм. 1860-1930 / Пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2004.
Сталин И, В. Быт неотделим от политики // Комсомольская правда. 1939.22 июля. С. 1.
Стенограмма выступлений // Троцкий Л. Д. Вопросы быта. Эпоха "культурничества" и ее задачи. М. 1923. С. 46-56.
Троцкий Л. Д. Вопросы быта. Эпоха "культурничества" и ее задачи. М. 1923.
Троцкий Л. Д. Культура переходного периода // Правда. 1923. 13 июня; См. также: <http://www.1917.com/Mandsm/Trotsky/CW/>Trotsky-XXI/XXI-oi-oi-o6.html.
Тяжелъникова В. С. Самоубийства коммунистов в 1920-е годы // Отечественная история. 1998. - 6. С. 158-173.
Урланис Б. Рождаемость и продолжительность жизни в СССР. М.: Госстатиздат, 1963.
Фирин М. Тоже о женском равноправии // Вестник знания. 1908. - 12. С. 469.
Цеткин К Из записной книжки // Маркс К. Энгельс Ф. Ленин В. И. О женском вопросе. Изд. 2-е. М.: Политиздат, 1978.
Цеткин К. Из записной книжки // Воспоминания о В. И. Ленине: В 5 т. М.: Политическая литература, 1979. Т. 5.
Черных А. И. Крылатый Эрос и Промфинплан // Социологические исследования. 1993- - 8. С. 111-124.
Энгельс Ф. Книга откровения // Маркс К. Энгельс Ф. Соч.: В 30 т. 2-е изд. М. 1961. Т. 21.
Эреибург И. Оттепель // Знамя. 1954. - 5-6. С. 14-87, Доступно по адресу: http://book2.m/au^ore/erenbui^-U_a/ottepiBl/page-3- <http://book2.m/au%5eore/erenbui%5e-U_a/ottepiBl/page-3->ottepel.html.
Ярославский Е. М. Мораль и быт пролетариата // Партийная этика. Документы и материалы. М. 1988. С. 34-51.
Ярославский Е. Мораль и быт пролетариата в переходный период // Молодая гвардия. 1926. - 5. С. 138-153.
Althusser L. Ideology interpellates individuals as subjects // Identity: A Reader / Ed. ву P. du Gay at al. London: Sage, 2000. P. 31-38.
Brunschwig C. La Metmite, function familiale ou sociale" /1/ La Frangaise. 1930.3 May.
Degler C. N. At Odds: Women and the Family in America from the Revolution to the Present. New York: Oxford Univ. Press, 1980.
Fitzpatrick S. Everyday Stalinism. Ordinary life in Extraordinary Times: Soviet Russia in 1930s. Oxford: Oxford Univ. Press, 1999.
Freville J. La Femme et le Communisme: Anthologie de textes. Paris: Editions Sociales, 1951. P. 220-222.
Holt A. Sexual Relations and the Class Struggle: Love and the New Morality. Montpelier, Bristol: Falling Walls Press, 1972.
Ripa Y. L'Histoire du corps, un puzzle en construction // Histoire de l'education. 1988. V. 37- - 1. January. P. 47-54.
Shorter E. A History of Women's Bodies. New York: Basic Books, 1982.