Заметка

Дневник Короленко. 1917-1921 гг. || Часть II

Яковенко, на мой вопрос, отвечает мне в полученном вчера письме, что при арестах в Шишаке, произведенных по распоряжению из Миргорода, известный всем бандит, Григорий Гмыря, не только не пострадал, но даже сделан начальником особого отдела по искоренению бандитизма... Хорош искоренитель!... Это он нападал на Яковенка, и раненный при этом и умерший в больнице Скиданчук назвал его и его товарищей. Эта компания, заведомо всем Шишакам, вырезывала целые семьи... Всем в Миргороде распоряжается доктор Радченко.

 

Киев эвакуируется. Большевики опять помышляют об эвакуации из Полтавы. Вчера прибыл весь состав Киевского рев. трибунала. Утром девочка бежит мимо нас с книжками из школы. Другая ей навстречу в школу. Разговор. Занятий не будет. Школу реквизируют. Учительницы плачут: <Куда же мы динемось?> - <Ну, ну... Щоб не було ншких разговоров...> Так идет учение этого юного поколения... Это уже не первая реквизиция училища.

 

Я получил письма от Мякот[ина] и Пешехонова. Один в Екатеринодаре. Другой переехал в Харьков. Пешехонов пишет, что он рад тому, что наконец недоразумение кончилось и противоестественная группировка (черносотенцев с демократами, надо думать) - кончилась. Бедняга В. А. гораздо тяжелее переживает этот кризис.

 

11 мая (28 апр[еляр

 

Сегодня в местной газете напечатана статья <Предвестие победы>. Это замечательное предвестие состоит в том, что... Киев оставлен уже большевиками и его заняли поляки и петлюровцы. Это дает большие преимущества не полякам, а именно большевикам. Вместо того чтобы быть привязанными к городу, они могут свободно избирать хорошие позиции. А главное, - скоро они победят и без боя: польские рабочие и польское крестьянство сами подымутся против панов.

 

В городе суета. Дуня ходила туда. На улицах резкий ветер, почти буря, и такое же смятение среди людей. Движутся автомобили, тащат мебель, спешат куда-то. Скоро, вероятно, наступит и второе предвестие победы, - придется оставить Полтаву. Отступление. Опять взрываются под Киевом едва налаженные мосты, опять портятся пути, портят подвижной состав и т. д. Среди людей положительное безумие, а в это время природа в зловещем молчании подготовляет свой удар. Опять засуха продолжается, и яровые посевы гибнут... Вчера было заседание совета раб[очих] и солд[атских] депутатов. И опять главный мотив - нападение на меньшевиков, которые, однако, решили мобилизовать свою партию на защиту... не своего и безнадежного с их точки зрения дела...

 

Что-то принесет новая волна. Говорят уже о польских погромах... Что бы ни случилось, - евреям приходится дрожать первым.

 

[29 апреля] 12 мая

 

Сегодня возчик привез дрова. Серый, сердитый мужик, давно живет в Полтаве. Привез дрова от города на сильно заморенной лошади. Говорит вообще сердито. Когда мы немного разговорились, а может быть и вследствие получения на чай, пустился в рассуждения вообще. Сказал между прочим:

 

- Був у нас Микола дурачок, хл!б був пьятачок. А пршшли розумные коммунисты, стало шчего icTbi. Хл1 ба ни за яки гроши не купышь...

 

Это опять то, что носится в воздухе и рождается само собой без всякой агитации и сразу находит свою форму. Такие обобщения в меткой, чисто народной форме возникают теперь отовсюду, как снег в воздухе осенью.

 

Рассказывал еще Л. Происходило вскрытие сейфов. Рабочий с мозолистыми руками, слесарь, производивший вскрытие, вдруг говорит:

 

- Вот уже два года я делаю эту работу. Берут имущество буржуазии, - впрочем, я не люблю этого слова... Скажем, имущих классов. Но я еще не видел, чтобы это имущество попадало в общую пользу... Вот эти золотые часы... Они попадут к красной буржуазии... А вот у меня как были железные часы, так и останутся, да и не надо мне других... А что теперь уже образуется красная буржуазия, то это верно...

 

На замечание председателя, что лучше заняться делом и что за такие речи можно ответить, рабочий сказал спокойно:

 

- Я ничего не боюсь.

 

Вот это <ничего не боюсь> тоже носится в воздухе. Выводы формулируются в краткие понятные формулы и начинают проявляться откровенными разговорами. И против этого бессильны всякие репрессии. А <красная буржуазия> - неосторожно сказанное, но меткое слово. Можно видеть многих коммунистов, не могущих отказать себе в удовольствии пощеголять с дорогими перстнями, портсигарами, затейливыми мундштуками... И этот раз прибежал человек с сообщением, что ему известно, что в сейфе такого-то есть особенный мундштучок... Так нельзя ли как-нибудь".. А в прошлом году вещи из сейфов сваливались в кучи без описей...44

 

Вчера проехал Луначарский и прислал мне с молодым коммунистом письмо. Напоминает мне, что я <в свое время довольно сурово отнесся к нему и хорошо помнит мою статью, которая, однако, в то время была в порядке вещей: в то время трудно было рассмотреть настоящую сущность совершающихся событий. Я продолжаю думать, - пишет он далее, - что я был более прав, противопоставляя Вам свою точку зрения в посвященной Вам юбилейной статье, написанной со всей моей к Вам любовью...>* Пишет, что собирался побывать у меня, но поезд военного комиссара, с которым

 

* Речь идет о юбилейной статье, опубликованной в журнале <Пламя> (1918, "15).

 

ему необходимо ехать, уходит раньше, чем он ожидал. Мне очень жаль, что не пришлось с ним повидаться. Любопытно, и это был случай выяснить себе многое и, м[ежду] прочим, выяснить также свою точку зрения перед одним из теперешнего центра. У меня складывается в голове проект письма, с которым хочу к ним обратиться. Пожалуй, лучше всего обратиться именно к нему. Можно будет писать, как к литератору...

 

3/16 мая

 

Вчера (в ночь на 2-е) расстреляли Засенка и Баш-танника, осужденных по делу петлюровцев*. Кассация рассматривалась здесь, в Полтаве. Были шансы, что не казнят. Но, во 1-х, все власти в Полтаве переменились: Дробнис, Коцюбинский, Никита Алексеевич Алексеев, Робсман и мн[огне] другие переведены в разные места на разные второстепенные должности, так что рассматривать кассационную] жалобу пришлось новоназначенным Шумскомуи... (")**. Во-вторых, приехал из Харькова Козюра, который видел там Дробниса и при этом рассказал о жестокостях и истязаниях, которым оба подверглись45. Подробность насчет досок исчезла. Но их сильно избивали и кололи штыками. Коцюбинского спас широкий пояс из толстой кожи. Его пырнули штыком, и только пояс ослабил удар. Но что особенно повлияло на решение, так это большая будто бы осведомленность обо всем происходившем на суде. Коцюбинского особенно упрекали: Беренштам говорил то-то и то-то, а ты, украинец, не поддержал, а еще обвинял. Из этого делается заключение, что в Полтаве существует организация, которая поддерживает живые связи... Калюжному (учителю) заменили казнь пятью Годами принудительных] работ, а Засенка и Баштанника расстреляли. Где произошла казнь, - неизвестно. Но П. С.*** рассказывали мальчики-гимназисты, что видели, как на кладбище при-

 

* <Об этом напечатано в <Рад. Владе> 19 мая (травня) - 111 (126)>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

** Пропуск и знак вопроса у автора. *** П. С. Ивановская.

 

везли два трупа и свалили в яму. Таким образом, после всех наших хлопот удалось спасти только двух приговоренных.

 

Третьего дня на вокзале можно было видеть картину: Алексеев, еще кое-кто и Робсман скромно сидели в теплушке, дожидаясь отправления поезда. На вокзал, кажется, пришлось прийти пешком. (Робсман, во всяком случае, пришла, и башмаки у ней при этом развалились. Обоих видела М. Л.) Никто им не оказывал никаких знаков внимания. Недавно Алексеев ездил на автомобиле, а теперь для него не нашлось даже классного поезда... Как бы то ни было, - Алексеев был человечен и довольно мягок. Робсман пережила какой-то крутой перелом в душе. Она - еврейка, принявшая православие, - стала очень религиозна, часто бывала в церкви, соблюдала посты и много молилась. Если принять во внимание, что это отнюдь не могло содействовать ее популярности среди коммунистов, то нужно признать, что это искренно. Ей ставят в упрек, что она в своем отделе <Освиты> (нар. образования) <развела петлюровщину>... Сменены вообще все начальствующие лица, и теперь дела страшно задерживаются: назначены часто рабочие, вдобавок совершенно не ознакомившиеся с делами.

 

Расстрелы по решению Чрезвычайной] комиссии возобновились. В <Рад[янськой] Владе> (" 106-121) от 13 мая (30 апреля) напечатан целый список. Озаглавлено <От Губчека>. <На заседании коллегии Полтавской] Губ[ернской] Чрезвычайной] Ком[иссии] приговорены к высшей мере наказания следу[тощие] лица>. Следует список из 10 лиц. Во главе Ив. Вас. Поддубный, бывший нач[альник] связи полт[авского] Губ-военкома. Он организовал шайку бандитов, которая с его ведома производила незаконные] реквизиции и ограбления. Затем следуют соучастники той же шайки Алекс. Вас. Самойлов, Владимир Агафьевич Гаврюш и Владимир Григ. Снежко. Последний уже <был условно приговорен как соучастник шайки Поддубного> и <работая (несмотря на это") в Чрезвычайной] Комис-сии, сделал вторичное преступление, напившись пьяным и подняв стрельбу в городе. Этим он дискредитировал советскую власть и то учреждение], в котором служил>.

 

Петр Фед. Бородков, купец 2-й гильдии, выдал тов. коммунистов и давал на них обвинительный] материал кременчугской контрразведке, что видно из дела этой контрразведки.

 

Моисей Гершов-Гомельский - участвовал в вооруженном] ограблении гр. Абрамсон и бежал из-под ареста.

 

Моис. Сидоров. Белик - <будучи тюр[емным] надзирателем при деникинщине, издевался над политическими заключенными> (и только!).

 

Ив. Павл. Воронцов - когда в Рыбцы приехала к[он-тр[разведка], составил списки советских] работников, вследствие чего было арестовано 9 чело [век] и из них расстреляно 6. (По этому делу были арестованы Нина Ал. Сахарова и Степ. Никиф. Кравченко. Сахарова уже освобождена, про Кравченко не знаю.)

 

Петр Фед. Щербиненко служил в отряде Шкуро и вешал рабочих.

 

Вас. Никифоров. Подлесный, будучи сотрудником] кременч[угского] секретно-оперативного отдела, во время обыска присвоил 68.000 р.

 

Подписано это Баскаковым (председателем] Ч. К.), заведующим] секр[етным] опер[ативным] отделом Максимовым и секретарем Литвиновым.

 

Таким образом, расстреляны 5 бандитов, один вор во время обыска, один виновник расстрелов в Рыбцах, другой - в Кременчуге. Один за то, что служил в отр[яде] Шкуро, и один за издевательство над заключенными. Теперь такие времена, что такие расстрелы не удивляют. Но все-таки от бессудности сжимается сердце. Напр[имер], казнь за издевательства над заключенными... Или, кто установил, что Щербиненко вешал рабочих, служа в отряде Шкуро...

 

Раньше было известие о расстреле трех человек. (За что")

 

Винниченко обратился в большевика. В его газете <Нова Доба>, выходящей в Вене, напечатано след[ую-щее] известие о бывшем сподвижнике Винниченко46, Петлюре: <Польский министр Патек заявил, что в Польше никто не разговаривает с Петлюрой, как с политическим] деятелем. Мы смотрим на Петлюру, как на атамана бандитов, которого можно использовать в борьбе с большевизмом> (Рад[янська] Влада> 15 травня (мая) 1920 г. - 108). Странное заявление со стороны польского министра, правительство которого все-таки хочет <использовать> Петлюру47. Правда ли"

 

19 мая напечатано известие от Губчека о приговоре <заседания Коллегии> к см[ертной] казни след[ующих] лиц: 1. Ещенко Сем. Влад. за выдачу деникинцам коммунистов и советских работников. 2. Батрака Кирилла Вас. за то, что, под видом красноармейца, производил вооруж[енные] ограбления селян.

 

Примечание: приговоры приведены в исполнение] 17 мая 1920 г. Подписи: Председателя губчека Баскакова и за Зав[едующего] Секр[етным] Опер[ативным] отделом Максимовн.

 

Таким образом, приговоры администрат. коллегии даже к смертной] казни входят окончательно в силу. Недавно <съезд представителей Народных судов решил, что дела административной] юстиции должны считаться в пределах компетенции нар[одного] суда>. <Ра-д[янська] Вл[ада[>, 1 мая 1920 г. - 97 (112).

 

[8] 21 мая н/с

 

Сменен пред сед [атель] Ч. К. Баскаков. Говорят, назначают кого-то из Харьк[ова]. Баскаков на днях зашел к арестованному бывшему офиц[еру] Семикину: <Ты за что здесь сидишь"..> - <Вероятно, за то, что меня мать родила>. - <Я тебя здесь сгною!...>

 

Может быть, из Харькова пришлют кого-ниб[удь] приличнее...Арестован Конст. Маркович Кирик. Был при трибунале. Остался при приходе Деникина. Мне с другими пришлось хлопотать: он действительно оказывал некоторые услуги при освобождении] арестованных большевиками. Теперь арестован за взятки и грабежи... Говорят, жена делала себе необыкнов[енные] бархатные платья. Собирается ко мне, чтобы я опять хлопотал. Это, конечно, - пустое. Я за воров не ходатай.

 

Иррациональное... Утром я выхожу в гор[одской] сад. Солнце поднялось невысоко, и деревья, освеженные дождем, дают яркие световые пятна и тени. Природа весела, бодра и прекрасна.

 

Ко мне подходит человек с винтовкой. Это сторож городского сада. Я с ним знаком. Как-то на Пасхе я пошел в сад с девочкой, внучкой. Он с каким-то вызывающим видом пошел мне навстречу. Сад официально не был еще открыт. Я прошел через огромную прореху в заборе: зимой разбирали заборы на топливо и теперь с площадки можно пройти в гор[одской] сад через сад дома.

 

- Можно здесь погулять" - спрашиваю я у сторожа.

 

- Нужно дать сторожу праздникового, тогда можно, - говорит он и смотрит на меня тем же вызывающим взглядом. Лицо у него худое, взгляд довольно тусклый. Вид довольно захудалого человека. Я улыбаюсь и даю праздникового. Он, видимо, тронут, и, когда погуляв немного, я иду назад, он выходит навстречу и приглашает погулять еще. С тех пор он каждый раз подходит ко мне и вступает в разговор.

 

Живет он здесь вдвоем с женой. У жены такой же захудалый вид. Она очень смирная, а у мужа есть что-то простодушно хищное. Жить трудно, а жить надо. Живут в тесной и сырой хибарке и недоедают. Жалование сторожа маленькое. Не хватает на хлеб. И его глаза глядят по сторонам, нет ли где какого источника дохода.

 

Сегодня у него вид особенно несчастный. Он подходит и садится рядом. Через плечо у него винтовка на веревочной перевязи.

 

- С обхода" - спрашиваю я.

 

- Да, с обхода, снизу.

 

И он утомленно мотает головой по направлению к долине, где расположен нижний сад с чудесной зеленой светотенью. Света ярки, тени глубоки и темны... На противоположном склоне темным пятном виднеется пущенная в сад лошадь.

 

- Лошадь" - говорю я вопросительно.

 

- Сегодня уже два раза выгонял, - говорит он устало. - Все пускают... Такой народ, не поверите... Известно, кобищанцы. Я к себе ближе 5 сажен не подпускаю. Говори оттеда! А то - пожалуй, винтовку отнимут, над самим зло сделают. Городьбу еще сзимы разобрали. Теперь где-то лошадей не пустить... Траву топчут, ветки обрывают. Ничего не поделаешь... Вот опять к молодым деревьям идет...

 

Я понимаю, что ему в самом деле не бежать каждый раз. Наши заборы тоже разобраны: у домовладельцев срублена роща внизу, которой они очень дорожили. Фруктовый сад стоит беззащитный: ограда зияет огромными прорехами.

 

- Шостый день не ел хлеба, - говорит он неожиданно, и в голосе его звучит тоска... - Вот что наделали...

 

Кто наделал? До известной степени понятно: владыки настоящего положения, и я даже не спрашиваю. Но через некоторое время он с таинственным видом наклоняется ко мне.

 

- Слушайте, дедушка, что я вам расскажу. Сижу я как-то, обедаю: суп есть, хлеба нету. Приходит какая-то барыня... Это что же, говорит, суп есть без хлеба. Нехорошо! Нехорошо, конечно. Да как нет хлеба, то и не будешь его есть... На следующий день иду я снизу, с обхода, - сидят какие-то трое. Сидят вот тут, на скамейке, разговаривают про себя. Остановился я вот тут на уступе, смотрю на сад, сам слушаю. Вот один, слышу, говорит: <Так не возьмешь... А если дать хлеба и соли, так возьмешь>. Тут я понял: коммунисты!... Это они сговариваются, как лучше нашего брата взять!

 

Хорошо. Пошел домой. Опять эта барыня приходит: <Пойдем со мной. Будет хлеб>. Я говорю: <Нельзя мне идти, не спросившись. Не могу бросить сад. Пойду к заведующему. Если отпустит, - могу>. - <Да что ты боишься, ведь мы пойдем к начальству>. - <Все одно, нельзя не спросясь>. Пошел к заведующему. Тот сейчас в телефон... <По какому случаю вызываете?>. Никто, оказуется, не звал... Вот какая штука!... Понял я. Он наклоняется [ко] мне и говорит таинственно:

 

- Жидовка... И те тоже... Коммунисты были чуть не все жиды... Лучше я без хлеба посижу...

 

Я пытаюсь рассеять его суеверный страх. Может, женщина желала ему действительно исхлопотать помощь. Но мои слова точно даже не доходят до его слуха...

 

- Хотят хлебом взять... Нет, дедушка, лучше я без хлеба посижу... А только... что же это будет?

 

Опять мне чудится в этом то <иррациональное>, суеверное, но настоящее народное чувство, которое сильно, как стихия. Коломакские повстанцы говорили, захватив коммунистов: <Нам все равно погибать. Вы не признаете Бога, устраиваете воскресники. Бог рассердился и не посылает дождя. Страна погибает>. К счастию, вскоре после этого пошли обильные дожди. Значит, Бог пока грехам терпит. Терпит и народ. Вообще эти иррациональные стихийные процессы имеют огромное значение, которым легкомысленно пренебрегает большевизм. Как-то я среди членов исполкома стал говорить о необходимости уважать народную веру и что это уважение (веротерпимость) есть один из основных догматов и наших убеждений. Недавно окончивший гимназист, сделанный комиссаром просвещения, возразил мне:

 

- Поверьте, тов[арищ] Короленко, у меня есть опыт. Я девять месяцев стоял во главе просвещения там-то. Религиозные суеверия легко искоренимы...

 

Ребята, играющие с огнем. А между тем - совесть народа, теперь это - запутанный роковой клубок. Конечно, лозунги заманчивы. А еще заманчивое земля и

 

т

 

имущество имущих классов, захваченное деревней. Но все это делается при глухом внутреннем протесте: эх, что-то не так, Бог рассердится, и никакая агитация специалистов-агитаторов этого не заглушит. В этом клубке узел реакции.

 

18 мая - 1 июня

 

Несколько дней назад сразу из нескольких источников я получил печальное известие: умер Фед. Дм. Батюшков48. Непосредственная причина - грудная жаба, но несомненно, что главная причина - голод, от которого гибнет теперь масса народа49. Голод 1891 - 1892 года шутка в сравнении с тем голодом, который охватил теперь всю Россию. Одно из непосредственных последствий большевизма - обеднение России интеллигенцией. Одни погибают как инакомыслящие, другие как прямые противники, третьи прямо как <буржуи>, четвертые потому, что выбиты из колеи. Эту зиму не переживут очень многие. Кроме голода нас будет губить еще холод. Дрова - за одну перевозку берут 150 р. с пуда..

 

Ашешов50 сообщает мне несколько трогательных черт из последнего времени жизни Федора Дмитриевича]. Его брат Николай какой-то гениальной аферой разорил всю семью и умер, оставив сирот от незаконного брака. Мать этих сирот тоже умерла (застрелилась), когда выяснилось, что детей узаконить невозможно. Семья Батюшковых не признала этих детей. И только Фед[ор] Дмитриевич] до последнего времени заботился о них, недоедая сам и посылая все, что мог, в Устюжну.

 

Когда-то мы были очень близки с Фед[орем] Дмитриевичем. В последние годы наши отношения стали дальше. Виной, кажется, были <дамские сплетни...>.

 

[23 мая] 5 июня (н. с.)

 

Вчера (в ночь с 3 на 4-е) во всей Полтаве произведены повальные обыски. Точно ночная экспедиция: одновременно собрались отряды и стали ходить из

 

дома в дом. Брали все на учет. Отряды сопровождали служащие в разных отделах, а не одни чрезвычайни-ки. От этого, вероятно, все совершалось сравнительно прилично. Брали на учет, а не хватали, где что попало. Обращались прилично (по крайней мере о другом пока не слышно). По б[ольшей] части сообразовались с инструкцией, хотя кое-где были и отступления.

 

Этому предшествовала нехорошая заметка <Буржуазия посунься!>, в которой грозят буржуазии стеснить ее в квартирах: <буржуазию скрутити, заставили пра-цювати на робитниче-селянську владу. Хай почувае буржуй, що его счастливы денечки бесповоротно минули и н яки знайомства с комиссарами и десятиар-шинни охоронни грамоти його не захистять... Робит-ники, беритьця за кватирну справу, выкидайте дармоЫв, переселяйтесь сами>...

 

Вообще, казалось, курс становится умереннее, но как раз для Полтавы он опять обостряется.

 

В том же - газеты (" 4) <Вюти>* сообщено о том, что Калюжный, приговоренный к см[ертной] казни (с Засенком и Баштанником), теперь подведен под амнистию и... освобожден. По-видимому, спохватились.

 

Теперь опять <буржуазия, посунься>. Выселяются целые дома, как огромный дом Леща на Гоголевской улице. При этом иногда запрещают брать из квартиры вещи. Затем обыски...

 

У меня, положим, обыска не было. Оказывается, что отправляющимся в эту экспедицию был дан специальный приказ обходить мою квартиру.

 

- А если к нему станут сносить вещи другие? Распоряжавшийся задумался и потом сказал:

 

- Даже в таком случае, - не ходить в квартиру Короленка.

 

Вообще пока лично на большевиков пожаловаться не могу, но... все эти нелепости относительно других тяжело отражаются на настроении.

 

* Заглавие изменено. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

[25 мая] 7 июня н./с.

 

Снаряжается экспедиция в деревню с целью собирания хлеба. Естественный обмен между городом и деревней прекратился. Город ничего не производит. Иголка стоит теперь 100, а то и 150 рублей. Понятно, что давать хлеб, да еще по <твердой цене>, у деревни нет никакой охоты. Вдобавок свободный ввоз хлеба в город воспрещен. Обычный обмен замер, приходится прибегать к искусственному. Раздаются ожесточенные голоса против деревни: <Пройти по ней каленым железом>. Говорят, тов. Шумский, вступивший на место...", сменившего Алексеева, прямо говорил: <Мы все возьмем у деревни и ничего ей не дадим>.

 

Теперь экспедиции: много членов проф. союзов (и среди них по необходимости много евреев) отправляются в деревню, сначала с уговорами, с агитацией, без вооруженных] отрядов. Требуют разверстки и идут дальше. Потом приходят другие и кончается это вооруженными отрядами.

 

Чем это кончится - неизвестно. Говорят, в России деревню таким обр[азом] <усмирили> и пока это служит примером для Украины.

 

[26 мая] 8 июня н./с.

 

Вчера ко мне явился Луначарский (Ипполит** Васильевичр. Недавно я получил от него письмо, в котором, напоминая мне о том, как когда-то, после большевистского переворота, я обрушился на него (по поводу его статьи <Сретение> - о приветствии большевиков со стороны старой рептилии, недавнего черносотенца Ясинского), он напоминает также свой ответ мне, <исполненный дружеского расположения и любви>, - он пытается объяснить мое нападение тем, что тогда еще не все обстоятельства выяснились, и

 

* Пропуск у автора. ** Так в тексте.

 

считает, что он был более прав. Я как раз собирался ему ответить, но только эти дни мне трудно писать что бы то ни было волнующее или просто сильно одушевляющее и возбуждающее сердце. И вдруг он явился сам.

 

Лично впечатление довольно приятное. Мы разговорились, и я сразу же выяснил, что если он считает себя правым в нашей полемике, то и я тоже стою на своем. Сам он вначале, уже и после нашей полемики, - гамлетизировал и колебался. То его приводили в ужас трещины на колокольне Ив[ана] Великого и разрушение некоторых московских] памятников, то некоторые расстрелы... Он даже выходил из коммунистической] партии, но потом опять вошел и теперь плывет по большевистскому течению.

 

От меня он поехал в город, потом предстоял митинг в гор[одском] театре. В эти часы ко мне явились родственники приговоренных Чрезвычайкой к казни пяти человек. Имен всех не знаю. Ко мне явились родственники Аронова и Миркина, двух мельников. Их обвиняли в спекуляции с хлебом. Надо заметить, что назначенные цены на хлеб совершенно невозможны, и производство муки пришлось бы прекратить. Впрочем, относительно Аронова я сам читал заключение следователя, что его надо отпустить, и нет данных для предания суду. А для Ч. К. есть данные даже для расстрела.

 

Я отправился в театр в надежде, что Лунач[арский] поможет отстоять эти 5 жизней. Кстати, и рабочие подали заявление в том же смысле. Говорили, однако, что уже накануне они расстреляны, но это опровергалось. Сын Аронова приехал на извозчике. Я отправился с Соней и с ним.

 

Около театра порядочная толпа. Вскоре я увидел на сцене Луначарского. Нервы у меня в последнее время никуда не годятся. Сразу сжало в груди, и на глаза выступили слезы. И Луначарский и Иванов (начальник] чрезвычайки) уверяли, что эти пятеро еще не расстреляны, и значит, может идти разговор об отмене приговора. Я успокоился и прослушал всю лекцию. Луначарский говорит хорошо и, по-видимому, убежденно, тем убеждением, в котором даже умные люди могут перекрыть голос сомнения общим покровом аргументов, встречающих отовсюду массовые одобрения. Эти большевистские ораторы находят только аргументы, облекающие в красивые и удобные формы общее течение. По словам Луначарского - Россия теперь держит в руках будущее мира, ключ от всемирного катаклизма. В Европе она владеет сердцами всего пролетариата, в Азии и колониальных странах она может поднять азиатские орды лозунгом: <Азия для азиатов>.... Россию поэтому все боятся... Англия хитрит и обещает в некоторых вопросах поддержку советскому правительству, но каждый раз, как опереточные жандармы, приходит слишком поздно, когда Россия уже сама добилась чего ей нужно... Вообще, тон Луначарского самоуверенный, а о колониях он говорит так, как будто какие-нибудь полчища Махди51 - это именно свобода для африканцев. Сложность этого понятия в простом преломлении большевиков поразительно упрощается.

 

Начался и закончился митинг довольно стройным пением <Интернационала>. На некоторых молодых лицах заметны признаки одушевления.

 

По окончании митинга я уже почти оправился. Ко мне подошли с предложением сняться на эстраде вместе с Луначарским, Ивановым, Шумским и другими. Воображаю, как коммунистические] газеты использовали бы эту карточку. Я снялся бы с теми самыми лицами, которые так недавно расстреливали людей по административным приговорам. Я наотрез отказался.

 

Затем, по окончании снимка, я еще раз подошел к Луначарскому, а затем к Иванову, передал ходатайство рабочих об Аронове и просил, чтобы ради приезда Луначарского они отложили террористическую] бессудную казнь и не заменяли бы ее никакой другой. Если нужно - пусть судят. Я слушал речь Луначарского. Он так уверен в силе большевизма. Но силе свойственно великодушие и справедливость, а не жестокость. <Докажите же, что вы действительно верите всвою силу>. Иванов пробормотал что-то вроде обещания. Это человек с зловеще бледным лицом, мутным взглядом и глухой речью. Лунач[арский] подтвердил обещание ходатайствовать. Я попросил прощения за то, что в начале так разнервничался и остальное говорил б[олее] или менее спокойно. Когда мы с Соней вышли на площадь, в толпе, очевидно, было известно, зачем я приезжал, и чувствовалось разлитое в ней сочувствие. На многих лицах была видна радость при вести о том, что казни не будет. Я тоже надеялся...

 

А в это время все пятеро уже были расстреляны. Об этом я узнал на следующее утро, т.е. сегодня, между прочим, из следующей записки Луначарского:

 

<Дорогой, бесконечно уважаемый Владимир Галак-тионович. Мне ужасно больно, что с заявлением мне опоздали. Я, конечно, сделал бы все, чтобы спасти этих людей уже ради Вас, но им уже нельзя помочь. Приговор уже приведен в исполнение еще до моего приезда. Любящий вас Луначарский>.

 

Я слышал не всю его речь, но после этого эпизода мне показалось, что в ней было слишком много угроз красным террором, и сам Луначарский стал производить не такое благоприятное впечатление, как у меня.

 

Сегодня с утра опять те же впечатления. Пришел юноша с матерью. Отца арестовали и, вероятно, расстреляют. Это смотритель вещевого склада, обвиняется по должности (<продажа старых ботинок>, - говорит сын). По-видимому, просто казнокрадство. У меня большое нерасположение заступаться за эту старую (вероятно) интендантскую крысу, но... все-таки это опять казнь в административном] порядке. Я пишу письмо Раковскому, напоминаю, что у нас опять водворяется оргия бессудных казней в администрат[ив-ном] порядке. Дела этого Мороза я не знаю, но облегчаю для сына, который хлопочет только о сколько-нибудь правильном суде для отца, возможность повидаться с ним. Затем, так как юноша в Харьков попадет только завтра, - пишу еще Иванову, Шумскому о том же, - нельзя, чтобы следственное учреждение постановляло приговоры. Это азбука правосудия. Письмонаправляю через юрисконсульта Беренштама, который, кстати сказать, употребляет все усилия, чтобы направить их действия на дорогу хоть исполнения декретов... В декретах центр[альной] власти есть хоть попытки придать совершающемуся характер некоторой законности. Юноша передал письмо Беренштаму для передачи Шумскому.

 

Затем пришли две заплаканные девушки. Их отец, Могилевский, пришел зачем-то на мельницу и там арестован. Боятся расстрела. Пишу Иванову, без особой надежды. Напоминаю об его вчерашнем обещании <сделать все, что возможно> и прошу это обещание перенести с неудавшегося прошлого ходатайства на настоящее.

 

Мне передали отзыв Шумского: напрасно Короленко беспокоится и расстраивается. Мы наметили план и исполним его. Это - только начало... Значит, нам предстоит еще целая серия бессмысленных ужасов.

 

Еще одно истинно возмутительное предприятие. Моя Соня и ее подруги, сестры Кривинские и Роза Ал. Рабинович, все силы отдают детям. Начиная с Лиги За-щ[иты] детей и потом, войдя от Лиги в Совет Защ[и-ты] детей, Софья, а с нею и ее подруги устроили целый ряд превосходно поставленных детских учреждений. Роза еще ранее заведовала <Каплей Молока>, где грудные дети получают гигиенически приготовленное молоко и др[угие] продукты. Соня и Маня Кривинская устроили детскую больницу на 300 детей, интернат и др[угие] учреждения в бывшем здании института (откуда институтки ушли с деникинцами). Совзадет поддерживал и помогал устраивать эти учреждения, и они вышли образцовые. Недавно был с ревизией из Харькова...", который отдал полную справедливость этим учреждениям полтавского совзадета, на которые затрачены миллионы денег и множество самоотверженного труда. Одна из сестер Кривинских заведует домом материнства и младенчества, другая приютом. Тут есть и мастерские, вообще целая серия прекрасных учреж

 

* Пропуск у автора.

 

доний, где силы Лиги Защ[иты] детей работали вместе с [Сов]защитой детей.

 

Теперь все эти учреждения хотят выселить и на месте детских учреждений вселить... концентрационный лагерь...

 

[29 мая] 11 июня 1920

 

На след[ующий] день по отъезде Луначарского в газ[ете] <Укроста> появилась заметка о его речи на митинге, в которой сказано: <...на митинге присутствовал В. Г. Короленко, который, подойдя к тов. Луначарскому, сказал: я знал, что советская власть сильна. Прослушав вашу речь, я еще больше убедился в этом>.

 

Я в тот же день написал след[ующее] опровержение:

 

<Тов. Редактор. В сегодняшнем номере <Укросты> приведены якобы мои слова, сказанные после митинга А. В. Луначарскому. Если уж редакция сочла нужным приводить мои слова, то прошу изложить их точно, как они были сказаны. Дело в том, что болезнь решительно не позволяет мне посещать митинги. На этот раз я отступил от этого общего правила по особому поводу: для ходатайства перед властями о нескольких жизнях. Был рад, что при этом случае прослушал хоть одну речь на митинге, а затем (по закрытии занавеса), обратясь к А. В. Луначарскому, я сказал буквально следующее:

 

<Я прослушал всю вашу речь. Она проникнута уверенностью в силе. Но силе свойственна справедливость и великодушие, а не жестокость. Докажите же в этом случае, что вы действительно чувствуете себя сильными. Пусть ваш приезд-ознаменуется не актом мести, а актом милосердия>.

 

Ничего другого я не сказал и перешел к изложению самого ходатайства. - 9 июня 1920 г. В. Короленко>.

 

Когда Авд[отья] Сем[еновна] повезла в тот же день эту поправку, ее очень важно принял какой-то <товарищ> и долго читал письмо. После, кивнув головой, сказал: <Хорошо!>

 

- Значит, письмо будет напечатано сегодня?

 

- Да разве это письмо для печати"

 

Он думал, что я послал это для его сведения! Узнав, что я требую, чтобы письмо было напечатано, он сказал, что это должна решить коллегия.

 

Вчера (11 июня) в - 21 <Укросты> появилась следующая <поправка>:

 

<В заметке о митинге в театре в словах В. Г. Короленко, обращенных к т. Луначарскому, вкралась неточность. Обращение В. Г. Короленко к тов. Луначарскому носило частный характер и не касалось политических вопросов>.

 

Предпочли, значит, признаться в полнейшей выдумке всего разговора, чем сообщить о казни и моем ходатайстве. Почему нет смелости признаться в этом? Иванов, говорят, в большом затруднении, - как изложить известие об этой казни для газеты. По-видимому, они сознали, что в этом есть <ошибка>. Недели 1 1/2 назад исполком обратился в Ч. К. с предложением освободить Аронова или передать дело в рев. трибунал. Заключение Генкена, заведующего продовольственным] делом, было, что Аронов не нарушил никаких декретов. Что касается Миркина, то он - мелкий лавочник, покупавший на мельнице Аронова муку для своей лавочки. Очевидно, казнь вызвана не действительным нарушением и злостной спекуляцией, а только очень неудачно примененным желанием навести грозу на буржуазию.

 

Мне попался - 1 газеты <Известия> (<Вюти>) Полтавского] губ[ернского] исполнительного комитета от 30 мая н. с, в котором изложена программа нового правительства Полтавы, тов. Шуйского, председателя губ. исполкома, и тов. Иванова, председателя губернской] чрезвычайной комиссии. Весь этот 1-й номер проникнут красным террором. В ихчожении беседы сотрудника газеты с Шумским, членом Всеукр[аинского] Исполнительного] Комитета, целью его приезда в Полтаву и задачей времени изображается борьба с буржуазией и укрепление тыла. В этой беседе ничего определенного] не сказано, но уже в разговоре с Иване-

 

 

вым говорится о борьбе с <разгильдяйством и расхлябанностью>, которые <не дают возможности поставить здесь советский аппарат на должную высоту>. Говорится далее о борьбе с взяточничеством (кажется, Иванов в этом отношении честный человек) и о борьбе с кулацкими элементами, для чего разоружается деревня. Затем - борьба с шовинистич[еским] национализмом, т.е. петлюровщиной. Все это, впрочем, тоже неопределенно, но остальные статьи официоза освещают это яркими угрозами, которые уже и приводятся в исполнение. В статье <Буржуазию в лабети> говорится о намерении <скрутити буржуазию>. Пусть работники <под предводительством своей коммунистичной партии возьмут за горло буржуазию, выселят ее из особняков в отдельные <халупи>, конфискуют ее имущество и передадут его в общее пользование>.

 

Результатом этого были, во 1-х, ночные обыски в ночь с 3 на 4 июня и - реквизиция дома Леща. Это огромный дом на Гоголевской ул. занятый сплошь далеко не одними богатыми. Из него выселили всех в 24 часа, и теперь дом стоит пустой, выехали даже жившие там коммунисты, чтобы не оставаться в пустыре. Предложили въехать рабочим, но те не согласились: во 1-х, есть, очевидно, что-то неприятное во внедрении в чужие очаги, а во 2-х - они не верят в прочность советской власти. Так вместо облегчения жилищной нужды получилось ее усиление.

 

Во 2-х, стали чаще расстрелы, и притом вроде расстрела Аронова и Миркина, не за определенные преступления, а как символ. По-видимому, впечатлением, произведенным этим эпизодом, сами власти до известной степени сконфужены. Приходится слышать осуждение даже от коммунистов.

 

[1] 14 июня н/с

 

В " от 12 и 13 июня ("" 11 и 12) напечатаны списки расстрелянных Ч. К. В первом [номере] список озаглавлен:

 

 

Наказание врагов советской] власти По постановлению Полт[авской] Губ[ернской] Ч. К. от 30 мая 1920 г. расстреляны и заключены в концентрационный] лагерь нижеслед[ующие] граждане:

 

1) Браун Иос. Соломонов (он же Русняк Ник. Степ.) за проживание без определенных занятий по подложным] документам], хранение оружия без надлежащего] разреш[ения] и за злостное дезертирство - расстрел.

 

2) Дрибный Никиф. Ив. бывший нач[альник] Губернского] уголовного] розыска, ранее осужд[енный] полтавск[им] ревтрибуналом за взяточнич[ество] условно к 10 год[ам] принуд[ительных] работ, ныне вновь уличенный в шантаже, взяточничестве и пьянстве - расстрелян.

 

3) Аронов Герш Янкелевич, за злостную спекуляцию, выразившуюся: 1) в допуске помола зерна без ведома упродкома при помощи подлога; 2) в сокрытии 4-фунтового поступления в фонд упродкома; 3) в создании спекулятивной организации (в существовании] которой был заинтересован), при помощи которой за 1 пуд помола вместо твердой цены, установленной советской властью, брали 400 р. за пуд помола, чем способствовал сильному возвыш[ению] рыночных цен, что, при затруднительном] положении продовольственного] дела, способствовало провоцированию населения и восстановлению против продовольственной] полит[ики] Советской власти - расстрелян.

 

4) Миркин Самуил Меерович, за акт[ивное] участие в спекулятивной] деятельности Аронова - расстрелян.

 

5) Ткаченко Ив. Тимоф. и Прядко Петр Антон. милиционеры, обвиняемые в преступлении] по должности и превышении власти, выразившемся в освобождении арестованного. Постановлено применить высшую меру наказания расстрел, но, принимая во внимание социальное положение, незаможные крестьяне, заменен расстрел условным заключением] на один год.

 

6) Кривенко Леонтий Антонович, обвиняемый в выдаче совработников белогвардейцам. Постановили: преступление считать недоказанным], дело прекратить и гражданина] Крив[емко] из-под стражи освободить.

 

7) Головко Филипп Демьянович, обвиняемый в петлюровщине, бандитизме и дезертирстве.

 

Постановлено]: преступление] считать недоказанным, гр[ажданина] Головко освободить.

 

8) Кисломедов Кузьма Ив. обвин[яемый] в контрреволюции.

 

Постановлено]: применить к гр. Кисломедову высшую меру наказания], но, принимая во вним[ание] социальное полож[ение], считать приговор условным на 1 год.

 

9) Резник Емел. Ермолаевич - порча телеф[она] путем разруш[ения] телеф[онной] сети.

 

Постановлено]: принимая во вним[ание] социальное] положение (<незаможный крест[ьянин[>) - применить условный расстрел* сроком на 1 год.

 

10) Балыш Гавриил Алекс, - участие в петлюровских] бандах.

 

Постановлено]: обвинение доказано. Заключение в концентрационный] лагерь сроком на 1 год.

 

11) Шамро Трофим, бывший председатель] яго-тинского волисполкома, обвиняемый в выдаче совработников деникинцам.

 

Постановлено]: обвинение доказано, но, принимая во вним[ание] соц[вальное] полож[ение] (незаможный крестьянин), - условно заключить в концентрационный] лагерь на один год, лишить права занятия ответствен[ных] должностей в советских учреждениях] (Известия "11, 12 июня 1920).

 

То же заглавие в следующем] ".

 

12) Морозов Лукьян Ив. и Рогачевский Мих. Евсеевич, обвиненные] в преступлении по должности, выразившемся: первый - в продаже каз[енного] имущества, второй - в покупке такового.

 

Постановлено]: расстрел, но, принимая во вни-м[а-ние] амнистию, объявленную] 4-м Всеукр[аинским]

 

* На полях поставлен знак NB и два восклицательных знака.

 

съездом советов, - заменить 5 годами заключения] в лагере.

 

13) Фрадкина Вульфа Лейзерова - сокрытие мешков от учета.

 

Пост[ановлеио]: мешки конфисковать, дело прекратить.

 

14) Василенко Антонина Филипповна - сокрытие медикаментов] и спекулятивного товара.

 

Постановлено]: принимая во внимание смерть Василенко Фомы, которому принадлежал товар, - дело прекратить, а товар конфисковать.

 

15) Брук Бенцион-Абрам-Мовша - хранение денежных крупных знаков керенками, николаевскими и др.

 

В концентр[ационный] лагерь на 6 месяцев, отобранные деньги конфисковать.

 

16) Скляр Вас. Павлович. Сокрытие вещей бежавшей буржуазии.

 

Пост[анош1ено]: доказано. Концентр[ационный] лагерь на 1 год.

 

17) Конюшенко Алекс. Конст. и Ботвинников Борис Невелович. Хранение золотых и серебр[яных] монет и спекуляция] овсом.

 

Дело прекратить. Монеты и овес конфисковать.

 

18) Дененбург Зельман Бернович. Сокрытие мешенных костюмов военного обр[азца].

 

Концентр[ационный] лагерь на 1 год, товар конфисковать.

 

19) Рабкина Елизав. Степ. - спекуляция деньгами и разными товарами. Дело прекратить, серебр[яные] и золотые монеты конфисковать, серебр[яные] и золотые вещи, нитки и табак возвратить (не превышая нормы).

 

20) Котухов Мих. Якимович, Шатало Сазонт Герасимович и Дорогач Александр Конст. - расхищение товара во время эвак[унции] деникинцев.

 

Не доказано, дело следствием прекратить].

 

21) Старостенко Андрей Андреевич - бегство с белогвардейцами.

 

Дело прекратить, из-под ар[оста] освободить.

 

22) Тончаковский Александр Георг. - выдача сов-работников. Не доказано. Прекратить.

 

23) Клинцик Георгий Эбергардович - служба в де-ник[инской] армии.

 

Дело сл[сдует] прекратить.

 

24) Сахарова Инна Александровна - принадлежность к к[онтр]разведке деник[инской] армии.

 

Не доказано. Прекратить.

 

[4] 17 июня

 

Мне говорили, но не знаю, насколько верно, что расстреливали еще многих без сообщений.

 

На днях с одним моим знакомым случилось следующее происшествие. К нему явились 2 челов[ека] с револьверами и потребовали, чтобы он ехал с ними. <Куда и зачем?> - <Увидите>.

 

Вышли, сели на автомобиль. Поехали, но не в Ч. К. и ни в какое из известных учреждений, а на Панянки. Он стал удивляться и спрашивать, в чем дело...

 

- Вы сами знаете, в чем дело. Ведь вы служили в совнархозе.

 

Не помню точно, но речь шла о продовольственном] учреждении.

 

- Никогда не служил.

 

- Ну, рассказывайте. Как не служили!

 

- Так и не служил никогда.

 

И он перечислил те учреждения, в которых служил. По-видимому, тон искреннего удивления говорившего поразил таинственных незнакомцев... Они остановились и отпустили его, наказав строжайшим образом, чтобы он никому не рассказывал об этом приключении. Что эти".. Неужели Ч. К. решила уже обходиться даже без допроса"..

 

6/19 июня 1920

 

Смутные известия о Киеве. Он занят поляками И петлюровцами, и после этого неизвестно, кто им владеет. С одной стороны, советские] газеты пишут, что

 

поляки отступили и находятся в затруднительном] положении, с другой - телеграммы принимаются только до Дарницы (под Киевом). В газетах от 13-го были известия, что <Красные войска взяли Киев. Папские сынки перед уходом взорвали Владимирский] собор, гор[одской] водопровод, электрич[ескую] станцию, пассажирскую и товарную станции Киева>*.

 

Итак - новые варварские разрушения! По этому поводу рассказывают следующую] историю: к местному архиерею пришли 2 или 3 чекиста и... подошли под благословение!... Оказалось, что они пришли с предложением: объявить в церквах и обратиться с воззванием к населению о том, что поляки и петлюровцы взорвали <Святой Владимирский собор>. Архиерей отказался <вмешиваться в политику> и теперь арестован.

 

Один мой знакомый встретил крестьянина из Лу-кищины (село верстах в 10-ти от Полтавы). Тот рассказал, что за припасами к ним теперь приезжать неудобно: молодежь вся в лесах, а старики забраны в город (около 160 чел.), поселены где-то около Киевского вокзала, и там им читают лекции о значении и преимуществах коммунизма. Дело безнадежное. <Хитрые хохлы> прикинутся, конечно, обращенными, как они это делают в разговоре со всеми коммунистами. Те приезжают и рассказывают с восторгом о своих легких успехах, а между тем если есть что-ниб[удь] достоверное о <чувствах народа>, то это - глубокая ненависть к коммунизму, питаемая в деревне, особенно украинской! Когда во время свидания с Раковским я ему сказал, что <надо признаться, коммунисты пользуются глубокой ненавистью деревни>, - то он ответил уверенно:

 

- Это теперь уже изменилось!

 

Рассказывают, что повстанцы проникают порой в город ночью и обезоруживают часовых у вокзалов. При этом будто бы последние тоже довольны, что их не убивают и даже не избивают, а только отбирают оружие. Неизвестно, насколько тут правды, но слухи характерны: они выражают общее настроение среды, рождающей эти слухи.

 

* <Беднота>, 13 июня 1920 г. - 851. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

т

 

После того как последний поезд с русскими детьми уехал в Москву и увез последнюю стайку колонистов (было это 15/28 мая), - мне доставили следующий плод детского коллективного творчества. Мне уже раньше рассказывали об этой песенке, которую дети сами сложили, положили на музыку (вероятно, какой-нибудь известный ранее мотив) и пели хором:

 

Прощай, колония родная, Прощайте, все мои друзья, Прощайте, нивы золотые И голубые небеса!

 

Не будем больше мы резвиться, Не будем ягод собирать, А станем целый день учиться И вечерком лишь отдыхать.

 

Отвыкайте, наши ножки, От Граикиной (")* дорожки, Привыкайте, наши ножки, Опять к московской мостовой...

 

Уж скоро, скоро поезд грянет, Звонок уныло прозвенит, И нас в колонии не станет, И наше сердце загрустит.

 

Машина к городу подходит И нам свисточек подает. Родная маменька выходит И праву ручку подает.

 

С каким восторгом я встречаю Свою прелестную Москву! Но что же, что вдруг замечаю: Она наводит лишь тоску.

 

Любовь Васильевна, простите, (называют учителя или учительницу) Что мы шалили много раз. Нам грустно с вами расставаться, Мы крепко, крепко любим вас...

 

Так приятно среди мрачных впечатлений современности отметить этот цветок непосредственного детского творчества!

 

Знак вопроса поставлен автором.

 

ж

 

13 июня н. с. ревтрибуналом приговорен к расстрелу Дм. Ант. Пелипенко за выдачу деникинцам.

 

Председатель Суховей, члены Шило и Колупаев.

 

Приговор над Рашевским заменен концентрационным] лагерем.

 

В том же - <Известий> объявлено о приведении в исполнение приговоров над следующими лицами:

 

1. Андрей Левченко - создал в Кобел[якском] у[ез-де] ядро петлюр[овских] восстаний. Расстрелян.

 

2. Димнич Ф. Н.

 

3. Горбань Мих.

 

4. Миргородский Ник.

 

5. Дейнека И. М.

 

6. Черневецкий И. М.

 

7. Кулик Вас, б[ывший] стражник, за выдачу деникинцам.

 

8. Кузьменко Петр.

 

9. Марченко М. М.

 

12/25 июня

 

Рассказывают достоверные люди. К коменданту пришел крестьянин, по виду солдат (с револьвером), положил револьвер на стол и заявил, что он делегат от повстанцев из горбаневского леса. Они требуют, чтобы с <нашими> обращались хорошо, чтобы украинцев отпустили и вообще требования в этом же роде. <Я знаю, - сказал этот своеобразный посол, - что вы меня посадите в тюрьму и можете расстрелять. Но знайте, что если вы расстреляете меня одного, то у нас есть ваших коммунистов и красноармейцев 400, и все они погибнут>. Один мой знакомый, при посещении тюрьмы, видел этого делегата. Большевистские власти пока не знают, что с ним делать (впоследствии расстрелян).

 

Вообще пока какое-то колебание, - не то предстоят большие репрессии, не то - смягчение нравов. Есть среди большевиков люди и за то, и за другое. Иванов из Ч. К. ушел и сделан комендантом тюрьмы. В одном письме, полученном нелегально из тюрьмы и попавшем ко мне, пишут, что судьбу заключенных, вплоть до расстрела, решают <трое>, как им подскажет <революционная совесть>. Вызывают жертву <на так называемый допрос>. <Часов в 11 ночи ведут двое под руки, третий сзади в погреб и там расправляются. (Это, кажется, происходит в Ч. К.) Арестованный кричит: <О, товарищи, голубчики... Я не виноват, що вы роби-те!...> Тогда задний бьет ручкой револьвера по голове, и крик смолкает... Обращение с арестованными отвратительное: все время слышна площадная отвратительная ругань, какой я (пишет автор письма) никогда не слышал, пока не попал за эти решетки. 99 процентов сидят невинно. При Шахиджанове были хоть прогулки, а теперь стал новый комендант Иванов... Не смотрит людям в глаза. Он сейчас же стал применять другой режим. Матерная ругань раздается постоянно на тюремном дворе. Этот голос нервирует всех, и даже сквозь стены и запертые двери каждый видит его сердитое лицо, долгий стан, подвязанный поясом, на котором болтается германский пистолет. Никогда он не обратится с ласковым словом человеческим, - все грубости и матерщина. Ответ лекарю, что комендант не позволяет лечить: <Вы потакаете контрреволюционерам>. Ежедневно после обеда приходят душ десять китайцев и уводят кого-нибудь из несчастных товарищей>.

 

[17] 30 июня н. с.

 

Дня три назад, со слов толстовца М. С. Дудченко, рассказывали след[ующую] историю.

 

Дудченко живет на окраине города, откуда выезд на Горбаневку. Среди дня мимо их двора проехала коляска, в которой сидели два или три коммуниста. Эти коммунисты ехали агитировать в окрестные деревни против повстанцев. Через некоторое время, однако, коляска опять показалась на дороге. Лошадей гнали вскачь, а за коляской неслись верховые. Таким образом, и коляска, и преследователи пронеслись опять мимо двора Дудченко в самое предместие, и через некоторое время преследователи догнали коляску, повернули ее и угнали коммунистов по направлению к Горбаневке.

 

Это дерзкое похищение <комиссаров> в самом почти городе наводит на размышление. Украина превращается в антикоммунистическую Вандею. Рассказывают, что в Диканьском и других лесах нарыты подземелья и ходы. Говорят даже совершенно определенно, что диканьский лес объявил свою мобилизацию!

 

А по местным советским газетам <все благополучно>.

 

На днях (24 июня нов. ст.) состоялось заседание ре-вол [юционного] трибунала, доставившее мне некоторое удовлетворение. Недели три назад я получил из Петрозаводска письмо от Нат. Вас. Акуратовой. Она в самом отчаянном тоне спрашивала о судьбе своего жениха Богумира Лооса, чеха, который был в плену и проживал в Петрозаводске. В декабре он уехал в командировку (после революции стал советским служащим). Его послали на Украину для покупки продовольствия] для служащих Мурманской ж[елезной] дороги. Она имела известия от него до 15 апр[еля], когда он ей написал из госпиталя острозаразных, а затем никаких писем больше не приходило. Знакомые ей сообщили, что Лоос расстрелян. В тоне совершенного отчаяния она обратилась ко мне. Я стал наводить справки и узнал, что 15 апреля Богумир Лоос из больницы переведен в арест[антские] роты. Признак плохой. Это делается обыкновенно перед расстрелом (перевод в тюрьму считается благоприятнее). У меня смутно мелькала фамилия Лооса в каком-то мрачном антураже, но точно вспомнить я не мог.

 

И вот уже перед самым судом узнаю, что Лоос жив. С ним случилась следующая характерная история. Приехав для закупок, он встретил затруднения в закупке махорки и вместе с другим товарищем Буниным узнал, что без взятки им ничего не удастся сделать. Они решили дать взятку, чтобы сделать порученное дело. В Кременчуге Бунин встретился с Рабиновичем, братом видного фабриканта махорочной фабрики, и тот взялся уладить это дело посредством подкупа советских] служащих. Можно сказать, что теперь вся торговля идет на этой почве, причем от времени до времени она прерывается маленькими дивертисментами вроде внезапного предания суду <взяточников и взяткодателей>. Порой это бывает <несчастная случайность>: попадут на честного коммуниста. А порой нечестные коммунисты от времени до времени желают заявить о своей честности. Одна из таких случайностей произошла и на этот раз. Бунин, Лоос, Рабинович и Толстоног (посредник) арестованы, и <чека>, не долго думая, уже приговорила их к расстрелу. В это время я хлопотал о несчастном Засенке, Баштаннике и Калюжном, говорил с Харьковом по прямому проводу, и при этом мне сообщили также о приговоре над Лоосом. Я присоединил и их дело к своему ходатайству и потом забыл о нем. Оказалось, что все, приговоренные <чекой>, были преданы суду ревтрибунала. Для Засенка и Баштанника это имело все-таки роковые последствия. Это совпало с восстанием, и оба были по приговору уже суда - расстреляны. Калюжный приговорен к многолетнему заключению в концентрационном] лагере и затем, по каким-то новым сведениям, получил полное оправдание, а 4 подсудимых взяточников и взяткодателей судились 24 июня ревтрибуналом. Суд приговорил Бунина, Товстонога и Рабиновича к расстрелу, но в силу амнистии см[ертная] казнь заме[нона] 15-летним заключением, а Лооса оправдал. Защищал подсудимых В. В. Беренштам, которому приходилось часто отстаивать жизнь подсудимых в царских военных судах.

 

Итак, хоть одно светлое пятно на мрачном фоне. Человек, уже приговоренный <чекой> к расстрелу, - уже освобожден, и мне не придется сообщать бедной девушке мрачного известия. Лоос уже был у меня... И еще один аргумент против административных приговоров, против которых стараюсь протестовать, хотя не всегда успешно. (Между прочим 6 июня н. с. я послал письмо в этом смысле Луначарскому*.)

 

* <Оставлен черновик>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

Дня два назад мне доставили - газеты <Известия>, издающейся в Москве от имени Всероссийского Центр [ал ьного] Исполнительного] Комитета Советов. Там помещена заметка <На Украине> (беседа с тов. Луначарским)*. Здесь сообщается между прочим:

 

<В Полтаве, - сказал между прочим тов. Луначарский, - я имел длинную политическую беседу с тов. В. Г. Короленко. Несмотря на некоторые ("!)** разногласия, Короленко резко проводит грань <между джентльменским - по его словам - поведением Красной Армии и разбойничьим поведением деникинцев, которых он наблюдал в Полтаве>.

 

Вот что значит интервью. Немного исказит Луначарский, еще больше интервьюер, и получается полная ложь! В действительности я говорил следующее: <большевики умеют <занимать город>. Каждый раз, когда они входили, быстро прекращались грабежи и неистовства бандитов. Даже в последний раз, когда им предшествовали шайки настоящих бандитов, они скоро возобновили порядок, тогда как деникинцы открыто грабили евр[ейское] население три дня. Но затем, когда начинает действовать большевистский режим, с чрезвычайками, арестами и бессудными расстрелами, - это впечатление скоро заменяется ненавистью населения и ожиданием новой перемены>.

 

И это превратилось в <джентльменство>. Джентльменство людей, расстреливающих без суда своих ближних!

 

Вчера ко мне пришла целая кучка женщин. Это жены милиционеров. Они ходят уже второй день. Их мужей собрали <для регистрации> и арестовали, человек больше 100 только за то, что они служили при деникинцах. Как будто при деникинцах не нужна охрана жизни и имущества] граждан. С одной стороны, на юге отпустили добровольцев, и даже офицеров, с другой - хватают милицию.

 

* <В - 129 от 16 июня 1920 г.>. - Примеч. В. Г. Короленко. ** Вопросит, и восклицат. знаки проставлены В. Г. Короленко.

 

На вопросы Праск[овьи] Сем[еновны] ответили, что скоро их дело будет кончено. Некоторых отпустят, но других, за которыми окажутся разные проступки по должности - взяточничество, притеснение жителей и т. д. - отправят на принудительные работы. Теперь дело кончено, конечно, - кое-как. Бабы плачут. У них семьи, дети, средств нет. Впрочем, у некоторых довольно веселый вид: мужья таки и понежились, но далеко не все. У некоторых искренние слезы и горе. Я, конечно, ничего сделать не могу. Посоветовал обратиться в консультацию и подать общее прошение.

 

А вечером - по всем улицам облава: набрали массу народа в Ч. К. Часов в 12 или около часу послышался шум невдалеке от нас на площадке гор[одского] сада.

 

- Кто идет? Отвечайте. Буду стрелять...

 

Послышалось 2 выстрела. Затем шум продолжался. Прибежала милиция. Послышались вопросы: кто стрелял".. Затем все постепенно стихло.

 

Наутро рассказывали, что ловили дезертиров. По другому, более вероятному рассказу, убежало 30 милиционеров, назначенных к отправке на работы. Теперь им податься некуда, кроме как в леса, где они увеличат банды повстанцев.

 

[25 июня] 7 июля н/с

 

На днях похоронили молодого красного командира Лунеца, убитого на одной из окраин города. Кем убит и при каких обстоятельствах, - <Известия> не сообщают. По некоторым фразам можно думать, что это проявление дикого террора.

 

[5] 18 июля н. с.

 

Больше 10-ти дней я не принимался за свои записи. Не знаю, восстановлю ли тревожные события, волновавшие меня в эти дни. Сейчас мне приходится начать с свежей удивительной истории.

 

Весь Кон [стантино] град говорит о ней, и нам ее рассказывала раньше приехавшая оттуда знакомая. А

 

вчера ее повторили в подробностях две молодые женщины, мужья которых привезены из Констан [типографа в качестве обвиняемых. Чувствую, что мне придется писать об этом подробно Раковскому или Петровскому, поэтому сообщу лишь вкратце: по-видимому, в Кон[стантино]граде под видом коммунистов завелась шайка разбойников, с участием <военкомов>, следователей Ч. К. и т. д. Не очень давно (в мае) туда были командированы два коммуниста Бегмат и Яровой для военных закупок. У них было 4 миллиона. Они как-то пошли из Кон[стантино]града в одно из близких сел. На дороге их убили и ограбили. По этому поводу были охвачены Андрей Давиденко и Карп Сидоренко, а затем некоторые еще лица, нужные в качестве свидетелей, м[ежду] прочим Трирог, Дараган и Бондаренко. Арестовали последних ночью и ввиду позднего времени следователь Козис потребовал, чтобы они подписали протокол, в котором говорилось, что Давиденко и Сидоренко действительно] являются организаторами восстания в близких к К[онстантиногра]-ду селах. Бондаренко, возмущенный, отказался и вышел из комнаты. За ним вышел один из близких к Козису коммунистов, и вскоре раздался в соседней комнате выстрел, за которым последовало падение какого-то тела. Перепуганные этим Дараган и Трирог подписали протокол. Оказалось, что выстрел был сделан в воздух, а падение тела только симуляция.

 

Весь город стал говорить о том, что Козис и другие коммунисты его кружка сами убили и ограбили Берма-та и Ярового. Об этом говорили так упорно и широко, что это обратило внимание приехавших по другому делу Миронова и Савке. Они стали расспрашивать население того села, где якобы предполагалось восстание, и выяснили, что никто никакой агитации в этом селе не вел. Следствие было передано от Козиса Миронову, и скоро он заявил, что он поедет в Полтаву с докладом, и Давиденко с Сидоренком будут освобождены. Затем из Полтавы приехал новый следователь Алтухов, который арестовал Козиса (следователя) и заведующего политбюро Ногина, а затем Негруба (доносчика), а также военного комиссара Смецкого. Ногин обратил на себя внимание тем, что направо и налево швырял большие деньги... Его уже раз арестовали, но его взял на поруки следователь Козис. Он и на этот раз успел бежать. Когда в его квартире сделали обыск, то нашли много явно награбленных вещей...

 

Казалось, действительные виновники арестованы и дело на правильном пути. Но... по-видимому, у честных людей не хватило силы, и вскоре дело стали <заминать>. Вскоре Смецкий был отпущен, а за ним (через неделю) отпустили Козиса и других. А Давиденко и Сидоренко привезены в полтавскую чрезвычайку, как обвиняемые в убийстве Бегмата и Ярового и организаторы небывалого восстания.

 

[13] 26 июля н/с

 

Вчера был детский праздник в так называемом теперь <детском дворце>. Под детский дворец обращен бывший губернат[орский] дом. Говорят, в каких-нибудь 8-12 дней это здание, совершенно разоренное, с обитой штукатуркой и загрязненное, приведено <Ос-витой> в исправный вид, и в день открытия <дворца> устроен детский праздник. Председатель исполкома Порайко обратился, к детям с речью, которую детвора, подражая взрослым, прерывала криками <ура> кстати и некстати. Говорят, по большей части некстати, так что это ставило оратора в большое затруднение. Детей было до 12 тысяч, и, конечно, детишкам было очень весело.

 

А сегодня мне пришлось выслушать трагическую историю одного маленького ребенка. Ко мне пришла молодая женщина с расстроенным лицом. Лицо ее показалось мне знакомым. И действительно, она была у меня в 1918 г. и приходила хлопотать о своем муже Игнатьеве. Теперь пришла по чужому делу, но попутно рассказала и свою историю. Ее арестовали 21-го июля. Она заявила, что у нее очень болен маленький ребенок и ей необходимо быть при нем. <Вы можете отдать его в приют>. На следующий день позвали к допросу.

 

Следователь (Соколов) спросил у нее, что она делала во время гетьманщины. Она ответила. <А в каких отношениях вы были с некиим Игнатьевым?> - <Да это мой муж... Во время Гетмана он был арестован по обвинению в заговоре против гетманской власти>. Следователь приятно удивлен. <В таком случае вы свободны>. Но после этого ее держат еще два дня! Когда отпустили, она бежит домой и - застает своего ребенка уже на столе!... Авд[отья] Сем[еновна] собрала цветов на могилу ребенка, и бедная мать держит их в руках...

 

Все жандармы в мире одинаковы! Пожалуй, теперешние бывают и похуже.

 

[28 июля] 10 авг[уста] н/с

 

Много дней пропустил. Утомляет это однообразие мрачных впечатлений (выделено мною. - В. К.). Из этих дней отмечу без системы несколько] эпизодов.

 

Недели две назад у меня был оригинальный] человек, о котором <написана книжка>. В детстве его украли цыгане и продали в китайский цирк. Там его переодели девочкой и обучили, как наездницу. Однажды, когда он в платье <декольте> вышел на сцену, мать узнала его по родимому пятну на шее, и, в конце концов, матери удалось отобрать его из цирка (не без труда: полиция всегда держала руку содержателей). Некоторое время его даже в семье держали в женок[ом] платье и потом приучили к мужскому. Какие-то репортеры составили о нем книжку (заглавие я забыл)...

 

Этот оригинальный субъект теперь женат, имеет детей. Впрочем, жена его кинула, т[ак] как он болен падучей. Жили хорошо, но когда падучая усилилась (болеет ежемесячно дня по 3), то ей надоело и она его бросила, оставив детей. Теперь он зарабатывает и для них и для себя. У нас немного пилил и рубил дрова.

 

Он рассказывал следующую самую современную историю. Шел с знакомым где-то на окраине города, ночью. Видят, что подъезжает автомобиль. Выходят люди. Спутник говорит ему, что это привезли расстреливать.

 

Вывели человек около 60 (62). Это даже показалось мне маловероятным. Затем посадили на скамью, окружили милицией или красноармейцами. Потом один человек подходил к каждому и стрелял в затылок. Всю эту сцену они видели, спрятавшись в овраге где-то на Кобе-лякской ул[ице]. Трудно поверить, но - чего теперь не бывает, тем более что и из другого источника я слышал, что красноармейцы отказываются расстреливать, и эту функцию исполняет один палач, член Ч. К.52.

 

Сколько человеческих жизней на душе этого человека!

 

Недели 1 1/2 назад у печатников произошло довольно бурное заседание: одного печатника, члена профессионального союза, расстреляли по решению коллегии Ч. К. будто бы за взяточничество. Когда об этом заговорили, собрание пришло в сильное возбуждение и вынесло протест. После этого в местных газетах стали писать о <желтых печатниках>. А еще через некоторое время возник вопрос о пайках. Печатники недовольны своими пайками, а тут, вдобавок, им роздали колбасу совершенно гнилую. Наборщики грозят забастовкой, и на собрании опять произошли бурные сцены. Особенно горячился Иван Вас. Навроцкий, хромой наборщик, которого я помню еще по 1905 году. Человек горячего темперамента, и тогда он был выслан в Вологду и после в У[сть]-Сысольск. Во всяком случае - человек, настроенный революционно. В речи он наговорил много резкостей. Коммунистам не дали говорить и т. д.

 

Вчера ко мне явились двое юношей, довольно интеллигентного вида, - сыновья Навроцкого. Оказалось, что Навроцкий арестован Чрезв[ычайной] Комиссией], и семья боится, что его расстреляют. А сегодня утром у меня была Праск[овья] Семеновна и передала, что встретила Ивасенка, играющего у большевиков довольно видную роль, и он тоже считает этот исход довольно вероятным. По этому поводу я написал с своей стороны заявление, которое она, в качестве председ[ательни]цы Политического] Кр[асного] Креста, - снесла в Ч. К. Поможет ли, - не знаю. Говорят, Навроцкий наговорил много резкостей и предвещал падение советской] власти. Теперь печатники запуганы, и сыновья говорили мне, что никто за отца не заступается. Все боятся. Значит, <порядок восстановлен>. Газеты сообщают, что профсоюз печатников распущен. Они объявлены контрреволюционерами, собираться им запрещено, другим профсоюзам запрещено возбуждать вопрос об их праве... Одним словом, - диктатор-пролетариат усмиряется весьма успешно и приводится в повиновение. Само собою разумеется, что рабочие все более и более сознают ложь этого порядка, но подчиняются физической силе. Интересно, что более всего эта оппозиция проявляется среди печатников. Печатники объявлены желтыми, и их усмиряли уже в разных городах. В <Правде> (от 29 июля - 140) напечатана заметка: <Дорогу красным печатникам>. <Мы, печатники 29-й типографии полиграфического] отдела М. Г. С. И. Х. в количестве 130 человек, на общем собрании 25 июня, единогласно постановили: клеймим презрением изменников революции и врагов рабоче-крест[ьянского] правительства в лице желтого правления союза печатников, как-то: Кефали, Буков, Чисток и К°... Мы одобряем тактику фракции коммунистов, выразившуюся в разгоне этой желтой банды, намеревавшейся нанести удар в спину нашей доблестной Кр[асной] Армии, отбивающей бешеные атаки польской шляхты и бар[она] Врангеля. Мы требуем удалить негодяев и т. д.>. Эти покорные овечки советской] власти, накидывающиеся на свою же оппозицию, достаточно ярко рисуют положение: самостоятельное слово пролетариата, объявленного диктатором, подавляется крутыми мерами одной партии. Все низкопоклонное рукоплещет этому, все самостоятельное затаивает бессильную вражду.

 

К нам явились плотники из Орл[овской] губернии], знакомые по постройке нашей дачи в Хатках53. Нам пришлось чинить балкон нашего дома. Собственность на дома уничтожена, плата за квартиры вносится в домовые комитеты (домкомы). Предполагается, что есть какое-то учреждение, которое заведует домовым делом. Нам предлагали обратиться туда, и даже можно бы было прибегнуть к этому способу, благодаря тому, что <писатель Короленко> пользуется некоторым признанием сов[етской] власти. К нам приходили даже двое плотников. Один - человек, кажется, довольно скромный и приличный. Другой прямо начал с того, что <сделать можно, если с вашей стороны будет нам> и т. д. Мы не пожелали даровой починки с взятками и сказали, что мы за все заплатим. Они определили тогда самую поверхностную починку крыльца в 65 тыс. рублей... Орловцы, мужики тоже не без хитрости, но в общем очень все-таки приятные, до отправления в деревню, где намерены <поработать и покормиться>, после легкого торга взялись сделать то же за 30 тысяч, если хозяйка даст срубить несколько столбиков для колонн. Несколько дней они у нас работали сначала вдвоем, после втроем (один день). У них неурожай, жалуются на поборы советских] властей. Рассказывают, что все кругом рушится. Один из их товарищей отправил вперед жену и мальчонку. Ни баба, ни мальчик не прибыли. Мужик отправился их разыскивать. <Вот-те и заработок!> И это второй случай: также пропал в дороге один из их товарищей. <Нужен, нужен хозяин!> - это постоянный припев после таких рассказов. Кто будет этот хозяин, - неясно: царь или учредительное собрание, но... нужно, чтобы кто-нибудь] завел <настоящий порядок>.

 

На днях ко мне пришли с Важничего переулка два человека, - один из них член районного комитета, с известием, что весь переулок выселяется. Сов[етские] власти затеяли создать там детский приют. Это теперь делается просто: со всего переулка выселяют жителей, не позволяя уносить с* собою многих вещей, и затем, на расчищенном таким образом пространстве, - создают, что им угодно. Пока все-таки Важничий переулок еще оставлен в покое*. Сегодня пронесся слух о выселении таким образом всей нашей Садовой улицы. Дойдет, быть может, очередь и до нашей семьи. Одно

 

* <Кажется, дело остановлено>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

время в прошлом году ко мне то и дело приходили красноармейцы и чекисты реквизировать мою квартиру, а один прямо заявил о намерении реквизировать мой рабочий кабинет. Я заявил, что рабочего кабинета не отдам, разве возьмут силой. Потом последовало распоряжение Центр[альной] власти, вследствие которого у меня всякие попытки реквизиции прекратились, и мне выдали охранную грамоту. Теперь то же может подойти с другой стороны, если выселят всю улицу.

 

Элементарное право всякой свободы - неприкосновенность жилища - признано теперь буржуазным предрассудком.

 

Третьего дня вечером пришел ко мне В. В. Беренштам и принес телеграмму из Харькова: - <Передай срочное распоряжение] тов. Раковского. При посредстве и по инициативе друзей Владимира] Галакт[поповича] Короленко установите состояние его здоровья, выясните, куда лучше всего направить больного, и обеспечьте все удобства поездки. Если по состоянию здоровья ему лучше бы провести некоторое время предварительно в санатории, тов. Гуревич наметил здесь таковую. Если можно ехать на Кавказ, - пусть приезжает сюда провожатым врачом для дальнейшего пути. Ответ срочно сообщите тов. Раковскому, копия Нар-комздравтов. Гуревичу. 7/8 20. - Управляющий делами Совнаркома Ждан-Пушкин. - 1026>.

 

Я ответил Беренштаму, что болезнь моя хроническая, но никакого обострения сейчас нет, а Раковскому написал, что благодарю его за заботу, но надобности в поездке, не вижу.

 

Местный Комздрав Волкович уже спроектировал для меня санаторий в Горбаневке, якобы в 2-х верстах от города. Но, во 1-х, Горбаневка не в 2-х, а в 7-ми верстах от города, во 2-х, мне пришлось бы жить среди красноармейцев и коммунистов, и, в 3-х, - я вообще избегаю таких любезностей и предпочитаю жить в своей семье.

 

Полтава представляет островок среди восставших деревень. Недавно я отправил письмо Петровскому, председателю Всеукр (аинского) Центр[ального] Исп[олнительного] Комитета. У нас пронесся слух, что начнут расстреливать заложников, которых набрали из разных сел и деревень сотни. В тюрьме паника. В письме (я теперь оставляю копии, м[ежду] прочим в тетради, где записываю просьбы приходящих родных) я говорю о варварском обычае заложничества и спрашиваю, неужели советская] власть хочет превзойти в жестокости войну, во время которой заложникам грозили, но не расстреливали... Письмо это взялся передать Петровскому Ганько, кандидат в начальники Полт[ав-ской) Ч. К. Говорят, он потребовал права сместить весь персонал чрезвычайки. Прасковье Сем[еновне] он сам предложил отвезти мое письмо, сказав, что совершенно согласен с моим мнением. Петровский - тоже, говорят, человек порядочный, старый с.-д. не разделяющий свирепости Лацисов. До сих пор еще из заложников, кажется, никто не расстрелян*.

 

[30 июля] 12 авг[уста] н. с.

 

После обеда вчера пришла Пашенька оч[ень] расстроенная; телеграфистку Стеценко и еще двух с нею перевели из тюрьмы в Ч. К. Это значит - расстреливать!

 

С этой телеграфисткой - странная история. Она стала списывать телеграмму, имеющую специально военное значение (о передвижениях войск). Когда ее спросили, зачем она это делает, - она отвечала невпопад и глупо. Мне говорили другие ее сослуживицы, что контролер не выказывал намерений непременно сделать историю, но ее ответы поставили всю историю так, что пришлось дать официальный] ход. При обыске на ее квартире, говорят, по одним источникам - нашли еще целый ряд таких же копий. По другим - ничего, кроме царского портрета и кадетской фуражки брата. На все вопросы она отвечала: <Не знаю>. Говорят, будто она сильно переуто-

 

* <Впоследствии это происходило и печаталось в газетах, см. напр. <Известия>... "...>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

милась. Кроме телеграфа изучала еще фельдшерское искусство при богоугодн [ом] заведении. Сначала выказывала странное равнодушие к своей судьбе...

 

Ее подруги и некоторые из сослуживцев приходили ко мне. На мои вопросы решительно заявляли, что Стеценко была беспартийная, ни с какой партией в сношениях не была, и все приписывают ее поступок - легкомыслию. Почтово-тел[еграфная] среда очень заинтересована ее судьбой. Пашенька справлялась. Пронесся слух, будто ее пытают, чтобы выведать у нее, с кем она была в сношениях, но, кажется, это маловероятно. Потом она заболела, еще не оправилась, и вот - переводят в чрезвычайку. Значит, сегодня ночью расстреляют. Другой с нею - человек, который, говорят, стрелял при аресте. Про третьего не удалось узнать ничего.

 

Я решил сопровождать Праск[овью] Сем[еновну] к Порайко. Порайко - председатель нашего губиспол-кома - галичанин. Я думал, что это - один из тех братушек, которые тучей летели в Россию на <классическую систему>, а теперь также готовы служить большевизму. Но я ошибся. Передо мной был еще молодой человек, лет 30-ти, 32-х, хорошо говорящий по-русски, с не совсем правильным, но неглупым лицом; довольно, даже, пожалуй, вполне, интеллигентный и убежденный. В разговоре он прямо сказал, что знает мою точку зрения (я писал ему, что протестую против бессудных расстрелов), но не разделяет ее. Меры строгости нужны. У Стеценко найдены копии многих военных телеграмм, и есть большое подозрение в шпионаже. В конце концов он обещал проверить следствие, но сказал прямо, что если приговор уже состоялся, то сделать что-нибудь трудно. Он знает, что я называю казни бессудными, но тоже не согласен с этим: у Ч. К. есть особые следователи, но судит коллегия. Я попытался выяснить свою точку зрения: хотя бы и <коллегия>, но коллегия следственного] учреждения, не проверяемая никаким судом. Я рассказал случай из практики полт[авской] Ч. К. когда дело приговоренного уже Чрезвычайной] Комиссией] к казни удалось довести до революционного] трибунала, трибунал его оправдал, и этому приговору рукоплескали даже часовые-красноармейцы... Не знаю, убедительно ли это показалось товарищу Порайке, но мы ушли без надежды: очевидно, для Стеценко этот чудесный закат будет последним.

 

А в ней, по-видимому, проснулась жажда жизни. Ей принесли подписать протокол, и она его подписала, не читая. Теперь в этом раскаивается. Из этого протокола ей бросилось в глаза одно слово <шпионство>. Вероятно, она призналась таким образом в шпионстве...

 

Как бы то ни было, из разговора с Порайко я вынес впечатление убежденности. Если это и тупость, то тупость всего большевизма, все дальше погрязающего стихийно в дебрях жестокости и неправильной политики. Нечто в этом роде я и высказал в разговоре с ним. Он пожал плечами. Дескать, остаюсь при своем.

 

[1] 14 августа н/с

 

Стеценко расстреляна. Эти дни для меня очень тревожные. Пришлось писать Нагону, Порайке, в Харьков. Очевидно, нервы у меня притупились, - сплю все-таки по ночам без веронала!

 

Первый раз после недель двух пошел в гор[одской] сад. Встретил знакомого. <Подите, посмотрите!>

 

Солдаты ушли, но в саду явные следы их пребывания: целые звенья забора с улицы разобраны, а с другой стороны целые заборы разобраны, не говоря о том, что все загажено до невероятности.

 

- Если это такая свобода, - говорит проходящий по дорожке человек, видя, что я рассматриваю следы опустошений, - то...

 

Я не слышу, что он ворчит далее.

 

[5] 18 авг[уста] п. с.

 

Вчера приехали иностранные гости, члены III интернационала, провозглашенного в России. Если не ошибаюсь, этот интернационал признанием европ[ейского] пролетариата не пользуется. В местных газетах заранее объявлено, что дома должны быть украшены красными флагами и знаменами. На центральных улицах это и было сделано наверное, но утром, когда я прошел по Шевченковской улице, на расстоянии квартала я увидел только 2 красных лоскута, довольно жалких. Оно и понятно. В Полтаве нет не только красной, но и никакой материи, так что никакими строжайшими приказами нельзя заставить жителей расцветить город.

 

Сегодня в газете <Большевик> напечатана статья <Без буржуазных предрассудков>. Она гласит: <Постановлением Всероссийского] Исполнительного] Центр[аль-ною] Комит[ета] об отмене платы за хлеб уничтожаются последние буржуазные пережитки. Мы переходим к <натурализации> нашего быта. Самые необходимые вещи, как хлеб, мы будем получать не за деньги, а по праву трудящегося человека. Плата за хлеб была только ненужной, обременяющей советское строительство формальностью...> Далее говорится о том, что хлеб приходится продавать по 5-4 рубля за фунт и сколько для этого приходится держать кассиров, бухгалтеров, счетчиков. За продажу хлеба в Москве получается 20 миллионов] в месяц, а затрата на плату кассирам приходится 4 миллиона. Теперь, с уничтожением денежной платы за хлеб, можно будет уменьшить эти расходы и избавиться от очередей, хвостов и т. д.

 

То же сделано и с проездом по жел[езным] дорогам. Отменена плата за провоз людей и багажа. <Так мы уничтожаем последние буржуйские предрассудки> (бур-жуйськи забобоны, - статья написана по-украински).

 

Я давно уже думал, что когда-нибудь это должно быть сделано и человек будет когда-нибудь получать хлеб даже не <по праву трудящегося>, а просто по праву человека. Но как это сделать? До этого еще далеко. Прежде всего - уничтожение учета - не удастся, или начнутся грандиозные злоупотребления. Во-вторых, кроме потребления есть еще производство... Как будет с платой за хлеб производителю. Теперь большевизм, назначая по 4-5 р. за фунт, - делает это искусственно, насильственно понижая цену хлеба, отнимая хлеб у крестьянина и возбуждая так[им] образом страшную ненависть.

 

В идее (далекой) мера правильная, но практически мне она кажется безумной.

 

[8] 21 авг[уста]

 

Третьего дня был N и рассказал, что в городе носится слух, будто <по ошибке> чрезвычайка расстреляла 32 человека, которых еще не судили. Слух подлежит проверке, но достаточно уже и слуха, чтобы показать, как дешева стала человеческая жизнь...

 

Сегодня, в воскресенье, мне привезли дров. Я думал, что эту зиму мне не пережить. Прошлая зима отняла у меня много сил, благодаря недостаточной топке. 9° мы считали достаточным, а бывало и значительно] ниже. При плохом сердце - это сказалось тем, что и весна и прекрасное лето не могли меня вернуть к сносному хотя бы существованию. А теперь купить дров прямо невозможно. Полтава обречена на холод, и я порой смотрел на чудесную зелень из городского сада, на слегка затуманенные и освещенные солнцем склоны и дали с мыслию, что, может быть, это мое последнее лето. И мне вспомнился один разговор еще в Нижнем. Мы сидели на берегу Волги на откосе. А. И. Бог-да-нович54(уже покойный) развивал свои пессимистические взгляды. Я перебил его: <Ангел Иванович. Да вы только посмотрите, какое это чудо! - Я показал ему на заволжские луга и на полосы дальних лесов. - Мне кажется, - если бы уже ничего не оставалось в жизни, - жить стоило бы для одних зрительных впечатлений>.

 

И он тоже загляделся. Теперь мне вдруг вспомнился этот день, эти луга, освещенные солнцем, и Волга, и темные полосы лесов с промежуточными, ярко световыми пятнами. Теперь я стар и болен. Жизнь моя свелась почти на одни зрительные впечатления, да еще отравляемые тем, что творится кругом... И все-таки мир мне кажется прекрасен, и так хочется посмотреть, как пронесутся над нами тучи вражды, безумия и раздора,

 

и разум опять засияет над нашими далями... Я был почти уверен, что не дождусь даже начала этого нового дня. Не знаю подробностей, кто организовал этот воскресник. Вероятно, какой-нибудь кооператив. В этом чувствуется и дружеское расположение рабочих и интеллигенции. И жить опять не только хочется, но и еще являются надежды.

 

Сегодня* напечатан длинный список расстрелянных. Список носит заглавие: <Борьба с бандитизмом, контрреволюцией и злостными дезертирами>. По постановлению коллегии Губ[ернской] Чрезв[ычайной] Ком[-иссии] расстреляны следующие лица. Не, говорится ничего о том, когда состоялся <суд этой коллегии>. Вероятно, в разные числа. Но все-таки прежде отмечалось, что <суд> состоялся тогда-то, приговорены такие-то к см[ертной] казни, такие-то к концентрационному] лагерю. Теперь речь вдет об одних расстрелянных. Невольно приходит в голову, что слух о 32-х, расстрелянных по ошибке, еще до <суда>, - имеет основание: в общей сумме стараются, дескать, утопить и эту <ошибку>. Всех расстрелянных 42 человека. В этом числе есть несколько лиц, о которых я ходатайствовал. Об одном, Ник. Ефим. Чечулина, писал даже Петровскому, но это оказалось бесплодное недоразумение. Ко мне пришла мать Чечулина и просила дать ей в Харьков письмо. Ей в Ч. К. сказали, что дело ее сына <отослано в Харьков>. По ее словам, сын обвиняется в контрреволюции и в том, будто участвовал в к[онтр]разведке. Есть свидетельство 20 челов[ек], опровергающее это. На меня спокойный рассказ матери произвел впечатление истины. Я и тогда боялся, что уже поздно. Петровскому я написал, что не мог отказать этой бедной матери, вспомнив наших матерей (Петровский тоже в царское время был в ссылке), которые в наше время так же страдали об нас. Но судьба наших матерей была далека от того, что пришлось испытать этой страдалице. И может быть еще - по ошибке!

 

<ВЧсти (Известия)>. 21 авг. 1920, - 69>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

т

 

Этому нет оправдания.

 

За ним следует, хотя не по порядку списка, Григ. Вас. Дьяконенко. Ко мне приходила сестра. Он арестован 27 июля. Служил в милиции Васильцовской волости. Получил распоряжение арестовать некоего Волка, повстанца или бандита. Волк был сильно вооружен, и Дьяконенко арестовать его не мог (с другими случалось то же). Это пахло саботажем, и Дьяконенко скрылся. Тогда арестовали старика отца, как заложника. При обыске, который почему-то производил сам Иванов, захватили литературу.

 

- Брат любил читать, - прибавила рассказчица, - и у него было много всякой литературы, но они взяли только одного рода, выходившую при Центр[альной] раде, которая резче оттеняла его контрреволюционность...

 

Ни защиты, ни суда, ни выяснения... В списке значится Дьяконенко Григорий Вас, 20 лет от роду, занятие письмоводство. Старший милиционер. Участник банды Волка (не мог арестовать - и участник банды), злостный дезертир. Нет, - наверное, <ошибка>. А я успокаивал сестру, считая, что жизнь ее брата во всяком случае вне опасности!

 

Кравченко Степан Никифорович. В списке значится, что служил письмоводителем у пристава, после урядником, выдавая при Деникина коммунистов, и служил в контрразведке. Ранее обвинения против него ставились определеннее: по его указаниям (будто бы по его доносу) расстреляли 6 человек в Рыбцах. По словам жены и матери, он в к[онтр]разведке не служил, а служил в продев[ольственном] комитете. Но жил действит[ельно] в Рыбцах. По словам матери, все, живущие в том же доме в городе, показывают в его пользу, <но селяне з молодежи злобятся>. Все это указывает, пожалуй, что бывший урядник действительно при деникинцах <постарался> в Рыбцах, и 6 человек из-за него были расстреляны. По этому делу были арестованы и другие лица, но потом выпущены.

 

Диденко Тимофей Павлович. Ко мне приходил отец, старик почталион, всю жизнь прослуживший на неблагодарной почтовой службе. Сыну дал некоторое образование. При деникинской власти был мобилизован. В Майкопе взят большевиками в плен (больной). Выздоровел. Поступил на службу при советской власти и, получив отпуск, приехал повидать семью. Здесь - какой-нибудь подлый донос!... 8 или 9 июня арестовали, и при нашем составе Ч. К. это решило его участь. Амнистия, данная советской властью на юге, даже советская служба - на нашей территории не имеют силы. До сих пор мне видится фигура старого почтальона... В списке расстрелянных о Диденко сказано: <Диденко Тимофей Павлович, 23 года, бывший офицер старой армии (это, вероятно, и решило дело). Будучи мобилизован в Красной Армии, при наступлении деникинских банд остался с целью (") в плену. При наступлении красных повстанцев на гор. Полтаву 4 окт. 1919 года командовал возле Корпусного сада учебной командой, расстреливал красных повстанцев>...

 

4-го октября было известно только, что на город идут повстанцы грабители, и потом советской] власти пришлось укрощать этих грабителей. Что они <красные>, это так же мало было ясно, как теперь трудно определить политическую] окраску повстанчества. Да и был ли самый факт этого командования, - это при отсутствии суда и защиты - далеко не ясно.

 

Несчастная телеграфистка Стеценко, по поводу которой мы с Праск[овьей] Семеновной ходили к Порайко, попала в тот же список. Есть здесь еще Мария Макс. Шолковая, девушка 20 лет, о которой сказано, что она <была разведчицей банды Беленького, выполнявшая задачи в Полтаве>, и Яровой (Вас. Демьянович), <активный участник, организатор дубчаков-ского восстания>. Дело последнего относится к прошлому году и покрыто амнистией. Но на сей случай прибавлено еще обвинение: <агитировал среди красноармейцев с целью свержения сов[етской] власти в 1920 году>.

 

И все эти казни - в административном порядке!

 

24 авг[уста] н/с

 

Вчера в конверте Горнфельда пришел - издающегося в Петрограде <Вестника Литературы> с заметкой Горнфельда <Памяти Ф. Д. Крюкова>55. Итак, еще одна" потеря литературы. Умер еще в феврале от сыпного тифа в одной из станиц Кубанской области. Это известие больно отозвалось в моей душе: мне жаль не только писателя, но и чрезвычайно симпатичного человека. Кажется, первое его печатное произведение читал и принял я*. Это были путевые очерки по Дону. Он жил тогда в Орле, был учителем гимназии. Очерки были так колоритны, что я не только принял их, но и написал автору, в уверенности, что он будет писать дальше. Он ответил, что он о литературе не мечтает, а просто ему захотелось изложить впечатления поездки по родному Дону. Вскоре, однако, стал присылать другие очерки. Дон приобрел в нем своего изобразителя; другие авторы принимали его манеру. Потом он сблизился с <Русск[имр Богатством> и вошел в наш редакционный] кружок. Это был человек своеобразный, с казачьим колоритом. В первой, кажется, думе он был депутатом, но ораторским талантом не выдавался. Хотя, как пишет Горнфельд, <с ним считались>. После 2-й революции в нем заговорил казак с казачьими традициями, и кто-то из редакции (кажется, Пешехонов) мне писал, что Крюков живет в своей станице и <очень поправел>.

 

В том же номере <Вестника Литерал[урыр (" 6, 1918) я прочитал о смерти Ивана Шмелева56. Фигура в литературе тоже заметная, и тоже первые произведения присылал, кажется, мне. Первые рукописи показались мне бледны и слабы, хотя литературны. В 1909-м прислал рассказ <Под небом>, и у меня по поводу этого рассказа отмечено: <автор сделал большие успехи: слог свежий, описания живы>. Из недостатков у меня отмечено безвкусное сочетание модернизма с былинным складом. По этому поводу я вступал с автором в об-

 

* <Неверно. Горнфельд говорит, что он печатался в <Сев[ерном] В[естник]е>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

стоят[ельную] переписку. Над рассказом он еще поработал, и он появился у нас. Вскоре автор приобрел известность, довольно заслуженную, и быстро пошел вперед. Одна рецензия, кажется, Якубовича или Горн-фельда (даже одно место рецензии) его сильно обидело и, хотя он был у нас на четверге, но наши отношения по журналу не наладились, о чем я жалел. В нем было что-то суховатое и угловатое. Мне он показался человеком слишком самолюбивым.

 

29 авг[уста] н/с

 

Вчера и сегодня день тревожный для меньшевиков (пожалуй, несколько дней). Местные официозы громят их, как предателей, <подрывающих тыл>. 26 августа] (" 73) появилось против меньшевиков заявление от Центр[ального] Управления] Ч. К. Украины, в котором сообщается, что в ночь на 13-е авг[уста] Харьковской] Губ[ернской] Ч. К. были арестованы члены конференции южных организаций Р. С. Д. Р. П. (меньшевиков), все присутствующие на заседании и активные члены Харьк[овской] организации меньшевиков. <Этот арест вызван необходимостью прекратить к[онтр] революционную работу, ведущуюся правой частью соц.-дем. партии>, и затем перечисляются грехи этой партии, причем неизвестно, относятся ли эти обвинения ко всей партии или к некоторым сочувствующим ей элементам. <Деятельность этих внепартийных соц.-демократов достаточно известна. Она выражалась в посылке докладных записок, в устройстве торжественных] встреч и в широкой пропаганде преимущества дени-кинского владычества перед советской] властью. В отдельных случаях имело место прямое предательство и выдача сочувствующих советской] власти рабочих и красноармейцев белогвард[ейской] контрразведке...> Положим, <официальная соц.-дем. партия от них отказывалась; несколько] раз подтверждая, что не несет ответственности за деятельность исключенных или вышедших из числа ее членов. Тем не менее большое число их задержано на конференции>.

 

Далее, меньшевики продолжают терпеть в своем составе целый ряд организаций и отдельных] лиц, мало отличающихся от деникинских и петлюровских пособников. Кременчугская организация, напр[имер],... объявляет сов[етскую] власть <коммунистической реакцией>, а коммунистическую партию прямой преемницей Союза Р[усского] Народа... Дальше идет неизбежный <нож в спину революции>...

 

Затем, после ряда таких же выпадов, 27 авг[уста] в наших <Известиях> ("74) появилась статья Порайко на украинском] языке , где говорится о полемике меньшевиков с губбюро проф. союзов по поводу роспуска общества печатников. И т. д.

 

2 сентября]

 

Арестуются видные меньшевики. Арестован (третьего дня) Анд. Степ. Игнатенко, говорят, сегодня должны арестовать Макса Берковича, м[ржет] быть, Шефера, который, от имени ж[елезно]дорожных рабочих, подал резкое заявление. На собрании, происходившем под председат[ельством] коммуниста...", рабочие вели себя довольно оппозиционно, даже бурно. Когда было упомянуто имя Петра Носенка (нашего доброго знакомого), то какой-то коммунистик, желая порадеть начальству, сказал: <он у нас исключен за неблаговидные действия из коммунистической партии>. Это явная для всех рабочих ложь. Он никогда коммунистом не был. Поднялся сильный шум: <Ложь! Извиниться, извиниться! Мы все знаем Носенка!... Извиниться, извиниться!> Председатель попытался уговорить лжеца принести извинение, л затем извинился за него сам.

 

Шефер вчера говорил мне с грустью, что за этим сочувствием оппозиции меньшевиков скрывается гораздо более глубокая реакция. Уже не один глупенький коммунизм отрицается в глубине рабочей массы, но, пожалуй, и самый социализм. Вообще, реакция притаилась глубже. Надругательство над свободой и самыми нормальными человеческими интересами, к которым привела коммунистическая революция и самодурство большевиков, ничем не отличающееся от произвола и самодурства царской власти, а главное - разруха производства, которой не видно конца, порождающая страдания рабочей массы, - все это уже посеяло реакцию в довольно еще темной массе <диктатора пролетариата>, а бессмысленные притеснения меньшевиков только укореняют ее.

 

Сегодня пришли сказать нам, что в губтруде (кажется, так называется учреждение, где он работал) - Беркович арестован.

 

Получил письма от Сергея Малышева и от Жебунева". Малышев устроился в Рыбцах Сарат[овской] губернии] и уезда учителем. Жебунев живет в Сердобске. Последний приводит интересную черту: <Если бы не крестьяне, мы умерли бы с голоду. В особенности помогает нам одна крестьянская девица, которая прежде вела борьбу с Сергеем Андреевичем]. Но несправедливости крестьян к Серг[ею] Андреевичу пробудили в ней хорошее человеческое, а не классовое чувство. С того времени она сделалась первым нашим другом. За эту дружбу ей много доставалось. Теперь вся ненависть крестьян перешла к коммунистам>.

 

29 сент[ября]

 

Взаимное исступление доводит до изуверства. Не очень давно у меня был Раковский, какой-то юноша, Косиор58, из семьи, лишившейся в бою за сов[етскую] власть двух, кажется, братьев, затем ко мне зашел Порайко и Ерман, соскучившись дожидаться Раков-ских на автомобиле. Мне пришлось много говорить с ними и вообще, и в частности я заявлял разные ходатайства за отдельных лиц. Косиор все это записал, и в результате вчера ко мне пришел д-р Ясинский, оправданный несколько] дней назад рев. трибуналом по обвинению в донесении деникинцам на служащих в колонии... Д-р Генц прямо высказался, что донос сделан <неуравновешенным> политкомом Ширшовым. Обвинитель отказался от обвинения и превратился в защитника, находя, что даже состава преступления нет. Между тем Ясинский уже был приговорен <чекой> к расстрелу. Заседание суда было настоящим торжеством подсудимых, как уже это было раз в прошлом году. Ширшов держал себя на суде чрезвычайно вызывающе и дерзко, отказался, несмотря на слова председателя, отвечать на вопросы подсудимых, а затем заявил, что он уходит, что он еще не обедал, что он не признает такого суда, где подсудимые могут задавать вопросы. Действительно, подтверждая слова Гонца, показал себя форменным сумасшедшим и ушел, грозя еще свести свои счеты. Интересно, что коммунисты прочили его в заместителя председателя трибунала! Теперь, может быть, откажутся...

 

Возвращаюсь к разговору с Раковским и другими. Я напрасно старался доказывать, что бесчеловечные способы ведения войны вредны для применяющей их стороны, что расстреливать заложников есть варварство, едва ли практиковавшееся даже во время внешней войны и т. д. Все, даже Раковский, доказывали необходимость таких мер <самозащиты>, и мне едва удалось (кажется, при некотором сочувствии юноши Косиора) добиться обещания, что расстрел заложников и сжигание сел будут практиковаться <с крайней осторожностью>.

 

Но... вернувшись в Харьков, Раковский тотчас же отправился в объезд по Украине и, говорят, где-то чуть не попал в руки повстанцев. Увидев всю серьезность положения на Украине, - опять не увидел других средств, кроме жестоких мер. В результате явилось <обращение председателя [Совета] Нар[одных| Комиссаров] Украины и члена Реввоенсовета Юго-Западного] фронта тов. Раковского от 12 сент[ября] 1920 г.>, в котором он выступает с предложениями крутых мер. Опять идет речь о <кулацких восстаниях>. <Различные уголовные элементы, выпущенные из тюрем деникинскими властями и поляками>... <при содействии кулаков... организуют грабительские банды>... В августе бандитизм принял угрожающие размеры. Бандиты врываются в деревни, <грабят бедноту ("), вырезывают сторонников советской] власти, избивают семьи красноармейцев и разрушают продовольственную] работу... 28 авг[уста] на ст[анции] Лекаревка бандитами ограблен эшелон из Кременчуга с автомобилями и мотоциклетами и эшелон с солью для населения... Ввиду этого совет нар[одных] комиссаров вместе с Реввоенсоветом Юго-Зап[адного] фронта 20 и 23 апр[еля] (!) наст, года принял ряд положений.

 

1) Главари и участники банд объявляются вне закона и расстреливаются на месте.

 

2) Близкие родственники их берутся заложниками и отправляются в концентрационный] лагерь. Имуще<-ство бандитов и их близких родственников*- конфискуется в пользу деревенской бедноты (какой простор для корыстных доносов!).

 

3) Деревни, оказывающие содействие бандитам... подвергаются военной блокаде и карам. Таковыми карами являются: а) контрибуция предметами продовольствия; б) денежная контрибуция; в) конфискация имущества] кулаков (хотя бы и не причастных"); г) обстрел и д[аже] их полное уничтожение (что уже много раз практиковалось).

 

5) (пункт 4-й пропущен). Поголовное обезоружение населения, для чего сначала приказы, потом поголовный обыск.

 

6-7) Повторяется приказ взять заложников из кулаков и препроводить их в воинские отделы или чрезвычайные] ком[иссии].

 

8) Объявить населению, что, в случае продолжения банд[итских] действий и нападения на агентов советской] власти - заложники будут расстреляны.

 

9) Круговая ответственность] сел данного района за какое бы то ни было волнение или выступление против советской] власти... Обязанность доводить до сведения] военных частей или ревкомов о подозрительных лицах.

 

* <Курсивы мои>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

[10)] В районах и местностях, наиболее охваченных бандитизмом и являющихся очагами бандитского движения - взять все мужское население, способное носить оружие, от 19 до 45 лет и отправить в окр[ужные] военные управления для зачисления: а) если это трудовой элемент, в запасные части округа; б) кулацкие или буржуазные элементы в тыловое ополчение. Наконец

 

11) Опять обращение к комитетам незаможных селян относительно] всевозможного содействия... Подписано Раковским в Ромодане 14 сент[ября] 1920 г.

 

Дальше идти некуда! Тут уже нет и вида <защиты сельского населения> и даже неимущих селян. Были уже случаи сплошного сжигания сел. На днях распространился слух, будто красноармейцы одной из городских казарм остановили карательный] отряд, возвращавшийся с имуществом, награбленным у деревень, причастных к бандитизму, - и заявили будто бы, что они здесь служат сов[етской] власти, а там их деревни грабят, волнение было <успокоено>, и только слухи о нем пронеслись в городе. Может быть, это и неверно, но очень характерно. Такой конфликт должен возникать не в одной совести*.

 

30 сент[ября]

 

Сегодня от губчека (или от гучеки, как это говорят в просторечии) напечатан длинный список расстрелянных. Здесь перечислено 29 "", но под некоторыми номерами есть по 2, по 3, даже по 4 фамилии. Надо, значит, прибавить еще 8 человек, выйдет всего 37 человек в одном списке. Тут уже впервые являются расстрелянные заложники. У меня сжалось сердце при одном имени. Это Григорий Вас. Вовк, расстрелянный, как заложник из...**. Недавно сын одного Вовка писал мне, напоминая о нашем знакомстве в 1905 году, когда он содействовал мне в борьбе с черносотенством. Теперь он просил меня сделать что возможно для

 

* Так в тексте.

 

** Пропуск у автора.

 

Й7

 

спасения его отца. Я написал письмо нач[альнику] чрезвычайки (или следователю) Зайцеву 8 или 9 сентября], где говорил, что Вовк-отец старый крестьянин, а сын - один из прежних убежденных работников, которых восстановлять против себя не имеет смысла. На днях Прасковье Семеновне Ивановской говорили в Ч. К. что Влад[имир] Гал[актионович] ходатайствует за явных бандитов. Теперь, дескать, арестован и сын. Прочитав фамилию Вовка в списке расстрелянных, я был уверен, что это и есть отец моего знакомого. Оказалось, что чрезвычайник спутал. Расстрелян другой бедняга заложник: имя его другое, тогда как моего зовут Антон Николаевич]. Несчастие, значит, переносится с одного старика заложника на другого и с одного сына на другого, которому, значит, может грозить еще расстрел...

 

Во всяком случае это уже началось... И этими мерами думают ввести социализм! Слепота, слепота! А между тем они так слепо уверены, что когда во время приезда Рак[овского] я заговорил о необходимости свободы и о вреде жестокостей, - то все уверенно и весело смеялись, как будто я сказал что-то наивное59. Да это и действительно наивность. Один фальшивый шаг влечет за собой другой, третий. Большевизм сделал уже столько фальшивых шагов, что ему, пожалуй, нет уже возврата и приходится идти до конца.

 

Получил письма от С. Д. Протопопова. Присылает некролог С. А. Венгерова60. Умер, вероятно, от диссен-терии. Был здоровяк. В некрологе об эпидемии умалчивается.

 

Вчера (29 сент[ябряр в местных <Известиях> напечатана изуверская статья (подписанная С. Е.) <Катюз1 по заслузЬ>. <Выборы на широкую красноармейскую конференцию заканчиваются>. <Уже выяснилось, что коммунисты-большевики будут представлены в большинстве. Нельзя, однако, обойти молчанием служащих в некоторых учреждениях, выбирающих беспартийных, т.е. <петлюровцев и белогвардейцев>, а в pendant к этому сообщается, что железнодор[ожные] рабочие сортировочного] депо послали исключительно] коммунистов, в том числе т.т. Порайко и Ермана.

 

<Еще возмутительнее, чем выбирающие беспартийных, поступок служащих Е. П. О.>. Они избрали меньшевиков, заключенных в тюрьме, находящихся под следствием... Это могли сделать только приверженцы Врангеля и Пилсудского... Вон из советских учреждений всю эту...> (разумей <сволочь>...).

 

Интересно, что жел[езно]д[орожные] рабочие на всяком собрании свищут коммунистам, и те же Ерман и Порайко часто вынуждены смолкать. Но большевики ухитряются фальсифицировать выборы и держатся пока на этой лжи. Между тем, с кем ни заговоришь из рабочих, - всюду слышишь только недовольство, а по отношению к коммунистам даже ненависть.

 

11-24 ноября 1920

 

Около двух месяцев ничего не записывал в этом дневнике. За это время произошли важные события. Врангель окончательно разбит, и в советских газетах пишут, что он с остатками своего войска бежал в Константинополь. Заключен мир с Польшей, и, значит, теперь советское правительство является победителем. Но над этой победой приходится сильно задуматься. Она одержана при помощи Махна и анархистов. Махно, еще не очень давно объявленный <вне закона> и, значит, приговоренный <при возможности> к казни даже без суда, - теперь является союзником. В Харькове открыто существует его штаб (под черным знаменем), издается махновская газета <Набат>, происходят огромные митинги, на которых открыто осуждается советская власть и... все это большевикам приходится терпеть! Теперь махновщина очень популярна именно этой своей критикой. Но вообще чувствуется, что так дальше продолжаться не может. Носятся разные слухи. Сегодня человек, приехавший из Мелитополя, рассказывал, будто (по рассказам) махновцы заперли Перекоп и не выпускают большевиков ни из Крыма, ни в

 

Крым. И будто открыто говорят: <Будем бить белых, пока не покраснеют. Будем бить и красных, пока не почернеют>. Приезжие из Харькова говорят, будто Ч. К. следит за вожаками махновцев, и сильно говорят о том, что на днях <придется снять махновскую верхушку>, т.е. арестовать вожаков. Тогда нужно ждать столкновения и кровопролития.

 

Вместе с этими событиями у нас радость. Третьего дня явился очень приятный молодой человек из Мелитополя и привез письма от Кости и Наташи. Они живы, здоровы, в том числе и моя внучка Соничка (которая начала учиться читать и писать). Они около 3-х месяцев назад перебрались из Крыма в Мелитополь, в ожидании первого случая для поездки в Полтаву. В Мелитополе собралась целая группа полтавцев. Сегодня опять был один приезжий оттуда же (Баллад, Рудольф"..*), который совсем на днях (дней 5-6 назад) выехал из Мелитополя, и, по его словам, наши уже в дороге. Костя в Мелитополе встретил знакомого полтавца (кажется, Степаненко), занимающего <ответственный пост>, и тот выдал уже пропуски и облегчает самую поездку.

 

Но наша радость отравлена необходимостью сообщить другим печальные известия.

 

Умер младший сын Имшенецкого, Витя. В качестве доктора - заразился сыпным тифом и умер в Кореизе. Умер еще Никита Капнист61 и несколько мало знакомых полтавцев. Вчера приходил к нам Я. К. Имшенец-кий, сильно расстроенный, а сегодня была жена другого его сына, тоже заплаканная по поводу этой семейной утраты. Вдобавок ее муж был мобилизован деникинцами и увезен ими в Крым. И опять на местах большевики ведут себя (как и при взятии Екатерино-дара) довольно умеренно и прилично. Но стоит полтавцам вернуться сюда - и тотчас же начнутся аресты, а мож[ет] быть, и расстрелы.

 

В этом отношении наши местные власти ведут себя весьма <неумеренно>. То и дело в <Известиях> появляются длинные списки расстрелянных. По большей части против их имен стоит: <злостный дезертир> или бандит, участник такой-то шайки. Но так [как] расстрелы эти происходят без суда, без защиты, без опроса свидетелей, то трудно сказать, насколько даже эти факты установлены точно. Как бы то ни было, с 23 августа напечатано о расстрелах: в - 69-58 чел. (41 ", но под одним номером помещено по несколько человек). В том числе есть женщины: Ирина Данил. Стеценко (телеграфистка, за которую мы с Пашенькой ходатайствовали напрасно у Порайка) и Мария Макс. Шолковая, якобы за шпионство. Затем Степан Кравченко, отец которого был у меня, мы с Пашей ходатайствовали, но напрасно. На меня рассказ отца произвел впечатление полной правдивости. Затем 30 сент[ября] опять длинный список 29 "", но опять по два и по три человека приходится на один ", так что вместе это составит 42 жертвы. Здесь в первый раз упоминается о расстреле заложников: Вовк, Гаврао ("), Штафан расстреляны в качестве заложников за своих сыновей бандитов (под - 9-м). 31 окт[ября] (жовтня) - 12 человек, в том числе Белов Ив. Михайлович, юноша 18 л[ет]. Садовничий Яков Ефим. заведовавший 1-м районом губрозыска (бывший околод[очный] надзиратель] за преступления по должности, 14 ноября - 17 человек. В том числе Глоба - 18 лет и Волк Дм. Вас. (тоже). Вообще вся эта партия состоит из молодежи, обвиняемой в бандитизме, т.е. вернее, в восстании против советской] власти.

 

К этому надо прибавить еще расстрелы по приговорам ревтрибунала, который в этом году гораздо щедрее на казни, чем в прошлом году, когда был только один смертный приговор, да и тот не приведен в исполнение.

 

В субботу 7/20 ноября был устроен Горбуновым-Посадовым62 вечер в память десятилетия смерти Л. Н. Толстого, на котором была предложена резолюция против смертной казни, принятая многочисленной публикой с огромным одушевлением. Очевидно, все эти казни встречают общее негодование.

 

Говорят о сильном <поправении> Ленина. Неужели начинается внутренняя здоровая реакция?!

 

28 ноября 1920

 

В нашей губернии ходит следующая довольно поэтическая легенда, которую Прасковье Семеновне рассказывал кто-то из приезжих несчастливцев родных, приезжающих за заступничеством в политический] Красный Крест.

 

В крестьянской семье родился ребенок. Родители пригласили кумовей и поехали в церковь. Когда священник приступил, к обряду и снял с ребенка покрывало, то оказалось, что вместо ребенка оказался... топор. Священник рассердился. Что такое вы мне привезли. Убирайтесь! Ребенка повезли и, когда приехали домой, то под покрывалом опять оказался ребенок.

 

Судили, рядили. Собралась вся деревня, и решили опять везти к попу крестить. Привезли, опять вскрыли покрывало, и вместо-ребенка оказалось... сито. Священник опять рассердился и опять прогнал кумовей с странным перевертнем. Приехали домой - опять вместо сита ребенок. Опять собралась вся деревня, выбрали новых кумовей и решили потребовать во что бы то ни стало, чтобы поп окрестил ребенка, чем бы он на этот раз ни оказался. Приехали и приступили опять к попу: что бы ни оказалось - крести!

 

Поп перекрестил покрывало, снял его - под ним оказался вместо младенца прекрасный букет цветов. По настоянию приехавших поп приступил к обряду и, когда совершил его, то оказался прекрасный младенец невиданной красоты, и родителям оставалось только радоваться.

 

Толкование такое: если бы поп окрестил топор, то была бы нескончаемая тяжелая война. Если бы окрестил сито, был бы голод. Но так как он окрестил букет, - это значит, что Украина расцветет невиданным еще цветом. И будет это с января 1921 года.

 

А теперь вместо поэзии - проза. Идут выборы в совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. В одном учреждении (в государственном] банке) пришел коммунист Кавин и стал руководить собранием. У него спросили, на каком основании он взял на себя эту роль и кто его выбрал. Тот сконфузился и уступил. Выбрали...*и затем приступили под его руководством к выборам, выбрали троих, тоже не коммунистов. На следующий день или даже немедленно и председатель, и трое выбранных были арестованы чрезвычайкой, и на следующие выборы явился опять прежний самозваный председатель Кавин, который просто объявил себя председателем, вместе с председателем чрезвычайки. Выборы прошли, разумеется, как по маслу. Выбраны все коммунисты. В <Известиях> пишут, что все-таки некоторые учреждения опозорены нежелательными выборами <соглашателей> и социал-предателей, т.е. меньшевиков. Но все-таки выборы вообще прошли с огромным торжеством для коммунистов.

 

Так распоряжаются с бедным <диктатором> пролетариатом! Вчера (27 ноября, - 147) в <Вестнике> напечатана статья <К позорному столбу>, в которой речь идет как раз об этих предвыборных собраниях: <Собрание сотрудников губфинотдела, - говорится в этой статье, - состоявшееся 23 см. выделяется среди других предвыборных собраний. В то время как все трудящиеся единодушно принимают резолюции о необходимости самого активного участия в советском строительстве, - указанное собрание отклонило резолюцию, смысл которой сводился к необходимости поддержки советской] власти. Договорились г.г.чиновники...

 

... Этим они поставили себя вне пролетариата и не смеют они больше ставить себя на одну доску с рабочими и требовать уравнения в продовольств[енном] отношении... На предстоящем вторичном собрании служащие должны определенно заявить, с кем они - с революцией или с контрреволюцией> (подписано - сотрудник губфинотдела).

 

Мирные переговоры с поляками прерваны до отвода Польшей своих войск с украинской территории (Вюти-Известия - 146 26/XI-20).

 

18 ноября/1 дек[абря]

 

Внезапная радость. Приехали Наташа, Костя и Со-ничка. Приехали совершенно здоровые. Девочка мало выросла, но как-то стала развязнее и разумнее. Наташа как будто поздоровела: ей приходилось много работать, и это явно пошло на пользу и ей, и девочке. С последней некогда было много возиться.

 

С большевиками пришли махновцы. Так как они много помогали против Врангеля, то большевики по какому-то договору, очевидно неискреннему с обеих сторон, предоставили им значительные] льготы. Теперь в Харькове существует махновский штаб под черным знаменем анархистов, махновцы устраивают митинги в театрах, народ на них валит валом. Еще. недавно объявленные вне закона - махновцы теперь ведут открытую агитацию против советской власти, доказывая преимущества безвластия: заводы принадлежат не рабочему классу, а тем рабочим, которые на них работают, и т. д. Появились они уже и в Полтаве и, говорят, ведут себя победителями. При столкновениях и насмешках <советские> всюду уступают. Явно, что это долго продолжаться не может.

 

12 дек[абря] (нов. ст.)

 

Маски сброшены: махновцы и большевики опять стоят друг против друга открытыми врагами. На юге уже были открытые столкновения. В большев[истских] газетах пишут, что Махно разбит даже в Гуляй-Поле. Но все-таки махновцы за это время успели сильно распространить свое учение. Отрицал[ельные] стороны большевизма - казни, реквизиции и т. д. - сильно расчистили почву для анархии. К сожалению, мое здоровье не позволяет мне разъезжать и много беседовать с селянами. Наверное, можно бы услышать много любопытного. Теперь вдобавок врачи воспретили мне (временно) даже принимать просителей, и это делает за меня Соня. Пашенька взяла на себя уже довольно давно все хождения по чрезвычайкам (она председательница Политического] Кр[асного] Креста) и по другим местам. Я с нею хожу лишь в крайних случаях, к Порайку, и таким образом от непосредственных источников я удален.

 

25 дек[абря] (н/с)

 

За это время вошла в употребление еще одна прелесть старого порядка: то и дело от нас высылают в Харьков, а оттуда в сев[ерные] губернии. Это возобновление административной] высылки идет, очевидно, по всей России. На днях я получил известие, что из Сочи выслан Борис Федор. Филатов63, когда-то мой союзник по борьбе с голодом в Лукоян. уезде. Человек очень скромный, далеко не революционер в те годы и, конечно, не доят[ельный] контрреволюционер ныне. Он моего возраста, под 70 лет. Был председателем земской управы в Сочи и, при приходе деникинцев, <должен был>, как мне пишет его жена, Мария Мих. Филатова, произнести приветственную речь. Вероятно, в этой речи сказал что-нибудь, с нынешн[ей] точки зрения, неблагонамеренное (<контрреволюционное>). За это теперь у него отобрали все имущество (этого прежде не было), а самого решили выслать в Холмогоры. Удалось, после разных хлопот, заменить это ссылкой в Иваново-Вознесенск. Это все-таки легче. Мы с С. Д. Протопоповым писали по этому поводу Горькому, как бывшему нижегородцу, но он нам обоим ничего не ответил.

 

Вчера (24 дек[абря], Известия, - 179) опять напечатан список расстрелянных (16 дек[абря] 1920). Во главе этого списка стоит Хазанович, Файвель Абрамович, за спекуляцию. Ко мне приходил его сын, почти мальчик, со слезами на глазах. Я писал письмо Порайке, но... это было тогда, когда расстрел уже совершился (19 дек[абряр. Таким образом советская власть борется со спекуляцией и в то же время советские газеты полны статей о том, что американским] компаниям выдаются <концессии> в Сибири. Советские газеты не находят в этом никакого противоречия. Между прочим, по поводу этих концессий говорят о возможной войне между Японией и Америкой, в которую может быть втянута и Россия.

 

Особенно меня возмутил расстрел Вяткина, бывшего жандарма. С тех пор прошло 12 лет!! Односельцы свидетельствуют очень единодушно, что он с тех пор занимался с[ельским] хозяйством, ни в какой контрреволюции не участвовал и был вообще человек хороший. Я был уверен, что его расстрелять не могут, и в этом смысле успокаивал приходивших ко мне близких людей. Теперь мне кажется, что часть вины за эту жизнь лежит на мне.

 

Наверное, есть в этом списке (19 чел[овекр и еще примеры такого же легкого обращения с человеческой жизнью. Недавно Ив. Ив. Горбунов-Посадов устроил Толстовский вечер по поводу десятилетней годовщины со дня смерти Толстого. Театр был переполнен, так что было страшно. Авд[отья] Семеновна только с помощью устроителей могла попасть в присланную мне ложу. Горбунов-Посадов предложил, между прочим, послать телеграмму об уничтожении см[ертной] казни. В театре были, конечно, и коммунисты, но он весь гремел от единодушных оваций по этому поводу. На телеграмму Раковский ответил, что сама советская] власть была бы рада возможности уничтожить смертную казнь, и надеется, что возможность этого наступит. Но пока... и т. д.

 

Нужна сильная власть, чтобы это сделать. А советская власть бессильна. Она не может оградить даже внешнюю безопасность жителей. Вл. Ив. Яковенко пишет мне, что в уездах (он живет около Шишак в Миргородском уезде) процветает лопатничество. На хутора приходят разбойники, разбивают окно и, скрывшись в простенке, суют лопату, грозя вырезать всех, если не положат им опрел[еденную] сумму. И порой действительно вырезают всех, до малых детей включительно. И советская власть бессильна. В том же Миргородском] уезде советский] комиссар доктор Радченко назначил заведомого разбойника Гмырю начальником

 

конной сотни для искорен[ения] разбойничества! И это тогда (в прошлом году), когда бандитизм еще не вполне упразднил советскую власть!

 

30 дефбря] 1920 н/с

 

Сегодня в Известиях (" 174) напечатана <меньшевистская декларация, оглашенная лидером полтавских] меньшевиков гр. Ляховичем 19 дек[абря] 1920 г. в Полт[авском] совете. В области политической>.

 

Декларация, разумеется, оглашена в полемическом тоне. На каждый ее пункт в несколько строчек следует возражение в 10 раз длиннее, изложенное в таком тоне: <Меньшевики не дураки, как о них многие думают, а умные подлецы и тонкие предатели...> Или: <Но меньшевики забыли, что, если они за три года революции исподлились до предела и усовершенствовались до виртуозности во всех тонкостях предательства...> и т. д.

 

Несмотря на это, Ляхович самым оглашением этой декларации создал себе в городе почетную известность даже среди раньше его не знавших.

 

От Берковича получено письмо уже из Грузии. Возникал вопрос: примет ли меньшевиков Грузия. Это ведь совершенно своеобразная форма административной] ссылки: высылка в соседнюю державу, точно в Сибирь. Оказывается, Грузия меньшевиков приняла, но тон Берковича довольно минорный.

 

1 Отъезд В. Г. Короленко из Полтавы был вызван его болезнью (сердечная недостаточность). По приглашению доктора В. И. Яковен-ко писатель решил отдохнуть и поправить здоровье в его санатории на Бутовой Горе, близ станции Яреськи. Здесь Короленко прожил четыре месяца и вернулся в Полтаву уже после отступления Добровольческой армии. Дневник в это время Короленко не вел, но закончил статью <Земли! Земли!> и работал над третьим томом <Истории моего современника>.

 

2Сезеневская Е. О. - давнишняя знакомая семьи Короленко.

 

3В. Г. Короленко справедливо отмечает одну из самых <страшных черт> русского народа - неоправданную доверчивость и покорность, о которой писали также В. В. Розанов, И. А. Бунин, М. А. Булгаков и Др. Этот порок стал одной из причин и нынешнего ужасного состояния России.

 

4 Этот явно субъективный взгляд на происходившие события в России роднит В. Г. Короленко с такими ниспровергателями самодержавия, как Е. Д. Кускова, П. Н. Милюков, М. Осоргин и др.

 

'Красная Армия вошла в Полтаву 10 декабря 1919 г.

 

6 О зверствах и ритуальных убийствах, совершенных киевской, харьковской и другими чрезвычайками, написано довольно много (достаточно привести, например, книгу С. П. Мельгунова <Красный террор в России>, в которой была сделана попытка систематизировать и обобщить материал по <свежим следам>). Мы могли бы представить огромное число ужасающих фактов из <деятельности> киевских чрезвычаек, но ограничимся лишь некоторыми свидетельствами, близкими к тому, о чем писал в своем дневнике В. Г. Короленко. Так, в газете <Киевское эхо> (11, 16 и 19 сентября 1919 г.) был помещен репортаж о чудовищных жестокостях киевских чекистов. Вот некоторые фрагменты из этого репортажа:

 

<Последнее, заключительное злодейство, совершенное палачами из ЧК, расстрел в один прием 500 человек, как-то заслонило собою ту длинную серию преступлений, которыми изобиловала в Киеве работа чекистов в течение 6-7 месяцев.

 

Сообщения в большевистской печати дают в Киеве цифру, не превышающую 800-900 расстрелов. Но помимо имен, попавших в кровавые списки, ежедневно расстреливались десятки и сотни людей... И большинство этих жертв остались безвестными, безымянными... <Имена их Ты, Господи, веси...>

 

Кроме привлекшего уже общественное внимание застенка на Садовой, 5, - большинство убийств производилось в темном подвале под особняком князя Урусова на Екатерининской, "16. Несчастные жертвы сводились по одиночке в подвал, где им приказывали раздеться догола и ложиться на холодный каменный пол, весь залитый лужами человеческой крови, забрызганный мозгами, раздавленной сапогами человеческой печенью и желчью... И в лежащих голыми на полу, зарывшихся лицом в землю людей стреляли в упор разрывными пулями, которые полностью сносили черепную коробку и обезображивали до неузнаваемости

 

В <работе> чекистов поражает не только присущая им рафинированная, утонченно-садистская жестокость. Поражает исключительная бесцеремонность в обращении с живым человеческим материалом. В глазах заплечных дел мастеров из ЧК не было ничего дешевле человеческой жизни... Нередки бывали случаи, когда люди расстреливались просто для округления общей цифры за день... Весьма часты также бывали случаи, когда заключенные расстреливались без всякого допроса... Имели также место в советских застенках случаи расстрела <по ошибке>...

 

Играя роль <культурных и гуманных> деятелей, Раковский и Ма-нуильский, как передают заключенные, иногда пытались сдержать кровавый пыл чрезвычаек, но Лацис, игравший роль маленького Фуке Тиенвилля и находящийся в неприязненных отношениях с предсовнаркомом> и его заместителем, стремился всегда идти своей дорогой, принимал меры к тому, чтобы известия об арестах видных в городе лиц не доходили до <совнаркомовцев> и чтобы вынесенные приговоры исполнялись без промедление в самом ускоренном порядке.

 

Среди многих, содержавшихся в заключении, существует уверенность, что <трения> эти сыграли свою роковую роль в деле убийства покойного В. П. Науменко. Лацис и его приближенные боялись, что <мягкий человек и дипломат> Раковский, под влиянием хлопот извне, примет какие-либо меры к спасению В. П. и потому вся процедура ареста, допроса и расправы с покойным была проделана с такой исключительной быстротой и поспешностью...>

 

7 Давая в целом правильную оценку <двум утопиям> в русской действительности, В. Г. Короленко в то же время <уходит> от ответа на чрезвычайно важный вопрос: а что же, революционно настроенная интеллигенция, активно ниспровергавшая самодержавие в России, не предполагала такого развития событий после насильственного изменения государственного строя? Кто же в таком случае является главным виновником разыгравшейся трагедии - не сама ли интеллигенция, в течение десятилетий целенаправленно подтачивавшая государственные устои России" Ответ на этот роковой для России вопрос содержится в работах И. А. Ильина и других немногочисленных ученых-государственников, но в наиболее яркой художественной форме он дан Михаилом Булгаковым в знаменитой повести <Собачье сердце>, истолкованной, кстати, в наше время крайне односторонне (подчеркивается лишь ее антисоветская направленность). Между тем главная мысль повести состоит в том, что российская интеллигенция (почти всех направлений и оттенков), стремясь создать <лучшее общество>, произвела в этих целях <операцию> над русским народом, не просчитав ее возможных крайне негативных последствий (мы не берем ту часть интеллигенции, которая прекрасно знала о тяжких последствиях и жаждала их!). В результате же <операции> получилось нечто ужасное, отчего содрогнулись даже некоторые творцы и исполнители содеянного. Булгаков гениально в одном эпизоде с операцией над собакой Шариком показал все то. что проделали творцы-ингтеллигенты над Россией и русским народом.

 

<И Шарика заманили и заперли в ванной... Внезапно... вспомнился... двор у Преображенской заставы... вольные псы-побродяги... Потом полутьма ванной стала страшной... померещились отвратительные волчьи глаза... И он поехал лапами по скользкому паркету, и так был привезен в смотровую... В белом сиянии стоял жрец (профессор Преображенский]... Руки в черных перчатках... Пес здесь возненавидел больше всего тяпнутого [Борменталя]... за его... глаза. Они были настороженные, фальшивые, и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление... <Злодей... - мелькнуло в голове. - За что?>. Затем весь мир перевернулся кверху дном>.

 

Сама операция описана Булгаковым как насильственное злодейство.

 

<Тут шевельнулся жрец... Нож!... Борменталь... вынул маленький брюхатый ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки, как и жрец... Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький колючий блеск, и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану. Кожа тотчас разошлась, и из нее брызнула кровь... Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить Шарику рану... Филипп Филиппович полоснул второй раз, и тело Шарика вдвоем начали разрывать крючьями... Выскочили розовые и желтые, плачущие кровавой росою ткани... Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат... Лицо Филиппа Филипповича стало страшным. Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приемом навел на лбу Шарика красный венец... Один раз ударил тонкий фонтан крови, чуть не попал в глаза профессору и окропил его колпак. Борменталь... как тигр, бросился зажимать... Филипп Филиппович стал положительно страшен... И вот на подушке появилось на окрашенном кровью фоне безжизненное потухшее лицо Шарика с кольцевой раной на голове. Тут же Филипп Филиппович отвалился окончательно, как сытый вампир... Зина появилась на пороге, отвернувшись, чтобы не видеть Шарика и кровь... Жрец снял меловыми руками окровавленный клобук...>

 

Любопытен финал операции. Профессор Преображенский, этот <вдохновенный разбойник>, <подбородком лег на край стола, двумя пальцами раздвинул правое веко пса, заглянул в явно умирающий глаз и молвил:

 

- Вот, черт возьми. Не издох! Ну, все равно издохнет. Эх, доктор Борменталь, жаль пса! Ласковый был, но хитрый>.

 

Беда России заключалась в том, что в ее недрах так и не зародилась русская национальная интеллигенция. После гражданской войны в <русской> зарубежной печати идеологи <обновления> России (от Струве до Керенского) яростно спорили о причинах происшедшей русской трагедии, и что характерно: обвиняя в случившемся всех и вся, они ни словом не обмолвились о своей собственной громадной вине в этом историческом русском позоре! А это означало, что <русское зарубежье> (<интеллектуальная> его часть) ничего путного для спасения России не сделает (так и произошло).

 

Отсутствие национальной русской интеллигенции сыграло роковую роль и в российских событиях конца XX века (так называемая <перестройка> и ее последствия). И надо полагать, что будущее возрождение России начнется именно с создания и формирования русской национальной интеллигенции.

 

8 Демьян Бедный был одной из тех фигур в красном стане, которую белые ненавидели и презирали. Своими многочисленными стихами и фельетонами, наглыми и оскорбительными по отношению к белым генералам, Д. Бедный <поднимал дух> красноармейцев. Уже после сообщения о его смерти Д. Бедный опубликовал в <Известиях> послание генералу Деникину, в котором, в частности, были такие строки:

 

<Н ынче мертвый над вами в гробу хохочет: Красный унтер, Буденный, вас бьет, где захочет, Генералов, хе-хе! Полководцев, ха-ха! Полководцу годитесь ли вы в конюхи"

 

Вон, Юденич, второй генерал от Антанты, В быстрых пятках своих обнаружил таланты. Отличился под Питером тоже: Синяки по всей роже!...>

 

Так что Д. Бедный очень быстро заставил друзей и недругов поверить в ошибочность сообщения о его гибели.

 

'Петровский Григорий Иванович (1878-1958), один из виднейших партийных и госуд. деятелей СССР. В 1919 г. председатель Всеукраинекого ревкома, в 1919-1938 гт. - председатель ВУЦИК. В. Г. Короленко неоднократно обращался к нему с ходатайствами о помиловании.

 

'"Затонский Владимир Петрович (1888-1938), государственный и партийный деятель, один из руководителей установления советской власти на Украине. На втором Всеукраинском съезде Советов (март 1918 г.) избран председателем ЦИК Украины, с июля 1919 г. член коллегии Накромпроса республики, в 1919-1920 гт. член Всеукраинского ревкома. С февраля 1920 г. нарком просвещения Украины, академик АН УССР (1929 г.). Занимал видные постыв ВКП(б) и СССР.

 

11 Ману ильски й Дмитрий Захарович (1883-1959). деятель российского и международного революционного движения, академик АН УССР (1945 г.). С декабря 1917 г. член коллегии Наркомпро-са, с 1918 г. член Всеукраинского ревкома, затем наркомзем УССР. В последующие годы занимал видные посты в органах международного рабочего движения и в аппарате центральных государственных учреждений.

 

12 Гринько Григорий Федорович (1890-1938), государственный деятель. С июля 1919 г. член коллегии Наркомпроса Украины, в 1919-1920 гг. член Всеукраинского ревкома. С февраля 1920 г. нарком просвещения Украины. В последующие годы занимал государственные должности республиканского и союзного значения (с октября 1930 г. нарком финансов СССР).

 

"Ермощенко Вениамин Иосифович (1889-1937), участник рев. движения на Украине. В 1920-1925 гг. ответственный секретарь ВУЦИК.

 

14 Владимиров (Шейнфинкель) Мирон Константинович (1879-1825), госуд. и партийный деятель. В дни Октябрьского переворота возглавлял Петроградскую прод. управу, затем был членом коллегии Наркомпрода. В 1919 г. член Всеукраинского ревкома и председатель особой продовольственной комиссии Южного фронта. В 1921 г. нарком продовольствия, зато1 нарком земледелия Украины. В 1922- 1924 гг. наркомфин РСФСР и зам. наркомфина СССР. С ноября 1924 г. зам. пред. ВСНХ СССР.

 

,5Чубарь Влас Яковлевич (1891 -1939), госуд. деятель. С 1920 г. входил в государственные, военные и партийные организации Украины: член Ревкома, СНХ и СНК. С 1923 г. председатель СНК УССР, с 1934 г. зам. председателя СНК СССР и СТО. С 1937 г. наркомфин СССР.

 

16 В. Г. Короленко вскользь упоминает об одной из позорнейших страниц в истории революционного движения и политического сыска в России, использовавшего провокаторство как метод работы. Об этом деле В. Г. Короленко в <Истории моего современника> пишет так: <...третьему суждено было приобрести громкую, но печальную известность: это был Дегаев, ярый революционер, террорист, потом предатель, выдавший, между прочим, Веру Фигнер, и, наконец, в довершение всего, устроивший убийство Судейкина, который втянул его в предательство (В. Г. Короленко. Собр. соч. т. 6, с. 191 - 192).

 

Действительно, Дегаев Сергей Петрович (1857-1920), член центральной военной группы <Народной воли>, будучи арестованным в 1882 г. по одному из уголовных дел, был завербован петербургской секретной полицией (полковником Судейкиным Григорием Пор-фирьевичем) и выдал большую группу крупных деятелей <Народной воли>, в том числе и Веру Фигнер. В 1883 г. признавшись перед эмигрантским центром <Народной воли> в предательстве, он обязался (в частичное оправдание свое) убить полковника Судейкина, что и было сделано в том же году его дружками. Приговоренный <Народной волей> к изгнанию, Дегаев сбежал в Америку, став там преподавателем математики.

 

17 Речь идет о выдающемся (в своем роде) публицисте С о с нов -с ком Льве Семеновиче (1886-1937), чьи статьи, очерки, фельетоны появлялись регулярно в <Правде>, <Известиях>, <Рабочей газете> и в других советских газетах. Л. В. Сосновский стал создателем трех газет: <Красной Газеты>, <Бедноты> (ее главным редактором он был в 1918-1924 гг.), <Гудка>. В 1921 г. был назначен заведующим Агитпропом ЦК РКП(б). Сочинения его всегда отличались остротой и знанием обстановки (основные его работы вошли в четырехтомник под названием <Дела и люди>; М. 1924-1927). Редактировал полн. собр. соч. Д. Бедного.

 

В 1918-1919 гг. избирался (на несколько месяцев) пред. Харьковского губкома КП(б)У, внимательно изучал положение крестьянства в новых условиях, о чем довольно часто выступал со статьями в газетах (<Легче на поворотах> - одна из них). Не раз выступал с резкой критикой и в адрес руководителей партии и государства, в частности против Сталина. Видимо, это обстоятельство и послужило одной из причин его изгнания из партии в 1927 г. а затем и в 1936 г. (после восстановления в партии в 1935 г.). Репрессирован в 1937 г. посмертно реабилитирован.

 

18Преображенский Евгений Алексеевич (1886-1937). один из активнейших революционеров и партийных работников, редактор <Правды>, автор многочисленных сочинений, из которых назовем лишь небольшую часть: <Анархизм и коммунизм>, <Азбука коммунизма> (совместно с Бухариным), <Бумажные деньги в эпоху пролетарской диктатуры>, <От нэпа к социализму>, <О морали и классовых нормах>, <Новая экономика>. В 20-х годах член коллегии Наркомфина, член президиума Комакадемии, член редакции Большой Советской Энциклопедии. Трижды (1927, 1933, 1936) исключался из партии и дважды (1929, 1933) восстанавливался.

 

" История с Кубанской радой очень цепко подмечена В. Г. Короленко. Действительно, стремление Кубанской рады к независимости и самостоятельности Кубани (фактически это была позиция измены), с одной стороны, и чрезмерная свирепость А. И. Деникина (после попустительства и халатности), с другой стороны (разгон Рады в ноябре 1919 г. и казнь А. И. Калабухова через повешение происходили в самые критические моменты для белого движения), нанесли серьезнейший удар по Добровольческой армии, которая вскоре была разгромлена Красной Армией. История эта оказалась трагической и для казачества, утратившего в результате четкие ориентиры в условиях гражданской войны. Не имея возможности подробно рассмотреть этот чрезвычайно важный (особенно для нашего времени) вопрос, мы отсылаем читателя к некоторым работам по данной теме: см. например: В. фон Д р е й е р. Крестный путь во имя Родины. Двухлетняя война красного севера с белым югом. Б.м. 1921; В. М. Красно в. Из воспоминаний о 1917-20 гг. Архив русской революции, т. 11. Берлин, 1923; А. П. Филимонов. Разгром Кубанской рады. Архив русской революции, т.5. Берлин, 1922.

 

2°Шейдеман Филипп (1865-1939), один из <правых> лидеров социал-демократической партии Германии (член правления партии с 1911 г.). В ноябре 1918 - февр. 1919 г. один из председателей (наряду с Ф. Збертом) Совета народных уполномоченных, ставшем фактически гибким препятствием для дальнейшего развития революции в Германии. В феврале - июне 1919 г. - глава правительства.

 

21 Речь идет о так называемом <Капповском путче> (март 1920 г.), во главе которого стоял крупный помещик В. Капп и ряд генералов-реваншистов. В марте путчисты ввели войска в Берлин и образовали свое правительство во главе с В. Каппом. Президент Германии Фридрих Эберт (1871-1925) оставил столицу. В защиту республиканского строя выступил рабочий класс, объявивший всеобщую забастовку. В. Капп бежал в Швецию. Вернувшиеся в столицу президент и правительство подавили восстание.

 

"Тирпиц Альфред фон (1849-1930), германский военно-морской и политический деятель, гросс-адмирал (1911). В 1897-1916 гг. статс-секретарь военно-морского ведомства (морской министр). В сентябре 1917 г. вместе с В. Каппом основал крайне реакционную Немецкую отечественную партию, участник Капповского путча.

 

"Лютвиц Вальтер (1859-1949), немецкий военный деятель, генерал. В 1914-1918 гг. командовал армейским корпусом. Возглавил войска, введенные в январе 1919 г. социал-демократическим правительством, и подавил восстание революционных рабочих. В марте 1919 г. вместе с В. Каппом, генералом Людендорфом (1865-1937) возглавил контрреволюционный мятеж, но потерпел поражение.

 

"Тимирязев Климент Аркадьевич (1843-1920), выдающийся ученый-ботаник, профессор Петровско-Разумовской академии и Московского университета, автор многочисленных работ о жизни растений. В. Г. Короленко был студентом (1874-1876 гг.) Петровско-Разумовской академии и слушал лекции К. А. Тимирязева. И как к ученому, и как к человеку писатель питал к нему исключительно добрые и теплые чувства, сохранив их до конца своей жизни. О Тимирязеве писал Короленко и в <Истории моего современника> (т. 2, гл. XVI - <Волнения в Петровско-Разумовской Академии>) и в рассказе <С двух сторон> (Тимирязев выведен под именем профессора Из-борского). v

 

25 Р и н к м а н И. Д. - служащий московского книгоиздательства <Задруга>.

 

26 Рязанов (Гольдедах) Давид Борисович (1870-1938), один из активных участников и теоретиков революционного движения в России. Не был склонен к ортодоксальным направлениям в этом движении и стремился, напротив, к компромиссам и к объединению различных его течений. Рано проявил способности к научной работе, составив обширный каталог для чтения по всеобщей истории, философии, политэкономии, социологии, истории социализма и революционных движений. С 1907 г. в течение нескольких лет писал историю I Интернационала по архивным источникам. В это же время выпустил два тома К. Маркса и Ф. Энгельса и опубликовал две свои работы, получившие высокую оценку специалистов: <Англо-русские отношения в оценке К. Маркса>, и <К. Маркс и русские люди сороковых годов>. В 1909 г. читаллекции в профессиональных школах для революционеров на Капри и в Лонжюмо. После Октябрьской революции читал лекции в Свердловском университете. В 1921 г. создает Институт К. Маркса и Ф. Энгельса, директором которого был до 1931 года. Неоднократно занимал особую позицию по важнейшим вопросам государственной и политической жизни (выступал за создание коалиционного правительства с участием меньшевиков и эсеров, выходил из партии из-за несогласия с заключением Брестского мира, был в оппозиции во время профсоюзной дискуссии в 1920-1921 гг.). В связи с этим к нему часто обращались представители других партий, пытаясь найти у него поддержку.

 

В 1931 году <за связь с заграничным центром меньшевиков> был исключен из партии, в 1938 году - уничтожен.

 

27Кускова (Прокопович) Екатерина Дмитриевна (1869-1938), публицист, идеолог <экономизма>, автор <Кредо>. После Февральской революции выпускала газету <Власть народа>, в начале двадцатых годов работала в Помголе. В 1922 г. выслана из РСФСР. Автор многочисленных публикаций в эмигрантских газетах. Внимание к ее имени было привлечено после публикации ее писем в 1962 г. (см.: Аронсон Г. Россия накануне революции: Исторические этюды. Монархисты, либералы, масоны, социалисты. Нью-Йорк, 1962, с. 138- 143), в которых приоткрывалась завеса масонства. После этого во весь голос стали говорить о роли масонства в революциях и о месте самой Кусковой в этой организации и в <обновлении> России. Но пока общественность <питается> тем, что открывают для публики сами масоны...

 

28 Прокопович Сергей Николаевич (1871-1955), один из главных идеологов <экономизма>, член <Союза освобождения>, с июля 1917 г. министр торговли и промышленности во Временном правительстве. Весной 1918 г. вошел в <Союз возрождения России>. В 1921 г. вместе с Е. Д. Кусковой и И. М. Кишкиным работал во Всероссийском комитете помощи голодающим Поволжья (Помгол). В 1922 г. выслан из России за границу. Играл крупную роль в масонском <движении>.

 

29 О Геря-Доброджану см. комментарий на с. 129.

 

30 Видимо, речь идет оБерзине Рейнгольде Иосифовиче (1888- 1939), видном военачальнике, в 1918 г. командовавшем войсками в борьбе с Центральной радой, а затем (1919-1924 гг.) возглавлявшем РВС ряда фронтов, в том числе и Южного фронта.

 

31 Егоров Александр Ильич (1883-1939), выдающийся полководец Красной Армии, Маршал Сов. Союза (1935). Во время гражданской войны командовал армиями и фронтами, в том числе в 1919-1920 гг. Южным фронтом, а затем Юго-Западным фронтом в войне против поляков. В 1931-1935 гг. начальник штаба РКК, в 1935- 1937 гг. начальник Генштаба, в 1937-1938 гг. первый зам наркома обороны СССР. Устранение его от командования войсками в 1939 г. имело тяжкие последствия в начале войны с немецкими захватчиками в 1941-1942 гг.

 

32 Коцюбинский Юрий Михайлович (1896-1937), государственный деятель.

 

33Об этом имеются многочисленные свидетельства. Мы приведем небольшой отрывок из очерка 3. Ю. Арбатова <Екатеринославль 1917- 22 гг.> (<Архив русской революции>, т. 12. Берлин, 1923).

 

<Почувствовав непрочность положения Советской власти на Украине, узнав о сохранившемся ядре новой русской армии, идущей из Крыма на большевиков, имеющей на своих знаменах лозунги: <земля - крестьянам>, - мужички стали исподтишка резать коммунистов и открыто не выполнять советских распоряжений... Большевики сейчас же всенародно объявили Махно вне закона, но это нисколько не помешало ему самым жестоким и беспощадным путем истреблять не только коммунистов, но даже все то, что носило на себе хотя бы какие-нибудь следы коммуны...

 

В село Перещепино был выслан удвоенный продовольственно-карательный отряд. Въехавший отряд крестьяне встретили угрюмо... Глава отряда, коммунист, выступил перед крестьянами с речью... Крестьяне молча слушали оратора и, когда тот кончил, заявили, что они все согласны сдать продналог, только у них нет ни одного мешка, и предложили оратору пойти с ними до <млына> и там выяснить дело с мешками. Коммунист от счастия просиял; приказал всадникам расседлать лошадей и, беседуя с окружившими его крестьянами, направился с ними к млыну... Только они завернули к млыну, послышался частый пулеметный огонь и в ту же секунду коммунист свалился, получив в упор выстрел в череп. Из ловко скрытых и умело расставленных пулеметов крестьяне перебили до одного весь отряд. Коммунисту крестьяне вскныли живот, всыпали в брюшную полость зерна, привязали к груди записку с надписью: <Получайте продналог> - и с одним оставшимся в живых, но тяжело раненным пред-работником на подводе отравили труп в город...

 

И по всей губернии, как и по всей тогда клокотавшей Украине, в том или другом виде, повторялись такие же картины>.

 

34 Дочь В. Г. Короленко, Наталья Владимировна, с мужем и дочерью находилась в это время в Крыму (уехала туда осенью 1919 г.).

 

35 Беренштам Владимир Вильямович (1870), бывший петербургский присяжный поверенный, в Полтаве исполнял обязанности юрисконсульта при местном Исполкоме, автор книги <В. Г. Короленко как общественный деятель и в домашнем кругу> (1923).

 

мЛошкарева М. Н. племянница писателя.

 

"Горбачевский В. С, заведующий полтавской общественной библиотекой (бывший политический ссыльный).

 

'8 Остро горе кий Моисей Яковлевич (1852), историк-государствовед, депутат 1-й Госуд. Думы. Автор ряда учебников, переиздававшихся с 1873 по 1917 гг. Среди них: <Хронология русской истории> (Спб. 1872); <Краткая хронология всеобщей и русской истории> (Спб. 1873); <Хронология всеобщей и русской истории> (Спб. 1873); <История России для народных и других низших училищ> (Спб. 1875); <Учебник русской истории для III класса гимназий> (Спб. 1891). С 1876 г. издавал ежегодно <Юридический календарь>. Из фундаментальных работ следует отметить его: (т. 1-2, Paris, 1903 (переведена на английский язык). Была издана в переработанном виде под названием: (Спб. 1874); <Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека> (Пг. 1916); <Борьба за Октябрь на Артемовщине> (Харьков, 1921).

 

"Острогорский Александр Яковлевич (1868-1908), писатель, общественный деятель, с 1899 г. - директор Тенишевского училища, в котором он применял <новые> методы обучения. Его наиболее важные сочинения: <Коммерческое образование в России> (Спб. 1895); <Низшие учебные заведения> (Н. Новгород, 1896); <Как устроить среднюю школу> (Спб. 1903); <Народы земли> (Спб. 1903); <Живое слово> (Спб. 1907; 11-е изд. 1915); <Русское правописание> (Спб. 1908; 11-е изд. 1915). С 1896 г. редактировал журнал <Образование>, был организатором <Учительского союза> и <Высших юридических курсов>.

 

*°Арсеньев Константин Константинович (1837-1919), юрист, публицист, литературовед, обществ, деятель, почетный академик Пе-терб. АН (1900). Сын известного русского ученого (историк, географ и статистик) К. И. Арсеньева, академика Петерб. АН (1836). Сотрудничал в <Русском вестнике> (1858-1861), <Отечественных записках> (1862-1864), <Вестнике Европы> (1866-1918). С 1891 г. один из главных редакторов <Энциклопедического словаря> Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона; с 1911 г. - главный редактор <Нового энциклопедического словаря> тех же издателей. В 1906-1907 гг. вместе с М. М. Ковалевским руководил партией демократических реформ. Автор многих и разноплановых трудов. Среди них отметим следующие: <Судебное следствие> (Спб. 1870); <Заметки о русской адвокатуре> (Спб... 1875); <Критические этюды по русской литературе> (Спб. 1888), <Законодательство и печать> (Спб. 1903); <Главные деятели и предшественники судебной реформы> (М. 1904); <Об устройстве управления в России с XI в. до исхода XVIII в.>; <Свобода совести и веротерпимость> (Спб. 1904); <Салтыков-Щедрин> (1906); <Интеллигенция в России> (Спб. 1910); <За четверть века> (1871 - 1894). Сб. ст. (Пг. 1915).

 

41 Скорее всего, речь идет о проф. Исаеве Андрее Алексеевиче (1851-1924), известном ученом-экономисте и финансисте народнического направления, трудами которого (прежде всего его статистическими данными) пользовались и политические деятели, в их числе В. И. Ленин (<Развитие капитализма в России>, гл. 5 и 6). Но в таком случае В. Г. Короленко ошибся, ибо А. А. Исаев умер в 1924 г. Он (Исаев) оставил огромное творческое наследие, среди которого выделяются такие работы, как: <Промыслы Московской губ.> (1876); <Освобождение крестьян от крепостной зависимости в России> (1881); <О мерах к развитию артельного производства> (1882); <Государственный кредит> (1886); <Очерки теории и политики налогов> (1887), <Большие города и их влияние на общественную жизнь> (1887); <Наши финансы и подоходные налоги> (1887); <Переселения в русском народном хоз-ве> (1891); <Неурожай и голод> (1892); <Нужна ли земская статистика> (1888); <Начала политической экономии> (1894); <Настоящее и будущее русского общественного хозяйства (1896); <О социализме наших дней> (1902); <Вопросы социологии> (1906); <Мировое хозяйство> (1910); <Л. Н. Толстой как мыслитель> (1911); <Кризисы в народном хозяйстве> (1913).

 

42Видимо, речь идет об Острогорском Алексее Николаевиче (1840-1917), педагоге и писателе, редакторе <Педагогического сборника> (1882-1910). Среди многочисленных его сочинений отметим следующие: <В своем кругу> (1875); <Среди природы> (1874); <Детский альманах> (1876), <Образование и воспитание> (1897); <Как устроить нашу среднюю школу> (1903); <Об отношении семьи к школе> (1900); <Педагогическая хрестоматия (1905); <Н. И. Пирогов и его педагогические заветы> (1914). В наши дни некоторые его сочинения изданы в сб.: Избранные педагогические сочинения> (М... 1985).

 

43 Вероятно, упоминается художник Г у ж а в и н Михаил Марке-ловив (1888-1931), довольно известный живописец, лауреат ряда премий, этом числе и премии им. А. И. Куинджи.

 

44 Смутные времена в России всегда отличались проявлениями самыми низкими и подлыми, но в описываемые годы сама власть организовала систему и механизм грабежей, а также выработала формы присвоения награбленного. Об этом прекрасно сказано в рассказе А. И. Куприна <Александриты>. Приведем фрагмент из этого рассказа:

 

<В конце 1918 года мне пришлось быть по одному делу в Москве, на Тверской, в старинном генерал-губернаторском доме, занятом тогда... Московским Советом... Мне пришлось там беседовать довольно долго с одним видным лицом большевистского мира... Этот человек был - Л. Б. Каменев. [Его на минуту отозвали.] Но за время его отлучки, оглядевшись вокруг, я был не менее изумлен и заинтересован другим зрелищем... На столе были грудами навалены серебряные и золотые вещи - миски, призовые кубки, венки, портсигары и т. п. многие - в скомканном и в сплющенном виде. Тут же помещались железные гарницы, доверху наполненные золотой и старинной, времен императриц, монетой... В Совдепии нет ни одного взрослого человека <некоммуниста>, не подвергшегося тюрьме и предварительному обыску с попутной реквизицией драгоценных вещей. На то, что перепадает в руки комиссаров и их жен, правительство смотрит сквозь пальцы. Но оно не напрасно состоит из людей тонких и ловких. Предоставляя мелким агентам лакомиться мелким пескарем и плотничной, красную рыбу, по безмолвному уговору, оно оставляет за собою. Таким образом оно и наложило тяжелую лапу не только на сейфы, но и на все заклады ссудных касс и ломбардов...>

 

К Каменеву (Розенфельду) в Моссовет свозились колоссальные богатства, награбленные его подопечными. Вот как это происходило (сообщаем на основе архивных данных).

 

В Москве, в самые голодные годы (1918-1919) была создана организация под названием <Горпродукт> (возглавлял ее Гроссберг), которая подчинялась фактически Л. Б. Каменеву. Этой организации было поручено проведение <муниципализации> торговли в столице. И она ее провела! Виденные А. И. Куприным в Моссовете у Каменева золотые и серебряные изделия - лишь ничтожная часть того, что было изъято людьми Гроссберга в результате <муниципализации>. В ходе проведенного изъятия ценностей в системе торговли работники <Горпродукта> и их родственники так <озолотились>, что Госконтроль вынужден был (под давлением московских рабочих) провести в начале 1919 года ревизию <Горпродукта>. Результаты оказались чудовищными: описи на изъятые товары и ценности не составлялись, учет денежных средств не велся, все изъятое зачастую развозилось по квартирам, то есть разворовывалось. Как отмечалось в акте ревизии: муниципализация <не имеет признаков организованного общественного дела, а скорее напоминает какой-то погром>. Далее в акте указывалось, что <какие угодно хищения могли иметь место... Ущерб, причиненный народному имуществу, невозможно определить>, так как руководители мероприятия смотрели на народное достояние как на собственное предприятие>. Гроссберг и его ближайшие помощники (Голендер, Шумлинский и др.) совершили бесчисленное число хищений и злоупотреблений. Так, путем подложных записей. Гроссберг присвоил себе <единственную по ценности и известную всей Москве (и даже Европе) соболью ротонду Ушковой за 400 руб. в то время как действительная ее стоимость составляла свыше двухсот тыс. руб.>. Ротонда эта, <представлявшая собой экземпляр единственный и составлявшая государственное сокровище>, была переделана Гроссбергом в мужскую шубу, в которой он и разъезжал по Москве, <руководя> муниципализацией торговли. Более того, было установлено, что, в то время как население Москвы голодало, работники Горпродукта, их родственники и знакомые (в подавляющем большинстве люде не русского происхождения) имели собственную систему снабжения и <купались в масле>. Как отмечалось в докладе комиссии, <Горпродукт обратился в частный орган самоснабжения, совершенно не считавшийся с обносившимся и измученным населением, брошенным на произвол судьбы>.

 

Характерно, что Л. Б. Каменев полностью стал на сторону Грос-сберга, а председатель МЧК Бреслав арестовал проводивших ревизию московских рабочих-коммунистов, объявив их <белогвардейцами и контрреволюционерами>! Тяжба по делу Горпродукта продолжалась несколько месяцев, и в нее были втянуты высшие руководители государства (Аванесов, Дзержинский, Сталин, Ленин). В результате Гроссберг и его <команда> были преданы суду. Но это, быть может, единственное судебное дело подобного рода, закончившееся более или менее справедливо... Но богатства уже были разворованы!

 

45 Сам Я. Н. Дробнис так описывал этот случай в своей автобиографии: <За время гражданской войны я был под урозой расстрела 4 раза... В 4-й раз, как председатель Полтавского исполкома, я был захвачен бандитами, на ст. Коняга Харьковской губ. Был жестоко избит и брошен в погреб, как заложник. Энергичным наступлением членом Реввоенсовета Южного фронта Берзина я был спасен...>

 

46 О роли Винничеико в создании <самостийной> Украины прекрасно написал Михаил Булгаков в романе <Белая гвардия>.

 

47 В мае 1926 года Петлюра был убит. Вот как об этом писала парижская газета <Последние новости> (" 1990, 26 мая), издаваемая П. Н. Милюковым, озаглавившая свое сообщение ярким заголовком: <Убит С. В. Петлюра>. В сообщении говорилось:

 

<Вчера в Париже убит Петлюра. Убийца выпустил в Петлюру 6 пуль. Петлюра, тяжело раненный, был доставлен агентом полиции в госпиталь Шаритэ, где он через несколько минут скончался. Убийца задержан.

 

Личность убийцы Петлюры установлена. Он - еврей, выходец из России, родившийся в Смоленске, Самуил Швариборд.

 

На допросле Шварцборд заявил, что он отомстил Петлюре за жестокости, которые тот чинил над евреями, в частности, за убийство его родителей.

 

Шварцборд не выражает никакого сожаления по поводу совершенного им преступления. <Я убил убийцу, - говорит он. - Я отомстил за замученных евреев Украины - и убил его как собаку>.

 

Поймавшие Шварцборда люди чуть было не растерзали его. Полиция вырвала его из рук толпы>.

 

31 мая 1926 года эта газета так сообщала о похоронах Петлюры:

 

<Пышные похороны, пди большом стечении народа - украинцев. Большинство делегаций - от всевозможных организаций, - прибыло с венками, перевитыми желто-голубыми лентами... Всеобщее внимание обратили на себя два венка с красными лентами. Первый от украинских социалистов во Франции с надписью: <Вождю за освобождение украинского трудового народа>, и второй - от украинской социал-демократической рабочей партии: <Революционеру и демократу Петлюре>.

 

Похороны шли на кладбище Монпарнас>.

 

Убийца был судом оправдан и выпущен на свободу.

 

48 Батюшков Федор Дмитриевич (1857-1920), писатель, историк литературы и критик, друг В. Г. Короленко. Внучатый племянник великого поэта К. Н. Батюшкова. Преподавал в Петербургском ун-те и на Высших женских курсах историю французской, итальянской и др. литератур. Был знатоком редких старых европейских языков. Редактировал журнал <Мир Божий> (1902-1906). Наиболее значительные его работы: <Сага о Финибоге Сильном> (1885); <Сказание о споре души с телом в средневековой литературе> (1891); <Энциклопедия романской филологии> (1886); <Женские типы в трагедиях Расина> (1896); <Комедия Мольера <Школа жен> (1891); <Корнелев <Сид>. Историко-литерат. анализ пьесы> (1895); <Критические статьи и заметки>, ч. 1-2 (1900-1902); <Пушкин и Расин> (1900); <История западной литературы (1800-1910)>. Ред. 1912-1917; <Принципы художественного перевода> (1920); <Западная литература накануне XIX в.> (Изд. 1924 г.).

 

Свои статьи, в том числе и о творчестве В. Г. Короленко, Ф. Д. Батюшков печатал во многих журналах. В 1922 году в издательстве <Задруга> вышла его книга <В. Г. Короленко, как человек и писатель>.

 

49 Об этом осталось следующее свидетельство А. И. Куприна: <Последняя моя встреча с Ф. Д. была в конце девятнадцатого года, на углу Садовой и Инженерной. Он шел в Публичную библиотеку и остановился взять с лотка полугнилое яблоко. Я спросил - зачем? <Это мой завтрак...> Он умер от истощения> (Памятная книжка. <Общее дело>, 1921, - 200).

 

50Ашешов Николай Петрович (1866-1923), публицист и литературный критик. В 1894-1895 гг. редактировал <Самарскую газету>, в 1896-1897 гг. был редактором <Нижегородского листка>. В письме к Горькому от 7 августа 1895 г. Короленко писал: <С Ашешовым я был знаком и ранее, теперь познакомился ближе. Он мне очень нравится...>

 

51 Махди Суданский Мухаммед Ахмет (1844-1885), вождь освободительного движения народов Восточного Судана, начавшегося в 1881 г. (<восстание махдистов>), В 1883 г. он разбил наголову английские войска, а в 1885 г. взял Хартум. В ходе восстания возникло независимое государство. Но в 1896 г. английские войска возобновили военные действия, и в 1898 г. армия махдистов потерпела сокрушительное поражение. Судан был превращен в английскую колонию. Но восстания (под знаменем легендарного Махди) против колонизаторов продолжались и в последующие годы, вплоть до 1956 г. когда Судан завоевал независимость.

 

52 О палачах ЧКсм.: С. П. Мельгунов. Красный террор в России. Главы: <Цинизм в казни>, <Истязания и пытки>, <Разнузданность палачей>.

 

"Хатки - деревня Миргородского уезда. Здесь (в 1903 г.) В. Г. Короленко приобрел участок усадебной земли, на котором был выстроен небольшой деревянный дом, где семья писателя жила в летние месяцы.

 

54Богданович Ангел Иванович (1860-1907), публицист и критик, редактор журнала <Мир Божий> (1894-1906). Познакомился с

 

В. Г. Короленко в Н. Новгороде и после этого стал печататься в ряде изданий. С 1893 г. сотрудничал с журналом <Русское богатство>.

 

"Крюков Федор Дмитриевич (1870-1920), писатель и общественный деятель. Известен своими рассказами и очерками о донском казачестве. Ему ошибочно приписывалось авторство <Тихого Дона>.

 

57 О Малышеве и Жебуневе см. на с. 128.

 

58 Видимо, речь идет об одном из братьев семьи Косиоров: о Станиславе Викентьевиче (1889-1939) или об Иосифе Викентьеви-че (1893-1937) - известных политических деятелях.

 

59 В. Г. Короленко действительно в некоторой степени наивен, но только в иной плоскости. Oft постоянно подчеркивает, что большевики действуют так же, как действовали царские власти, что красный и белый террор примерно равновелики (точнее, равно ужасны) и т. д. Именно в этом и состояла <наивность> писателя. По этому поводу очень сильно и аргументированно высказался С. П. Мельгу-нов в своей работе <Красный террор в России>. Отмечая большие заслуги В. Г. Короленко в раскрытии темных сторон самодержавия (речь шла о <Бытовом явлении> - рассказе о <смертниках>), Мель-гунов подчеркивает: <По сравнению с нашими днями эпоха <Бытового явления> даже не бледная копия> (с. 4). И далее, рассматривая

 

<красный> и <белый> террор, он делает исключительно важное заключение: <Я не избегаю характеристики <белого террора>... Я допускаю, что мы можем зарегистрировать здесь факты не менее ужасные... [Но] нельзя пролить более человеческой крови, чем это сделали большевики; нельзя себе представить более циничной фдрмы, чем та, в которую облечен большевистский террор. Это система, нашедшая своих идеологов: это система планомерного проведения в жизнь насилия, это такой открытый апофеоз убийства как орудия власти, до которого не доходила еще ни одна власть в мире> (выделено мною, - В. Л.).

 

К сожалению, В. Г. Короленко до этого понимания природы красного террора не дошел. Не <фальшивые шаги> делали большевики, а планомерно уничтожали лучшую часть русского народа, чтобы без помех править остальной его частью (что. кстати, и было сделано).

 

60Венгеров Семен Афанасьевич (1855-1920), историк литературы и библиограф, составитель многотомных биографических и библиографических словарей, автор сочинений о творчестве К. С. Аксакова, В. Г. Белинского, И. А. Гончарова, Н. В. Гоголя.

 

61 Капнист Н. Р. бывший член Полтавской губернской земской управы.

 

62 Горбу н о в-П о сало в Иван Иванович (1864-1940), педагог, издатель, последователь Л. Н. Толстого. Один из основателей и руководителей книгоиздательства <Посредник> (1897-1925). Автор <Азбуки-картинки>. В 1920 г. жил в Полтаве.

 

65 См. соч. В. Г. Короленко <В голодный год>.

 

mi.

 

[20 декабря 1920] 2 января 1921 (н. ст.)

 

В ночь с 31-го на 1-е января произошла следующая характерная <коммунистическая шутка>. В театре происходила встреча Нового года по новому стилю. Я получил тоже приглашение, но не пошел. Около полуночи вдруг в театр ворвались человек 20 красноармейцев и стали кого-то разыскивать в толпе. Поймали какого-то оборванца и с криками повлекли его на эстраду. Оборванец сопротивлялся, но его втащили на сцену и приставили к стенке, затем произошло приготовление к расстрелу. В публике, среди которой были женщины, а может быть и дети, началась паника и, говорят, истерические крики. В конце концов это оказалась <милая шутка>. Расстреливали <Старый год>. Из-под лохмотьев оборванца появился бравый моряк, - Новый год!!

 

Я думаю, что в этом, вероятно, сразу была видна шутка, но... нельзя не сказать, что даже большевистские шутки не совсем уместны. Но, по первым рассказам, шутка была разыграна слишком натурально.

 

[30 декабря 1920] 12 янв[аря] нов. ст.

 

Вчера, когда мы собирались ложиться, к нам постучали. Сони еще не было. Она еще была на каком-то заседании. Мы ожидали только ее, чтобы лечь. Когда мы впустили отучившихся, оказалось, что это чекисты. Молодой, довольно интеллигентный человек и несколько солдат. Я сидел за столом и, как это обыкновенно делаю перед сном, расскладывал пассианс. Это

 

ш

 

успокаивает нервы. Услышав шум, я оглянулся и увидел незнакомцев. Сначала я подумал, что это пришли к Косте товарищи меньшевики, и стал здороваться с ближайшими. Но скоро заметил оружие и прекратил.

 

Они спросили, во 1-х, это ли дом - 1-й, а затем - здесь ли живет Рудинский1. Мы ответили, что дом - 1 здесь, но Рудинский здесь не живет. Тогда они спросили, есть ли во дворе другие квартиры. Тетя2 ответила (по неопытности в таких делах), что Рудинские живут в доме в глубине двора, и я не успел предупредить ее и попросить чекистов оставить нас в покое, т[ак] как в нашей квартире никакого Рудинского нет. Они получили нужные им сведения и ушли к Будаговскому, где действительно живет семья Рудинских, украинцев.

 

Через некоторое время соседи прислали за Константином] Ивановичем, прося его присутствовать в качестве понятого. Он и вернулся приблизительно к 12-ти часам. По его словам, чекисты вели себя очень деликатно. Прежде это было не так: у обыскиваемых чекисты производили не только обыски, но порой и грабеж. Не вносили в протокол захватываемых вещей, а солдаты порой прямо воровали что попадется под руку. Теперь не то. Большевики разными мерами (порой даже казнями своих агентов) ввели в эту процедуру некоторый порядок. Ляхович выразился, что они вели себя, <как прежде жандармы>, пожалуй, на этот раз даже деликатнее. Произведя обыск, они затем объявили ордер: арестовать <независимо от результатов>, опечатали вещи и, сказав, что для подробного осмотра явятся завтра, арестовали Рудинских, - брата и двух сестер.

 

Таким образом, новый строй достиг при обысках <почти жандармского> совершенства. Но затем - жандармы не имели права расстреливать, а Ч. К. делает это, не стесняясь никакой судебной процедурой, и часто делает совершенно зря, как в отмеченном выше случае Вяткина, бывшего (12 лет назад!) жандарма! Теперь, работая над своими воспоминаниями (<История моего современника>), я имел случай написать главку: <Хороший человек на плохом месте>. Этот несомненно хороший человек - Ипполит Павл. Лаптев, тюремщик в В[ышнем] Водочке. Постепенно самодержавие освободилось от <хороших людей> и в тюрьмах водворился режим прямых истязаний. В самые последние годы дело дошло до того, что в Пскове, например, смотрителем был прямой садист, он был музыкант, член псковского музыкального общества, и сам сочинял музыкальные пиесы. Об нем рассказывали, что, когда ему изменяло вдохновение, - он шел в политическую] тюрьму, придирался там к любому предлогу и жестоко сек. А после этого приходил домой и садился за фортепиано. Эта история возмутила даже <консерваторов>, и обе псковские газеты (либеральная и консервативная) заговорили об этой истории с возмущением. Попало это и в <Речь>. Я тоже написал в <Речи> статью3, на которую появилось возражение в <Правительственном] В[естни]ке>4. Официальная газета не могла отрицать фактов. Вместо этого, под видом статьи анонимного автора, они воспользовались клеветой по поводу Филонова5. Дескать, г-н Короленко, <ободренный успехом своей агитации в случае с Филоновым, рассчитывает на такой же успех в данном случае> (в этом роде). Я подчеркнул это заступничество госуд [арствен-ного] органа за прямые истязания, а по личному вопросу я предложил этим негодяям повторить клевету в более определенных формах, которые дадут мне возможность в судебном порядке выдвинуть еще раз дело Филонова6. Тогда <Правительственный] Вестник> замолчал. А смотритель псковской тюрьмы был переведен на другое место, где, наверное, встретил общее презрение. В скором времени он застрелился.

 

Такова была <эволюция> слуг самодержавия. Быть просто гуманным служителем закона считалось недостаточным. Нужно было следовать по пути, указанном Николаем II, поощрявшим погромщиков и черносотенных убийц.

 

Понял ли это самый убогий из Романовых, когда сам в далекой Сибири стоял под дулами красноармейцев, таких же ожесточенных, как его слуги-черносотенцы.

 

Теперь даже хорошие люди, как Вяткин, за то только, что 12 лет назад были жандармами, расстреливаются. Это уже та же жестокость с другой стороны7.

 

Разве можно сравнить эту статистику (мрачную, конечно) с миллионами жертв красного террора?! Не говоря уже об уничижительном отношении В. Г. Короленко к императору Николаю II...

 

(2) 15 января н. с.

 

Наконец наступил...* Новый год. Прошли даже два Новых года, - по новому и старому стилю. Что-то принесет новый год. Коммунизм по старому стоит за принуждение огромного крестьянского большинства, но вместе с тем недавно провозгласил концессию, т.е. пускает иностранный капитал к делу, от которого устранил русский. Пойдет ли иностранный] капитал на этот призыв, который, по-видимому, представляет, даже по признанию самих коммунистов и их правительства - единственный выход для России из теперешнего состояния полной разрухи" Едва ли... Вместе с тем государство берет на себя неисполнимую задачу единого посевного плана. В прошлом году огромная площадь земли осталась незасеянной. В этом должна удвоиться. Большевики надеются <приказом> заменить естественные импульсы, побуждающие людей к тяжкому земельному труду, и при этом они положительно, под видом взаимности между городом и деревней, грабят последнюю реквизициями, а у нас прибавляют к этому еще карательные экспедиции и сожжение целых деревень за бандитизм, к которому деревня выказывает сочувствие.

 

17/30 января 1921

 

В Переяславе (нашей губ[ерниир случилось выдающееся событие, возмутившее даже многих коммунистов. Советские власти, командированные из Полтавы

 

* Слово неразборчиво.

 

в Переяслав для борьбы с спекуляцией, завели там угрозы расстрелами и... провокации. Сначала угрозами вымогали взятки, потом принимали их, вымогали у других, а теперь собираются судить за это. Заседание коллегии Ч. К. уже было по этому поводу назначено. Расстреляли бы главных, остальных запугали бы, и дело сошло бы обычным порядком, как сходят десятки таких дел. На этот раз, однако, дело сказалось слишком громкое. Оно возмутило даже местных коммунистов (есть и среди них порядочные). Мы с Костей получили все сведения, и я обратился к Раковскому по прямому проводу8. При этом я встретил в телеграфе и в других учреждениях общее сочувствие и содействие. Раковский телеграммой в Ч. К. задержал производство этого дела, и есть вероятие, что оно будет передано в революционный] трибунал для гласного разбирательства. На нашей стороне оказалось немало коммунистов, в том числе председатель ревтрибунала Фрегер и Драполюк, заместитель председателя исполкома Порайка, который отправился как раз в Переяславский уезд и там - огласил во всеобщее сведение, что, ввиду спекуляций главным образом керенками, посланные для расследования власти <принуждены были брать взятки>, т.е. гнусная провокация признана официально. При этом в собрании коммунистов говорилось открыто, что цифра представленных в казначейство взяток далеко не соответствует цифре действительно данных (дано 5-6 миллионов, представлено только 2 млн. 750 тысяч). Я сначала телеграфировал об этом Раковскому, потом подробно написал в письме, которое пошло вчера с оказией. Порайко сейчас в Харькове. Как-то он объяснит все это?

 

Надо заметить, что Переяслав - центр кожевенного производства. Этим промыслом занято более тысячи человек кустарей. Если прибавить торговцев и семьи, занятых этим производством, то число заинтересованных достигнет огромной цифры. И против этих <реальных интересов> выставляются только чисто бюрократические меры и полумифические <советские кожевни>. Обуви вообще нет. Надо быть советским служащим, чтобы получить <ордер на кожу>. Частным лицам это недоступно. Я каждый день хожу гулять в гор[одской] сад и встречаю там частную учительницу. Она преподает языки и вообще занимается частным преподаванием. Она щеголяет в опорках: одна нога в фантастическом обрывке бывшего когда-то сапога, другая - в лапте!

 

Если переяславское дело будет поставлено как следует, то наверное откроется много злоупотреблений, но - будет ли оно поставлено как следует? К. И. Ляхович взял на себя доставить мне и систематизировать весь этот материал. Иначе мне пришлось бы плохо. Я теперь плохой работник в таких спешных и волнующих делах. Сердце у меня приходит в порядок, но меня охватывает какая-то слабость, которая отражается даже в речи9. В. Н. Фигнер отмечает то же явление после своего ареста. Голос у нее стал чужой, визгливый, не ее тембра. У нее, конечно, были причины для волнений значительно больше, чем у меня. Но она была в тюрьме, а мне приходится оставаться в тех же волнующих условиях, и они усиливают слабость речи. Фигнер отмечает то же явление у петрашевца Ахшарумова. Он предупреждал это громким чтением, я не догадался своевременно прибегнуть к этому средству.

 

3 февр[аля] 1921 (н. с.)

 

Вчера я послал (с оказией) письмо Раковскому о переяславской провокации10. Сегодня написал (завтра посылаю) письмо об арестах украинцев11. Большевики обвиняют и деревню и украинскую интеллигенцию (даже боротьбистов, т.е. украинских коммунистов) в ненависти к советской власти. А между тем теперь в России нет уже другой власти, кроме той, которая продолжает все разрушать. Теперь уже становятся железные дороги. Вчера некто Кривицкий отправился в Москву (кажется, от профсоюза). Доехал только до Харькова. Оттуда вернулся на лошадях. Ночевал по деревням. Говорит о растущей ненависти сельского населения к большевизму. (Теперь уже к большевизму, а не только к коммунизму)...

 

6 февр[аля] н. с.

 

Говорят много и даже пишут в советских газетах о больших раздорах среди коммунистической партии, которая разделилась на <троцкистов> и <ленинистов>. За Троцкого будто бы стоит военная партия, но это едва ли так. По крайней мере, у нас военные за Ленина.

 

Ленин утверждает, что у нас <рабочая республика, но с численным преобладанием крестьянства>. Кроме того, рабочие сильно подверглись бюрократизации. Это приводит Ленина к отстаиванию профессиональных союзов. Другие утверждают, что ныне правительство рабочих, рабочая диктатура, поэтому защищать интересы рабочих не от кого.

 

Сколько лжи! Ленин тоже уже запутался и даже, говорят, раз сказал об одном месте своей речи: <Это я ляпнул!> Кроме того, говорят, он жалуется на усталость и говорит, что все это ему до смерти надоело.

 

Как бы то ни было, в господствующей партии начинается какое-то движение, т.е. жизнь. Казалось уже, что все застыло в бюрократических формах. А это была бы настоящая смерть.

 

7 февраля 1921 (н. с.)

 

Пришло письмо от Володи Туцевича12. Его зять, Владимир Александрович Мухин, кубанец, б[ывший] полковник, арестован и увезен в Харьков. Он просит похлопотать. Я принялся за письмо к Раковскому, когда мне сказали, что меня спрашивает кто-то приехавший от Туцевичн. Это оказался сам В. А. Мухин, освобожденный и возвращающийся в Одессу. Все, значит, кончилось благополучно. Мухин (его собственно] по-кубански зовут Муха) пробыл у нас часа три, обедал и рассказывал о своем приключении. Всех десять человек, арестованных с ним вместе, отпустили. Следователь, о котором он отзывается, как о человеке неглупом и симпатичном, заявил прямо, что их арест является идиотством со стороны местных властей. Тем не менее их продержали что-то около 2-3 месяцев в Харькове, и понадобилась <голодовка>, чтобы на их дело обратили, наконец, внимание. (Совсем прежние нравы!) Им предоставили удобный поезд, и они возвращаются в Одессу. Все хорошо, что хорошо кончается.

 

Мухин, как кубанец, разумеется, относится очень отрицательно к деникинству. Расстрел членов рады послужил началом развала добровольческой] армии: кубанцы сразу отшатнулись. Деникин, по-видимому, был игрушкой в руках реакционных] элементов. <Измена> кубанской рады состояла в том, что они заключили союз с горскими народами. А Мухин объясняет это прямой необходимостью: рядом с Кубанью живут горцы, и кубанцам приходилось полевые работы производить с винтовками наготове. А тут вдобавок - казаков требовали на фронт. Казнь членов рады - жестокая, кровавая бессмыслица. Деникин или не разобрался в этом или был слишком слаб, чтобы противиться. Вообще Деникин уходит в историю далеко не почетным образом.

 

Недавно вернулись члены ком. молодежи (коммо-ла) с поездки в столицы. Один из них делится впечатлениями поездки в <Известиях> со своими товарищами. Возвращались они очень удобно. Один паровоз назывался <Ленин>, другой - <Маркс>. На обоих были соответствующие стихи. Стихи, посвященные Ленину, кончались словами:

 

... пусть будет

 

К коммуне радостен твой путь.

 

А в то же время вернувшиеся из Харькова не в парадных поездах рассказывают настоящие ужасы. Происходит демобилизация. Поезда загружены страшно. Люди кидаются слепо в вагоны, на крыши, на буфера. На расстоянии четырех только станций перед Полтавой на буферах замерзли и свалились шесть человек!

 

Такова <парадная сторона> и действительность!

 

Мы уже получили печатный оттиск <объявления>, которое было расклеено в Переяславе по поводу чудовищной провокации большевистских властей. Вот оно:

 

Объявление

 

Спекуляция продуктами, предметами первой необходимости и денежной валютой в Переяславе и уезде достигла невероятных размеров. Группы спекулянтов, объединившихся в организации, с помощью крупного капитала сосредоточили в своих руках все жизненные ресурсы и посредством подкупа, взяток и прочее творили свое контрреволюционное гнусное дело, строя свое благосостояние на несчастии трудящихся, подыманием цен на продукты и проч. понижением курса советского рубля, который одно время пал до 4-х копеек на <керенки>, и фактически эти организации спекулянтов являлись хозяевами в Переяславском уезде.

 

Переяславское Политбюро, получив из губернского центра задание быстро и с корнем вырвать это гнусное зло - спекуляцию и взяточничество с целью проникнуть внутрь этих организаций, чтобы поймать главных преступников, принуждено было брать от них взятки, которые вносились в кассу Губернской Чрезвычайной Комиссии, так, например: через семью мукомола Гитса за время с 29 ноября по 12 декабря было получено взяток 2.750.000 рублей, из них за освобождение Ольшаницкого 50.000 р. за освобождение организации кожевенников (sic) 800.000 р. - мясников 400.000 р. за освобождение бывшего завполитбюро Равича спекулянты обязались внести 1.000.000 р. но успели внести только 400.000 р. так как Равич был вновь арестован. Заключено условие с 2-мя мукомолами Волпянским и Фцнкельштейном о том, чтоб Политбюро, отбирая крупчатку, не доискивалось, на какой мельнице она мололась, за это эти два спекулянта платят Политбюро каждую неделю по 200.000 р. и крупчатки сколько нужно; от них было получено за три недели 600.000 р.; заключено условие с организацией <кожевенников>: за то, чтобы их не преследовало Политбюро, они выплачивают ежемесячно по 1.000.000 р. внесено ими за первый полумесяц 500.000 р.

 

Главари (не все) спекулянтов и взяточников (") ныне арестованы и будут отправлены в Губчека.

 

Доводя об этом до сведения населения уезда, Губернская Рабоче-крестьянская власть призывает все честное население уезда прийти на помощь местным административным органам по искоренению гнуснейшего зла спекуляции, взяточничества и других контрреволюционных явлений и восстановления истинной рабоче-крестьянской власти, и вместе с тем предупреждает всех врагов революции, спекулянтов, дающих и берущих взятки, саботажников и проч. что впредь с ними будут расправляться самым беспощадные образом по всем строгостям законов военно-революционного времени.

 

Председатель Губисполкома В. Порайко.

 

Член Коллегии Губернской Чрезвычайной Комиссии

 

Заборенко.

 

Председатель Переяславского Исполкома

 

Дудник.

 

Заведующий Переяславским Политбюро

 

Зайцев.

 

И этот замечательный документ подписал между прочим Порайко, которого я считал неглупым и порядочным человеком. Документ представляется в губернский] Ревтрибунал, и надо надеяться, что цифры будут проверены. Говорят, семья Шаровых уже арестована. Шаровы - это псевдоним на всякий случай. Настоящая их фамилия Донские. Отец содержал пивную. Сынки нашли выгодным отдать свои способности чрезвычайке. Когда отсюда собиралась в Переяслав ревизия, по вокзалу суетился и бегал брат Шарова, прося передать ему письмо или хоть предупредить устно, что едет ревизия. Он попал на коммуниста из порядочных, который в этой жульнически-братской услуге отказал, и теперь, говорят, готов показать об этом. Арестована будто вся семья.

 

11 февр[аля] н. с.

 

Сегодня приходила какая-то чекистка, будто бы для проверки мебели. Они хорошо знают, что у меня пока никаких реквизиций высшие власти не допускают. И все-таки под разными предлогами заходят и вынюхивают что-то. И сразу видно, что зашла неспроста. Глаза бегают, от всей фигуры несет сыском.

 

12 февр[аля] (н. с.)

 

В газетах (разумеется, коммунистических, других теперь нет) много пишут о прелестях электрификации. В <Известиях> сегодня напечатано о том, что через Полтаву проследовал аэропоезд. Части аэроплана (без крыльев) ставят на платформу и заставляют играть роль локомотива. Заметка так сбивчива и нетолкова, что трудно понять, в чем дело. Во всяком случае, речь идет о каком-то суррогате пара. По всякому поводу коммунистическая печать говорит о торжестве науки, о чудесах электрификации, об электрических плугах, а в это время действительность дает картины другого рода. Из Харькова уже приходят здоровые люди... пешком. С Киевом нет никаких сообщений. На днях выпустили из харьковских тюрем 17 украинцев. Не знаю, имеет ли это какую-нибудь связь с моим письмом по этому поводу к Раковскому или нет. Но некоторые из этих освобожденных (напр[имер] Щепотьев и...*) пришли сюда... пешком! Теперь говорят уже, что устанавливается сообщение на перекладных! Дело, однако, в том, что человечество уже привыкло к более культурным способам передвижения и уже в то же время разучилось прежним менее культурным. Мы уже давно не умеем добывать огонь трением, не можем пользоваться скороходами для пересылки почты, а для <перекладных> у нас нет ни лошадей, ни ямщиков. За триста верст, отделяющих нас от Харькова, приходится

 

платить подводчикам по 50-ти тысяч (и то не верится, - слишком дешево!).

 

Итак, торжественные крики о том, что к услугам коммуны <последнее слово науки> (еще месяца 1У2 назад торжественно описывали в <Правде> отправление электрических прямых поездов на Кавказ!) и в то же время простое ж[елезно]дор[ожное] сообщение замирает и положение создается хуже, чем до первых жел[езных] дорог на Руси. Аппарат перекладных исчез, а теперь исчезает и нехитрая железная дорога!

 

14 февр[аля] (н. с.)

 

Мне дали для прочтения листок, озаглавленный: <Кого треба выбирали до Рад>*. Наверху обычные возгласы: <Пролетар! век краш еднайтеся> и <Украшська соц1ялистична республика>. В тексте указание на то, что <сошалисти-револ. и меньшевики кажуть, що в ceni Bci однакови, Bci живуть одними интересами и бажан-нями; Bci мовляв думают про то, як би краше впора-ти, засеяти, з1брати хл1б - bci живуть своею працею>.

 

На деле это не так. Указав на расслоение деревни и на различие интересов, большевистские власти выделяют три слоя в деревне. Во 1-х, <куркуль>, более состоятельная часть деревни, по-русски <кулак>; затем <середняк> и <незаможный>, из которого теперь выделены <комнезаможи>, - настоящие официальные властители деревни (весьма сомнительного состава, в котором большевики уже раз разочаровались и отменили было данные им привилегии).

 

Все это более или менее верно. Затем указывается на то, что выбирать надо не куркуля, а <незаможного> и середняка. Но есть в том же плакате прямой призыв к грабежу. <Радянська влада невпшно кличе бщаюв и середняк1в, щоб вони объедновалися и разом шли на куркуля, нишили его майно. забирали л1шки - словом, закликае их зробити в господарчему вщношенню

 

* Пометка на листе такая: Р. В. Ц. - т. 30.000. 11-я Радянська Дру-карня, 311-12534>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

так, як велит Радянський закон, щоб не було в сел1 aHi богатих, ан] бщних, але щоб були piBHi bci>.

 

Прямее призыва к грабежу, повторения <грабь награбленное> трудно себе представить. Середняк едва ли пойдет на это. Говорят приезжие из сел, что <середняк>, измученный <разверстками и реквизициями>, начинает решительно отшатываться от комнезаможа, в который, кроме честных бедняков, вошли все темные элементы деревни - к <куркулю>, т.е. к более богатому слою деревни, среди которых он видит не только кулака, но и хозяйственного крестьянина, на котором еще держится деревенский труд. Середняк при всяких разверстках так же прячет хлеб, так же у него находят, так же карательные] отряды грабят его, как и <куркуля>, и хата середняка так же сгорает, когда выжигают целые села.

 

С месяц назад приезжие из деревни рассказывали след[ующую] историю. В одном селе был зажиточный крестьянин, которого, конечно, <Радянська влада> причисляла к <куркулям>. У него было пять сыновей, жили они на хуторе. После посещения бандитов во время, кажется, деникинцев, эта семья сделала из своего хутора неприступную крепость и при первом же нападении бандитов дала им такой отпор, что они зареклись впредь нападать на этот хутор. Но... пришли опять большевики, разоружили семью и отдали ее во власть прямых грабителей бандитов и <комнезаможей>, среди которых было тоже немало уголовного элемента.

 

Тогда, приведенные в отчаяние безвыходностью положения, и отец, и его пять сыновей бросили хозяйство и ушли в лес. Они стали бандитами, которых месть направлена против советской власти. Наверное, таких историй теперь не оберешься...

 

18 февр[аля] (н. с.)

 

В дополнение к предыдущему приказу Укроста сегодня сообщает следующую заметку: <На Полтавщине. Раскулачение (!) кулаков. В Волчковской вол[ости],

 

Лубенского уезда, отобрано имущество у 15 кулаков. Сельскохозяйственный] инвентарь передан на прокатные пункты>. <В Денисовке за невыполнение разверстки <раскулачен> один кулак: конфискованное имущество передано в распоряжение вол[остного] продовольственного] штаба. Хлеб доставлен на ссыпной пункт> (<Укроста>, - 221).

 

В параллель с этим рассказывают характерную историю из... *. Один <комнезамож> свирепствовал над <куркулями>. Бил по лицу найденной колбасой и т. д... Отобрал (по приказу) всю птицу (досталось при этом и середняку). Затем, когда слухи о хищениях этого ком-незаможа достигли до Полтавы, была послана ревизия. При этом птицы совсем не оказалось. Куда девалась? Вся передохла от бескормицы. Когда дошла очередь до проверки хлеба, то оказалось, что и хлеба не хватает 200 пудов. Куда девался? Скормил птице.

 

Вообще наглость этих комнезаможей не имеет ничего для сравнения. Уже раз были комбеды (<комитеты бедноты>). Их советской власти пришлось уничтожить, но только для того, чтобы ныне опять возобновить неудавшийся опыт. И опять среди робкого населения водворились чисто уголовные типы, называемые в народе <отчаянными>, которые при поддержке <начальства> (<мы опираемся на комнезаможей>, - говорят советские власти) делают в беззащитной деревне, что хотят. Вчера был у нас Николай из Хаток. Он говорит, что куркуля ограбили, а середняка донимают подводами, так что дышать нельзя.

 

К этому присоединяется крайняя неумелость и бюрократическая самоуверенность. Теперь по деревням отбирают птиц и переправляют в Полтаву. Таким образом был набит птицей вагон и отправлен. В Полтаву птица пришла в запечатанном вагоне (чтоб не раскрыли). Ее набили так много и тесно вдобавок при теперешней аккуратности путей, птица голодная, в тесноте, стала дохнуть от голода и холода. Рассказывают настоящие курьезы... в результате довезли очень мало живой, но в конце концов и та разлетелась или окончательно передохла. <С деревни взяли, в город не привезли>, - говорил рассказчик.

 

И середняки, и куркули одинаково ненавидят советскую] власть при виде этой бестолочи и грабительства. Николай говорит, что и большинство бедняков разделяет эти чувства.

 

Есть и признаки некоторого отрезвления. Мне доставили следующий приказ Дзержинского (от 30 дек. 1920 г. "186).

 

<Поступающие в В. Ч. К. (Всероссийскую] Чрезвычайную] Ком[иссиюр устанавливают, что арестованные по политическим] делам члены разных антисоветских] партий содержатся в весьма плохих условиях, отношение к ним администрации мест заключения некорректное и зачастую даже грубое.

 

В. Ч. К. указывает, что означенные категории лиц должны рассматриваться не как наказуемые, а как временно, в интересах революции, изолируемые от общества, и условия их содержания не должны иметь карательного характера. - Дзержинский>.

 

То, что рассказал мне В. А. М. о харьковской тюрьме, ужасно, и едва ли тут помогут циркуляры.

 

28 февр[аля] 1921 (н. с.)

 

Несколько дней назад мне прислали сибирскую газету, издающуюся в Томске, <Знамя революции> (от 1 июля 1920, "133) с некрологом Григ. Ник. Потанина13. Умер он в самом конце июня. В некрологе говорится: <как общественный] деятель, Потанин может лишь вызвать чувство отвращения, негодования рабочих и крестьян. Он явился орудием белогвардейской своры>. <Он был орудием одурачения крестьянских и рабочих масс. Угар борьбы за автономную Сибирь очень быстро прошел, как только белогвардейская нагайка загуляла по спинам крестьян> и т. д. все в том одностороннем и

 

грубом тоне. Но, переходя к ученой деятельности Потанина, газета все-таки отдает должное его ученым заслугам. Старик умер в возрасте 85 лет!

 

6 февр[аля] 1921 (н. с.)*

 

Сегодня была у нас Роза Ал. Рабинович и рассказывала характерную историю. Она (наша большая приятельница) заведует бывшей <Каплей Молока>. Это учреждение основано евреями для помощи бедным больным и слабым детям. Основано оно евреями, но давно помогает не одним евреям, но-всем нуждающимся детишкам. Состав служащих подобрался превосходный: служат только делу и не раз уже сумели отстаивать учреждение от притязаний разных властей. Достаточно указать, что в нем сначала принимали близкое участие М. Л. Кривинская, моя Соня, Любочка Кривинская и др. лица, одинакового образа мыслей.

 

Дня три-четыре назад туда явилась некая Зайцева, чекистка, причастная к переяславской провокации и даже недавно арестованная в связи с взятками и вымогательствами по этому делу. Арест длился недолго. Теперь она освобождена <на поруки> и уже опять <действует>. Вот она-то и явилась с требованием - немедленно дать ей молока для ее ребенка. И именно немедленно, вне очереди, не считаясь ни с какими формальностями и сроками. На замечание, что для этого нужно разрешение доктора, и нужно об этом заявить накануне, - чекистка стала грозить Розе <подвалами>. Это показывает, как эти <господа> привыкли обращаться со всеми не чекистами. На этот раз она встретила должный отпор и, к чести советских служащих, даже с их стороны.

 

И это не единственный случай. Другой чекист явился в учреждение для детей и стал требовать молока для... своей взрослой жены. Он был удивлен отказом и настаивал, тоже не без намеков на <подвалы>.

 

По всей видимости, описка автора, нужно <марта>.

 

10 марта н/с

 

Вчера был у меня неприятный посетитель. Мне сказали, что меня спрашивает чекист. Я вышел и сразу почувствовал, что речь у меня стала хуже (это теперь у меня делается при всяком неприятном волнении). Оказался молодой человек (даже совсем молодой, типа кадета из корпуса, одетый хорошо, щеголевато, со шпорами, видимо придает много стараний наружности). Заявляет, что служит в чрезвычайке, но желал бы бросить эту службу, т. к. она для него невыносима. При разговоре даже усиливает то, что мне известно. По его словам, списки расстрелянных, что печатаются в <Известиях>, составляют только часть действительно расстрелянных. Недавно расстреляно 23, кажется, человека. И главное - теперь расстреливают уже не только бандитов и грабителей, но и спекулянтов. Мне странно слышать это, как новость: еще во время приезда Луначарского я уже ходил к нему, чтобы предотвратить эти расстрелы (неудачно). Теперь молодой человек (почти юноша), как будто это кому-нибудь может............*

 

- Чем же я могу вам служить?

 

Он слышал, что я человек отзывчивый, и пришел просить, чтобы я нашел ему другое место.

 

- Вы понимаете, конечно, что ваша служба в Ч. К. не может служить вам особенной рекомендацией...

 

Да, он понимает. Самому ему тяжело. Я не поверю, что ему приходится видеть, в чем участвовать.

 

- Так в чем же дело? Кто же вас принуждает".. Он уже просился, но его не пускают.

 

- Кто не пускает?

 

Называет несколько фамилий из начальствующих. Просит позволения зайти ко мне еще. Я это отклоняю. Если узнаю что-ниб[удь] для него подходящее, - сообщу. Но когда он уходит, извинившись за беспокойство, - я жалею и об этом. Надо было просто сказать, что с такими вопросами каждый должен справляться сам и что я ему помочь не могу, пока он сам не скинет с себя ложного положения.

 

* Фраза оборвана.

 

Уходит, а у меня остается очень скверный осадок на душе. Что значит простой механизм речи! Затруднение влияет и на смысл того, что хочешь сказать. Он уходит со своей щеголеватостью, со своими шпорами, со своей военной выправкой, а у меня остается подозрение, что это чрезвычайка подослала ко мне своего агента.

 

Он - в чрезвычайке следователь. Подобные попытки уже были, правда, только вначале. Однажды явился даже сыщик из Ч. К. некто Дунаевский", убийца одного украинского начальника, и заявил, что он мечтал со мной познакомиться, а теперь будет жить у меня. Когда Софья выразила в этом сомнение и добилась подтверждения от губисполкома, что моя квартира не подлежит ни реквизиции, ни уплотнению, он стал прямо грозить, что Софье придется иметь дело <с учреждением>. К счастию, до сих пор это решение сохраняет свою силу. Останется ли это и дальше, - неизвестно, но пока это так. И даже чрезвычайка <выражает мне уважение>, хотя я не раз протестовал против ее бессудных расстрелов, а порой выражал это довольно резко и даже (как в переяславском деле) совал ей большие палки в колеса.

 

У деникинцев с их жандармами в к[онтр]разведке этого почтения к <писателю Короленко> не было.

 

18 марта 1921 (н. ст.)

 

Сегодня явился к нам служащий Ч. К. с письмом от заведующего В. Заборенко к К. И. Ляховичу <лично в руки>. В письме содержалось приглашение явиться в Ч. К. с предупреждением, что он будет арестован. Такая предупредительность объясняется нежеланием беспокоить меня. Ляхович ответил письмом, в котором протестует против арестов меньшевиков, в том числе членов совета, и отказывается явиться. У наших ворот оставлены чекистские шпики, и через короткое время- явил-

 

* Правильно - Дунайский.

 

ш

 

ся новый чекист (по фамилии Зисер) с приказом арестовать Ляховича, что, конечно, и было исполнено. Одновременно пришли и за Марией Леопольдовной в Лигу Спас[ения] Детей. В эту ночь было много арестов, - меньшевиков, эсеров, синдикалистов и т. д.

 

По-видимому, тревога вызвана восстанием в Кронштадте. Началось оно давно. Говорят - еще в августе, а по иным источникам - еще раньше. Начали его моряки, - вернейший оплот советской революции. Я помню этих моряков еще со времени своего пребывания в 80-х годах в Кронштадте14. Они были и тогда известны, как народ <отчаянный>. Как-то я ехал в Петербург на одном из кронштадтских пароходов. Вся палуба третьего класса была занята моряками, отпущенными после высочайшего смотра по домам по окончании срока службы. Тут же ехали и артиллеристы. Рядом со мной сидел какой-то немолодой моряк, в шинели нараспашку, весь увешанный медалями и наградами. Меня поразила свобода, с которой он говорил о царе.

 

- Отчаянный народ, - заметил при этом такой же заслуженный артиллерист. - Они нашего царя Александра II и царем не почитают. У них свой царь - Константин Николаевич.

 

- Да что ваш царь... Вот был у нас высочайший смотр, видели мы его... Обошел корабль, ушел... Хоть бы плюнул, так его мать!...

 

Это говорилось, не понижая голоса, так что всем было слышно.

 

- Да, отчаянный народ, - говорили артиллеристы. Эта именно <отчаянность> скоро сделала моряков

 

оплотом большевизма. В Одессе, в Севастополе и вообще в Крыму террористические убийства были произведены именно моряками с судов. Теперь они поднимают знамя восстания против советской власти. <Отчаянному народу> нужны кровопролития и беспорядки. Они одинаково идут на призывы самых крайних большевиков, как теперь на призывы реакции.

 

Сначала Троцкий издавал строгие, даже свирепые приказы, грозя снести Кронштадт, если восставшие не положат оружия через сутки. Это, конечно, была бессмыслица. Во 1-х, снести Кронштадт не так легко, а во 2-х, это значило бы оставить Петроград без всякой защиты против возможного наступления внешнего врага. Одним словом, прошло уже более 2-3 недель, а похвальба Троцкого осталась неисполненной. Ленин недавно сказал на съезде, что кронштадтское восстание заставляет <обратить серьезное внимание на внутреннее положение России>. Об этом надо было подумать давно, вместо коммунистической бессмыслицы, которая теперь творится кругом, в том числе ареста и высылок административным] порядком (в Грузию!) членов социалистических] партий.

 

Слухи о кроншт[адтском] восстании идут нелепые и чудовищные. Говорят, во главе этой* <реставрации> стоит вел. князь Дмитрий Павлович, выставляющий программой конституционную] монархию. К нему примкнули Гучков, Милюков, кадеты и даже соц.-революционеры с Черновым во главе. Это, разумеется, нелепость, но есть и более вероятные слухи. Говорят, в Петрограде сильное волнение среди рабочих. То же и в Москве, где тоже идут крупные забастовки. Рабочие начинают понимать, что большевистское разрушение капиталистич[еского] строя ведет только к голоду рабочих масс. Коммунистическая программа продовольствия ведет только к хищениям и голоду. Рабочим давно уже не выдают (и у нас) пайков. Недавно передавали такой анекдот. В председатели какого-то собрания выбрали одного рабочего. Он наотрез отказался.

 

- Какой я председатель? Считаю себя недостойным.

 

Собрание настаивало: <Мы все здесь недостойны, а ты все-таки лучший>. Тот отказывался и наконец сказал:

 

- Я не честный рабочий, а вор. Я с семьей умер бы с голоду, если бы не воровал общественного имущества.

 

Собрание ответило:

 

- И все мы воры! Все в таком же положении: или смерть с семьей от голода или воровство. - И его все-таки выбрали, чувствуя, что за ним более ясное сознание положения вещей.

 

И все мои знакомые рабочие подтверждают это: пайков давно не выдают, и голодная смерть уже глядит в глаза. Пока рабочие спасаются от нее тем, что расхищают общественный материал и делают разные предметы, которые продают на сторону. Это результат коммунистического преобразования жизни!

 

17апр[еля] 1921 (н. с.)

 

Сегодня хоронили нашего Костю. Он был избран от рабочих в совет. Это значит <по диктатуре пролетариата>, что его могут арестовать за мнения, которые он выскажет. Так и случилось. 7 марта вместе с другими (около 30) меньшевиками его арестовали. Я обращался к Рудакову, указывая, что у него больное сердце, и прося его отдать мне на поруки, т[ем] более что он состоял моим секретарем. Отказали. Заразился тифом и умер, с субботы на воскресенье (на 16 апр[еляр. Казалось, что уже становится лучше. Врачи, его товарищи и друзья, и мои друзья тоже, Зайдинер... ", Ха-речке, Волкенштейн и др. не оставляли его ни на минуту, - постоянно был кто-нибудь при нем, делалось все, что возможно. В последнее время доктор... * - (хирург) делал прокол спинного мозга. Не помогло. А еще в субботу утром я отметил улучшение. Являлась надежда. Его отпустили из тюрьмы к нам на квартиру. Но... было уже поздно... В 3 ч. ночи, тихо, без сознания, умер. Так как признаки разложения были ясны и сомнения быть не могло, то похоронили на следующий день, в воскресенье. Его очень любили рабочие. Он с ними работал с 1905 года... Хоронить собрался весь город. Похороны были невиданные. Профессиональные союзы были извещены, что коммунистическая партия решила не принимать участия в похоронах Ляховича. Надеялись, очевидно, что профессиональные] союзы примут к сведению, что это <неугодно высшей власти>. Не подействовало. Профессиональные] союзы все

 

явились. Явился даже оркестр. Вообще похороны были настоящей демонстрацией против коммунистического произвола. Но бедному Косте нашему это помочь не могло. Произвол остается таким же, как был при царях, и его тихо несли по улицам, недвижимого, мертвого... Бедная Наташа крепилась. Соничка плакала горько. Но, наверное, скоро забудет отца. Мне это тяжелый удар. Мы с ним были дружны. В последнее время он мне много помогал, даже можно сказать, что я только помогал ему. Во всех случаях, когда было надо заступиться, он составлял бумаги, подбирал весь материал, даже излагал его. Потом мы обсуждали вместе и излагали в окончательной форме. Еще незадолго до ареста мы провели таким образом переяславское дело о провокации, в котором коммунисты запугивали торговцев, вымогали взятки, потом все-таки арестовывали, причем значительная часть взятого все-таки прилипала к рукам. Дело это получило, благодаря Косте, сильную огласку. Затушить его было невозможно. Ревтрибунал осудил со всевозможною мягкостью Шарова, Зайцевых - участвовали двое - муж и жена - осудили только мужа: к смертной казни условно на год! Теперь они уже, наверное, смеются над этим приговором. Председатель полт[авского] ревкома Парайко огласил в Переяславе весьма двусмысленное <извещение> к жителям, в котором признал провокацию явлением нормальным (<власти вынуждены были брать взятки>).

 

Да, приговор смешной, а бедный честный наш Костя погиб! Вчера, когда шествие поравнялось с тюрьмой, из нее передали красный флаг с надписью: погибшему борцу за свободу. Флага никто не отнимал.

 

В толпе разъезжали красноармейцы. Очевидно, боялись беспорядков.

 

Понемногу жизнь смыкается над Костей. Я начинаю получать новые письма, в которых ищут заступничества. Недавно получено письмо, в котором меня извещают, что Сподин в конце концов погиб в Сочинской чрезвычайке. Его сначала арестовали, потом отпустили, потом опять арестовали. У него сделался нарыв. Близкие подозревают, что сделали небрежную операцию... Да и вообще он уже был не жилец. Если сочинская чрезвычайка арестовала даже Григорьева15, то что же говорить о Сподине! Что сталось с его женой и дочкой - пока не знаю.

 

24 мая 1921 (н. с.)

 

Кем-то из доброжелателей мне доставлена книга: Отчет Центр [ального] Управления Чрезвычайных Комиссий при Совнаркоме Украины за 1920 год. - К 5-му Всеукр [айнскому] съезду Советов. Харьков. - Типография] Цупревкома, 1921. Вверху проставлено: не подлежит оглашению.

 

Начинается этот отчет с того, что Чрезвычайным] Комиссиям на Укр[аине] пришлось приступить к организации своего аппарата в исключительно] тяжелой обстановке.

 

<Деникинщина оставила после себя разгромленные профессиональные] союзы (разгром их повершен сов. властию)", обессиленные, впавшие в отчаяние рабочие массы. Коммунистические] организации в дени-кинском подполье под давлением белого террора были почти совершенно парализованы. Социал-соглашательские партии, получившие при сод[ействии] белых генералов влияние над отсталыми массами трудящихся (!), использовали кратковременное господство белогвардейцев для усиления своей провокационной] агитации против Сов[етской] власти и Ч. К. в частности. Поэтому чрезвычайным] органам необходимо было не только вести борьбу с сознательными врагами рабочей революции, но и рассеивать недоверчивое отношение к органам чрезвычайной репрессии со стороны широких трудящихся масс, явившееся в результате белогвардейской клеветы.

 

На лево- и правобережьи трудящиеся массы встречали Кр[ясную] Армию, как избавительницу от белой реакции. Но их ненависть к ставленникам помещиков

 

Вставка В. Г. Короленко.

 

и капитала еще не облеклась в форму организованного крепкого аппарата Ч. К...>

 

Отчет и дает историю этоц постройки. Т. е. он сразу определяет причину ее неудачи. Только народ, стоящий на высокой ступени политической культуры, может приступить к производству социальной революции, т.е. самого трудного переворота, переворота в производстве. У нас до сих пор живы традиции великой Французской] революции, происшедшей более ста лет назад. Т. е. мы подражаем французам на той их ступени, которая была сто лет назад. И мы все думаем, что французы сто лет назад были способны произвести социальную революцию. Огромное заблуждение. Они неспособны на это и теперь, т.е. они не видят еще способов для революции. Но у них есть уже приемы для переворота, и они понимают, что переворот в производстве может быть только переворотом. Или вернее, что социальная революция может быть только рядом переворотов. Мы решились приемами революции XVIII века во Франции произвести социальную революцию. Там был террор, и наши Пятаковы думают, что если бы у нас воздвигнуть гильотину, то дело сразу было бы выиграно. Террора у нас было слишком достаточно, но террор (как это, впрочем, было и во Франции) только повредил. <Ненависть рабочих к ставленникам помещиков и капитала не облеклась в форму организованного и крепкого аппарата Ч. К.>. Сто лет культуры протекло недаром. Крепкий аппарат Ч. К. и теперь может внушать только презрение, как и прежние крепкие аппараты жандармской власти. И в этом видно, что и мы тоже приобщились до известной степени к политической культуре.

 

25 мая 1921 (н. с.)

 

Сегодня ходил (с Дуней) на почту и встретил по дороге Ильинского (защитника в ревтрибунале). Ильинский человек умный и порядочный. Рассказывал много интересного. Между прочим он рассказал о рабочем, признавшем себя публично вором, приурочил к московскому съезду. Очевидно, это ходячий рассказ, который носится теперь в воздухе и, может быть, повторяется не раз. Он рассказывал о бессилии коммунистического] <творчества>. Судя по его рассказам (хотя он сам этого не говорит) - все это <творчество> одно лицемерие и в худшем случае - воровство. Недавно затеяли приготовление пепсина. Для этого были на месте все необходимые ингредиенты. Врачи были в восторге. Но собирались, собирались, и ничего не вышло. В конце концов необходимые для приготовления пепсина материалы испортились, загнили, и их пришлось уничтожить.

 

Настоящая слепота! Только введение в значительной] степени личного интереса может еще нас спасти. Но коммунизм лицемерен до мозга костей. Он уже попал в то лицемерие, которое погубило старый режим, в лицемерие официального благополучия. А это признак плохой!

 

27 мая 1921

 

Коммунизм вступает в решительную борьбу с религией. Сегодня я прочел в <Правде> статью <Коммунизм и религиозные обряды> (<Правда>, 15 мая, 1921, "104).

 

1. Кое-где на местах со стороны иногда даже очень ответственных партийных товарищей наблюдаются случаи участия их в религиозных церемониях и обрядах. В силу бытовых традиций или в угоду несознательным женщинам, усвоившим на свое супружество узко мещанский взгляд, кое-где малосознательные коммунисты венчаются по церковному обряду, совершают крещение своих детей или же присутствуют за таковыми в качестве <кумовей> или <крестных отцов>. Нередки на местах случаи участия партийных товарищей в религиозной церемонии похорон, причем, присутствуя в церкви, эти товарищи выполняют разного рода магические манипуляции, как-то: коленопреклонение, держание свечи и т. д. Известны случаи, когда даже в центрах для своих <религиозных> поездок т.т. пользуются советскими моторами, лошадьми и т. д. (пример: опубликованная в московской] прессе и бывшая предметом разбирательства моск[овского] Ревтрибунала история свадьбы некоего комиссара Исаева).

 

2. Советская] власть не имеет намерения насильственным путем заставлять* кого бы то ни было от услуг профессиональных затемнителей классового сознания, какими исторически являются служители всех религий. Но коммунистическая] партия в целом от своих ответственных членов вправе и обязана требовать, чтобы они не только не принимали участия в религиозных церемониях и обрядах, но путем выяснения исторических условий возникновения... религии обнажали бы корни последней и стремились бы к полному преодолению религиозных суеверий...

 

3. Самой программой партии каждый ее член обязывается вести широкую... антирелигиозную пропаганду... Он прямо и открыто должен признавать... что религия и научный коммунизм абсолютно несовместимы... как точное знание и, напр[имер], колдовство...

 

4. Член Р. К. П. верующий в какое-нибудь сверхъестественное] существо или позволяющий производить над собою какие бы то ни было магические манипуляции, <...является или членом, не вполне усвоившим учение нашей партии, или же ренегатом... во всяком случае и в первую же очередь должен быть признан абсолютно непригодным для руководства политикой и работой партии>.

 

5. Каких-либо формальных директив в виде инструкций... о мерах борьбы с вышеуказанным нездоровым явлением в партии пока нет. В местах наблюдается чересполосица (sic) и самые разнообразные решения этого вопроса. Директивы на места необходимо дать... Решение вопроса должно быть иное для членов партии, занимающих ответственные посты, получивших либо высшее, либо среднее образование... и иное для рядовых членов партии, не получивших в царской России

 

достаточного образования, ни развития. Если при вступлении рядовых трудящихся элементов мы до поры до времени можем игнорировать религиозный вопрос, так [как] отлично знаем, что рабочий класс признал полную свою несолидарность с учениями существующих церквей, а также полную непригодность всех религиозных учений и теорий в строительстве современной жизни... а рядовой крестьянин, не освободившийся в достаточной [степени] от прежнего непонимания и рабской православной морали еще очень нуждается в выяснении во всем его объеме религиозного вопроса... (с сообщением естественных и исторических знаний)... то, однако, игнорирование данного вопроса в отношении ответственных партийных работников, по которым равняются не только рядовые товарищи коммунисты, но и обывательская среда, совершенно недопустимо.

 

6. Участие ответственных] партийных работников в религиозных обрядах... дискредитирует в массах населения всю партию... якобы коммунизм в его целом признает религию и ее служителей.

 

7. Итак, участие... коммунистов в религиозных церемониях и обрядах должно рассматриваться как серьезное с их стороны нарушение партийной программы... Ответственных работников с религиозной слабостью необходимо, в зависимости от обстоят[ельств] дела, или вовсе исключать из партии, или передавать на известные сроки в число кандидатов с обязательством пройти районную партийную школу, и тотчас же, <не тая греха>, тотчас же снимать их с ответственных постов, объявляя о сем во всеобщее сведение.

 

8. Необходимо обратить серьезное внимание на марксистское строго научное освещение религиозного вопроса в целом в партийных собраниях. Ячейки на своих собраниях обязаны ставить вопрос: <Может ли коммунист участвовать в религиозных церемониях и обрядах"> Агитационным] же отделом Ц. К. на эту тему должна быть издана популярная листовка для распространения в особенности в деревнях среди членов партии и кандидатов из крестьян>.

 

Под этим произведением стоит подпись: Мих. Галт

 

кин (Горев). Я не знаю, кто такой этот Галкин-TqpeB, но напечатание его заявления в официальной коммунистической газете означает, во всяком случае, объявление решительной войны религиям со стороны коммунизма. Я считаю это большой ошибкой. Во 1-х, я считаю, что дело религий еще не покончено. Поверхностный материализм (а с таким только материализмом мы имеем теперь дело) уже теперь обнаруживает всю свою поверхностность. Мир, как сложенный из атомов-кирпичиков, своими физическими свойствами определяющих мироздание, уже теперь, когда самый атом уходит в бесконечность, - открывает в свою очередь такую же бесконечность для пытливого человеческого ума, и мироздание опять превращается в тайну. Это, конечно, далеко не та мистическая религия, допускающая чудеса и волхвования, но все-таки это опять... бесконечность. Я когда-то, лет 15 назад, был очень занят этой тайной, и меня влекли в нее следующие соображения: наука разрушила представление об атоме-кирпичике и раскрывает все более учение об атоме-бесконечности. На этой почве жизнь опять предстоит в качестве бесконечных возможностей. Я думаю вернуться к этому предмету, но сейчас у меня другие работы. Я когда-то (давно!) развивал в этом направлении целую стройную теорию. Михайловский, выслушав ее, сказал, что все это возможно, но его не интересует. Ник. Фед. Анненский1ботнесся к моей теории с необыкновенной и притом враждебной страстностью. Он уже остановился на своем материализме и не хотел с него сдвинуться. Однажды я целый вечер развивал свою теорию в присутствии нескольких] профессоров, и один из [них], выслушав, сказал, что его она заинтересовала и (на мой вопрос) ответил, что ничего абсурдного с научной точки зрения в ней не видит.

 

1 июня 1921 (н. с.)

 

Надвигается, кажется, наст[оящее] бедствие: засуха. Недавно прошли небольшие дожди, и с тех пор земля высохла: на огородах посевы не всходят, приезжие из деревень говорят, что пшеница сохнет.

 

Недавно к Полтаве подступали махновцы. В Полтаве было объявлено осадное положение. Но теперь оно уже снято. Неизвестно, что будет, если разразится бедствие голода. Коммунисты непоследовательны: то объявляют свободу торговли, то отнимают товары, которые появляются вследствие этих декретов. Третьего дня я получил письмо от Григорьева: <Хуже всего понижение нравственного] чувства и вольный взгляд на собственность, особенно государственную. Да и как иначе жить, говорят: на 3-5 и даже на 50 тыс. жалования в месяц жить нельзя, приходится служить в 5-6 учреждениях, являясь лишь за пайком и жалованием, подавать дутые счета, делиться с контролем и проч. Да, отвыкают люди от настоящей честной продуктивной работы!> О том же пишет мне Кауфман, председатель лит [ературного] общества взаимопомощи Лите-рат. и Ученых. Сводить концы с концами (по изданию <Вестника Литературы>) невозможно при теперешних расходах на типографию, бумагу и <необходимости подмазывать>. Этот мотив <необходимость подмазывать> стал общим местом. Этого уже не скрывают. Об этом говорят просто, как о <бытовом явлении>, которое ни для кого не тайна.

 

Вот что значит невежественная самонадеянность: вместо высшей формы общения ввели повальное воровство! Да коммунизм - высшая ли форма? Кто это сказал.

 

Полтавские граждане, собравшиеся в день рождения Пушкина, единодушно приветствуют прекраснейшего художника - поэта человечности и свободы, Владимира Галактионрвича Короленко и, счастливые тем, что он живет среди них, шлют ему привет глубокой любви и задушевные пожелания укрепления его здоровья.

 

Полтава, 8-го июня 1921 года. Городской театр.

 

Вечер*

 

* Листок, вклеенный между страницами дневника.

 

14 июня 1921 (н. с.)

 

Сегодня моя Соня в волнении. У Лиги Спас[ения] Детей есть в Трибах детский приют. Сегодня на луг, принадлежащий этому приюту, солдаты какого-то карательного] отряда выпустили около 300 лошадей. Соня пошла туда и стала этих солдат стыдить: <Разве не понимаете, что это собственность детей?> - <Что вы меня сеном стыдите. Я скоро буду людей убивать, а вы меня стыдите сеном>. Солдаты ругают скверными словами свое начальство: сами сена не дают, а лошади должны быть сыты!

 

Это начинается уже то, что я предсказывал в одном из писем к Луначарскому: разнузданный грабеж. Вооруженный человек грабит человека невооруженного.

 

Соне удалось добиться какой-то бумажки, но она сильно сомневается, - подействует ли эта бумажка. Да, это уже начинается! Последний акт страшной русской трагедии, трагедии голода и разнузданности, вытекающей из русского невежества, политического и всякого другого. В том числе трагедии невежества интеллигентного.

 

Да, начинается! Сегодня получено письмо от С. А. Жебунева. В нем стоит следующее: <Когда-то я посылал для Бориса сухарей. Теперь мне самому грозит голодная смерть. На полях все погибает, но это еще не беда. Беда в том, что у крестьян взят весь хлеб, даже семена. Обещались дать, но не возвратили, и теперь крестьяне меняют коров, лошадей на хлеб. Пуд муки стоит 200.000 рублей. Я обращаюсь ко всем полтавцам: пришлите сухарей. Я бы поступил в богадельню, но и там голод. Жителям выдают по 3 фунта муки в месяц, рабочим по 8 фунтов, - это страшная смерть с голоду...>

 

Это уже настоящий вопль от голода. У нас уже тоже фунт муки 1500 р.

 

3 июля 1921 *

 

Несколько] дней назад мы с Пашенькой послали председателю] В. Ц. К. (Укр[айныр просьбу о помиловании Сулимы, приговоренного к казни. Просьбу при-

 

*В дневнике ошибочно проставлена дата 3 июня.

 

шлось повторить, т[ак] как долго не было ответа. Вчера вечером принесли телеграмму:<Копия Короленку. Полт[авскому] Губревтрибуналу и Полт[авскому] Губис-полкому. Исполнение приговора над присужденным к высшей мере наказания Сулимой Михаилом приостановить, и дело передать в Ц. К. 2/7 21. "5737. Председатель В. Ц. И. К. Петровский>.

 

Это уже не первый раз Петровский отменяет по нашей с Пашенькой просьбе казнь. Любопытно, что слова смертная казнь в большевистском лексиконе не существует. Оно заменяется термином <высшая мера наказания>. Революция, как известно, смертную казнь отменила. И никогда не было столько смертных казней, как теперь. Теперь, впрочем, кажется, прекратились казни в административном порядке...

 

13 июля 1921

 

Вчера арестовали Шефера и Шинкаревского (меньшевиков). Сегодня по этому поводу забастовка рабочих (из-за Шефера). Неделю или полторы назад по Полтаве ходит слух о чуде с иконой. Икона начала <обновляться> (то же случилось и в Екатеринославе). По этому поводу много толков. Рассказывают, между прочим, что какой-то чекист отнесся неуважительно к иконе и вдруг упал, пораженный ударом. С этих пор будто бы этот чекист стал верующим в... икону!

 

Так как икона была у какого-то старика и у какой-то старухи, то ее перенесли в монастырь. Говорят, что старик и старуха набрали на икону до 14 миллионов. Теперь в Полтаве только и толков, что об иконе. А коммунисты хвастают своими победами над суеверием, не замечая, как преследования религии распложают суеверие.

 

15 авг[уста] 1921

 

Сегодня объявлено об уничтожении зак[азных] писем: цены назначены свыше тысячи рублей! Перлюст-раторам раздолье! Впрочем, они и без того не стеснялись.

 

21 авг/уста] 1921

 

Сегодня прочел в <Вестнике Литературы> печальное для меня известие о смерти А. С. Пругавина17. Умер он в Омске, как водится, в тюрьме. Ждал освобождения, но не дождался. После него остался обширный архив, который тоже, как водится, свален куда-то в грязь. Так дорожат у нас драгоценными архивами. У меня сжалось сердце, когда я прочел это известие.

 

18 авг[уста] *

 

В - 178 полуукраинской газеты <Вюти> напечатана статья <Крокодилечи койки>: <Поможить, брати вшьных краин, скинули ярмо московського коммунизму. Сусщи, браты поляки. Соседи, братья поляки! Неужели вы забыли, как мы помогали вам соединяться на вашей земле... Братья чехи! Неужели вы забыли, как тяжко жить в неволе, и не поможете нам...>

 

Такое <Известие всему свету> какой-то кружок петлюровцев сложил в Переяславе и напечатал в Украинской Трибуне - 67 вщ 24 липни. <Вюти> сопровождают этот призыв ко всему свету ироническими примечаниями, и многое действительно в этом призыве двух родственных и постоянно враждовавших народов может вызвать иронию, но одно верно: насильственный коммунизм вызывает и на Украине и даже в России глубокую вражду. К тому же невозможно прочитать!

 

31 августа 1921

 

Сегодня в - 193 <Коммуниста> напечатана статья <Самоупразднение Комитета Общественных] Деятелей>18 и затем правительственное] сообщение: <Ликвидация Общественного] Комитета> (правит, сообщение). Разумеется, весь инцидент рассматривается, как <самоупразднение>. Комитет обвиняется в желании играть в политику, а не в желании помогать действительно голодающим. Таким образом, коммунисты еще раз сфальшивили. Я получил вчера письмо от Ек. Дм. Кусковой. Она излагает

 

* В дневнике описка: вместо 28 августа проставлено 18 августа.

 

этот эпизод иначе. По ее словам, Россия без золотой валюты, без товарообмена не имеет никаких шансов получить сколько-нибудь заметное количество хлеба. Поэтому широкая агитация единственный путь сколько-нибудь целесообразный. Кроме того, комитет рассчитывал на работу на местах. Коммунисты, казалось сначала, разрешат и то, и другое. Кускова писала еще с надеждой, но, пока пришло письмо, комитет распущен, причем все это изображается как <самораспущение>. Удивительная беспечность! Тем удивительнее, что общество без всяких задних мыслей устремилось на помощь. Кускова пишет мне: <Сквозь чисто звериную обстановку русской революции я лично ясно вижу облик растущей личности будущего свободного русского гражданина, который сейчас еще бессилен против Ч. К. или сам в Ч. К. допускает издевательства над личностью, но все же невозможен, по-моему, возврат к тому помещичьему обезличению крестьянского тягла, которое мы с Вами пережили и из-за которого страдали. Эксцессы революции пройдут, и даже сейчас уже проходят, а что-то новое, необычайно волевое и сильное останется и дорогу к поднятию гибнущей страны найдет. Ужасно больно, что наши братья за границей этого не понимают и поэтому решаются на такие шаги (вроде иностранной интервенции), которых никогда и ни с какой точки зрения одобрить нельзя>.

 

Вообще Кускова и Прокопович держатся точки зрения, которую я вполне разделяю. Она пишет в уверенности, что здравый смысл возьмет перевес, но, увы, взяла перевес именно бессмыслица. Теперь на них нападения с двух сторон: одни нападают за излишнюю уступчивость и угодливость, другие за игру в политику. Я получил недавно письмо, в котором Кускову упрекали в напечатании <Неприличной> статьи в первом направлении, т.е. слишком заискивающей!...

 

1 Рудинский, археолог, заведовал Полтавским музеем. 2Скуревич Е. О. сестра матери писателя, прожившая более тридцати лет в семье Короленко.

 

3 <Истязательная оргия> (<Речь>, 1911, - 347).

 

4 Неточность автора. Возражение появилось в официальном органе <Россия>.

 

5См. комментарий нас. 131.

 

6См. статью: <О <России> и о революции> (<Речь>, 1911, - 353).

 

7 Здесь писатель проявляет крайний субъективизм в своих взглядах. Уже упомянутый СП. Мельгунов ссылается на следующие данные П. А. Сорокина о казнях в период реакции: 1901 - 1905 гг. - 93; 1906 г. - 547; 1907 г. - 1139; 1908 г. - 1340; 1909 г. - 771; 1910 г. - 129; 1911 г. -73.

 

8 В своем обращении писатель настаивал на том, чтобы дело было передано в ревтрибунал.

 

'Уже с осени 1920 г. начали обнаруживаться первые признаки тяжелого заболевания, от которого и умер В. Г. Короленко и которое диагностировалось врачами как бульбарный прогрессивный паралич.

 

10 Расследованием выездной сессии Ревтрибунала в марте 1921 г. дело закончилось освобождением всех обвиняемых.

 

" В Полтаве прозведены были многочисленные аресты в среде украинской интеллигенции.

 

12 Владимир Т у ц е в и ч, двоюродный брат В. Г.' Короленко, с которым у писателя в молодости была большая дружба.

 

"Потанин Григорий Николаевич (1835-1920), известный путешественник и исследователь Азии и Сибири. Совершил ряд экспедиций в Монголию, Туву, Северный Китай, Тибет, на Б. Хинган. В 1865 г. привлекался по делу о <сибирском сепаратизме> и был приговорен к каторге.

 

14 Пребывание В. Г. Короленко в Кронштадте относится к 1876- 1977 годам (административная ссылка в связи со студенческими волнениями, происходившими в Петровско-Разумовской академии).

 

15 Григорьев Василий Николаевич (1865-1925), известный статистик, бывш. член Московской гор. Думы, близкий друг писателя по Петровско-Разумовской академии. Из-под ареста был освобожден и присутствовал на похоронах В. Г. Короленко.

 

16Анненский Николай Федорович (1843-1912), экономист, публицист, общественный деятель. Сотрудничал в журналах <Дело>, <Отечественные записки>, <Русское богатство>. Руководил земской статистикой в ряде губерний. Друг В. Г. Короленко.

 

17Пругавин Александр Степанович (1850-1920), исследователь русского сектантства. Писал и о Гр. Распутине. Старинный знакомый В. Г. Короленко.

 

18 Речь идет о Комитете помощи голодающим. 24 июля В. Г. Короленко получил телеграмму об избрании его председателем этого комитета, а до этого М. Горький просил его написать воззвание к Европе по поводу голода.

 

 

 

Полтава пережила еще один переворот. К вечеру 15/28 июля большевики спешно эвакуировались. Это было более похоже на паническое бегство, чем на отступление... Отошли с Киевского вокзала последние эшелоны... Потом - небольшая канонада по городу, трескотня ружейных и пулеметных выстрелов. Над домами в темноте разорвалось несколько снарядов. Трудно сказать, были ли при этом жертвы и сколько их было. Кажется, во всяком случае, немного... И вот, в истории нашего города, пережившего так много переворотов, - открывается новая страница.

 

Начало ее - нерадостно. Когда я, на второе утро после занятия города, писал эти строки, - кругом шел сплошной погром и грабеж. Врывались в квартиры, населенные евреями, обирали семьи даже последних бедняков, уходили одни, приходили другие, забирали, что оставалось от прежних посетителей, и уходили... А на смену шли опять новые. В совещании, которое происходило в Думе на второй день, было заявлено, что в некоторых семьях грабеж повторялся по семи и более раз. Сегодня (на третий день) вести опять нерадостные: сплошной грабеж еще продолжается на некоторых улицах. Впрочем, появился приказ, воспрещающий грабежи и грозящий расстрелами грабителей на месте. Два случая таких расстрелов уже имели место на третий день.

 

Перед уходом большевиков они отпустили из тюрем 150 красноармейцев, конечно сидевших за более или менее тяжкие уголовные преступления. Потом пришла какая-то загадочная повстанческая банда, разгромила тюрьму и арестантские роты и выпустила всех заключенных с самым мрачным прошлым. При этом условии жители ждали скорейшего занятия города, надеясь на защиту войск. Надежда не оправдалась: военные отряды дают тон, а худшие элементы города идут навстречу погромному течению. Вещи, выкидываемые из еврейских жилищ, подхватываются <штатскими>, даже подростками, которые водят казаков от двора к двору, указывая евреев... Это много обещает для нравственности этой молодежи на ближайшее будущее.

 

<Грабят только евреев... И при этом никого не убивают>... Это правда, - но какое это жалкое оправдание, напоминающее худшие времена того прошлого, к которому нет и не должно быть возврата... Среди заложников, которых увозили большевики при своем отступлении навстречу мрачной и тяжелой неизвестности, - было немало и евреев. Всей Полтаве известно, что вынесли представители состоятельного еврейства, отправленные на принудительные тыловые работы... Тридцать пять человек доставлены в больницы со следами таких истязаний, что даже один из членов большевистской комендатуры написал на протоколе: <Смерть негодяям, опозорившим большевистскую власть такими жестокостями>...

 

Евреи тоже страдали, значит, от некоторых сторон большевистского режима. Это была преимущественно более состоятельная часть еврейства, хотя нередко томилась в чрезвычайках и еврейская мелкота. Теперь, как это бывает при всех погромах, страдают больше всего бедняки: мелкие торговцы, ремесленники, тяжелым трудом добывающие средства скудного существования, лишаются последнего имущества, которое уцелело от большевистских <реквизиций>.

 

Да, нерадостно началась новая страница местной истории, омрачившая первые дни того режима, которого несомненно многие ждали, как начала эры твердой законности и устойчивого права1. Права широкого, охватывающего одинаково все нации, все исторически сложившиеся классы, все слои существующего общества. Теперь и эти люди спрашивают себя: с этого ли должна начинаться новая эра. Когда же рассеется эта туча узкого ненавистничества, погромов и слез.

 

Эту скорбную страничку из жизни нашего города я написал в первые дни, когда на улицах города еще продолжался грабеж. Я хотел написать серию небольших писем в местной газете, которая наконец вышла после отсутствия всякой прессы, кроме большевистских официозов. Мне казалось невозможным, недостойным <свободной> прессы начинать беседу с читателем - с умолчания о главном, о том, что все видят, что требует громкого протеста. Но... ни этой, ни следующей заметке не суждено было увидеть света... Попытаюсь хоть теперь отметить эту <новую страницу>, с ее характерными чертами... Беда не в том, что будут говорить об этом. Об этом все равно говорят все, может быть даже с преувеличениями. Беда в том, что это было. И молчать об этом, значит только - опять прибегать к политике страуса...

 

28 и 29 июля настоящего года у нас в Полтаве расстреляны два офицера: подпоручик Вячеслав Зверев и поручик Николай Николаевич Тверитинов. Об обстоятельствах дела Зверева мне ничего не известно, но

 

Вл. Короленко

 

 

пример Тверитинова имеет яркое показательное значение. В приказе о предании его суду (" 11, от 27 июля) говорится, что, <будучи мобилизован советскими властями, он своей отменно усердной службой снискал доверие высших агентов большевистского правительства и, благодаря этому, занимал ряд ответственных должностей в Красной Армии: командира продовольственного транспорта, командира кавалерийского дивизиона, каковой и формировал сам... занимал должность начальника штаба 4-й стрелковой Украинской дивизии>... За все эти действия Н. Н. Тверитинов 29 июля осужден военно-полевым судом и расстрелян. Тверитинов просил о вызове свидетелей, которые могли, быть может, установить обстоятельства,* изменяющие картину его отношений с советской властью. Но в вызове свидетелей ему отказано. Защиты, как известно, в военно-полевых судах не бывает. Значит, приказ о предании суду является вместе с тем и формулой приговора, опровергнуть которую подсудимый лишен возможности.

 

Этот пример характеристичен для истинно трагического положения бывших офицеров. Близкие к Тверити-нову люди говорят мне, что он ждал прихода добровольческой армии, как избавителей из большевистского пленения. Он был <мобилизованный>. При отходе большевистских войск он и не подумал уйти с ними... Что же теперь делать другим офицерам, мобилизованным большевиками" Не придется ли им после этого урока уходить с большевиками и продолжать драться с добровольческой армией, если не по убеждению, то для спасения своей жизни, нужной для их семей, если не для отечества (у Тверитинова 8 человек детей). Правильна ли такая политика?

 

Почему Тверитинов не ушел от большевиков ранее, - я не знаю. Многие бывшие офицеры, мобилизованные в Красную Армию или в другие учреждения, не уходят просто потому, что они не герои, готовые пренебречь всем для той или другой идеи. За отсутствие героизма - наказывать нельзя. На одном героизме нельзя построить широких объединений. Между тем все бывшее офицерство у нас теперь на положении подсудимых и угрожаемых. Полтава то и дело видит на своих улицах целые отряды из бывших офицеров, которых гонят в тюрьмы, как арестантов. Еще недавно они были на подозрении у большевиков. Их хватали, сажали в тюрьмы, грозили расстрелами и порой расстреливали. Теперь их опять сажают в тюрьмы и опять расстреливают. За что же теперь?

 

Допускаю самый редкий случай: Тверитинов или другой мог примкнуть к большевикам, искренно увлеченный их лозунгами. Не надо закрывать глаз на истину: такие искренние люди есть и среди большевиков, и мне приходилось встречать их. Допустим, что офицер такого настроения попадает в плен добровольческой армии. Я знаю, что при нравах и обычаях между-усобной войны обе стороны расстреливают пленных офицеров. Всякая война ведет к озверению, а между-усобная война отбрасывает даже те смягчения, которые уже давно вошли в нравы войны международной. Я глубоко убежден, что это вредно даже с чисто утилитарной точки зрения. Ко мне однажды пришел со слезами на глазах солдат (все равно какого лагеря). Он пошел по убеждению, но увидел себя лицом к лицу с проявлениями озверения в виде расстрелов противника за убеждения и не мог помириться с этим: каждая казнь уже обезоруженного пленника, каждое убийство только за инакомыслие рождает новых противников, ослабляет энтузиазм со стороны лучших приверженцев.

 

Что же сказать о казни, подобной казни Тверитинова? Он был у большевиков, но он не ушел с ними, а пошел навстречу добровольцам. Может быть, он тоже разочаровался, а может, просто был <не герой> и не сумел вырваться ранее. И вот его казнили... Какие чувства вызовет это в других бывших офицерах" Не должна ли эта казнь вызвать реакцию после первого радостного порыва? И мне действительно говорят уже о том, что в среде этих <бывших> начинается реакция: начинают снимать погоны, начинают даже дезертировать.

 

В день казни Тверитинова я был у начальника Полтавского гарнизона, ген. Непенина3. Он сказал, что я пришел поздно: приговор уже приведен в исполнение. Во время разговора, когда я попробовал высказать соображения, приведенные выше, - генерал ответил мне, что он не вправе пускаться в соображения политического свойства о последствиях того или другого закона. Закон ясен. Инструкции тоже ясны. Он их только применяет, хотя и с стесненным сердцем. И конечно, генерал был по-своему прав. Но я думаю, что этот <ясный закон> и ясная инструкция вносят в кровавый туман, заволакивающий будущее нашего отечества, такую трагическую черту, которая только сгущает мрак.

 

Я считаю, что программа ген. Деникина, если ее честно провести до конца, дает приблизительно то, на чем могло бы в конце концов устояться разбушевавшееся море русской жизни для отдыха и нового движения. Но между всякой программой и ее конечным выполнением лежит еще преломляющая среда и прежде всего среда, проводящая эту программу. Важно поэтому, чтобы обозначились не только приемлемые цели, но чтобы и средства применялись правильные. А то, что пережила Полтава в первые дни по занятии и что продолжает переживать теперь, кажется мне ведущим к результатам противоположным3.

 

Полтава не в первый раз становится объектом завоевания. Может быть (кто знает), и не в последний. И ко всякой вновь приходящей власти приходится обращаться с напоминанием - вспомнить не только о стратегии и ее трофеях, но и о таких высших и более широких началах, как свобода и справедливость... Я уверен, что этот призыв уже носится в воздухе, рождаясь в глубине истерзанных и стосковавшихся сердец.

 

И не следует говорить: сначала победа, а потом подумаем о справедливости, свободе, гуманности и тому подобных началах... Это как раз та формула отсрочки, с которой погибла царская власть...

 

 

Через несколько дней по занятии Полтавы добровольческой армией я, вместе с П. С. Ив[ановск]ой, товарищем председателя Политического Красного Креста, отправились в контрразведку. Политический Красный Крест, - учреждение, нелегальное при самодержавии, - у нас в Полтаве легализировался еще до большевиков и часто служил посредником между населением и разными <чрезвычайными> учреждениями. Большевики в Полтаве признали это посредничество, и хотя чрезвычайная комиссия косилась порой и выражала нетерпение на <неуместное вмешательство>, но П. С. Ив[ановск]ой и мне лично удавалось все-таки поддерживать посредническую роль. Такое <посредничество> нейтрального учреждения и лиц, имеющих в виду лишь человеколюбие и возможную справедливость, никогда не может повредить никакой господствующей в данное время власти. Оно вносит критику в ее действия, удерживает слишком страстные порывы, приводит все аргументы, которые нужно знать власти <с другой стороны> и в конце концов способствует смягчению ужасных нравов междуусобья. Если бы это было признано сразу, - то, наверное, не случилось бы у нас многое, о чем новой власти приходится и еще придется пожалеть...

 

Посредническая роль Политического Красного Креста признавалась во время кратковременной власти в Полтаве петлюровцев, Политический Красный Крест действовал также все время при большевиках.

 

Теперь пришла новая власть, еще ни разу не бывшая в Полтаве. На меня лично уже давно легла своего рода тяжелая повинность. Еще при самодержавии каждый раз, когда в городе или губернии случались те или другие эксцессы власти (вроде <сорочинской трагедии>), ко мне шли и требовали вмешательства печати. Это создало привычку, и теперь ко мне то и дело обращались с такими же жалобами и требованиями. Большевики задушили независимую печать. Я никогда не работал в официозах, а некоторые приемы <коммунистического органа> лишили меня всякой возможности прибегать к <Известиям> даже с простыми <письмами в редакцию>. Значит, печать, как орудие хотя бы местной гласности, было у меня отнято. Оставалось <непосредственное воздействие>. Я, параллельно с Политическим Красным Крестом, не мог отказываться от этой тяжелой повинности. П. С. Ив[ановск]ая посещала тюрьмы, помогала заключенным, ходатайствовала, подавала заявления. По самому характеру момента содержание этой работы определила сама жизнь. <Политический Красный Крест ходатайствует за контрреволюционеров... Короленко тоже>, - говорили иные чрез-вычайники. В тюрьмах сидели все люди, настроенные не большевистски. Произволу и административным воздействиям (вплоть порой до бессудных расстрелов) подвергались бывшие помещики, крестьяне-хлеборобы, записанные в официальные списки и порой ничего общего с официальной партией, поставившей гетмана, не имевшие, юнцы гимназисты и гимназистки, бывшие офицеры, старики генералы, мелкие торговцы евреи, бедняки крестьяне, ставшие жертвою подлых ложных доносов и т. д. и т. д. Бороться с произволом чрезвычайки значило фактически - отстаивать все ее жертвы... И мы это старались делать...

 

С приходом каждой новой власти нам предстояло в сущности делать то же дело. Страсти поворачивались теперь в другую сторону, объекты стали другие, но страсти оставались теми же страстями, часто слепыми и жестокими. Вопрос для нас состоял в том - пожелают ли эти новые власти прислушиваться к голосу <со стороны>, уже доказавшему свое беспристрастие и спокойное стремление к справедливости и смягчению жестокостей. Труп учителя Ямпольского, весь день лежавшего на улице и несомненно расстрелянного <сгоряча> <неизвестно кем>, - трагически красноречиво напоминал о необходимости такого нейтрального вмешательства. И мы с П. С. Ив[анов-ск]ой пошли в Контрразведочное <бюро>, чтобы определить новое положение Политического Красного Креста и знать, как нам отвечать на обращение местных людей, которых ураган междуусобья ударял теперь с другой стороны.

 

Нас принял начальник контрразведки, полковник Щ. - человек с видимой жандармской выправкой. Я не стану воспроизводить всего разговора, происшедшего между нами, укажу только на одну черту, на мой взгляд очень характерную. Едва я упомянул о роли Политического Красного Креста <при смене разных властей>, как полковник, подняв голос, сказал:

 

- Позвольте вам заметить, что вы напрасно говорите о смене властей. Власти до сих пор не было... Была лишь шайка разбойников...

 

Я тоже <позволил себе заметить> строгому полковнику, что знаю употребление русских слов и знаю, что, когда та или другая группа приобретает возможность издавать декреты, признаваемые на огромном пространстве отечества, когда она на этом пространстве устанавливает свои учреждения, свои суды, которые судят, приговаривают и приводят приговоры в исполнение, то я называю такую группу властию и думаю, что я прав... Так было при гетмане, так было при Петлюре, так было и при большевиках. Значит, я вправе повторить опять: <при смене разных властей> и т. д.

 

Понятно, что разговор, начавшийся таким образом, не мог привести к удовлетворительным результатам, и Политический Красный Крест признания не получил... Но меня интересуют в данном случае не столько непосредственные результаты разговора, сколько точка зрения, выраженная этим полковником.

 

В самом деле: власть или не власть были больше вики" В приказе о предании суду поручика Тверитинова (номер 11) говорится прямо, что он содействовал <власти и войскам советской Республики> в их враждебных против вооруженных сил Юга действиях. Я мог бы, значит, в разговоре с моим строгим собеседником сослаться на этот официальный документ. Но нужно сказать, что в другом приказе по поводу подпоручика Зверева говорится уже, что <поступив в преступное сообщество большевиков> и т. д. Можно, значит, сказать, что и в отношениях власти к большевизму тоже существует нерешительность и колебания. Между тем от определенного ответа на этот вопрос - власть или шайка" - зависит многое. Если была большевистская власть, то и те, кто в это время исполнял те или другие официальные обязанности, являлись лишь агентами <существовавшей власти> и их действия подлежат обсуждению с одной точки зрения: как они ей служили. Совершали или не совершали преступление по существу. Если это только преступное сообщество (слова другого приказа) или <шайка разбойников> - как говорил полковник Щ. - тогда является преступлением уже самый факт службы и исполнения известных обязанностей, потому что всякое содействие разбойникам, хотя бы и косвенное, есть несомненное преступление. Даже музыкант, <по мобилизации> участвовавший в оркестре, услаждавшем слух разбойников, тоже подлежит ответственности...

 

И я знаю случаи, когда музыканты, мобилизованные советскими властями, принуждены были скрываться, как красноармейцы, деятельно выступавшие против добровольцев...

 

Из моего письма о судьбе офицеров, уже расстрелянных или ждущих еще решения военно-полевого суда, - а также из моих следующих писем, если им суждено увидеть свет, будет видно, как важна определенность ответа на этот вопрос и какой ответ является, по-моему, единственно возможным, вносящим определенность, прочность и необходимую степень терпимости и устойчивости в положение занимаемых добровольцами местностей, могущим рассеять залегающий над нами кровавый туман...

 

5 августа 1919 г.

 

Вл. Короленко

 

fV

 

Когда-то давно, еще в 90-х годах прошлого столетия, когда я жил в Нижнем Новгороде, у меня был произведен обыск. Никакого резонного повода для него, очевидно, не было, и я к этому давно привык. Но все-таки обыск в квартире, произведенный в присутствии понятых и привлекший внимание соседей, - казалось мне, должен иметь какое-нибудь более или менее резонное объяснение. Я пошел объясняться с жандармским генералом Познанским.

 

На мой негодующий вопрос генерал, по-видимому все-таки несколько сконфуженный, попросил меня пройти в соседнюю комнату и указал на средних размеров сундучок, плотно набитый бумагами.

 

- Знаете, что это такое" - спросил он. - Это все доносы, - анонимные и неанонимные. И доносы эти не от наших официальных агентов, а... от обывателей-добровольцев...

 

- Охота же вам обращать внимание на это негодяйство... и срамиться.

 

Он пожал плечами.

 

- Большую часть мы и оставляем без внимания. Но всего оставлять без внимания нельзя. Доносчики доносят и на меня высшему начальству. И порой у меня запрашивают: почему не обращено внимания на донесение такого-то о том-то".. Вот такой донос поступил и на вас, и я должен был произвести обыск... Мы сами во власти доноса...

 

Власть доноса, - власть не только подлая и безнравственная, но и опасная. Как-то мне раз пришлось объясняться в чрезвычайке по поводу группы хлеборобов, скромных людей, не занимающихся никакой политикой. Я привел убедительные резоны, что этих людей, с точки зрения даже большевистской власти, лучше всего отпустить в их деревню к весенним полевым работам...

 

- Это так, пожалуй, - сказал один из <чрезвычай-ников>, видимо поколебавшийся. - Но что же мы скажем <нашим крестьянам>.

 

<Наши крестьяне>, - это значит та часть крестьян, то порой ничтожное меньшинство, которое во имя большевизма держало в страхе массу населения властью гнусных доносов. Отпустить арестованных - это значит ослабить значение этого меньшинства на месте... И бедняги арестованные сидели дни и недели во славу доноса тех самых людей, которые, быть может, теперь также ретиво доносят новой власти, прикидываясь ее друзьями. И чрезвычайка, в которой сменялись разные люди, порой дурные, порой недурные, - так до конца не могла освободиться от власти доноса.

 

Эта гнусность, этот доносительный яд - составляет самостоятельную и очень вредную силу. Есть разные борющиеся партии: большевики, петлюровцы, добровольцы. Есть махновцы и григорьевцы, ведущие свою особую линию... И есть еще - доносчики, перекидывающиеся со" своим гнусным оружием то на одну, то на другую сторону. Это не борьба в пользу той или другой идеи. Это орудие сведения личных счетов.

 

У нас в Полтавщине был один разительный случай такого рода. Ссорились два брата, и ссора приняла, как это часто бывает, самый ожесточенный характер. Когда пришли большевики, - один из братьев донес на другого, что он контрреволюционер... <Ну, вот. Посиди-ка, дружок... Будешь знать>... Потом он образумился, пошел в уездную чрезвычайку, чтобы снять оговор... Оказалось, что уездная чрезвычайка не дремала: ему сообщили, что контрреволюционер уже расстрелян...

 

И всякая <перемена власти> ведет за собой новую вспышку доносничества. Теперь у нас гуляет лозунг: <Вот комиссар... Лови комиссара>. Приказ о том, чтобы все, кто знает местопребывания <комиссаров>, непременно об этом доносили, - особенно раздувает эту вспышку... Приказ... Значит, можно усердствовать и порой переусердствовать в исполнении. Конечно, настоящие комиссары, занимавшие ответственные должности и действовавшие в чисто большевистском духе, давно эвакуировались. Остались только те из занимавших какие-нибудь официальные посты во время большевизма, которые готовы дать ответ за свои действия и уверены, что их строго не осудят.

 

Но рвение доносителей не знает пределов... В первые же дни, когда еще не стихло впечатление канонады и перестрелки, когда не знающие местных обстоятельств добровольческие власти огляделись по сторонам, опасаясь притаившихся врагов, - охочие доносители, - часто те самые, которые прежде кричали: <вот он, контрреволюционер>, теперь принялись кричать: <вот комиссар>. Две дамы поссорились <по-соседски>. Одна уже доносит на другую или на ее мужа... Юноши, почти мальчишки, видели такого же юношу с красным бантом. При большевиках этот юноша <очень козырял> перед ними. Теперь они кричат: <ловите его. Это комиссар>. И его ловят... И дальнейшие следы его теряются в мрачной неизвестности...*

 

Вот еще один случай этого рода. С более благополучным окончанием. 18 июля, то есть на третий день по вступлении добровольцев в Полтаву, вечером был арестован в своей квартире И. О. Немировский. Об нем было сообщено лжедоносителями, якобы он был председателем революционного трибунала и подписал более 100 (!) смертных приговоров! Значит, церемониться нечего!

 

Немировский был болен, и его пришлось оставить под караулом на его квартире. И это, может быть, большое счастие. Его пришлось бы вести близ тех самых мест, где в этот день до самого вечера лежал труп бедняги Ямпольского, расстрелянного кем-то в качестве <опасного комиссара>, а на деле оказавшегося безобиднейшим учителем гимназии... Но Немировский был

 

'<Дело некоего Финтиктикова, бывш. смотрителя какого-то склада, выданного доносчиками за опасного <комиссара>...> - Примем. В. Г. Короленко.

 

оставлен до утра, а тем же вечером явились в контрразведку местные обыватели с просьбой охранить арестованного от возможных случайностей. Наутро было с точностью установлено:

 

1) Что военно-революционный трибунал в Полтаве не вынес ни одного смертного приговора.

 

2) Что Немировский не был его председателем.

 

3) Что он сам судился в этом трибунале за то, что во время первой эвакуации, состоя членом тюремной инспекции, освободил всех политических заключенных, которые благодаря ему избегли <случайностей> замешательства при эвакуации и теперь живы и свободны...

 

Вот что осталось от этих воплей охочих доносителей <Лови опасного комиссара>... И вот как опасно доверять этим охочим людям, добровольцам сыска и доноса...

 

И кого только нет в рядах этих охочих людей... Тут, как я уже говорил, и юнцы, и солидные люди... Называют еще одно лицо, занимавшее видное общественное положение, которое не побрезгало ткнуть перстом в неприятного ему человека и потребовать его ареста на улице. Не будем называть его. Nomina sunt odiosa.

 

... Но еще более одиозны поступки этих охочих людей. И на сей раз опасный комиссар при ближайшем рассмотрении оказался совсем не опасным и не комиссаром... Единственная его вина состояла в том, что он не угодил в чем-то <почтенному> доносителю...

 

Особенно характерны доносы разных хищников, которые, когда у них требуют отчета в израсходованных по должности деньгах, отвечали при большевиках:

 

- А!... Вы контрреволюционеры. Хорошо же!...

 

И бежали в чрезвычайку... Теперь (я знаю такие случаи) они же заявляют с апломбом:

 

- А! Вы большевики! Хорошо же!... И бегут в контрразведку...

 

Берегитесь ядовитого и разлагающего действия, которое производит эта общественная язва... <Берегитесь попасть во власть доноса> - вот что могли бы сказать новой власти учреждения и лица, привыкшие служить посредниками <при смене разных властей>, если бы захотели слушать их спокойные голоса...

 

7 авг[уста] 1919 г.

 

Не помню точно, в каком именно очерке или рассказе есть у Глеба Успенского или у Щедрина такой диалог. Разговаривают двое о могуществе единого русского государства. Один особенно им восхищается, другой настроен скептически4.

 

- Представьте, - говорит первый, - такую ситуацию: какой-нибудь крестьянин Московской, Владимирской или, допустим, Курской губ. Иван Парамонов задолжал казне семь с полтиной, снялся со своего места и, шатаясь по свету со своей недоимкой, забрел на Новую Землю или в Камчатку. Его, разумеется, ищут, дабы казенному интересу не приносилось ущерба. Как вы думаете: найдут ли. Будет ли сия недоимка неуклонно взыскана.

 

Скептический собеседник вынужден согласиться, что едва ли Ивану Парамонову удастся отбегаться. Его непременно поймают, водворят сначала в Камчатскую каталажку, потом через ряд улусных каталажек препроводят по этапу в свое место и хоть через пять, шесть, а может, и двадцать лет недоимка будет взыскана и казенный интерес восстановлен*.

 

<Цитирую, может быть, неточно, но мысль именно та>. - Примеч. В. Г. Короленко.

 

Вл. Короленко

 

V

 

 

- Ну, вот видите, - говорит тот из собеседников, который отстаивает смысл о сверхъестественном могуществе государства.

 

Диалог несомненно имеет иронический характер, и в нем ясно сквозит вопрос: то ли это могущество, то ли это единство, которое стоит защищать и отстаивать. А перед нами тот же вопрос стоит теперь в новой форме, то ли это единство, которое нам нужно теперь восстанавливать.

 

Да, несомненно, самодержавная Россия была необыкновенно могущественна в отыскании беглых недоимщиков или политически неблагонадежных лиц. На это в ее распоряжении находился прекрасно разработанный аппарат, единый и централизованный. Усердие в изловлении Иванов Парамоновых, а также в из-ловлении неблагонадежных доходило до виртуозности, граничившей с наивностью. Когда-то в 80-х годах мне, в силу веления сей могущественной государственности, пришлось побывать в отдаленной Якутской области. Один из тамошних <заседателей> (звание равно становому приставу) рассказывал мне не без своеобразного юмора, что по некоторым отдаленным улусам еще недавно гуляла бумага о разыскании пропавшего без вести американца Франклина. Скитаясь в течение почти столетия из улуса в улус и претерпевая на этом пути своеобразные изменения, она попадает в руки нового писаря, старающегося <очистить переписку> и закончить <нерешенные дела>. Переписка о Франклина попадает в разряд дел <о поимке беглых> и заканчивается сообщением, что упомянутого американского подданного во вверенном улусе не оказалось. А буде окажется, то будет неукоснительно пойман и отправлен в областной город для поступления по законам. И, конечно, если бы случился в тех местах какой-нибудь однофамилец Франклина, то ему бы не миновать целого ряда улусных каталажек...

 

Вот именно эта отчетливость административно полицейского сыска, который, точно особого рода нервная система, охватил всю Россию от Петербурга до

 

отдаленной Камчатки, - долго смешивалась у нас с действительным могуществом, с действительным единством России, о которых говорилось даже в учебниках географии. А между тем было ли это единство, было ли это могущество.

 

Меня всегда поражало, до какой степени слепы эти полицейские всевидящие очи и как глухи эти всеслы-шащие уши. Вспоминаю следующий характерный эпизод. Тот же жандармский генерал Познанский, о котором я говорил в одном из предыдущих писем, позвал меня <по важному для меня делу> и с встревоженным видом сообщил, что на меня поступил серьезный донос.

 

- Я, конечно, этому не верю, - заявил он милостиво, - но мне доносят, будто вы пешком, с котомкой и посохом ходили по Заволжью и вели пропаганду. Мне придется нарядить туда жандармов. Вы могли бы облегчить задачу, если бы сообщили, что могло подать к этому повод.

 

Я засмеялся и ответил, что легко могу сильно облегчить ему задачу и указать источник, из которого он сможет узнать о каждом моем шаге по Заволжью...

 

- Какой же это источник" - насторожился генерал...

 

- Газета <Русские Ведомости>. Там я в течение уже целого месяца печатаю впечатления моего путешествия пешком и на лодке.

 

Это очень характерно. Г.г. жандармы тщательно следили, собирали доносы, глубокомысленно искали крамолу там, где все было ясно. Им казалось ценно все, что им доносили, а то, что было очевидно, как день, - только не из агентурных источников - от них ускользало. Недавно в печать попал целый ряд документов о <надзоре над писателем Короленко>. Усердный полтавский полицеймейстер доносил в департамент о каждом моем шаге. Строились остроумные соображения о целях моего посещения такого-то или такого-то дома, - но при этом поражала великая наивность, с которой я причислялся то к социал-демократам, то к террористам, и даже анархистам.

 

Это характерно. Частности сыскного характера закрывали совершенно то, что имело показательный и общественный интерес. Это имело место как в отдельных случаях, так и в более широком масштабе. Техника сыска закрывала важнейшие мотивы на пространстве всей обследуемой с этой точки зрения России. Казалось, могущество <единой России> достигает баснословных размеров, если судить по числу изловляе-мых крамольников. И только никому не приходил в голову вопрос: почему же это число все растет, какие мысли, какие чувства бродят под влиянием этих событий в обществе и в народных массах, в каком направлении толкают они стихийную, как океан, и, как океан, широкую народную мысль и народную волю...

 

Вот в этом все дело. Гоняясь за частностями, - могущественное государство само глохло, слепло и становилось неспособно отдавать себе отчет в общих явлениях. Оно подавляло всякое проявление мнения и воли страны, а потому и не могло их знать. Оно видело свое могущество в том, чтобы никакого мнения и никакой воли страны не было. Оно преследовало революционеров и видело сепаратизм в стремлении к местным культурам. И революционеров и <сепаратистов> оно излавливало успешно, органы печати на инородческих языках усердно закрывались и государство покоилось в уверенности, что все эти его частные победы означают подавление самих стремлений к проявлению народами России самостоятельной мысли.

 

Но вот над <единой великой Россией> грянул гром, и она сразу развалилась на части с такой быстротой, которая способна вызвать удивление. Очевидно, это единство было спаяно очень плохо5.

 

Чисто полицейская организация - плохой цемент, а действительный цемент, скрепляющий государства, - единство мысли и единство воли - не воспитывалось, не организовывалось, а только подавлялось и разрушалось. И вот, толчок - и единой России нет. Отдельные части нашего великого отечества потеряли связь со своим центром и зажили собственной жизнью, как тело червя, которое продолжает жить после того, как заступ разрежет его на несколько частей.

 

И нужно сказать - в этом еще не великое счастье и великая надежда. Великое счастие в том, что все-таки самодержавный Петербург не успел централизовать и помрачить всех отправлений областной жизни. Великая надежда в том, что - отдельные области не стали инертны, а продолжают жить и действовать, группируясь около собственных центров. В этой деятельности многое еще подлежит поправкам и координации, но факт состоит в том, что жизнь не прекратилась и что она не определяется всецело бюрократическими воздействиями из центра ни самодержавного, ни большевистского.

 

Какой же урок следует из этого для тех, кто мечтает теперь о <единой России>, кто надеется восстановить этот великий государственный организм. Они должны признать факты и сделать из них последовательные выводы.

 

Факты состоят в том, что возрождающая сила находится не в центре, а на периферии. Не Петербург и не Москва возрождают единое отечество своими декретами, а, наоборот, группировка областей стремится провести сознание единого отечества к центрам. Возможно ли и нужно ли, чтобы эти усилия привели опять к прежней централизации, подавляющей областную мысль и областную волю.

 

Очевидно, это и невозможно и не нужно. Областная мысль и областные воли, доказавшие свою жизнеспособность, должны действовать и в будущем по возможности свободно и самостоятельно. Для России возврат к прошлому немыслим. Если она будет жить только демократической свободной жизнию. Не подавлять самостоятельность областей, а вызвать ее к жизни и координировать в единую сознательную государственную работу, - вот истинная задача ближайшего будущего. Когда приходится изловить только беглого Ивана

 

Парамонова и такого же беглого <злоумышленника>, - то для этого достаточно двух исправников, одного в центре, другого на окраине. Но когда нужно уловить не отдельного человека, а истинное мнение и волю той или другой части единого отечества, - для этого исправники не годятся. Не годится и прежнее <единое> государство. Россия может стать единой в истинно демократическом смысле только путем децентрализации и автономии областей.

 

Задача трудная: сохранять меру областных самосто-ятельностей и меру их сознательного взаимодействия в государственном смысле...

 

Меру эту еще придется искать, может быть с трудом и даже с частичными потрясениями. Но найти ее необходимо...

 

Но и теперь уже есть многое, совершенно бесспорное в этом направлении, и мы должны признать факты и быть последовательными в выводах.

 

А выводы ясны: к современному кризису, к той смуте, которую мы видим кругом, привели нас крайности централизации и полное подавление самых законных и жизненных стремлений отдельных национальностей.

 

Вывод: нужно признание национальных культур, полное проявление национальных особенностей. Отныне нельзя преследовать ни одного вероисповедания, ни одного языка, ни одного племени, ни одного национального сознания. Этот принцип должен лечь в основание предстоящей государственной деятельности...

 

Может быть, я ошибаюсь, но будущее великой России рисуется мне в виде своего рода федерации наподобие американских штатов с областными сеймами по вопросам местного законодательства и с общим сеймом по вопросам общегосударственным.

 

Да, может быть, в этом я забегаю слишком далеко. Вопрос этот сложный и трудный, а я не считаю себя политиком. Назвать ли будущие отношения России и ее областей федерацией или как-нибудь иначе и в каких началах выльется в конце концов эта федерация - дело будущего. Гораздо ближе принципиальный вопрос о свободе национальных культур6. Это начало - необходимо признать сразу. Иначе государственная политика на местах может стать не русской в широком смысле, а только обрусительной и <русопетской>. А это может привести к самым гибельным последствиям, вместо разумного и желаемого единства.

 

В. Короленко

 

1 После занятия населенных мест войсками Добровольческой армии, грабежи становились явлением обыденным. Вот свидетельства очевидца (3. Ю. Арбатова) из Екатеринослава (Архив русской революции, т. 2, с. 91-95):

 

<В город стали проникать слухи о том, что идет генерал Деникин... По вечерам шептались о том, что Деникин, занимая город, отпускает коммунистов на все четыре стороны, что большинству не понравилось, но зато Деникин ведет за собой прекрасно сформированную и крепко сплоченную армию, вслед за которой идет закон и право.

 

На угрюмых лицах граждан появлялись загадочные улыбки, и Тройка решила проучить торжествующих контрреволюционеров... В одну ночь было арестовано свыше пятисот человек: судьи, купцы, учителя, общественные деятели, священники, фабриканты, врачи, адвокаты, и вся эта масса была загнана в трюм большой дряхлой баржи... Остальное мужское население... было выгнано на окопные работы...

 

Так продолжалось около двух недель... и все были уверены в том, что еще час, еще два, и вот... вот покажутся освободители, борцы за право, борцы за закон, борцы за Великую Россию...

 

Слезы, восторженные крики радости... все высыпали на улицы, создавая небывалый подъем и неповторимую радость.

 

Никаких вопросов добровольцам никто не задавал, и у всех была в душе одна скрытая молитва, а в мозгу одна спасительная мысль: <только бы устояли... только бы не откатились, только бы не отошли... только бы довели свое святое великое дело до счастливого конца...>

 

В тот же день к вечеру... по городу был расклеен приказ коменданта о присоединении Екатеринославской губернии к территории Добровольческой армии, о восстановлении полностью права собственности и о введении в действие всех прежних законов Российской Империи и о смертной казни на месте за бандитизм.

 

Но наутро другого же дня восторженность сменилась досадливым

 

недоумением... Вся богатейшая торговая часть города, все лучшие магазины были разграблены... и по улицам ионно и пеше бродили казаки, таща на плечах мешки, наполненные всякими товарами... Грабеж шел вовсю... По ночам раздавались отчаянные крики подвергшихся ограблению...

 

В гостинице <Франция> расположилась приехавшая вслед за Шкуро добровольческая контрразведка... И началось хватание людей на улицах, в вагонах трамваев, в учреждениях... Арестовывали по самым бессмысленным доносам...

 

К частым дневным и ночным грабежам прибавилось еще колоссальное пьянство; казаки случайно открыли местонахождение двух огромнейших складов вина... И круглые сутки весь гарнизон тащил из погребов вино в бутылках, ведрах, напиваясь до полной потери сознания...

 

Трех пойманных [коммунистов] доставили в комендатуру, и комендант города, молодой есаул, отдал приказ: <Всех трех тут же и сейчас же повесить!>

 

На бульваре, против гостиницы <Астория>, среди движущейся оживленной толпы, казаки поставили приговоренных... и закинули за суки деревьев три петли...

 

Эпштейн, прыгая на одной ноге, оставляя после себя следы капавшей с оторванной ноги крови, добравшись до дерева, зашатался, взмахнул руками и, что-то прохрипев, замертво упал. Он правильно рассчитал время, приняв дозу яда; но казаки, матерно ругаясь, спокойно подняли труп с земли и, просунув мертвую голову в петлю, сильно за ноги потянули к земле охладевшее тело...

 

Улица опустела...

 

Трупы висели целую ночь, и только к полудню другого дня казаки стали ловить на улице бородатых евреев, заставляя их снять с петли висевшие трупы.

 

А спустя день на Троицком базаре какая-то баба указала казакам на каких-то трех простых людей, будто что-то у нее во время большевиков реквизировавших, и казаки сейчас же вынесли всем трем смертный приговор.

 

Тут же на перекладинах навеса были заброшены три петли и совершенно растерявшимся и ничего в те минуты не понимавшим людям было предложено: либо в петлю, либо быть зарубленными шашкой...

 

Ни нечеловеческий рев, поднятый бабами и всем базаром, ни клятвы попавших в несчастье людей о их невиновности ни к чему не привели, и, когда одним размахом саблей голова одного из несчастных покатилась по мостовой, забрызгав вблизи стоявших горячей кровью, оставшиеся два, перекрестившись, покорно полезли в петлю...

 

Трупы висели два дня, а изрубленный саблей был во многих местах обкусан крысами...

 

Повешенные оказались жителями загородной слободки, никогда <ни в чем дурном не замеченные> и занимавшиеся штукатурными работами...

 

Город, являвшийся центром одной из богатейших русских губерний, был в полном распоряжении пьянствовавших казаков; грабежи не прекращались...

 

Творилось что-то кошмарное...

 

Государственная же стража часто выезжала в ближайшие села, вылавливала дезертиров и не являвшихся на объявленную добровольцами мобилизацию.

 

Как-то вернулся из уезда полковник Степанов и, рассказывая журналистам о своей работе в уезде, отрывисто бросил:

 

- Шестерых повесил...

 

Губернатор со стражей сгонял на опушку леса сотни крестьян, бежавших от мобилизации, и косил их пулеметным огнем...

 

Результаты быстро и катастрофически дали себя почувствовать. Негодование среди крестьян росло с неописуемой быстротой... Быстрые кони унесли казаков под самый Орел, а на Украине нарастало грозное негодование, угрожающее каждую минуту разразиться страшным всеуничтожающим движением>.

 

2 Непенин Петр Павлович (1872-1932), генерал-майор. Типичный представитель лучшей части русского офицерства. Участник военных действий в Китае в 1900-1901 гг. русско-японской и Первой мировой войн. Командир стрелкового полка Железной дивизии, Георгиевский кавалер - за участие в Брусиловском прорыве. В Добровольческой армии с ноября 1918 г. Командовал 7-й пехотной дивизией в составе Кавказской армии генерала Врангеля и произвел на последнего <прекрасное впечатление> (во время штурма Царицына). После переброски 7-й дивизии (летом 1919 г.) на Украину участвовал в занятии Полтавы и Киева. Участник боевых действий в Крыму, где командовал пехотной дивизией.

 

5 Вопрос этот многократно обсуждался и в эмигрантской прессе и среди близких друзей В. Г. Короленко. Мы сошлемся вновь на С. П. Мельгунова, который, быть может, глубже других проник в природу террора как такового и постоянно сравнивал при этом террор <красный> и <белый>. Вот что он писал по этому поводу: <А белый террор".. Это главное оружие в руках известной группы социалистов. Это аргумент и части западноевропейской печати. К сожалению, это противопоставление приходится слышать и в рядах более близких единомышленников. Не кто иной, как А. В. Пешехонов в своей брошюре <Почему я не эмигрировал?> во имя своего писательского беспристрастия счел нужным сопроводить характеристику большевистского террора радом именно таких оговорок. Говоря о правительстве ген. Деникина, Пешехонов писал: <Или вы не замечаете крови на этой власти" Если у большевиков имеются чрезвычайки, то у Деникина ведь была контрразведка, а по существу - не то же самое? О, конечно, большевики побили рекорд и количеством жестокостей намного превзошли деникинцев. Но кое в чем и деникинцы ведь перещеголяли большевиков>.

 

И А. В. Пешехонов в пояснение рассказывал об ужасах виселиц в Ростове-на-Дону. Как убедится Пешехонов из этой книги (речь идет о книге <Красный террор в России>, из предисловия к которой мы и

 

приводим цитату. - В. Л.), он1 и здесь ошибался - <перещеголять> большевиков никто не мог. Но не в этом дело... Я не избегаю характеристики <белого террора>... Я допускаю, что мы можем зарегистрировать здесь факты не менее ужасные... Но... <белый> террор явление иного порядка - это прежде всего эксцессы на почве разнузданности власти и мести. Где и когда в актах правительственной политики и даже в публицистике этого лагеря вы найдете теоретическое обоснование террора, как системы власти" Где и когда звучали голоса с призывом к систематическим официальным убийствам? Где и когда это было в правительстве ген. Деникина, адмирала Колчака или барона Врангеля".. Нет, слабость власти, эксцессы, даже классовая месть и... апофеоз террора - явления разных порядков> (выделено нами. - В. Л.).

 

Конечно, белый террор ни в какое сравнение не шел с красным, явно не русским террором, но распущенность и зверства Добровольческой армии (точнее, ее <преломляющей среды>, как определяет В. Г. Короленко) были одной из причин ее поражения. Это признавали и многие белые генералы, и сам Деникин, и В. В. Шульгин, и другие видные деятели белого движения.

 

4 Ирония по поводу <нелепого> устройства русской жизни суть главное в творчестве упомянутых В. Г. Короленко писателей. Но мало кто предполагал, что их некоторые саркастические соображения об <устройстве> русской жизни окажутся почти пророческими, а некоторые актуальными и в наше время. Например, такое <соображение> Салтыкова-Щедрина (из <Дневника провинциала в Петербурге>):

 

<Для того, чтобы искоренить зло, необходимо вооружить власть.

 

Для того же, чтобы власть чувствовала себя вооруженною, необходимо повсюду оную децентрализовать.

 

Затем, уже руководствуясь такими соображениями, предлагаю:

 

1) Губернаторов назначать везде из местных помещиков (олигархов. - В. Л.), яко знающих обстоятельства. Чинами при сем не стесняться, хотя бы был и корнет, но надежного здоровья и опытен.

 

2) По избрании губернатора, немедленно оного вооружить, освободив от всяких репортов, донесений, а тем более от советов с палатами и какими-либо присутствиями.

 

3) Ежели невозможно предоставить губернатору издавать настоящие законы, то предоставить издавать правила и отнюдь не стеснять его в мероприятиях к искоренению зла.

 

4) На каждых пяти верстах поставить особенного дистанционного начальника из знающих обстоятельства местных земледельцев, которого также вооружить, с предоставлением искоренять зло по обстоятельствам.

 

5) Дистанционному начальнику поставить в обязанность быть праздным, дабы он, ничем не стесняясь, всегда был готов принимать нужные меры.

 

6) Уезды разделить на округа (по четыре на уезд), и в каждом >округе учредить из благонадежных и знающих обстоятельства помещиков (олигархов. - В. Л.) особливую комиссию, под наименованием: <Комиссия для исследования благонадежности>.

 

7) Членам сих комиссий предоставить: а) определять степень благонадежности обывателей; б) делать обыски, выемки и облавы, и вообще испытывать: в) удалять вредных и неблагонадежных людей, преимущественно избирая для поселения места необитаемые и ближайшие к Ледовитому океану;

 

8) В вознаграждение трудов положить всем сим лицам приличное и вполне обеспечивающее их содержание.

 

Излагая все сие, не ищу для себя почестей, но буду доволен, ежели за все подъятые мною труды предоставлено мне будет хотя единое утешение - утешение сказать: *И моего тут капля меду есть*.

 

5 О причинах краха России мнений было много, и все они высказывались с точки зрения принадлежности авторов к тому или иному политическому течению. Поэтому ни о каком <единстве мысли и воли>, о котором упоминает Короленко, не могло быть и речи. Мы приведем в качестве примера мнение опытнейшего политического и государственного деятеля, обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, <извлекая> это мнение из его писем к архиепископу Томскому Макарию.

 

<Усерднейше благодарю за сообщенные известия о ваших непорядках и соблазнах... Не оставляю сообщать об этом кому следует (разумеется, царю Николаю II. - В. Л.), - но нельзя не видеть, что ныне многое, бывшее твердым, поколебалось. Начало сего, узел всех этих соблазнов... есть столица, и все это распространяется из центра к окружности. Как бы худо у вас ни было, - здесь, у всех на глазах, не менее худо... И нет руки, которая могла бы и решилась бы остановить это> (1896 г.).

 

<Ныне больше от нас всюду требуется, нежели мы по силам своим дать можем, и в то же время, будучи лишены прежней от гражданских властей поддержки, принуждены лишь одними силами Церкви вести борьбу с плодящимися повсюду лжеучениями, опасными не только для Церкви, но и в особенности для Государства, - в виду всеобщего упадка нравов, который не может не отразиться и на самом духовенстве> (1898 г.).

 

<Могу себе представить, сколько смущения и огорчений доставили Вам поднявшиеся в Томске беспорядки безумной толпы студентов. К сожалению, это безумие, подобно заразительной болезни, охватило всю Россию. И не было бы оно так повально, когда бы не поддерживалось еще вятщим безумием взрослых людей, составляющих у нас общество. Горячка не успокаивается и до сих пор, - ибо, к сожалению, нет еще властной той руки со властным голосом, который изрек бы: до сего дойдеши и не прейдеши... Время повсюду смутное, и дай Бог нам дождаться успокоения смятенных всюду умов. Остается каждому делать свое дело, доколе можно. Приятно узнать от Вас, что Вы замечаете поднятие религиозного духа в городском населении. Народ благочестив еще всюду, и здесь церкви не могут вмешать всех молящихся; но так называемая интеллигенция погрязла в тупом искании увеселений и в разврате мысли... Якоже бысть во дни Ноевы> (1899 г.).

 

<Стоим даже на пороге Нового года в трепетной молитве, <яже имуть приключитися нам не ведуще>. Уповаем на милость Божию, но не можем не ощущать, сколь мы Ея не достойны и какими являемся безумными чадами Божией благодати. Озираясь на истекающее столетие, особливо на вторую его половину, можем ужаснуться, - чего мы в духе лишились и что приобрели для себя, духу противное. Скорбеть надобно особливо о том, что утрачено много простоты и в мыслях и в обычае, и приобретено для сердца много новых желаний и похотей и злых помышлений: все хотят денег и наслаждения, все готовы за деньги поступиться правдою. Да стоит твердыня Церкви Божией... (31.12.99 г.)

 

<И тому не удивляйтесь, что газеты, кои все безумны, нахальны и продажны, печатают клеветы и брань на церковно-приходские школы. Это - <собачий лай>, на который отвечать не следует, а следует вдвое внимательнее смотреть за делом, чтобы в нем обмана не было; ибо внутренние враги человеку, <домашние его>, всего опаснее. Враги сни суть: лень, неправда, обман, равнодушие, своекорыстие> (1900 г.).

 

<...крайне умножились и разврат, и преступление в среде духовенства, особливо же по монастырям, и много срамных дел обливается...> (24.12. 1900 г.)

 

<...нынешнее тяжелое смутное время, когда по судьбам Господним отнят у людей разум, и простые люди молятся Богу и страдают, а сильные мира сего живут, яко же во дни Ноевы. Поистине наступает время, к коему прилагаются слова Ангела, Тайновидцу сказанные: <Скверный да сквернится еще, и праведный да творит правду> (1904 г.).

 

(1906 г.)

 

<Тяжкие дни проживаем мы ныне, русские, верные люди, дети своего Отечества, и не видим спасения. Блаженны те, кто не дожил до наших дней...> (1907 г.)

 

Многое совпадает во взглядах писателя-демократа В. Г. Короленко и <махрового реакционера> К. П. Победоносцева, и прежде всего в предчувствии гибели самодержавной России. Но первый жаждал краха Русской Империи, страстно мечтал о рождении новой либерально-демократической России, а второй умирал в душевных муках вместе со смертельно больной страной... Первый дожил до своей мечты, воспрял, <воссиял духом> и в марте 1917 года с восторгом восклицал: <В несколько дней политическая физиономия России меняется, как по волшебству... Над русской землей загорелась... немеркнущая заря свободы...> Но не прошло и полугода, как писатель с горечью заметил: <Вот мы и дожили до революции, о которой мечтали, как о недосягаемой вершине стремлений целых поколений. Трудновато на этих вершинах, холодно, ветрено...> Что было дальше, прекрасно видно из искреннейших дневников и писем Короленко... Так что, быть может, все-таки прав был именно Победоносцев, задолго до революции увидевший смертельную опасность для родины. Еще в 1887 году он так выразил свое предчувствие в письме к императору

 

Александру III: <Тяжело теперь жить всем людям русским, горячо любящим свое отечество и серьезно разумеющим правду. Тяжело было, и есть, - горько сказать - и еще будет. У меня тягота не спадает с души, потому что вижу и чувствую ежечасно, каков дух времени и каковы люди стали. На крапиве не родится виноград; из лжи не выведешь правды, из смешения лени и невежества с безумием и развратом сам собою не возникает порядок. Что мы посеяли, то и должны пожинать>. Когда же он увидел (после смерти Александра III), что реальная власть стала переходить в руки <космополитов и либералов>, то скептическое настроение его переросло в убеждение, что Россия пошла по гибельному пути самоуничтожения. Он нарисовал своеобразный образ уходящего отечества: <Россия - это бесконечный мир разнообразий, мир бесприютный и терпеливый, совершенно темный: а в темноте этой блуждают волки>.

 

6 При всем своем либерализме во взглядах на устройство России, Короленко и в мыслях не держал возможность деления государства на национальные или автономные республики. Эта гибельная идея родилась уже в смертельно больном мозгу Ленина.

 

Пьем* а А&.

 

Анатолий Васильевич.

 

Я, конечно, не забыл своего обещания написать обстоятельное письмо, тем более что это было и мое искреннее желание1. Высказывать откровенно свои взгляды о важнейших мотивах общественной жизни давно стало для меня, как и для многих искренних писателей, насущнейшей потребностью. Благодаря установившейся ныне <свободе слова>, этой потребности нет удовлетворения. Нам, инакомыслящим, приходится писать не статьи, а докладные записки. Мне казалось, что с вами мне это будет легче. Впечатление от вашего посещения укрепило во мне это намерение, и я ждал времени, когда я сяду за стол, чтобы обменяться мнениями с товарищем писателем о болящих вопросах современности.

 

Но вот кошмарный эпизод с расстрелами во время вашего приезда как будто лег между нами такой преградой, что я не могу говорить ни о чем, пока не разделаюсь с ним. Мне невольно приходится начинать с этого эпизода.

 

Уже приступая к разговору с вами (вернее, к ходатайству) перед митингом, я нервничал, смутно чувствуя, что мне придется говорить напрасные слова над только что зарытой могилой. Но - так хотелось поверить, что слова начальника Чрезвычайной комиссии имеют же какое-нибудь основание и пять жизней еще можно спасти. Правда, уже и по общему тону вашей речи чувствовалось, что даже и вы считали бы этот кошмар в порядке вещей... но... человеку свойственно надеяться...

 

И вот, на следующий день, еще до получения вашей записки, я узнал, что мое смутное предчувствие есть факт: пять бессудных расстрелов, пять трупов легли между моими тогдашними впечатлениями и той минутой, когда я со стесненным сердцем берусь за перо. Только два-три дня назад мы узнали из местных <Известий> имена жертв. Перед свиданием с вами я видел родных Аронова и Миркина, и это отблеск личного драматизма на эти безвестные для меня тени. Я привез тогда на митинг, во-первых, копию официального заключения лица, ведающего продовольствием. В нем значилось, что в деяниях Аронова продовольственные власти не усмотрели нарушения декретов. Во-вторых, я привез ходатайство мельничных рабочих, доказывающее, что рабочие не считали его грубым эксплуататором и спекулянтом. Таким образом, по вопросу об этих двух жизнях были разные, даже официальные, мнения, требовавшие во всяком случае осторожности и проверки. И действительно, за полторы недели до этого в Чрезвычайную комиссию поступило предложение губисполкома, согласно заключению юрисконсульта, освободить Аронова или передать его дело в революционный трибунал.

 

Вместо этого он расстрелян в административном порядке.

 

Вы знаете, что в течение своей литературной жизни я <сеял не одни розы>*. При царской власти я много писал о смертной казни и даже отвоевал себе право говорить о ней печатно много больше, чем это вообще было дозволено цензурой. Порой мне удавалось даже спасать уже обреченные жертвы военных судов, и были случаи, когда после приостановления казни получались доказательства невинности, и жертвы освобождались (напр. в деле Юсупова)2, хотя бывало, что эти доказательства приходили слишком поздно (в деле Глускера'и др.).

 

Но казни без суда, казни в административном порядке - это бывало величайшей редкостью даже и тогда.

 

* Выражение ваше в одной из статей обо мне. (Здесь и далее - примеч. В. Г. Короленко.)

 

Я помню только один случай, когда озверевший Скалой4 (варшавский генерал-губернатор) расстрелял без суда двух юношей. Но это возбудило такое негодование даже в военно-судных сферах, что только <одобрение> после факта неумного царя спасло Скалона от предания суду. Даже члены главного военного суда уверяли меня, что повторение этого более невозможно.

 

Много и в то время и после этого творилось невероятных безобразий, но прямого признания, что позволительно соединять в одно следственную власть и власть, постановляющую приговоры (к смертной казни), даже тогда не бывало. Деятельность большевистских Чрезвычайных следственных комиссий представляет пример - может быть, единственный в истории культурных народов. Однажды один из видных членов Всеукраинской ЧК, встретив меня в полтавской Чрезв. ком. куда я часто приходил и тогда с разными ходатайствами, спросил у меня о моих впечатлениях. Я ответил: если бы при царской власти окружные жандармские управления получили право не только ссылать в Сибирь, но и казнить смертью, то это было бы то самое, что мы видим теперь.

 

На это мой собеседник ответил:

 

- Но ведь это для блага народа.

 

Я думаю, что не всякие средства могут действительно обращаться на благо народа, и для меня несомненно, что административные расстрелы, возведенные в систему и продолжающиеся уже второй год, не принадлежат к их числу. Однажды, в прошлом году, мне пришлось описать в письме к Христ. Георг. Раковскому один эпизод, когда на улице чекисты расстреляли несколько так называемых контрреволюционеров. Их уже вели темной ночью на кладбище, где тогда ставили расстреливаемых над открытой могилой и расстреливали в затылок без дальних церемоний. Может быть, они действительно пытались бежать (немудрено), и их пристрелили тут же на улице из ручных пулеметов. Как бы то ни было, народ, съезжавшийся утром на базар, видел еще лужи крови, которую лизали собаки, и слушал в толпе рассказы окрестных жителей о ночном

 

происшествии.;Я тогда спрашивал у Х... Г. Раковского: считает ли он, что эти несколько человек, будь они даже деятельнейшие агитаторы, могли бы рассказать этой толпе что-нибудь более яркое и более возбуждающее, чем эта картина? Должен сказать, что тогда и местный губисполком, и центральная киевская власть немедленно прекращали (два раза) попытки таких коллективных расстрелов и потребовали передачи дела революционному трибуналу. Суд одного из обреченных Чрезв. комис. к расстрелу оправдал, и этот приговор был встречен рукоплесканиями всей публики. Аплодировали даже часовые красноармейцы, отложив ружья. После, когда пришли деникинцы, они вытащили из общей ямы 16 разлагающихся трупов и положили их напоказ. Впечатление было ужасное, но - к тому времени они сами расстреляли уже без суда несколько человек, и я спрашивал у их приверженцев: думают ли они, что трупы расстрелянных ими, извлеченные из ям, имели бы более привлекательный вид? Да, обоюдное озверение достигло уже крайних пределов, и мне горько думать, что историку придется отметить эту страницу <административной деятельности> ЧК в истории первой Российской Республики, и притом не в XVIII, а в XX столетии.

 

Не говорите, что революция имеет свои законы. Были, конечно, взрывы страстей революционной толпы, обагрявшей улицы кровью даже в XIX столетии. Но это были вспышки стихийной, а не систематизированной ярости5. И они надолго оставались (как расстрел заложников коммунарами) кровавыми маяками, вызывавшими не только лицемерное негодование версальцев, которые далеко превзошли в жестокости коммунаров, но и самих рабочих и их друзей... Надолго это кидало омрачающую и заглушающую тень и на самое социалистическое движение.

 

В сообщении по поводу расстрела Аронова и Мир-кина, появившемся наконец 11 и 12 июня в <Известиях>, говорится, что они казнены за хлебную спекуляцию. Пусть даже так, хотя все-таки невольно вспоминается, что продовольственные власти не усмотрели нарушения декретов, и это разногласие заслуживало хотя [бы] судебной проверки. Вообще, все это мрачное происшествие напоминает общественный эпизод Великой французской революции. Тогда тоже была дороговизна. Объяснялось это также самым близоруким образом - происками аристократов и спекулянтов и возбуждало слепую ярость толпы. Конвент <пошел навстречу народному чувству>, и головы тогдашних Ароновых и Миркиных летели десятками под ножом гильотины. Ничто, однако, не помогало, дороговизна только росла. Наконец парижские рабочие первые очнулись от рокового угара. Они обратились к конвенту с петицией, в которой говорили: <Мы просим хлеба, а вы думаете нас накормить казнями>. По мнению Мишле6, историка-социалиста, из этого утомления казнями в С.-Антуанском предместье взметнулись первые взрывы контрреволюции.

 

Можно ли думать, что расстрелы в административном порядке могут лучше нормировать цены, чем гильотина?

 

В сообщении официальной газеты приведены только четыре имени расстрелянных 30 мая, тогда как определенно говорилось о пяти. Из этого встревоженное население делает заключение, что список неполон. Называют еще другие имена... Между тем если есть что-нибудь, где гласность всего важнее, то это именно в вопросах человеческой жизни. Здесь каждый шаг должен быть освещен. Все имеют право знать, кто лишен жизни, если уж это признано необходимым, за что именно, по чьему приговору. Это самое меньшее, что можно требовать от власти. Теперь население живет под давлением кошмара. Говорят, будто только часть [казненных] приводится в списке. Доходят до чудовищных слухов, будто даже прежняя процедура еще упрощается до невозможного отсутствия всяких форм, говорят, что теперь можно обходиться даже без допроса подсудимого. Думаю, что это только испуганный бред... Но - как выбить из голов населения мысль, что теперь бредит порой и сама действительность"..

 

Мне горько думать, что и вы, Анатолий Васильевич, вместо призыва к отрезвлению, напоминания о справедливости, бережного отношения к человеческой жизни, которая стала теперь так дешева, - в своей речи высказали как будто солидарность с этими <административными расстрелами>. В передаче местных газет это звучит именно так. От души желаю, чтобы в вашем сердце зазвучали опять отголоски настроения, которое когда-то роднило нас в главных вопросах, когда мы оба считали, что движение к социализму должно опираться на лучшие стороны человеческой природы, предполагая мужество в прямой борьбе и человечность даже к противникам. Пусть зверство и слепая несправедливость остаются целиком на долю прошлого, отжившего, не проникая в будущее...

 

Вот, я теперь высказал все, что камнем лежало на моем сознании, и теперь, думаю, моя мысль освободилась от мрачной завесы, которая мешала мне исполнить свое желание - высказаться об общих вопросах.

 

До следующего письма.

 

19 июня 1920 года.

 

 

Это второе письмо я начну с конкретного примера. Так мне легче. Я не политик, не экономист. Я только человек, много присматривавшийся к народной жизни и выработавший некоторое чутье к ее явлениям.

 

В 1893 году я был на всемирной выставке в Чикаго. Приготовления к выставке и сама выставка привлекли в Чикаго массу рабочего люда. После выставки вспыхнули крупные волнения, вызванные наступившей безработицей, и одно время пульмановский городок, невдалеке от Чикаго, и самый город Чикаго оказались во власти восставших рабочих. В предвидении этого тяжелого положения губернатор штата Иллинойс, по фамилии Алтгелдж, человек своеобразный и прямо замечательный по смелости мысли и действий, один из лучших представителей американской демократии, сам стал еще до конца выставки призывать рабочих к тому, чтобы они заранее обдумали свое положение и старались организоваться для взаимопомощи.

 

И вот однажды на огромной площади, у так называемого дворца искусств, невдалеке от берега Мичигана, собрался митинг безработных. Он был грандиозен, как все в Америке. Огромная площадь оказалась залитой целым морем людских голов. Число участников, по предварительному подсчету полиции, далеко превысило двести тысяч еще задолго до часа, назначенного для открытия митинга.

 

Я тоже пошел туда. Картина была своеобразна: над морем людских голов возвышались <платформы>, каждая на двух очень высоких колесах, и с каждой платформы к толпе обращался отдельный оратор. Я слышал тут знаменитого Генри Джорджа, проповедовавшего свой <единый налог>, который должен был сразу разрешить социальный вопрос уничтожением земельной ренты. Социалист Морган, простой кузнец в блузе с засученными рукавами, взывал к силе рабочего класса. Указывая на огромные дома, окружавшие обширную площадь, он говорил: <Вы голодаете, а ведь все это ваше>. С третьей платформы щебетала молоденькая мисс, в то время довольно популярная и усиленно рекомендовавшая... справочные конторы, как лекарство от безработицы. Был и такой оратор-рабочий, который горячо доказывал, что капитал, организуя производство, служит одновременно интересам рабочих и что между этими двумя классами - капиталистами и рабочими - должно установиться прочное дружеское сотрудничество.

 

Ораторы на платформах сменялись, но с каждой говорили люди единомышленные, звучали однородные призывы. В публике все время происходило соответственное движение: переходя от платформы к платформе, каждый имел возможность ознакомиться со взглядами всех партий. Все это, очевидно, тяготело не к тому, чтобы в результате митинга получилось единое мнение, а лишь к тому, чтобы каждый мог получить разносторонние данные для собственного вывода. Остальное предоставлялось затем агитации каждой партии в отдельности.

 

Около меня послышался глубокий вздох. Вздыхал человек в поношенном костюме рабочего, может быть, тоже безработный.

 

- Эх... все это не то, - сказал он, обращаясь ко мне. - Надо было бы им всем сначала сговориться, а сюда прийти с одним выводом. Вот тогда был бы толк.

 

В говорившем мы узнали соотечественника, русского еврея. В компании, с которой я пришел на митинг, был очень интересный человек, тоже русский по происхождению. Но он приехал в Америку ребенком и хотя понимал по-русски (по семейной традиции), но сам говорил уже с трудом. Звали его мистер Стон. Он был, помнится, ремесленник, но уже обратил на себя внимание статьями по рабочему вопросу и поэтому, с одной стороны, играл видную роль в социалистической партии Чикаго, а с другой - губернатор Алтгелдж нашел возможным предложить ему место одного из фабричных инспекторов для официальной охраны интересов фабричных рабочих. В Америке такие парадоксы не редкость.

 

Я обратился к нему с вопросом:

 

- А как вы думаете, мистер Стон? Хотели бы вы, чтобы желание нашего соотечественника исполнилось?

 

- То есть" - спросил мистер Стон, добиваясь более точной формулы, а может быть, и не разобрав значения слов говорившего.

 

- То есть желали бы вы, чтобы во всех этих головах повернулась сразу какая-то логическая машинка и они, да не одни они, а, пожалуй, весь народ обратился бы к вам, социалистам, и сказал бы: <Мы в вашей власти. Устраивайте нашу жизнь>

 

- Сохрани Бог, - ответил американский социалист решительно.

 

- Почему же?

 

- Ни мы, ни эта толпа, ни учреждения Америки еще к этому не готовы. Я - марксист. По нашему мнению, капитализм еще не докончил своего дела. Недавно здесь был Энгельс. Он говорил: <Ваш капитал отлично исполняет свою роль. Все эти дома-монстры отлично послужат будущему обществу. Но роль его еще далеко не закончена>. И это правда. Америка могла бы национализировать пока только одно железнодорожное хозяйство. Оно уже и теперь сосредоточено в руках нескольких миллиардеров. Но уже топливо... Придумать сразу отношения между железнодорожными рабочими и рабочими по топливу - это предмет более сложный, хотя еще возможный. Что же касается до всесторонней организации народного хозяйства огромной страны на социалистических началах, то эта задача для нашей партии еще не по силам. Например - отношения между рабочими квалифицированными и черным трудом могли бы повести к огромным столкновениям. Это легко устраивается только на бумаге, в <Утопиях>. Но мы, марксисты, отлично понимаем, что нам придется иметь дело не с людьми, сразу превратившимися в ангелов, а с миллионами отдельных, скажем даже, здоровых эгоизмов, для примирения которых потребуется трудная выработка и душ и переходных учреждений... Америка дает для этого отличную свободную почву, но пока и только.

 

После митинга в нашей небольшой компании продолжалось обсуждение этого предмета, и я выяснил себе точку зрения американского социалиста, которую и постараюсь теперь восстановить своими словами.

 

Общество не есть организм, но в обществе есть много органического, развивающегося по своим законам. Новые формы назревают в нем так же, как растут на дне океана коралловые рифы. Как известно, такой риф есть сплетение отдельных животных, развивающихся по законам собственной жизни. Сплетаясь, они образуют гряду, которая все растет. То, что можно бы сравнить с социальной революцией, - это тот момент, когда риф поднялся над поверхностью океана. В это время он подвергается свирепым ударам океанских волн, стремящихся снести неожиданное препятствие, с одной стороны. С другой - влияние атмосферы стремится зародить жизнь на этой новой основе. Нужна была долгая органическая работа под водою, чтобы дать для этого устойчивое основание.

 

Не то же ли в обществе? Нужно много условий, как политическая свобода, просвещение, нужна выработка новых общественных сплетений на прежней почве, нужны растущие перемены в учреждениях и в человеческих нравах. Словом, нужно то, что один мой близкий знакомый и друг, основатель румынского социализма, истинный марксист Геря-Доброджану7 назвал <объективными и субъективными условиями социального переворота>.

 

На мой взгляд, это основа философии Маркса. И вот почему Энгельс в самом конце прошлого столетия говорил, что даже Америка еще не готова для социального переворота.

 

У Доброджану нашлись возражатели, которые говорят, что, например, Румыния уже готова. Правда, в ней действительно нет ни объективных, ни субъективных условий для социализма. Но разве мы не видим, что как раз те страны, где есть наиболее развитые объективные и субъективные условия, как Англия, Франция, Америка, отказываются примкнуть к социальной революции, тогда как, наоборот, Венгрия уже объявила у себя советскую республику?* Не передовая в развитии социализма Германия, где социалистические организации развиты более всех стран, а отсталая Россия, которая до Февральской революции не знала совсем легальных социалистических организаций, выкинула знамя социальной революции. Из этого румынские возражатели Доброджану делали как будто вывод: чем меньше <объективных и субъективных условий в стране>, тем она больше готова к социальному перевороту8. Эту аргументацию можно назвать чем угодно, но только не марксизмом.

 

Теперь эти возражатели могут прибавить еще примеры. Приезд делегации английских рабочих закончился горьким письмом к ним Ленина, которое звучит охлаждением и разочарованием9. Зато с Востока Советская

 

* Эта полемика велась в то время, когда в Венгрии существовала, хотя и кратковременная, советская республика.

 

республика получает горячие приветствия. Но - следует только вдуматься, что знаменует эта холодность английских рабочих-социалистов и приветы фанатического Востока, чтобы представить себе ясно их значение.

 

На днях я прочитал в одной из советских газет возмущенное возражение турецкому <социалисту> Балие-ву, статьи которого по армянскому вопросу отзывают прямыми призывами к армянской резне. Таков этот восточный социализм даже в европейской Турции. Когда же вы захотите ясно представить себе картину этих своеобразных восточных митингов на площадях перед мечетями, где странствующие дервиши призывают сидящих на корточках слушателей к священной войне с европейцами и вместе к приветствию русской Советской республики, то едва ли вы скажете, что тут речь идет о прогрессе в смысле Маркса и Энгельса... Скорее наоборот: Азия отзывается на то, что чувствует в нас родного, азиатского.

 

До следующего письма.

 

11 июля 1920 года.

 

В моих письмах к вам опять произошел значительный перерыв. Отчасти это случилось потому, что я был нездоров, но только отчасти. Главная же причина в том, что я был занят другим. Опять <конкретные случаи> не оставляли времени для общих вопросов. Вы легко догадываетесь, какие это конкретные случаи. Бессудные расстрелы происходят у нас десятками, и - опять мои запоздалые или безуспешные ходатайства. Вы скажете: вольно же во время междоусобия проповедовать кротость. Нет, это не то. Я никогда не думал, что мои протесты против смертной казни, начавшиеся с <Бытового явления> еще при царской власти, когда-нибудь сведутся на скромные протесты против казней бессудных или против детоубийства. Вот мое письмо к председателю нашего губисполкома, товарищу Порайко, из которого вы увидите, какие конкретные случаи отвлекли меня от обсуждения общих вопросов. <Товарищ Порайко.

 

Я получил от вас любезный ответ на свое письмо. Очевидно, заботясь о моем душевном спокойствии, вы сообщили, что дело, о котором я писал, <передано в Харьков>. Благодарю вас за эту любезность по отношению ко мне лично, но я узнал, что 9 человек расстреляны уже накануне", в том числе одна девушка 17 лет и еще двое малолетних. Теперь мне известно, что Чрезвычайная комиссия <судит> и других миргород-чан, и опять является возможность бессудных казней. Я называю их <бессудными> потому, что ни в одной стране в мире роль следственных комиссий не соединяется с правом постановлять приговоры, да еще к смертной казни. Всюду действия следственной комиссии проверяются судом, при участии защиты. Это было даже при царях.

 

Чтобы не запоздать, как в тот раз, я заранее заявляю свой протест. Насколько мой слабый голос будет в силах, я до последнего дыхания не перестану протестовать против бессудных расстрелов и против детоубийства>.

 

В тот же день (7 июля) вечером мне пришлось послать тому же лицу дополнительное письмо.

 

<В дополнение к моему утреннему письму спешу сообщить вам важное сведение, которое достоверно узнал только сегодня. После подавления прошлогоднего восстания, когда 14 человек было расстреляно в Миргороде (карательным отрядом), большевистская власть сочла себя удовлетворенной, и на улицах было расклеено объявление об амнистии по этому делу. Теперь губчека опять судит тех же лиц, которые, надеясь на верность слову советского правительства, доверились обещанной амнистии. Это обстоятельство извест-

 

* Совершенно так же, замечу для вас, Анатолий Васильевич, как во время вашего приезда.

 

но всем миргородчанам. Хорошо известно оно и одному из видных членов Полтавской Чрезв. комис. тов. Литвину.

 

Неужели возможны казни даже при этих обстоятельствах" Это было бы настоящим позором для советской власти>.

 

По такому же поводу мне пришлось еще писать к Христиану Георгиевичу Раковскому и председателю Всеукраинского Центр. Исполнительного Комитета тов. Петровскому. Последнее письмо считаю тоже не лишним привести здесь.

 

<Многоуважаемый товарищ Петровский.

 

Я уже обращался по этому делу к тов. Раковскому. Теперь решаюсь обратиться к вам. Дело это - ходатайство относительно малолетней дочери крестьянина Евдокии Пищалки, приговоренной полтавской ЧК к расстрелу. Двенадцать человек по этому делу уже расстреляны*. Пищалка пока оставлена до решения ее участи в харьковских центральных учреждениях. Я не могу поверить, чтобы в этих высших инстанциях могли одобрить расстрел малолетней, в чем уже усомнилась даже здешняя Чрезвыч. комис. Сестра Пищалки едет к вам с последней надеждой. Неужели возможно, что она вернется без успеха и эта девочка** - пережившая уже ужас близкой казни и агонию нескольких дней ожидания - будет все-таки расстреляна?

 

Пользуюсь случаем, чтобы сообщить еще следующее: теперь решается судьба людей, привлеченных к делу о прошлогоднем миргородском восстании, по которому уже была объявлена амнистия. Говорят, это ошибка миргородской Чрезвычайной комиссии, которая не имела права объявлять амнистии. Как бы то ни было, она была объявлена, и о ней были расклеены официальные объявления на улицах Миргорода после того, как карательный отряд расстрелял 14 человек. Это было сделано официально, от имени советской власти. Может ли быть, чтобы люди, доверив-

 

* Кажется, ошибка. В официальной газете приведено 9 фамилий. ** Ей недавно исполнилось только 17 лет.

 

шиеся слову советской власти, были расстреляны в прямое нарушение обещания?>

 

Тов. Петровский дал телеграмму в Полтаву - не приводить приговора над малолетней в исполнение, и Пищалка, как говорят, отправлена в Харьков. Но так как <отправить в Харьков> - это формула, которая у нас равносильна <отправить на тот свет> (так в справочном бюро отвечают родным о расстрелянных), то в глазах населения судьба Пищалки остается мрачно-сомнительной. Так же, по-видимому, не казнили до сих пор амнистированных, и они пока содержатся в заключении. Надо заметить, что после амнистии некоторые из них находились даже на советской службе и, по-видимому, в новых проступках не обвиняются.

 

Как раз на этом месте моего письма мне сообщили, что ко мне пришла какая-то девочка. Я вышел и узнал, что эта девочка и есть Пищалка. Она вернулась из Харькова свободной. Это доставило мне глубокую радость за нее и за ее семью. Но - я не могу радоваться за нашу родину, где могла идти речь о расстреле этого ребенка и где ее уж вывели из арестантских рот вместе с другими, которые назад не вернулись.

 

Знаю, что наше время доставляет много таких <конкретных случаев>, даже более потрясающих и трагических. Но я счел не лишним привести их здесь как фон, на котором мы с вами ведем теперь обсуждение общих вопросов*.

 

Возвращаюсь к параллели, поставленной в предыдущем письме.

 

Над Россией ход исторических судеб совершил почти волшебную и очень злую шутку. В миллионах русских голов в каких-нибудь два-три года повернулся внезапно какой-то логический винтик, и от слепого преклонения перед самодержавием, от полного равнодушия к политике наш народ сразу перешел... к коммунизму, по крайней мере коммунистическому правительству10.

 

* После отправки этого письма, в конце августа, освободили по распоряжению из Харькова также амнистированных ранее Миргород це в.

 

Нравы остались прежние, уклад жизни тоже. Уровень просвещения за время войны сильно подняться не мог, однако выводы стали радикально противоположные. От диктатуры дворянства (<совет объединенного дворянства>) мы перешли к <диктатуре <пролетариата>. Вы, партия большевиков, провозгласили ее, и народ прямо от самодержавия пришел к вам и сказал: <Устраивайте нашу жизнь>.

 

Народ поверил, что вы можете это сделать. Вы не отказались. Вам это казалось легко, и вы непосредственно после политического переворота начали социальную революцию.

 

Известный вам английский историк Карлейлы1 говорил, что правительства чаще всего погибают от лжи. Я знаю, теперь такие категории, как истина или ложь, правда или неправда, менее всего в ходу и кажутся <отвлеченностями>. На исторические процесы влияет только <игра эгоизмов>. Карлейль был убежден и доказывал, что вопросы правды или лжи отражаются в конце концов на самых реальных результатах этой <игры эгоизмов>, и я думаю, что он прав. Вашей диктатуре предшествовала диктатура дворянства. Она покоилась на огромной лжи, долго тяготевшей над Россией. Отчего у нас после крестьянской реформы богатство страны не растет, а идет на убыль, и страна впадает во все растущие голодовки" Дворянская диктатура отвечала: от мужицкой лени и пьянства. Голодовки растут не оттого, что у нас воцарился мертвящий застой, что наша главная сила, земледелие, скована дурными земельными порядками, а исключительно от недостатка опеки над народом лентяев и пьяниц. Мне с товарищами в голодные годы приходилось много бороться в литературен собраниях с этой чудовищной ложью. Что у нас пьянства было много, это была правда, но правда только частичная. Основная же сущность крестьянства, как класса, состояла не в пьянстве, а в труде, и притом труде, плохо вознаграждаемом и не дававшем надежды на прочное улучшение положения. Вся политика последних десятилетий царизма была основана на этой лжи. Отсюда всевластие земского начальника и преобладание дворянства во всем гражданском строе и в земстве. Эта вопиющая ложь проникала всю нашу жизнь... Образованное общество пыталось с нею бороться, и в этой <оппозиции> участвовали даже лучшие элементы самого дворянства. Но народные массы верили только царям и помогали им подавлять всякое свободолюбивое движение. У самодержавного строя не было умных людей, которые поняли бы, как эта ложь, поддерживаемая слепой силой, самым реальным образом ведет строй к гибели.

 

Формула Карлейля, как видите, пригодна, пожалуй, для определения причины гибели самодержавия. Вместо того, чтобы внять истине и остановиться, оно только усиливало ложь, дойдя, наконец, до чудовищной нелепости <самодержавной конституции>, т.е. до мечты обманом сохранить сущность абсолютизма в конституционной форме.

 

И строй рухнул.

 

Теперь я ставлю вопрос: все ли правда и в вашем строе? Нет ли следов такой же лжи в том, что вы успели теперь внушить народу?

 

По моему глубокому убеждению, такая ложь есть, и даже странным образом она носит такой же широкий, <классовый> характер. Вы внушили восставшему и возбужденному народу, что так называемая буржуазия (<буржуй>) представляет только класс тунеядцев, грабителей, стригущих купоны, и - ничего больше.

 

Правда ли это" Можете ли вы искренне говорить это? В особенности можете ли это говорить вы - марксисты?

 

Вы, Анатолий Васильевич, конечно, отлично еще помните то недавнее время, когда вы - марксисты - вели ожесточенную полемику с народниками. Вы доказывали, что России необходимо и благодетельно пройти через <стадию капитализма>. Что же вы разумели тогда под этой благодетельной стадией? Неужели только тунеядство буржуев и стрижку купонов"

 

Очевидно, вы тогда разумели другое. Капиталистический класс вам тогда представлялся классом, худо ли, хорошо ли, организующим производство. Несмотря на все его недостатки, вы считали, совершенно согласно с учением Маркса, что такая организация благодетельна для отсталых в промышленном отношении стран, каковы, например, Румыния, Венгрия и... Россия.

 

Почему же теперь иностранное слово <буржуа> - целое, огромное и сложное понятие, с вашей легкой руки превратилось в глазах нашего темного народа, до тех пор его не знавшего, в упрощенное представление о <буржуе>, исключительно тунеядце, грабителе, ничем не занятом, кроме стрижки купонов"

 

Совершенно так же, как ложь дворянской диктатуры, подменившая классовое значение крестьянства представлением о тунеядце и пьянице, ваша формула подменила роль организатора производства - пускай и плохого организатора - представлением исключительно грабителя. И посмотрите опять, насколько прав Карлейль с своей формулой. Грабительские инстинкты были раздуты у нас войной и потом беспорядками, неизбежными при всякой революции. Бороться с ними необходимо было всякому революционному правительству. К этому же побуждало и чувство правды, которое обязывало вас, марксистов, разъяснять искренно и честно ваше представление о роли капитализма в отсталых странах. Вы этого не сделали. Тактическим соображениям вы пожертвовали долгом перед истиной. Тактически вам было выгодно раздуть народную ненависть к капитализму и натравить народные массы на русский капитализм, как натравливают боевой отряд на крепость. И вы не остановились перед извращением истины. Частичную истину вы выдали за всю истину (ведь и пьянство тоже было). И теперь это принесло плоды. Крепость вами взята и отдана на поток и разграбление. Вы забыли только, что эта крепость - народное достояние, добытое <благодетельным процессом>, что в этом аппарате, созданном русским капитализмом, есть многое, подлежащее усовершенствованию, дальнейшему развитию, а не уничтожению. Вы внушили народу, что все это - только плод грабежа, подлежащий разграблению в свою очередь. Говоря это, я имею в виду не одни материальные ценности в виде созданных капитализмом фабрик, заводов, машин, железных дорог, но и те новые процессы и навыки, ту новую социальную структуру, которую вы, марксисты, сами имели в виду, когда доказывали благодетельность <капиталистической стадии>.

 

В 1902 году разыгрались в некоторых местах Полтавской и смежной Харьковской губернии широкие аграрные беспорядки. Крестьяне вдруг кинулись грабить помещичьи экономии и затем, по прибытии властей, покорно становились на колени и так же покорно ложились под розги. Когда их вдобавок стали судить, то мне пришлось одно время служить посредником между ними и с организовавшейся защитой. В это время в моем кабинете в Полтаве крестьяне собирались порой в значительном количестве, и я старался присмотреться к их взглядам на происшедшее. Сами они были о нем не очень высокого мнения. Они называли все движение <грабижкой>, и самые благоразумные из них объясняли возникновение этой <грабижки> по-своему: <Як дитина не плаче, то и маги не бане>. Они понимали, что грабеж - не подходящий приступ для каких бы то ни было улучшений, но, доведенные до отчаяния, старались хоть чем-нибудь обратить внимание <благодетеля царя> на свое положение. Остальное сделала слепая жадность, и движение приняло широкие размеры. Но царское правительство было слепо и глухо. Оно знало только необходимость дальнейшей опеки и <вечность незыблемых основ> и из внезапно грозно прокинув-шейся <грабижки> не сумело сделать вывода. Попытка (довольно разумная) аграрной реформы первой Думы была задушена, а побуждения, двигавшие крестьянскими массами во время <грабижки>, остались до времени революции. Вы, большевики, отлили их в окончательную форму. Своим лозунгом <грабь награбленное> вы сделали то, что деревенская <грабижка>, погубившая огромные количества сельскохозяйственного имущества без всякой пользы для вашего коммунизма, перекинулась и в города, где быстро стал разрушаться созданный капиталистическим строем производственный аппарат.

 

Борьба с этим строем приняла характер какой-то Осады неприятельской крепости. Всякое разрушение осаждаемой крепости, всякий пожар в ней, всякое уничтожение ее запасов выгодно для осаждающих. И вы тоже считали своими успехами всякое разрушение, наносимое капиталистическому строю, забывая, что истинная победа социальной революции, если бы ей суждено было совершиться, состояла бы не в разрушении капиталистического производственного аппарата, а в овладении им и в его работе на новых началах.

 

Теперь вы спохватились, но, к сожалению, слишком поздно, когда страна стоит в страшной опасности перед одним забытым вами фронтом, фронт этот- враждебные силы природы.

 

До следующего письма.

 

4 августа 1920 года.

 

На этот раз можно, кажется, обойтись без конкретных случаев, и я попытаюсь сразу перейти к общим вопросам, пока события не завладели еще моим настроением.

 

Начинаю это письмо под впечатлением английской делегации. В нашем местном официозе напечатана или перепечатана откуда-то статья <Наша скорбь>, сопровождающая письмо Ленина к английским рабочим. В ней прямо говорится, что наряду с гордостью, нашим революционным первенством, русские коммунисты переживают <трагедию одиночества>. В письме Ленина звучит, по мнению автора, недоумение по поводу <самой возможности в нашу беспримерную эпоху таких <вождей> рабочих масс, каково большинство приехавших в Россию английских делегатов>... <Английские тредюнионисты, ничему, в сущности, не научившие

 

 

ся, к несчастью, все еще представляют огромные массы английских рабочих>.

 

Так как вы, партия коммунистов, являетесь только представителями <диктатуры русского пролетариата>, то отсюда следует вывод, что наш пролетариат в своей массе шагнул далеко вперед в сравнении с английскими тредюнионистами, движение которых представляет уже целую историю. В других советских газетах не раз уже повторялось, что вожди старого немецкого социализма, даже такие, как Каутский, являются презренными соглашателями и даже продались <буржуазии>*.

 

Отбросив то, что можно объяснить полемической несдержанностью и увлечением, остается все-таки факт: европейский пролетариат за вами не пошел и его настроение в массе является настроением того американского социалиста Стона, мнение которого я приводил во втором письме. Они думают, что капитализм даже в Европе не завершил своего дела и что его работа еще может быть полезной для будущего. При переходе к этому будущему от настоящего не все подлежит уничтожению и разгрому. Такие вещи, как свобода мысли, собраний, слова и печати, для них не простые <буржуазные предрассудки>, а необходимое орудие дальнейшего будущего, своего рода палладиум, который человечество добыло путем долгой и небесплодной борьбы и прогресса. Только мы, никогда не знавшие вполне этих свобод и не научившиеся пользоваться ими совместно с народом, объявляем их <буржуазным предрассудком>, лишь тормозящим дело справедливости.

 

Это огромная ваша ошибка, еще и еще раз напоминающая славянофильский миф о нашем <народе-богоносце> и еще более - нашу национальную сказку об Иванушке, который без науки все науки превзошел и которому все удается без труда, по щучьему велению. Самая легкость, с которой вам удалось повести за собой наши народные массы, указывает не на нашу готовность к социалистическому строю, а, наоборот, на незрелость нашего народа. Механика знает полезное и вредное сопротивление. Вредное мешает

 

* Полтавские <Известия> (<Вюти>), N° 24, 27 июня 1920 года.

 

работе механизма и подлежит устранению. Но без полезного сопротивления механизм будет вращаться впустую, не производя нужной работы. Это именно случилось и у нас. Вы выкинули самые максималистские лозунги, вы воюете во имя социализма, вы побеждаете его именем на полях сражения, но вся эта суета во имя коммунизма нисколько не знаменует его победы.

 

В Румынии, которая во многом напоминает Россию, мне рассказывали случай, яркий, как нарочно придуманный анекдот, но тем не менее действительный. Там сохранились еще крупные поместья со всеми признаками нашего старинного боярства. Даже зовутся владельцы боярами, несомненно от славянского слова.

 

Порой такие бояре, особенно из молодых, склонны к крайним партиям, и многие из них проходили школу социализма Доброджану. Как-то один из таких бояр, путешествуя по Швейцарии, заинтересовался анархизмом и познакомился с ученым садовником-анархистом. Пили брудершафт и так понравились друг другу, что боярин стал звать анархиста в Румынию. У него на родине огромные имения, в том числе много земли под лесом, и он решил часть этого леса обратить в общественный парк. Это соответствовало взглядам анархиста: все имения боярина он охотно превратил бы в общую собственность, и он честно предупредил об этом приятеля. Он предвидит, что румыны, у которых есть такие <бояре>, очевидно, представляют молодой народ, не зараженный еще, как швейцарцы, буржуазными предрассудками, и потому там легче провести анархические идеи. Он предупреждает, что при первых признаках революции он не только не станет защищать частной собственности боярина, но, наоборот, сейчас же предоставит ее народу. Боярин согласился, - может быть, потому, что опасность не казалась ему такой близкой...

 

И вот водном углу Румынии ученый садовник-анархист на деньги и на земле боярина завел образцовый парк общественного пользования. Вскоре, однако, раскрылись неудобства, истекающие из <молодости народа>: на столах, на скамьях, на стенах появились скабрезные надписи, цветы бесцеремонно срывались, ветви на невиданных деревьях обламывались, ретирады превратились в клоаки. Анархист обратился с красноречивым воззванием, в котором объяснил, что парк отдается в распоряжение и под защиту населения: не надо срывать цветов, не надо обламывать ветви, не надо неприличных надписей... Но <молодой народ> ответил на пафос анархиста-теоретика своеобразным юмором: надписи появились уже вырезанные ножами, цветы и деревья уничтожались с ожесточением, ретирады еще более загажены. Тогда садовник пришел к боярину и сказал:

 

- Я не могу жить в вашей стране. Народ, который не научился, как вести себя в публичных местах, еще слишком далек от анархизма в моем смысле.

 

Этот случай объясняет суть моей мысли. Не всякое отсутствие навыков буржуазного общества знаменует готовность к социализму. Когда-то наш анархист Бакунин написал: <Нам надо войти в союз со всеми ворами и разбойниками русской земли>. Он был теоретик по преимуществу и анархист, отрицавший собственность в теории. Вор отрицает ее практически. Пусть практика сольется с теорией. Но теперь такое рассуждение кажется великой наивностью: между отрицанием собственности анархиста-философа, далеко заглянувшего в будущее, и таким же отрицанием простого вора лежит целая бездна. Вору нужно сначала вернуться назад, выработать в себе честное отношение к чужой собственности, то есть то, чему учит <капиталистическая стадия>, и уже затем не индивидуально, а вместе со всем народом думать об общественном отрицании собственности.

 

Вы скажете, что наш народ не похож на тех румын, о каких мне рассказывали. Я знаю: в степени есть разница даже и в самой Румынии. Но - давайте честно и с любовью к истине поговорим о том, что такое теперь представляет наш народ.

 

Вы допустите, вероятно, что я не менее любого большевика люблю наш народ; допустите и то, что я доказал это всей приходящей к концу жизнью... Но я люблю его не слепо, как среду, удобную для тех или других эспериментов, а таким, каков он есть в действительности. Когда я путешествовал по Америке, например, я с удовольствием думал о том, что у нас невозможны такие суды Линча, какой около того времени разыгрался в одном из южных штатов: негр изнасиловал белую девушку и, чтобы скрыть преступление, убил ее. Население городка устроило суд и сожгло его живым на костре. Корреспонденты описывали шаг за шагом такие подробности: веревки перегорели, и несчастный сполз с костра. Толпа предоставила отцу убитой особую честь: он взял негра на свои дюжие руки и опять бросил в костер.

 

Я думаю, что даже и теперь, во время величайшего озверения, у нас подобное явление невозможно. Славянская натура нашего народа мягче англосаксонской. У нас даже смертная казнь введена только греками вместе с христианством13. Но это не мешает мне признать, что в Америке нравственная культура гораздо выше. Случай с негром - явление настолько исключительное, что эта исключительность и вызвала такой зверский суд толпы. В обычное же время, в среднем, молоденькая девушка может безопасно путешествовать по всей стране, охраняемая твердостью общественных нравов. Можно ли то же сказать о наших нравах" У нас такая путешественница может на всяком шагу попасть в сети общей нашей распущенности и развращенности. По натуре, по природным задаткам наш народ не уступает лучшим народам мира, и это заставляет любить его. Но он далеко отстал в воспитании нравственной культуры. У него нет того самоуважения, которое заставляет воздерживаться от известных поступков, даже когда этого никто не узнает. Это надо признать, и надо вывести из этого необходимые последствия.

 

Нам надо пройти еще довольно долгую и суровую школу. Вы говорите о коммунизме. Не говоря о том, что коммунизм есть еще нечто неоформленное и неопределенное, и вы до сих пор не выяснили, что вы под ним разумеете, - для социального переворота в этом направлении нужны другие нравы. Из одного и того же вещества углерода получаются и чудные кристаллы алмаза, и амфорный уголь. Значит, есть какая-то разница во внутреннем строении самих атомов. То же нужно сказать и о человеческих атомах, из которых составляется общество: не всякую форму можно немедленно скристаллизовать из данного общества. Во многих городах Швейцарии уже теперь вы можете безопасно оставить любую вещь на бульваре и, вернувшись, застанете ее на том же месте. А у нас - будем говорить прямо... Точный учет в таком вопросе, конечно, труден, но вы знаете, у нас есть поговорка: не клади плохо, не вводи вора в грех. И вы, вероятно, согласитесь, что на тысячу человек, которые прошли бы мимо какой-нибудь плохо лежащей вещи, в Европе процент соблазнившихся будет гораздо меньше, чем в России. А ведь и такая разница уже имеет огромное значение для кристалла. Прошлую осень я был в украинской деревне и много разговаривал с крестьянами обо всем происходящем. Когда я рассказал о том, как в Тулузе моя дочь с мужем прожили год на квартире, населенной рабочими, ни разу не запирая на ночь дверей, - это возбудило величайшее удивление.

 

- А у нас, - грустно сказал на это один хороший и разумный крестьянин, - особенно в нынешнее время, если хлопчик принесет матери чужое, то иная мать его даже похвалит: хорошо, что несешь в дом, а не из дому.

 

И это с тех пор, как вы провозгласили коммунизм, не ослабло, а усилилось в огромной степени.

 

Маленький, но многозначительный пример: чтобы хоть несколько ослабить недостаток в продовольствии, городское управление Полтавы (еще <буржуазное>) поощряло разработку всех свободных участков земли. Таким образом, участки перед домами на улицах оказались засаженными картошкой, морковью и проч. То же и относительно свободных мест в городском саду. Это уже несколько лет стало традицией.

 

В этот год картофель уродился превосходный, но... его пришлось выкопать всюду задолго до того, как он поспел, потому что по ночам его просто крали. Кто крал - на этот раз это не важно. Дело, однако, в том, что одни трудились, другие пользовались. Треть урожая погибла потому, что картофель не дорос, запасов на зиму из остальной части сделать не пришлось, потому что недоспевший картофель гнил. Я видел группу бедных женщин, которые утром стояли и плакали над разоренными ночью грядами. Они работали, сеяли, вскапывали, пололи. А пришли другие, порвали кусты, многое затоптали, вырвали мелочь, которой еще надо было доходить два месяца, и сделали это в какой-нибудь час.

 

Это пример, указывающий, что такую вещь, как нравственные свойства народа, можно выразить в цифрах. При одном уровне нравственности урожай был бы такой-то, и городское население до известной степени было бы обеспечено от зимнего голода. У нашего народа <при коммунизме> огромная часть урожая прямо погибла от наших нравов. Еще больший ущерб предстоит от того, что на будущий год многие задумаются обрабатывать пустые места, - никому неохота трудиться для воров... И никакими расстрелами вы с этой стихией не справитесь. Тут нужно нечто другое, и во всяком случае до коммунизма еще далеко.

 

Я хотел в этом письме обойтись без конкретных случаев. Но я едва закончил это письмо. У нас продолжается прежнее. По временам ночью слышатся выстрелы. Если это в юго-западной стороне - значит, подступают повстанцы, если в юго-восточной стороне кладбища - значит, кого-нибудь (может быть, многих) расстреливают. Обе стороны соперничают в жестокости. Вся наша Полтавщина похожа на пороховой погреб, и теперь идет уже речь о расстреле заложников, набранных из мест, охваченных повстаньем. Мера, если бы ее применить, бессмысленная, жестокая и только вредная для тех, кто ее применяет. Во время войны, особенно когда я был во Франции, я следил за этим варварским институтом, завещанным нам средними веками, и должен сказать, что даже во время войны действительных расстрелов заложников, кажется, не было. Французы обвиняли в этом немцев, немцы французов. Но кажется, что заложничестве только и годилось для взаимных обвинений, а не для действительного употребления. То же нужно сказать и о нас: молодежи, скрывающейся теперь в лесах, и Махно, насторожившемуся уже поблизости, мало горя, если несколько стариков будут расстреляны. Это только даст им несколько новых приверженцев и окончательно озлобит нейтральное население. Ввиду, может быть, этих соображений, до сих пор расстрелов заложников еще не было. Но достаточно и того, что тюрьмы ими полны*. Сколько горя это вносит в семьи - это мне ясно видно по тем, кто приходит ко мне в слезах. И сколько работников отнято у этих семей в самый разгар сбора урожая.

 

А Махно, называющий себя, кстати сказать, анархистом, уже выпустил в местностях, им занятых, свои деньги. Мне говорили, что на них написано два дву-стишья: <Ой, жшко, веселись, в Махна гроши завелись>. И другое: <Хто цих грошей не братиме, того Махно дратиме>.

 

Вообще это фигура колоритная и до известной степени замечательная. Махно - это средний вывод украинского народа (а может быть, и шире). Ни одна из воюющих сторон без него не обходилась. Вам он помог при взятии Донецкого бассейна. Потом помогал добровольцам, хотя бы пассивно, очистив фронт. При последнем занятии Полтавы махновцы опять помогали вам. А затем советская власть объявила его вне закона. Но он над этим смеется, и этот смех напоминает истинно мефистофельскую гримасу на лице нашей революции13.

 

19 августа 1920 года.

 

* Увы! После этого о расстрелах заложников сообщалось даже в официальных <Известиях>.

 

Приходится задуматься о причинах явного разлада между западноевропейскими вожаками социализма и вами, вождями российского коммунизма. Ваша монопольная печать объясняет его тем, что вожди социализма в Западной Европе продались буржуазии. Но это, простите, такая же пошлость, как и то, когда вас самих обвиняли в подкупности со стороны Германии1*.

 

Нет надобности искать низких причин для объяснения факта этого разлада. Он коренится гораздо глубже, - в огромной разнице настроений. Дело в том, что вожди европейского социализма в течение уже десятков лет руководили легально массовой борьбой своего пролетариата, давно проникли в эти массы, создали широкую и стройную организацию, добились ее легального признания.

 

Вы никогда не были в таком положении. Вы только конспирировали и, самое большее, - руководили конспирацией, пытавшейся проникнуть в рабочую среду. Это создает совершенно другое настроение, другую психологию.

 

Европейские руководители социализма, принимая то или другое решение, рекомендуя его своим последователям, привыкли взвешивать все стороны этого шага. Когда, например, объявлялась стачка, то вождям приходилось обдумывать не только ее агитационное значение, но и всесторонние последствия ее для самой рабочей среды, в том числе данное состояние промышленности. Сможет ли масса выдержать стачку, в состоянии ли капитал уступить без расстройства самого производства, которое отразится опять на тех же рабочих" Одним словом, они принимали ответственность не только за саму борьбу, но и за то, как отразится рекомендуемая ими мера на благосостоянии рабочих. Они привыкли чувствовать взаимную зависимость между капиталом и трудом.

 

Вы в таком положении никогда не были, потому что, благодаря бессмысленному давлению самодержавия, никогда не выступали легально. Вам лично приходилось тоже рисковать, приходилось сидеть в тюрьмах за то, что во всей Европе уже было признано правом массы и правом ее вождей, и этот риск тюрьмы, ссылки, каторги заменял для вас в ваших собственных глазах и в глазах рабочих всякую иную ответственность. Если от ошибки в том или другом вашем плане рабочим и их семьям приходилось напрасно голодать и терпеть крайнюю нужду, то и вы получали свою долю страдания в другой форме.

 

И вот почему вы привыкли звать всегда к самым крайним мерам, к последнему выводу из схемы, к конечному результату. Вот почему вы не могли выработать чутья к жизни, к сложным возможностям самой борьбы и вот откуда у вас одностороннее представление о капитале как исключительно о хищнике, без усложняющего представления об его роли в организации производства.

 

И отсюда же ваше разочарование и горечь по отношению к западноевропейскому социализму.

 

Рабочие вначале пошли за вами. Еще бы. После идиотского преследования всяких попыток к борьбе с капиталом вы сразу провозгласили пролетарскую диктатуру. Рабочим это льстило и много обещало... Они ринулись за вами, т.е. за мечтой немедленного осуществления социализма.

 

Но действительность остается действительностью. Для рабочей массы тут все-таки не простая схема, не один конечный результат, как для вас, а вопрос непосредственной жизни их и их семей. И рабочая масса прежде всех почувствовала на себе последствия вашей схематичности. Вы победили капитал, и он лежит теперь у ваших ног, изувеченный и разбитый. Вы не заметили только, что он соединен еще с производством такими живыми нитями, что, убив его, вы убили также производство. Радуясь своим победам над деникин-цами, над Колчаком, над Юденичем и поляками, вы не заметили, что потерпели полное поражение на гораздо более обширном и важном фронте. Это тот фронт, на протяжении которого на человека со всех сторон наступают враждебные силы природы. Увлеченные односторонним разрушением капиталистического строя, не обращая внимания ни на что другое в преследовании этой своей схемы, вы довели страну до ужасного положения. Когда-то в своей книге <В голодный год> я пытался нарисовать то мрачное состояние, к которому вело самодержавие: огромные области хлебной России голодали, и голодовки усиливались. Теперь гораздо хуже, голодом поражена вся Россия, начиная со столиц, где были случаи голодной смерти на улицах. Теперь, говорят, вы успели наладить питание в Москве и Петербурге (надолго ли и какой ценой"). Но зато голод охватывает пространства гораздо большие, чем в 1891-1892 годах в провинции. И главное - вы разрушили то, что было органического в отношениях города и деревни: естественную связь обмена. Вам приходится заменять ее искусственными мерами, <принудительным отчуждением>, реквизициями при посредстве карательных отрядов, когда деревня не получает не только сельскохозяйственных орудий, но за иголку вынуждена платить по 200 рублей и больше, - в это время вы устанавливаете такие твердые цены на хлеб, которые деревне явно невыгодны. Вы обращаетесь в своих газетах к селянам со статьями, в которых доказываете, что деревне выгодно вас поддерживать. Но, устраняя пока вопрос по существу, - вы говорите на разных языках; народ наш еще не привык обобщать явления.

 

Каждый земледелец видит только, что у него берут то, что он произвел, за вознаграждение, явно не эквивалентное его труду, и делает свой вывод: прячет хлеб в ямы. Вы его находите, реквизируете, проходите по деревням России и Украины каленым железом, сжигаете целые деревни и радуетесь успехам продовольственной политики. Если прибавить к этому, что многие области в России тоже поражены голодом, что оттуда в нашу Украину, например, слепо бегут толпы голодных людей, причем отцы семей, курские и рязанские мужики, за неимением скота сами впрягаются в оглобли и тащат телеги с детьми и скарбом, - то

 

картина выходит более поразительная, чем все, что мне приходилось отмечать в голодном году... И все это не ограничивается местностями, пораженными неурожаем. Уже два месяца назад у нас в Полтаве я видел человека, который уже шестой день <не видел хлеба>, пробиваясь кое-как картошкой и овощами... А теперь вдобавок идет зима, и к голоду присоединяется холод. За воз дров, привезенных из недалеких лесов, требуют 12 тысяч. Это значит, что огромное большинство жителей, даже сравнительно лучше обеспеченных, как ваши советские служащие, окажутся (за исключением разве коммунистов) совершенно беззащитными от холода. В квартирах будет почти то самое, что будет на дворе. На этом фронте вы отдали все городское (а частью и сельское) население на милость и немилость враждебным силам природы, и это одинаково почувствует как разоренный, заподозренный, <неблагонадежный> человек в сюртуке, так и человек в рабочей блузе. Народ нашел уже и формулу, в которой кратко обобщил это положение. Один крестьянин, давно живущий в городе и занимающийся ломовым извозом, сказал мне как-то с горькой и злой улыбкой:

 

Як був у нас Микола-дурачок,

 

То xni6 був пятачок,

 

А як пршшли разумни коммушсти,

 

То Н1чего стало людям юти,

 

Хтба hi за як1 rpouii не дктанешь...

 

Этого не выдумаешь нарочно, это то, что само рождается из воздуха, из непосредственного ощущения, из очевидных фактов.

 

И вот рабочая среда начинает чувствовать вашу основную ошибку, и в йей являются настроения, которые вы так осуждаете в огромном большинстве западноевропейских социалистов; в ней явно усиливается меньшевизм, то есть социализм, но не максималистского типа. Он не признает немедленного и полного социального переворота, начинающегося с разрушения капитализма как неприятельской крепости. Он признает, что некоторые достижения буржуазного строя представляют общенародное достояние. Вы боретесь с этим настроением. Когда-то признавалось, что Россией самодержавно правит воля царя. Но едва где-нибудь проявлялась воля этого бедняги-самодержца, не вполне согласная с намерением правившей бюрократии, у последней были тысячи способов привести самодержца к повиновению. Не то же ли с таким же беднягой, нынешним <диктатором> Как вы узнаете и как вы выражаете его волю? Свободной печати у нас нет, свободы голосования - также. Свободная печать, по-вашему, только буржуазный предрассудок. Между тем отсутствие свободной печати делает вас глухими и слепыми на явления жизни. В ваших официозах царствует внутреннее благополучие в то время, когда люди слепо <бредут врозь> (старое русское выражение) от голоду. Провозглашаются победы коммунизма в украинской деревне в то время, когда сельская Украина кипит ненавистью и гневом, и чрезвычайки уже подумывают о расстреле деревенских заложников. В городах начался голод, идет грозная зима, а вы заботитесь только о фальсификации мнения пролетариата. Чуть где-нибудь начинает проявляться самостоятельная мысль в среде рабочих, не вполне согласная с направлением вашей политики, коммунисты тотчас же принимают свои меры. Данное правление профессионального союза получает наименование белого или желтого, члены его арестуются, само правление распускается, а затем является торжествующая статья в вашем официозе: <Дорогу красному печатнику> или иной красной группе рабочих, которые до тех пор были в меньшинстве. Из суммы таких явлений и слагается то, что вы зовете <диктатурой пролетариата>. Теперь и в Полтаве мы видим то же: Чрезвычайная комиссия, на этот раз в полном согласии с другими учреждениями, производит сплошные аресты меньшевиков. Все более или менее выдающееся из <неблагонадежной> социалистической оппозиции сидит в тюрьме, для чего многих пришлось оторвать от необходимой текущей работы (без помощи <неблагонадежных> меньшевиков вы все-таки с ней справляться не можете). И, таким образом, является новое <торжество коммунизма>*.

 

Торжество ли это? Когда-то, еще при самодержавии, в один из периодов попеременного усиления то цензуры, то освобождавшейся своими усилиями печати, в одном юмористическом органе был изображен самодержец, сидящий на штыках. Подпись: <Неудобное положение> - или что-то в этом роде. В таком же неудобном положении находится теперь ваша коммунистическая правящая партия. Положение ее в деревне прямо трагическое. То и дело оттуда приносят коммунистов и комиссаров, изувеченных и убитых. Официозы пишут пышные некрологи, и ваша партия утешает себя тем, что это только куркули (деревенские богачи), что не мешает вам выжигать целые деревни сплошь - и богачей, и бедных одинаково. Но и в городах вы держитесь только военной силой, иначе ваше представительство быстро изменилось бы. Ближайшие ваши союзники, социалисты-меньшевики, сидят в тюрьмах. Мне приходится то и дело наблюдать такие явления. В 1905 году, когда я был здоров и более деятелен, мне приходилось одно время бороться с нараставшим настроением еврейских погромов, которое несомненно имело в виду не одних евреев, но и бастовавших рабочих. В это время наборщики местной типографии, нарушая забастовку, печатали воззвания газеты <Полтавщина> и мои. Это невольно сблизило меня со средой наборщиков. Помню одного: он был несомненно левый по направлению и очень горячий по темпераменту. Его выступления навлекли на него внимание жандармских властей, и с началом реакции он был выслан сначала в Вологду, потом в Усть-Сы-сольск. Фамилия его Навроцкий. Теперь он в Полтаве и... арестован вашей чрезвычайкой за одно из выступлений на собрании печатников**. Когда теперь я чи-

 

* Теперь много меньшевиков административно выслано в Грузию.

 

** В октябре Навроцкий был выслан по решению ЧК в северные губернии. Мне пришлось писать по этому поводу в Харьков. Мои <докладные записки> по начальству не имели успеха. Теперь Навроцкий свободен, но зато выслан в северные губернии его сын, уже раз, еще в детстве, бывший в ссылке вместе с отцом. Очевидно, история повторяется.

 

таю о <желтых> печатниках Москвы и Петербурга, то мне невольно приходит на мысль: сколько таких Навроцких, доказавших в борьбе с царской реакцией свою преданность действительному освобождению рабочих, арестуются коммунистами чрезвычайки под видом <желтых>, т.е. <неблагонадежных> социалистов. Одно время шел вопрос даже о расстреле Навроцкого за его речь против новых притеснений свободы мнений в рабочей среде. Чего доброго - это легко могло случиться, и тогда была бы ярко подчеркнута разница чрезвычаек и прежних жандармских управлений. Последние не имели права расстреливать - ваши чрезвычайки имеют это право и пользуются им с ужасающей свободой и легкостью.

 

В чем вы разошлись с вождями европейского социализма и начинаете все больше и больше расходиться с собственной рабочей средой? Ответ на этот вопрос я дал выше: он в вашем максимализме.

 

Логически это положение самое легкое: требуй всего сразу и всех, кто останавливается сразу перед сложностью и порой неисполнимостью задачи, называй непоследовательными, глупыми, а порой и изменниками делу социализма, соглашателями, колчаковцами, деникинцами, вообще изменниками...

 

Неудобство этого приема состоит в том, что и вы сами не можете осуществить всего сразу. Вы, например, допустили денежную систему. Это, конечно, только <на первое время>, пока <наладится новый аппарат обмена>, например, общественное снабжение. Но ведь ждать этого долго, и какой-нибудь еще больший максималист, нарисовав последствия денежной системы, которая действительно является одной из характернейших черт капиталистического строя, может логически сделать и вам упрек: вы допустили эту черту, значит, принимаете ее последствия, а затем несколько логических ступеней, и вы - колчаковец, деникинец, изменник делу социализма. И не говорите, что это для вас только временный этап: весь вопрос состоит именно в той мере компромисса идеала с действительностью, который <временно> принимают западноевропейские социалисты и вы. Вы схематики и максималисты, а они ищут меру революционных возможностей. Для вас не оказалось возможным упразднить сразу денежную систему, они видят еще много других невозможностей <сразу>.

 

Логика - одно из могучих средств мысли, но далеко не единственное. Есть еще воображение, дающее возможность охватывать сложность конкретных явлений. Это свойство необходимо для такого дела, как управление огромной страной. У вас схема совершенно подавила воображение. Вы не представляете себе ясно сложность действительности. Математик рассчитывает, например, во сколько времени ядро, пущенное с такой-то скоростью, прилетит на Луну, но уже физик ясно представляет себе всю невозможность задачи, по крайней мере при нынешнем уровне техники. Вы только математики социализма, его логики и схематики. Вы говорите: мы бы уже всего достигли, если бы нам не мешали всемирные буржуи и если бы вожди европейского социализма, а за ними и большинство рабочих не изменили: они не делают у себя того, что мы делаем у нас, не разрушают капитализма.

 

Но прежде всего вы сделали у себя самое легкое дело: уничтожили русского буржуя, неорганизованного, неразумного и слабого. Вам известно, что европейский буржуа гораздо сильнее, а европейский рабочий не такое слепое стадо,*чтобы его можно было кинуть в максимализм по первому зову. Он понимает, что разрушить любой аппарат недолго, но изменять его в данном случае приходится на ходу, чтобы не разрушить производства, которым человек только и защищается от вечно враждебной природы. У западноевропейских рабочих более сознания действительности, чем у вас, вождей коммунизма, и оттого они не максималисты.

 

После переписки Сегрю и Ленина - дело ясно: европейская рабочая масса в общем не поддержит вас в максимализме. Она остается нейтральной в пределах компромисса.

 

У нас в Полтаве тотчас после революции сменилось городское самоуправление. Оно стало демократическим и вмешалось в ход прежнего снабжения. Между прочим, оно основало городской дровяной склад, и когда торговцы слишком вздували цены, городское управление усиливало свою продажу, и цены падали. Тогда кричали, что и это социализм. Правоверные и приверженцы капитала предпочитают вполне <свободную торговлю>, без всякого вмешательства. Вам это показалось бы слишком скромным... Но Полтава была защищена от зимней стужи.

 

Это, конечно, мелочь, но она ясно намечает мою мысль. Только так можно вмешиваться в снабжение на ходу, не нарушая и не уничтожая его. Затем, по мере опыта, это вмешательство можно усиливать, вводя его во все более широкие области, пока, наконец, общество перейдет к социализму. Это путь медленный, но единственно возможный. Вы же сразу прекратили буржуазные способы доставки предметов первейшей необходимости, и ныне Полтава, центр хлебородной местности, окруженная близкими лесами, стоит перед голодом и перед лицом близкой зимы вполне беззащитная. И так всюду, во всех областях снабжения. Ваши газеты сообщают с торжеством, что в Крыму у Врангеля хлеб продается уже по 150 р. за фунт. Но у нас (т. е. у вас) в Полтаве, среди житницы России, он стоит 450 р. за фунт, т.е. втрое дороже. И так же все остальное.

 

Я уже говорил о том, что в Полтаве создалась традиция: жители обращаются ко мне как к писателю, который умел порой прорывать цензурные рамки. Прежде ко мне приходили люди, притесняемые царскими властями. Теперь идут родные арестуемых вами. Среди этих последних есть много кожевников. Жизнь берет свое: несмотря на ваш запрет, кожевники-кустари то и дело принимаются делать кожи, удовлетворяя таким образом настоятельнейшей потребности в обуви ввиду зимы. Порой волостные исполкомы дают на это свою санкцию, и понемногу кожа начинает выделываться, пока... не узнают об этом преступлении ваши власти и не прекратят его. Вам надо, чтобы <сразу> производство стало на почву социалистическую, даже коммунистическую, и вы превращаете компромисс в соглашательство с буржуазными формами производства. Конечно, вы можете сказать, что у вас уже есть кое-где <советские кожевни>, но что значат эти бюрократические затеи в сравнении с огромной, как океан, потребностью. И в результате, посмотрите, в чем ходят ваши же красноармейцы и служащая у вас интеллигенция: красноармейца нередко встретишь в лаптях, а служащую интеллигенцию в кое-как сделанных деревянных сандалиях. Это напоминает классическую древность, но это очень неудобно теперь к зиме. На вопрос, что будет зимой, ответом порой служат только слезы.

 

Вообще сердце сжимается при мысли о судьбе того слоя русского общества, который принято называть интеллигенцией. Рассмотрите ставки ваших жалований и сравните их с ценами хотя бы на хлеб. Вы увидите, какое тут смешное, вернее трагическое, несоответствие. И все-таки живут... Да, живут, но чем" - продают остатки прежнего имущества: скатерти, платочки, кофты, пальто, пиджаки, брюки. Если перевести это на образный язык, то окажется, что они проедают все, заготовленное при прежнем буржуазном строе, который приготовил некоторые излишки. Теперь не хватает необходимого, и это растет как лавина. Вы убили буржуазную промышленность, ничего не создали взамен, и ваша коммуна является огромным паразитом, питающимся от этого трупа. Все разрушается: дома, отнятые у прежних владельцев и никем не реставрируемые, разваливаются, заборы разбираются на топливо, одним словом, идет общий развал.

 

Ясно, что дальше так идти не может, и стране грозят неслыханные бедствия. Первой жертвой их явится интеллигенция. Потом городские рабочие. Дольше всех будут держаться хорошо устроившиеся коммунисты и Красная Армия. Но уже и в этой среде среди добросовестных людей заметны признаки обнищания. Лучше всего живется всякого рода грабителям. И это естественно: вы строите все на эгоизме, а сами требуете самоотвержения. Докажите же, что вооруженному человеку выгодно умереть с голоду, воздерживаясь от грабежа человека безоружного.

 

Я говорил выше об одной характерной мелочи чисто бытового свойства, о грабеже огородов, принявшем такие размеры, что это лишает на будущее время побуждения к труду, не говоря только, какую роль при этом играли красноармейцы. Порой хозяева огородов делали засаду на воров. Когда они застигали при этом людей штатского звания, те конфузились и убегали. Только красноармейцы отвечали просто: что же нам, сидеть голодными, что ли" И продолжали грабить, переходя с данного участка на участок соседа. Теперь еще одна такая же мелочь. Не далее двух недель тому назад из Полтавы уходил на фронт красноармейский полк. Штаб его помещался рядом с моей квартирой, и потому с утра вдоль нашей улицы выстроились ряды солдат. Во дворе дома, где я живу, есть несколько ореховых деревьев. Это привлекло солдат, и в ожидании отправки наш двор переполнился красноармейцами. Трудно описать, что тут происходило. Взлезали на деревья, ломали ветви, и, постепенно входя в какое-то торопливое ожесточение, торопясь, как дети, солдаты стали хватать поленья дров, кирпичи, камни и швырять все это на деревья с опасностью попасть в сидящих на деревьях или в окна нашего дома. Несколько раз поленья попадали в рамы, к счастью, не в стекла. Вы ведь знаете, что значит теперь разбить стекло. Пришлось обратиться к начальству, но и начальство могло прекратить это только на самое короткое время. Через минуту двор опять был полон солдат, и мне едва удалось уговорить, чтобы не кидали поленьев и камней с опасностью побить окна. Все деревья были оборваны, и только тогда красноармейцы ушли, после торжественной речи командира, в которой говорилось, что Красная Армия идет строить новое общество... А я с печалью думал о близком бедствии, когда нужда не в орехах, а в хлебе, топливе, в одежде, обуви заставит этих людей, с опасным простодушием детей кидающихся теперь на орехи, так же кидаться на предметы первой необходимости. Тогда может оказаться, что вместо социализма мы ввели только грубую солдатчину вроде янычарства.

 

Мне пришлось уже говорить при личном свидании с вами о том, какая разница была при занятии Полтавы Красной Армией и добровольцами. Последние более трех дней откровенно грабили город <с разрешения начальства>. Красноармейцы заняли Полтаву, как дисциплинированная армия, и грабежи, производимые разными бандитами, тотчас же прекратились. Только впоследствии, когда вы приступили к бессудным расстрелам, реквизициям квартир (настигавшим нередко и трудовые классы), это впечатление заменилось другим чувством. Вы умеете занимать новые местности лучше добровольцев, но удержать их не умеете, как и они, - закончил я тогда. Теперь приезжие из Киева рассказывают, что Красной Армии было предложено перед выступлением в поход <одеться на счет буржуазии>. Если это подтвердится, а известие носит все признаки достоверности, то это будет значить, что опасный симптом уже начинается: вы кончаете тем, чем начинали деникинцы. Приезжие говорят, что на этот раз грабеж продолжался более недели, и это, может быть, указывает на начало последнего действия нашей трагедии.

 

Чувствую, что мои письма надо кончать. Они слишком затянулись и мешают мне отдаться другой работе. К тому же об этом предмете надо бы сказать гораздо больше и с большим изучением, а для этого у меня нет ни времени, ни здоровья. Поэтому закончу кратко: вы с легким сердцем приступили к своему схематическому эксперименту в надежде, что это будет только сигналом для всемирной максималистской революции. Вы должны уже сами видеть, что в этом вы ошиблись: после приезда иностранной рабочей делегации, после письма Сегрю и ответа Ленина эта мечта исчезает даже для вашего оптимизма. Вам приходится довольствоваться легкой победой последовательного схематического оптимизма над <соглашателями>, но уже ясно, что в общем рабочая Европа не пойдет вашим путем, и Россия, привыкшая подчиняться всякому угнетению, не выработавшая формы для выражения своего истинного мнения, вынуждена идти этим печальным, мрачным путем в полном одиночестве.

 

Куда" Что представляет ваш фантастический коммунизм? Известно, что еще в прошедшем столетии являлись попытки перевести коммунистическую мечту в действительность. Вы знаете, чем они кончились. Роберт Оуэн, фурьеристы, сенсимонисты, кабэтисты - таков длинный ряд коммунистических опытов в Европе и в Америке Все они кончались печальной неудачей, раздорами, трагедиями для инициаторов, вроде трагедии Кабэ. И все эти благородные мечтатели кончали сознанием, что человечество должно переродиться прежде, чем уничтожить собственность и переходить к коммунальным формам жизни (если вообще коммуна осуществима). Социалист историк Ренар говорит, что Кабэ и коммунисты его пошиба прибегали к слишком упрощенному решению вопроса: <Среди предметов, окружающих нас, есть такие, которые могут и должны остаться в индивидуальном владении, и другие, которые должны перейти в коллективную собственность>. Вообще, процесс этого распределения, за которое вы взялись с таким легким сердцем, представляет процесс долгой и трудной подготовки <объективных и субъективных условий>, для которого необходимо все напряжение общей самодеятельности и, главное, свободы. Только такая самодеятельность, только свобода всяких опытов могут указать, что выдержит критику практической жизни и что обречено на гибель. <Кабэ, - говорит Ренар (и другие утописты, прибавляю я), - не сумел еще найти принципа, который установил бы эту раздельную линию. Он уделял слишком много места власти и единству. Государство-община, о котором он мечтал, напоминает пансион, где молодым людям обеспечивают здоровую умеренную пищу, где одевают в мундир их ум, как тело, приучают их работать, есть, вставать по звонку. Однообразие этой суровой дисциплины порождает скуку и отвращение. Этот монастырский интернат слишком тесен, чтобы человечество могло в нем двигаться, не разбив его>. Вы вместо монастырского интерната ввели свой коммунизм в казарму (достаточно вспомнить <милитаризацию труда>). По обыкновению самоуверенно, не долго раздумывая над разграничительной чертой, вы нарушили неприкосновенность и свободу частной жизни, ворвались в жилье (<мой дом - моя крепость>, - говорят англичане), стали производить немедленный дележ необходимейших вещей, как интимных проявлений вкуса и интеллекта, наложили руку на частные коллекции картин и книг... Не создав почти ничего, вы разрушили очень многое, иначе сказать, вводя немедленный коммунизм, вы надолго отбили охоту даже от простого социализма, введение которого составляет насущнейшую задачу современности.

 

Очевидец рассказывал мне следующую бытовую картину: с одного из съездов возвращались уполномоченные волостных комитетов. На этом съезде, по обыкновению, были приняты резолюции в самом коммунистическом духе. Среди крестьян, подписавших эти резолюции, царило угрюмое настроение. Они ехали в свои деревни, а там, как известно, настроение далеко не коммунистическое. В этой компании ехал горячий и, по-видимому, убежденный коммунист, доказывавший преимущества коммунистического строя. Ответом на его горячие тирады было угрюмое молчание. Тогда он решил пробить этот лед и прямо обратился к одному из собеседников, умному солидному мужику, в упор предложив вопрос: почему вы молчите и что думаете о том, что я говорил вам.

 

- Ось баните, - ответил мужик серьезно, - все это, может быть, и правда... да беда в том, что руки у человека так устроены, что ему легче горнуть до себе, а не вщ себе (загребать к себе, а не от себя).

 

Как видите, это как раз то самое, к чему в конце опыта приходят мечтатели утопического коммунизма. Дело, конечно, не в руках, а в душах. Души должны переродиться. А для этого нужно, чтобы сначала перерождались учреждения. А это, в свою очередь, требует свободы мысли и начинания для творчества новых форм жизни. Силой задерживать эту самодеятельность в обществе и в народе - это преступление, которое совершало наше недавнее павшее правительство. Но есть и другое, пожалуй, не меньшее - это силой навязывать новые формы жизни, удобства которых народ еще не сознал и с которыми не мог еще ознакомиться на творческом опыте. И вы в нем виноваты. Инстинкт вы заменили приказом и ждете, что по вашему приказу изменится природа человека. За это посягательство на свободу самоопределения народа вас ждет расплата.

 

Социальная справедливость - дело очень важное, и вы справедливо указываете, что без нее нет и полной свободы. Но и без свободы невозможно достигнуть справедливости. Корабль будущего приходится провести между Сциллой рабства и Харибдой несправедливости, никогда не теряя из виду обеих вместе. Сколько бы вы ни утверждали, что буржуазная свобода является только обманом, закрепощающим рабочий класс, в этом вам не удастся убедить европейских рабочих. Английские рабочие, надеющиеся теперь провести ваши опыты (если бы, конечно, они оказались удачны) через парламент, не могут забыть, что буржуа Гладстон, действовавший под знаменем самодовлеющей свободы, чуть не всю жизнь боролся за расширение их избирательных прав. И всякое политическое преобразование в этом духе вело к возможности борьбы за социальную справедливость, а всякая политическая реакция давала обратные результаты. Политических революций было много, социальной не было еще ни одной. Вы являете первый опыт введения социализма посредством подавления свободы.

 

Что из этого может выйти" Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь.

 

Россия представляет собою колосс, который постепенно слабеет от долгой внутренней лихорадки, от голода и лишений. Антанте не придется, пожалуй, долго воевать с нами, чтобы нас усмирить. Это сделает за нее наша внутренняя разруха. Настанет время, когда изнуренный колосс будет просить помочь ему, не спрашивая об условиях... И условия, конечно, будут тяжелые.

 

Я кончаю. Где же исход? В прошлом 1919 году ко мне приезжал корреспондент вашего правительственного Телеграфного агентства, чтобы предложить мне несколько вопросов о том, что я думаю о происходящем. Я не люблю таких интервью. Помимо того, что я писатель и мог бы сам формулировать свои мысли, - эти интервью почти всегда бывают неточны. Но опять-таки - я писатель, т.е. человек, стремящийся к тому, чтобы его мысли стали известны. А вы убили свободную печать. И я согласился отвечать корреспонденту, выразив только сомнение, чтобы мои мысли нашли место в большевистской печати. Он ответил, что за это он не ручается, но агентство разошлет это интервью руководителям советской власти.

 

Интервью в печати не появилось. Не знаю, было ли оно прислано вам и нашли ли вы время, чтобы с ним ознакомиться. Я тогда говорил, в общем, то же, что повторяю теперь: вы умеете занимать новые места, но удержать их не умеете, и я чувствую, что вы на Украине потеряли уже почву. События это мое предчувствие оправдали: месяца через полтора вам пришлось оставить Украину под напором деникинцев. Теперь тучи над вашим господством на Украине опять сгущаются...

 

Тот румынский айархист, о котором я говорил ранее, пришел к заключению, что народ, который до такой степени не умеет вести себя в публичных местах, еще очень далек от идеального строя. Я скажу иначе: народ, который еще не научился владеть аппаратом голосования, который не умеет формулировать преобладающее в нем мнение, который приступает к устройству социальной справедливости через индивидуальные грабежи (ваше: <грабь награбленное>), который начинает царство справедливости допущением массовых бессудных расстрелов, длящихся уже годы, такой народ еще далек от того, чтобы стать во главе лучших стремлений человечества. Ему нужно еще учиться самому, а не учить других.

 

Вы победили добровольцев Деникина, победили Юденича, Колчака, поляков, вероятно, победите и Врангеля. Возможно, что вооруженное вмешательство Антанты тоже окончилось бы вашей победой: оно пробудило бы в народе дух патриотизма, который напрасно старались убить во имя интернационализма, забывая, что идея отечества до сих пор еще является наибольшим достижением на пути человечества к единству, которое, наверно, будет достигнуто только объединением отечеств. Одним словом, на всех фронтах вы являетесь победителями, не замечая внутреннего недуга, делающего вас бессильными перед фронтом природы...

 

Вы видите из этого, что я не жду ни вмешательства Антанты, ни победы генералов. Россия стоит в раздумье между двумя утопиями: утопией прошлого и утопией будущего, выбирая, в какую утопию ей ринуться. Внешнее вмешательство только затемнило бы опыт, а генералы, вероятно, опять предводительствуют элементами, вздыхающими о прошлом и готовыми в пользу прошлого так же злоупотреблять властью, как и вы в пользу будущего. По мнению многих, положение России теперь таково, что остается надежда только на чудо. В разговоре с корреспондентом, о котором я говорил выше, я закончил призывом к вам, вожакам скороспелого коммунизма, отказаться от эксперимента и самим взять в руки здоровую реакцию, чтобы иметь возможность овладеть ею и обуздать реакцию нездоровую, свирепую и неразумную. Мне говорят, что это значило бы рассчитывать на чудо. Может быть, это и правда. Конечно, для этого понадобилось бы все напряжение честности и добросовестности для того, чтобы признать свою огромную ошибку. Подавить свое самолюбие и свернуть на иную дорогу - на дорогу, которую вы называете соглашательством.

 

Сознаю, что в таком предположении много наивности. Но я оптимист и художник, а этот путь представляется мне единственным, дающим России достойный выход из настоящего невозможного положения. К тому же давно сказано, что всякий народ заслуживает того правительства, которое имеет. В этом смысле можно сказать, что Россия вас заслужила... Вы являетесь только настоящим выражением ее прошлого, с рабской покорностью перед самодержавием даже в то время, когда, истощив все творческие силы в крестьянской реформе и еще нескольких, за ней последовавших, оно перешло к слепой реакции и много лет подавляло органический рост страны. В это время народ был на его стороне, а Россия была обречена на гниль и разложение. Нормально, чтобы в стране были представлены все оттенки мысли, даже самые крайние, даже порой неразумные. Живая борьба препятствует гниению и претворяет даже неразумные стремления в своего рода прививку: то, что неразумно и вредно для данного времени, часто сохраняет силу для будущего.

 

Но под влиянием упорно ретроградного правительства у нас было не то. Общественная мысль прекращалась и насильно подгонялась под ранжир. В земледелии воцарился безнадежный застой, нарастающие слои промышленных рабочих оставались вне возможности борьбы за улучшение своего положения. Дружественная трудящемуся народу интеллигенция загонялась в подполье, в Сибирь, в эмиграцию и вела мечтательно-озлобленную жизнь вне открытых связей с родной действительностью. А это, в свою очередь, извращало интеллигентскую мысль, направляя ее на путь схематизма и максимализма.

 

Затем случайности истории внезапно разрушили эту перегородку между народом, жившим так долго без политической мысли, и интеллигенцией, жившей без народа, т.е. без связи с действительностью. И вот, когда перегородка внезапно рухнула, смесь чуждых так долго элементов вышла ядовитой. Произошел взрыв, но не тот плодотворный взрыв, который разрушает

 

только то, что мешало нормальному развитию страны, а глубоко задевший живые ткани общественного организма. И вы явились естественными представителями русского народа с его привычкой к произволу, с его наивными ожиданиями <всего сразу>, с отсутствием даже начатков разумной организации и творчества. Немудрено, что взрыв только разрушал, не созидая.

 

И вот истинное благотворное чудо состояло бы в том, чтобы вы наконец сознали свое одиночество не только среди европейского социализма, но начавшийся уже уход от вас вашей собственной рабочей среды, не говоря уже о положительной ненависти деревни к вашему коммунизму, - сознались бы и отказались от губительного пути насилия, но это надо делать честно и полно. Может быть, у вас еще достаточно власти, чтобы повернуть на новый путь. Вы должны прямо признать свои ошибки, которые вы совершили вместе с вашим народом. И главная из них та, что многое в капиталистическом строе вы устранили преждевременно и что возможная мера социализма может войти только всвободную страну.

 

Правительства погибают от лжи... Может быть, есть еще время вернуться к правде, и я уверен, что народ, слепо следовавший за вами по пути насилия, с радостью просыпающегося сознания пойдет по пути возвращения к свободе. Если не для вас и не для вашего правительства, то это будет благодетельно для страны и для роста в ней социалистического сознания.

 

Но... возможно ли это для вас? Не поздно ли, если бы вы даже захотели это сделать?

 

22 сентября 1920 года.

 

Впервые опубликовано в <Современных записках> (Париж, 1922, - 9), затем в издательстве <Задруга> (Париж, 1922). В СССР - <Новый мир>. 1988, - 10.

 

1 См.: <Дневник В. Г. Короленко...>, с. 296.

 

2 Речь идет о чеченце Юсупове, ошибочно приговоренном судом к смертной казни за грабеж. Дело осложнялось тем, что суд формально был прав, т.е. были соблюдены все процедурные формальности, однако при этом не были выявлены имевшие место лжесвидетельства. Шансов на спасение у осужденного практически не было никаких, и это прекрасно понимал и Короленко, к которому обратились за помощью. Но он все-таки решил ходатайствовать перед главным военным прокурором генералом Н. Н. Масловым. К радости писателя и родственников осужденного, Н. Н. Маслов приостановил исполнение приговора и через кавказского наместника князя Голицына добился административного расследования по данному делу, в результате которого приговор был отменен.

 

3 Это дело получило всероссийскую известность. В Мглинском уезде Черниговской губ. была зверски вырезана большая еврейская семья Быховских. Чудом осталась в живых раненая девочка. Она-то и показала, что среди убийц был некий Глускер, ранее работавший у Быховских. Суд, не разбираясь в <тонкостях> дела (достоверно было известно, что Глускер в момент совершения преступления был за сто километров от этого места), приговорил Глускера к смертной казни (спешка судебного разбирательства объяснялась и тем, что в это время в здешних местах, в собственном имении, находился министр юстиции И. Г. Щегловитов, и местные власти, как это водится, решили проявить усердие в раскрытии дела). Более того, спешка была проявлена и при исполнении приговора: Глускера повесили, а вскоре были выявлены настоящие убийцы. Короленко, сожалея о том, что он не успел помочь невинно осужденному, придал этому делу гласность и сам выступил с рядом обличительных статей на эту тему (см. например: <Черты военного правосудия>). Его возмущал не только проявленный судебными органами формализм, но и <своеобразный> подход к этой важной проблеме некоторых газет. В частности, он привел такую любопытную цитату из статьи, помещенной в газете <Земщина>: <Вполне возможно, что если бы alibi Глускера подтвердили люди, заслуживающие доверия, то суд счел бы необходимым дополнить следствие. Но когда против обвиняемого говорили люди, не доверять которым не было основания, а за него выступили евреи, которые тысячелетиями всегда лгут и которым их закон вменяет в обязанность лгать, - суд мог ошибиться>. И Короленко заключает: <Воистину бывали, может быть, времена хуже, но такого циничного времени не было>.

 

Конечно, эти <циничные времена> в сравнении с эпохой чрезвычаек и красного террора казались писателю уж не столь мрачными.

 

4 О Скалоне см. на с. 70.

 

5 Вводя понятие <систематизированная ярость>, Короленко вплотную подходит к тому пониманию <красного террора>, о котором говорил С. П. Мельгунов.

 

6 Мишле Жюль (1798-1874), знаменитый французский историк <романтического направления>. Сочувствовал революциям, но заботился о благе всего французского народа, а не о каких-то классах. Написал множество исторических трудов, отличавшихся своеобразной формой построения, живостью языка. В зрелые годы посвятил себя истории Франции и истории Революции, соединение которых в единое целое дало многотомную полную историю Франции.

 

7 О Геря-Доброджаиу см. на с. 129.

 

8 В высшей степени любопытную мысль по этому поводу высказал в 1923 году писатель Михаил Булгаков. В своем дневнике он записал (30 сентября): <...в Болгарии идет междоусобица. Идут бои с... коммунистами! Врангелевцы участвуют, защищая правительство... Для меня нет никаких сомнений в том, что эти второстепенные славянские государства, столь же дикие, как и Россия, представляют великолепную почву для коммунизма>.

 

9 В <Письме английским рабочим> Ленин указывал: <Меня не удивило, что ряд членов вашей делегации стоит не на точке зрения рабочего класса, а на точке зрения буржуазии, класса эксплуататоров, ибо во всех капиталистических странах империалистическая война вполне обнаружила застарелый нарыв: именно переход большинства парламентских и тредюнионистских вождей рабочих на сторону буржуазии... В Англии еще есть <влиятельные рабочие вожди>, помогающие капиталистам эксплуатировать рабочих!

 

Некоторые члены вашей делегации с удивлением спрашивали меня о красном терроре, об отсутствии свободы печати в России, свободы собраний, о преследовании нами меньшевиков и меньшевистских рабочих и т. п. Я отвечал, что настоящие виновники террора - империалисты Англии и их <союзники>, которые проводили и проводят белый террор в Финляндии и Венгрии, в Индии и в Ирландии, поддерживали и поддерживают Юденича, Колчака, Деникина, Пил-судского, Врангеля. Наш красный террор есть защита рабочего класса от эксплуататоров, есть подавление сопротивления эксплуататоров, на сторону которых становятся эсеры, меньшевики, ничтожное число меньшевистских рабочих. Свобода печати и собраний в буржуазной демократии есть свобода заговора богачей против трудящихся, свобода подкупа газет и скупки их капиталистами> (В. И. Ленин. ПСС, т. 41, с. 124-127).

 

Конечно, Короленко более всего волновали именно вопросы <несвободы> в России и он обратил также внимание на ответ Ленина корреспонденту газеты <Дейли-Ньюс> г. Сегрю, который в своей радиограмме попросил вождя большевиков прокомментировать антисоветские выступления ряда социалистов, побывавших в советской России. Ленин в своем ответе ничего нового не сообщил, но подчеркнул, что такие выступления его не удивляют (на то они и есть <правые независимцы> <вроде Дитмана>), не удивляют его и возмущения расстрелами меньшевиков (при этом Ленин сам возмутился: как это можно не понимать действия большевиков, если <меньшевиков расстреливают революционные рабочие>!) (ПСС, т. 41, с. 277-278).

 

Вскоре Ленин обратился с письмом к немецким и французским рабочим и разъяснил им, что нужно решительно размежеваться с <правыми элементами> в социалистическом движении, которые <не умеют мыслить революционно> (ПСС, т. 41, с. 295). Надо полагать, что Короленко уяснил для себя, что он тоже <не умеет мыслить революционно>.

 

Характерной чертой для <русских> политиков XX века является то, что они выдвигали (и выдвигают, например, в настоящее время!) абсурдные с точки зрения интересов всего народа идейки, но чрезвычайно полезные (практически!) для каких-то групп населения (как правило, эти группы относительно малочисленны и <интернациональны>) и, получив в свои руки власть (как правило путем обмана, подтасовок и провокаций), проводят в жизнь свои идейки последовательно, целеустремленно и кроваво. При этом инакомыслящим людям, т.е. нормальным русским людям приклеивают заранее заготовленные ярлыки - простые, примитивные, но действующие неотразимо. Например: <контрреволюционер> (во времена короленковские), <красно-коричневый>, <фашист> (в настоящее время).

 

10 <Логический винтик> в миллионах русских голов в XX веке поворачивался не один раз. В последний раз он <повернулся> совсем недавно, когда лжепастыри русского народа решили резко развернуться в противоположную сторону и построить в стране олигархический капитализм - путем присвоения небольшой частью <посвященных> практически всей народно-государственной собственности. Весь мир пребывает по этому поводу в удивлении, ибо в России вновь произошли события, которые не могут произойти больше нигде: присвоенная <посвященными> собственность исчисляется триллионами долларов, а трудящийся русский народ оказался единственным народом на земле, согласившимся работать без зарплаты и доживать свой век без пенсии (нельзя же всерьез принимать зарплату в 20 долларов, а пенсию в 15 долларов; народ утешился лишь тем, что прозвал эти вознаграждения <демпайками>). Известные зарубежные политологи и политики пришли в связи с этим к неожиданному для себя выводу: с русским народом можно сделать все, что угодно власть имущим, кроме, быть может, введения <сухого закона>. Кстати, эта способность русского народа переносить любое глумление над собой многое объясняет в нашей истории...

 

11 Карлейль Томас (1795-1881), английский историк, философ и публицист, придававший нравственному аспекту в истории большое значение. При этом он полагал, что исповедовать нравственный принцип в своей деятельности должны прежде всего руководители государств, правительства и вожди, то есть герои, которых он и наделял функциями, определяющими поступательное движение истории. Взгляды Карлейля, разумеется, не разделялись прежними политиками (за редким исключением), не говоря уже о политиках настоящего времени, провозгласившими это направление деятельности <грязным делом>. Ложь, как основа политической деятельности, занимает все более доминирующее положение.

 

Из трудов ученого, переведенных на русский язык, следует отметить следующие: История французской революции (М. 1866; Спб. 1907; М. 1991); Исторические и критические опыты (М. 1878); Герои и героическое в истории (Спб. 1891); Загадка сфинкса (М. 1900); Новалис. Этюд Карлейля (М. 1901; Спб. 1995); Теперь и прежде (М. 1906; М. 1994); Этика жизни. Трудиться и не унывать! (Спб. 1906).

 

12 Смертная казнь на Руси существовала и до принятия христианства либо в виде мести, либо регулировалась обычным правом. Другое дело, что с принятием христианства на Руси стали быстрее оформляться государственные начала, а следовательно, и смертная казнь стала определяться законом. Казни в России были публичными (это было как бы народным торжеством). Уложение 1649 года санкционировало, например, три вида квалифицированной смертной казни: сожжение, залитие горла расплавленным металлом и закапывание живого в землю. Были также в употреблении колесование, четвертование и сажание на кол. Смертная казнь в царствование Алексея Михайловича использовалась в 60 случаях, а воинский устав Петра I предусматри!>ал смертную казнь в 200 случаях (артикулах). В настоящее время в России смертная казнь от имени государства фактически приостановлена, но зато как бы поощряются преступные формы казни: убийства по приговорам мафиозных сообществ, убийства политические и т. д. То есть Россия в этом вопросе опустилась ныне ниже времен языческих.

 

" Махно Нестор Иванович (1889-1934), анархист, сыгравший заметную роль в смутное революционное время. Фигура колоритная, претендовавшая на особое место в русской истории. В сохранившихся воспоминаниях Махно <Русская революция на Украине> запечатлены многие интересные факты того времени, но мы приведем из этих воспоминаний отрывок, раскрывающий отношение атамана к власти и вождям.

 

Ни-колку Романова от власти прогнали, второго <дурака> начал было разыгрывать из себя Керенский; теперь и этого прогнали. Кто же после него начнет разыгрывать в наш век, за наш счет этого <дурака>

 

- Володька Ленин! - говорили одни.

 

Другие говорили: без <дурака> не обойтись (причем под словом <дурак> они разумели всегда только власть). Город только для этого и существует: его идея и система - дурная: город вызывает к жизни этого <дурака>, говорили крестьяне.

 

В действительности мудрый Ленин правильно понимал город. Поставил на пост этого <дурачка> под флагом диктатуры пролетариата - группу лиц, возомнивших о себе, как о знающих эту роль, лиц, способных на что хотите, лишь бы быть на посту властелина и навязывать свою подчас дурную волю другому человеку и целому роду человеческому. Мудрый Ленин сумел вознести роль <дурака> на необыкновенную высоту и этим соблазнить не только учеников симпатичнейшей по своей исторической революционно-боевой деятельности политической партии - левых социалистов-революционеров, преврати их в своих недоучек, но и некоторых анархистов...> (<Слово>, 1990, - 10, с. 55).

 

Мудрый Володька Ленин <соблазнил> и самого Махно (и не один раз), отведя ему роль <недоучки>... Выступая 9 октября 1920 года на совещании партийного актива, Ленин по поводу Махно заявил еледующее: <По словам Троцкого, вопрос О Махно обсуждался весьма серьезно в военных кругах и выяснилось, что ничего, кроме выигрыша, здесь ожидать нельзя. Объясняется это тем, что элементы, группировавшиеся вокруг Махно, уже испытали на себе режим Врангеля и то, что он им может дать, их не удовлетворило. Договор наш с Махно обставлен гарантиями, что против нас он не пойдет. Здесь получилась такая же картина, как и с Деникиным и Колчаком: как только они затронули интересы кулаков и крестьянства вообще, последние переходили на нашу сторону> (ПСС, т. 41, с. 340). По сути, в этом выступлении Ленина содержался ответ писателю на его сомнения относительно политики и действий Махно. Большевики и в дальнейшем поступали с Махно исключительно практически, разорвав с ним договор, когда в нем уже не было никакой необходимости.

 

14 Будучи внутренне порядочным человеком, Короленко не допускал и мысли о том, что Ленин со своей компанией могли войти в тесные финансово-политические отношения с Германией, направленные против России. Но это оказалось реальностью...

 

19 мая 1920 г.

 

Дорогой Алексей Максимович!

 

Податель этого письма, Залман Мендель Шнеер-сон, есть то самое лицо, на которое часто ссылались фальсификаторы в деле Бейлиса, как на основную пружину ритуального убийства. Человек, по-видимому, интересный, как все крепко убежденные в чем-нибудь люди. Он, по-видимому, довольно образован, и это не мешает ему, однако, крепко держаться старого завета и даже хасидизма2. Он явился ко мне с просьбой дать ему письмо к Вам, так как он думает, что Вы можете помочь ему. Дело его состоит в том, что в городе или местечке Любавичи3 существует евр [ейская] школа на основах, как он выражается, богоискательства (очевидно, по старому завету). Она существует уже 30 лет и, очевидно, имеет какие-то корни в бытовой и умственной жизни еврейства. Большевики распорядились с нею так, как вообще распоряжаются со многими сложными явлениями: они решили изгнать ее, а здание отдать молодым скаутам. Вот он и едет, чтобы по возможности отстоять это детище еврейского быта и своеобразной еврейской религиозной мысли.

 

Я мало знаю особенности этой школы. Себя не могу считать человеком далеко религиозным, но у меня навсегда осталось религиозное отношение к свободе чужого убеждения и чужой веры, которое возмущается слишком простым решением таких вопросов посредством простого насилия. Если и Вы думаете также, то, быть может, не откажетесь выслушать и оказать возможное содействие Залману Менделю Шнеерсону, - содействие к тому, чтобы голос из Любавича был выслушан и мог изложить все, что можно сказать в пользу данной школы4.

 

Крепко жму Вашу руку и желаю Вам всего хорошего.

 

Вл. Короленко

 

Полтава,

 

Мало-Садовая, "1.

 

Впервые: <Память>. Исторический сб. Выпуск 2. Париж, 1979, с. 422^23.

 

1 Шнеерсон Залман Мендель - представитель известной семьи цадиков, предок которой Залман бен Барух Шнеур стал основателем одного из направлений хасидизма (литовско-белорусского).

 

2 Хасидизм - распространенное религиозное движение, возникшее среди польских евреев в XVIII в. Творцом хасидизма был Израиль Бешт, учивший, что истинная религиозность не в талмудистской учености, а в сердечной привязанности к Богу, в горячей вере и молитве. Это учение увлекло за собой огромную массу еврейского населения.

 

3 Любавич - поселок в Смоленской области (ранее местечко в Могилевской губернии). Постепенно стал центром литовско-белорусского хасидизма.

 

4 Судьба письма пока неизвестна.

 

10 ноября 1920 г.

 

Дорогой Алексей Максимович.

 

Обращаюсь к Вам как к нижегородцу. Не можете ли сделать что-нибудь в следующем отчасти нижегородском деле. Кажется, об этом Вам уже писал или еще напишет тоже нижегородец, С. Д. Протопопов. С своей стороны, я тоже хочу сказать несколько слов.

 

В Сочи арестован Борис Федорович Филатов. Мне пишут, что арест вызван не какой-нибудь определенной антисоветской деятельностью, а так, в связи <с общим положением>. Иначе сказать, за <неблагонадежность>.

 

Я Филатова хорошо знаю еще с голодного года и лукояновщины. Он служил в Лукоянском уезде по министерству юстиции и во время моей <голодной кампании> был в числе тех местных жителей, которые мне оказывали всякое содействие1. За это, в свою очередь, тогда попал в глазах лукояновцев в неблагонадежные. Теперь ему перевалило за 70 лет, он вдобавок человек сильно больной, что и заставило его переехать на юг, и эта последняя <неблагонадежность> с тюрьмой и пересылками по другим тюрьмам (его уже из Сочи выслали в Новороссийск в распоряжение Черноморской чрезвычайки) может окончательно доконать его2. Если что можете, то, пожалуйста, сделайте во имя нижегородского прошлого.

 

Желаю Вам всего хорошего.

 

Вл. Короленко

 

10 ноября 1920 г.

 

Полтава, М. Садовая, д. - 1.

 

Впервые: <Накануне>. Литературное приложение. Берлин, 1922, 21 мая, - 46.

 

1 См.: <В голодный год> (В. Г. Короленко. Собр. соч. М. 1955, т.7, с. 144, 145, 177).

 

2 Б. Ф. Филатов умер 13 ноября 1920 г. С. Д. Протопопов в письме к Короленко от 31 октября 1920 г. сообщал: <Черноморская чека постановила выслать Б. Ф. Филатова и его семью в возрасте от 18 до 60 лет в Холмогоры, а все имущество конфисковать. При Б. Ф. жили: его жена, сыновья Виктор и Юрий (чахоточный). При последнем жена и дети. Вдова умершего Глеба и дети. Еще не ясно, кому трн-дется ехать в Холмогоры...> (ОР РГБ, ф. 135/11, к. 32, ед. хр. 30).

 

9 января 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович. Я Вам писал о бедствии, постигшем целую семью нижегородцев Филатовых. Теперь мне сообщают, что они остановлены в дороге, высылка в Холмогоры отменена и, кажется, заменена для него Иваново-Вознесенском. Пишущий мне это предполагает, что этим Филатов обязан Вашему вмешательству. Если это действительно так, то, во 1-х, примите выражение моей искренней признательности за это вмешательство, а во 2-х, - уверение, что Вы не сделали ошибку и что это дело истинно доброе1.

 

Теперь, к слову, - и еще одно обстоятельство, опять касающееся нижегородца - нашего общего знакомого Сергея Дмитриевича Протопопова. Он мне пишет, что скоро его силы истощатся, так как ему приходится слишком много работать при недостаточном питании, а возраст его уже приближается к <преклонному>. Он исправляет обязанности редактора в едином госуд. архивном фонде (в ведомстве наркомпроса), для чего ежедневно ходит пешком с Калашниковской набережной на Морскую. Кроме того, он же читает лекции солдатам, матросам и политрукам. К этому прибавляется недостаточное питание и холод, так как жалование скудное.

 

Говорят, будто Вы имеете влияние на раздачу академических (или иных) усиленных пайков. Так как он - старый литературный работник (много работал в провинциальной, а отчасти и столичной прессе) и, кроме того, теперь читает еще и лекции, то, быть может, будет справедливо выдать усиленный паек и ему2.

 

Когда-то он был состоятельный человек. Теперь зарабатывает свой хлеб тяжелым трудом, и, быть может, Вы тоже найдете справедливым, чтобы этот тяжелый труд оплачивался достаточным питанием.

 

Жму Вашу руку и желаю Вам всего хорошего.

 

Ваш Вл. Короленко

 

P.S. Недавно я получил (с большим, как видите, опозданием) книжку, в которой приведены речи по поводу моего юбилея в 1918 г. в том числе и Ваша3. Благодарю Вас за яркий сочувственный отзыв.

 

9 января 1921

 

Полтава, М. Садовая, д. "1

 

Полный текст впервые: М. Горький. Неизданная переписка. М. 2000, с. 155-156.

 

Ф. Дзержинский - в Харькове, я писал и телеграфировал ему туда - ответа нет. Позвольте советовать Вам следующее: если это письмо попадет в Ваши руки до 5-го, - телеграфируйте в Харьков Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому или еще лучше - вызовете его к телефону. Это не значит, что я слагаю с себя обязанность выяснить судьбу Филатовых, - через несколько дней еду в Москву и там снова начну искать...> (М. Горький. Неизданная переписка, с. 156).

 

2 В том же письме Горький отвечал: <О С. Д. Протопопове. Я сделал все возможное, чтоб ему дали <ученый> паек, - безуспешно. <Комиссия по улучшению быта ученых> хотя и основана мною и хотя я председатель ее, но делом распределения и выдачи пайков ведает особая <пайковая> комиссия, в состав коей входят: С. Ф. Ольденбург, В. Н. Шимкевич, Осадчий - кстати: он только что арестован сегодня в ночь, вкупе с десятком профессоров Политтехникума - В. Н. Тонкое и другие. Как видите - все <специалисты>. Пайков за <Домом Ученых> зафиксировано 2026, - разумеется, для Петрограда этого мало и у нас числится около 700 человек кандидатов на пайки, - все это люди с крупными заслугами в области положительных и гуманитарных наук. Судите сами, как трудно выделить паек человеку не <ученому>, каким является С. Д. по сравнению хотя бы, напр. с А. Ф. Кони, С. Платоновым и т. д. Начальство не любит <Дом Ученых>, считая его <белогвардейской организацией>, рабочие ворчат, что их объедают <буржуазные саботажники>. На днях правильность выдачи пайков будет проверяться комиссией, - это третья проверка за 14 месяцев!

 

Вот каково положение. А жить - все труднее... Смертность среди людей науки ужасная... Ко всему этому здесь и в Москве начались антисоветские выступления рабочих - это в рабочем-то государстве. Пышно расцветает антисемитизм и - более отвратительный, чем всегда. Вообще - не весело!...> (М. Горький. Неизданная переписка, с. 157-158).

 

С Сергеем Дмитриевичем Протопоповым В. Г. Короленко переписывался много лет, затрагивая самые сокровенные вопросы. Так, в письме от 16/29 июля 1920 года он подводил некоторые итоги своей жизни и деятельности. Вот отрывок из этого письма: <Порой свожу итоги, оглядываюсь назад. Пересматриваю старые записные книжки и нахожу в них много <фрагментов> задуманных когда-то работ, по тем или иным причинам не доведенных до конца. Такие отрывки выписываю в отдельную большую книгу, чтобы облегчить дочерям работу по приведению в порядок моего небольшого, впрочем, литературного наследства. Вижу, что мог бы сделать много больше, если бы не разбрасывался между чистой беллетристикой, публицистикой и практическими предприятиями, вроде мултанского дела или помощи голодающим. Но - ничуть об этом не жалею. Во-первых, иначе не мог. Какое-нибудь дело Бейлиса совершенно выбивало меня из колеи. Да и нужно было, чтобы литература в наше время не оставалась безучастной к жизни. Вообще я не раскаиваюсь ни в чем, как это теперь встречаешь среди многих людей нашего возраста: дескать, стремились к одному, а что вышло. Стремились к тому, к чему нельзя было не стремиться при наших условиях. А вышло то, к чему привел <исторический ход вещей>. И, может быть, без наших <стремлений> было бы много хуже>.

 

В этом высказывании - весь Короленко! Но сомнения относительно праведности пройденного пути и целесообразности некоторых своих действий все-таки посещали писателя, особенно под конец жизни.

 

3 Речь идет о книге: Жизнь и литературное творчество В. Г. Короленко. Сб. статей и речей к 65-летнему юбилею. Пг. 1919. Здесь был помещен и текст выступления М. Горького на юбилейном заседании, устроенном обществом <Культура и свобода> в Петрограде, под названием: <Из воспоминаний о Короленко>.

 

28 марта 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович.

 

Письмо Ваше от 22 февраля, а также книжку (<Воспоминания о Л. Н. Толстом>) я получил несколько дней назад, но нездоровье помешало мне ответить тотчас же.

 

Вопрос о Филатова покончила сама судьба: он умер в этапном пути в больнице в Ростове. Повторяю, что это был хороший человек, понимая это слово в обычном, <не классовом> смысле. Он был чиновник юридического ведомства и в те жестокие времена был моим союзником по работе голодного года. А это (да еще в Лукояновском уезде) значило в то время много. В Сочи он был городским головой и, в качестве такового, вынужден был приветствовать официально пришедших в то время деникинцев. Этого не могли ему простить новые власти, и больной старик (ему было более 70-ти лет) был <выслан административно> в Холмогоры, потом удалось смягчить это Иваново-Вознесенском. До Иваново-Вознесенска он не доехал, - умер в пути. Впрочем, в Сочи (да и не в одном Сочи), очевидно, такие уж порядки: там был арестован также мой старинный друг (о котором я вспоминаю во втором томе <Истории современника>) В. Н. Григорьев1, просто здорово живешь, черт знает по каким обвинениям. Вообще административный порядок свирепствует у нас теперь вплоть до бессудных расстрелов.

 

Вы спрашиваете о моей работе2. У меня готова не только третья часть <Истории современника>, но и четвертая. Теперь работаю над пятой, которой заканчивается ссыльный период моей жизни. Теперь пойдет Нижний. Вообще я весь расшатался, но голова еще работает. Приближаясь к Нижнему и к борьбе (совместно с Ник. Фед. Анненским, Богдановичем и др.) с <диктатурой дворянства>. Очень благодарю Вас за предложение содействия к напечатанию этих воспоминаний за границей. Очень возможно, что я этим предложением воспользуюсь. Мне нужно только ранее списаться с книгоиздательством <Задруга>, так как это издательство уже вошло от моего имени в сношения с одной заграничной (швейцарской) фирмой. Думаю, что препятствий не встретится, но все-таки придется их предупредить. К сожалению, сейчас пересмотреть издания не могу, так как до сих пор не получил еще авторских экземпляров.

 

Благодарю Вас также за заботы о Протопопове. Разумеется, я не прошу, чтобы в его пользу делались какие-нибудь исключения. Да едва ли он и сам этого желает. Я прошу только, чтобы его имели в виду в пределах справедливости.

 

Да, не веселое вообще время. Как-то у меня спросил товарищ председателя всеукраинских чрезвычаек, встретив меня в полтавской Ч. К. куда в то время я, по разным делам, ходил чуть ли не ежедневно - <каково, дескать, Ваше впечатление, Вл. Гал."> Я ответил правду, что если бы жандармы в свое время имели право не только ссылать нас, но и расстреливать административно, то это было бы то самое, что теперь происходит на моих глазах. - Но ведь это, В. Г. на благо народа! - Я выразил сильное сомнение, чтобы для блага народа были пригодны даже и такие средства. То же я высказал и в письмах своих к Луначарскому, которым едва ли суждено увидеть свет при моей жизни3.

 

Ну, я заболтался. Желаю Вам и Вашим всего хорошего.

 

Ваш Вл. Короленко

 

28 марта 1921 г.

 

Полный текст письма впервые: <Накануне>. Лит. приложение. Берлин, 1922, 21 мая, - 46. О В. Н. Григорьева см. с. 396. О знакомстве с Григорьевым Короленко вспоминал с воодушевлением: <Как-то в жаркий день начала лета, проходя по площадке мимо академии, я увидел молодого офицера, шедшего под руку с маленькой старушкой... Увидев меня, он вежливо поклонился и спросил, можно ли теперь осмотреть академию... В парке было почти пусто, и мы разговорились. Оказалось, что его зовут Василий Николаевич Григорьев, а старушка - его мать. Он офицер инженерной академии, второго курса, но сейчас подал прошение о приеме его в Петровскую академию... Это вызвало во мне внезапный интерес и глубокую симпатию... И меня точно вдруг прорвало... и вот перед этим незнакомым человеком, возбудившим во мне внезапную симпатию, я неожиданно для себя излил всю горечь, накопившуюся за эти годы... Григорьев слушал внимательно, и в его серых глазах, глядевших на меня из-под крутого лба, я видел глубокий интерес и участие...

 

В одну из последующих встреч Григорьев по какому-то поводу процитировал из Писарева: <Скептицизм, переходящий за известные пределы, становится подлостью>. У Писарева это сказано несколько иначе, но мысль та же, и именно в этой форме в устах Григорьева она произвела на меня сильное и неизгладимое впечатление...> (Собр. соч. т. 6, с. 137 - 138).

 

1 В уже цитированном письме от 28 февраля Алексей Максимович писал: <В. Г.! Я прочитал Н-ю часть <Записок Современника> и слышал, что у Вас готова Ш-я. Если Вы желаете видеть этот ценный, интереснейший труд напечатанным хорошо и в достаточно обильном количестве - я могу устроить это Вам в Берлине у частного издателя. В случае согласия - пришлите в Петроград на мое имя заказным пакетом, - а еще лучше - с оказией в Москву Екатерине Павловне Пешковой-Горькой... просмотренные Вами экземпляры книг... Сообщите Ваши условия. В высшей степкни важно дать эту книгу читателю сего мрачного дня. Звереют люди...> (М. Горький. Неизданная переписка, с. 156-157).

 

3 Конечно, Короленко уже прекрасно понимал, что Луначарский не решится вступить с ним в публичный спор в виде обмена письмами и их публикацией. И дело было не в Луначарском, а в людях, стоявших гораздо выше его в партийной и служебной иерархии.

 

29 июня 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович! Хочу поделиться с Вами моим горем. Младшая моя дочь, Наталья, была замужем за очень хорошим человеком, Конст. Ивановичем Ляховичем. Он был очень популярен в Полтаве. Между прочим, среди рабочих,

 

которые его знали еще с 1905 года. Он был давний революционер, в годы реакции вынужден был эмигрировать, жил во Франции, в Тулузе, где учился в университете. Потом вернулся в Россию. Здесь опять навлек на себя преследования во время гетмана, и был немцами выслан в Брест (конечно, по наущению местных властей). После революции в Германии вернулся в Россию и был избран рабочими в Совет. Ну, а теперь известно - <диктатура пролетариата>, состоящая в том, что избранники пролетариата должны говорить под диктовку коммунистов. Ляхович не принадлежал к числу <покорных телят> и нередко говорил горькую правду властям, т.е. именно то, для чего был рабочими избран. Он был соц.-демократ меньшевик, т.е. говорил именно то, что теперь Ленин пишет в декретах1. Ну, разумеется, его арестовали. Я предупреждал председателя Ч. К. что у него болезнь сердца и тиф для него смертелен, а тюрьма насквозь пропитана тифом. Именно это и случилось: он заразился и 17 марта мы его похоронили. Спрашивается, за что погиб честный человек и искренний революционер"2 За то, к чему теперь приходит и большевизм, в то время, когда уже может быть поздно. История когда-нибудь отметит, что с искренними революционерами и социалистами большевистская революция расправлялась теми же средствами, как и царский режим3, т.е. чисто жандармскими. Когда я задаюсь вопросом, почему до сих пор не было не только у нас, но и нигде социальной революции, то отвечаю себе так: социальный переворот был бы высшим проявлением справедливости. Для этого нужно такое сознание справедливости, до которого нам еще далеко. В Европе элементы его уже есть. Они уже умеют учитывать мнение большинства, у них сказать, что можно запретить человеку высказать мнение, хотя бы противное большинству, сочли бы явной нелепостью. У нас это теперь факт: в то время, когда в стране необходимо наивысшее напряжение умственной и нравственной силы, - она вынуждена молчать. Однажды, три года назад, меня пригласили произнести речь в одном селе. Я произнес то, что думал, и после этого один матрос сказал мне: <Знаете, если бы вы это сказали у нас на фронте, вы бы живой отсюда не ушли!> Народу, который так рассуждает о своем праве, далеко еще до самого справедливого строя. Ему надо еще многому учиться у тех, которых он объявил презренными соглашателями и изменниками, как германские вожди социализма, вроде Каутского. А мы вместо этого стали во главе революции всемирной. И немудрено, что наделали таких ошибок, которые показывают только, как не надо делать социальную революцию. Это, конечно, тоже заслуга перед социальной революцией вообще. Но бедная Россия поплатится за эти <показательные опыты> так, что, может быть, ее пример надолго отобьет и остальные страны и вызовет буржуазную реакцию. Может быть, долго будут говорить: <видели, видели на примере России>.

 

Я написал шесть писем Луначарскому4. Он обещал их напечатать со своими возражениями. Но когда я их послал, то он даже не известил об их получении. Началось это с открытого письма Ясинского5, откровенной рептилии, которого Луначарский принял за Симеона Богоприимца революции. После письма моего и еще одного киевского писателя, Яблоновского6, о Ясинском более не слышно: точно в воду канул: рептилия исчезла. И без него их достаточно... Нет подлее типа, чем эти откровенные рептилии, которые сначала подлаживаются к одному правительству, потом к другому. И еще слывут Симеонами Богоприимцами.

 

У нас с Вами была маленькая переписка об одном нижегородце, С. Д. Протопопове. Он читает лекции. Я думал поэтому, что он заслуживает лекторского пайка. После Вашего письма, в котором Вы изобразили трудности, с которыми это сопряжено, мне показалось, что у Протопопова нет прав на это. Теперь слышу, что затруднения исчезли и что теперь опять пайки выдаются легче. Поэтому посылаю его curriculum vitae. Сделайте с ним, что найдете нужным.

 

Затем желаю Вам всего наилучшего. Счастливого пути, так как слышал, что Вы отправляетесь на лечение7.

 

Всего наилучшего.

 

Ваш Вл. Короленко

 

29 июня 1921 г.

 

Впервые: <Накануне>. Литературное приложение. 1922, 21 мая, - 46. Затем <Летопись революции> (Берлин, 1923, кн. 1).

 

1 Имеется в виду поворот Ленина в сторону новой экономической политики, налаживания разрушенного хозяйства и привлечения на сложные участки работы квалифицированных специалистов из <буржуазии>.

 

2 Горький уже знал о переживаемом Короленко горе из письма С. Д. Протопопова и был возмущен расправой над Ляховичем. Владимиру Галактионовичу он сообщал (13 июля 1921 г.): <...об аресте, болезни и смерти К. И. Ляховича знал давно... По этому поводу я посылал телеграмму Ленину и Луначарскому, первый, очевидно, ничего не сделал, второй - бессилен сделать что-либо. (В высшей степени замечательное наблюдение Горького, еще раз указывающее на то, почему Луначарский не вступил в переписку с Короленко. - В. Л.).

 

Удар, Вам нанесенный, мне понятен, горечь Вашего письма я очень чувствую, но - дорогой мой В. Г. - если б Вы знали, сколько таких трагических писем читаю я, сколько я знаю тяжких драм! У Ивана Шмелева расстреляли сына, у Бориса Зайцева - пасынка. К. Тренев живет в судорожном страхе, А. А. Блок, поэт, умирает от цинги, его одолела ипохондрия, опасаются за его рассудок, - а я не могу убедить людей в необходимости для Блока выехать в Финляндию, в одну из санаторий. Не могу перевести из Крыма в Москву Тренева, Шмелева, Сергеева-Ценского, Деренталя - не могу уже третий месяц.

 

Вчера Ревтрибунал судил старого большевика Станислава Вольского, сидевшего десять месяцев в Бутырской тюрьме за то, что он издал во Франции книжку, в которой писал неласково о своих старых товарищах по партии. Я за эти три года много видел, ко многому <притерпелся>, но на процессе, выступая свидетелем со стороны защиты, прокусил себе губу насквозь. Плохо мы живем, - будем жить еще хуже> (М. Горький. Неизданная переписка, с. 161-162).

 

3 Говоря о терроре, всевозможных запретах и т.п. Короленко упорно ставит знак равенства между, грубо говоря, царизмом и коммунизмом. Это можно объяснить следующими обстоятельствами: а) прекрасным знанием на практике многих отрицательных сторон и вопиющих безобразий, имевших место при царизме, б) знанием опять-таки на практике тюремных и прочих условий того времени, в) отсутствием достаточно полной информации о масштабах и жутких методах красного террора, г) приверженностью к либеральным ценностям и абсолютной неприемлемостью самодержавия как такового.

 

Подчеркнем при этом, что В. Г. Короленко и многочисленные его единомышленники из широчайшего либерально-демократического спектра ни при каких условиях не допускали возможности возрождения в России самодержавия. Ненависть их к царизму была патологической. Можно было бы привести тысячи и тысячи высказываний их по этому поводу, но мы ограничимся лишь мнением одиозной личности - Бориса Савинкова, который знал толк в терроре, провокациях и их влиянии на политику. Так вот в августе 1920 года Борис Савинков обратился к генералу Врангелю со следующим <программным> заявлением в виде <открытого письма>:

 

<Господин генерал! Ко мне явились казаки-терцы из армии генерала Бредова. Они мне высказали то, что давно тревожило мою мысль, что тревожит мысль всех русских людей...

 

Мы, русские патриоты, без различия партий, монархисты, республиканцы и социалисты - видим в Вас носителя русского национального флага (начало весьма характерное: заявка идет от <всех русских людей> и даже от <монархистов>; но далее раскрывается вся сущность <демократических> требований. - В. Л.)... Мы верим, что Вы не пойдете по дороге генерала Деникина. Мы верим, что Вы учли ошибки прошлого и проникли в глубокую сущность событий, происходящих ныне не только в России, но и во всем мире. Старого не вернешь! Его и нельзя пытаться вернуть. Царя не восстановишь. Его и нельзя пытаться восстановить. Россия построится как великая казачья и крестьянская демократия через Учредительное собрание, или она не построится вовсе. Мы верим, что Вы пытаетесь воссоздать Россию не царскую, не помещичью, не чиновничью, а Россию <третью>, ту Россию, где все будут равны перед законом (первично не <равенство перед законом>, а содержание самого закона, который может быть по сути антинародным. - В. Л.), где будет порядок, где каждый казак и каждый крестьянин будут иметь свою землю, будут мирно трудиться на ней и мирно обогащаться, ту Россию, которая не будет ни теснить, ни насиловать никого - ни эстонца, ни латыша, ни украинца, ни еврея, ту Россию, которая утвердит свободу и мир - мир всему миру...>

 

Подвергая резким обвинениям Деникина, Б. Савинков подчеркивал, что Добровольческая армия <восстановила против себя всех... и Грузию, и Украину, и Польшу... и главное - крестьян... Не большевики одолели его, не в бою проиграл он свое святое дело, не самоотверженные бойцы виноваты в его поражении... Его одолели расстрелы и грабежи, <Осваги>...> (Газета <Последние известия>, Ревеле, 23 августа, - 9).

 

Мы в данном случае не разбираем <программу> возрождения России, написанную главным террористом страны, а отмечаем, что и Б. Савинков более всего боялся восстановления законного строя! Что же говорить о керенских, Милюковых, черновых, кусковых и прочих ревнителях западных ценностей...

 

В. В. Шульгин, будучи все-таки православным человеком и глубоко сознавая свою вину перед Россией (его роль в отречении императора Николая II не была ведущей, но и не была самой последней), находясь в эмиграции, фактически стал отстаивать промонархические идеи. И прежде всего он призывал каждого русского эмигранта прочувствовать и признать свою вину перед свергнутым монархом и перед обманутым русским народом. Мы приведем отрывок из малоизвестных его высказываний, которые он публиковал в суворинском <Новом времени> (Белград).

 

<Сколько лет русские, сами русские, распространяли небылицы об <ужасах царизма>. Сколько талдычили о мрачных застенках само-

 

Державин, о невероятных погромах, устраиваемых царским правительством, о <кровавом царе Николае>, о несчастном народе, у которого помещики отняли всю землю, а чиновники всю свободу, столько врали о жестокостях русских жандармов, о невыносимости самодержавного гнета.

 

Все это тогда была ложь. Ну вот с тех пор как революция (желанная, <святая>, благостная революция) произошла, все это стало правдой: нет такого ужаса на земле, который не происходил бы теперь в России. И что же? Когда это была ложь, этой лжи верили, а теперь, когда это правда, не верят. И это наказание клеветникам, ибо клеветали почти все: нагло лгали левые, либерально обращались с истиной средние, раздражительно брюзжали правые. И редко, и редко кто гордился быть русским и смело говорил врагам и друзьям, что его родина прекрасна> (" 1330, 4 октября 1925 г.).

 

Перед революцией Шульгин относился к Короленко как к откровенно <левому>, революционному деятелю и даже называл его <писателем-убийцей> после <дела Филонова>. Только на примере взаимоотношений Шульгина и Короленко можно представить себе ту концентрацию неприязни, ненависти и злобы, которая витала над Россией. А ведь оба - русские, редкого таланта люди, сыгравшие заметную роль в важнейших российских событиях и повлиявшие на ход русской истории...

 

4 <Творческая история> писем В. Г. Короленко к Луначарскому довольно подробно изложена в следующих изданиях: Литературное наследство. Т. 80. В. И. Ленин и А. В. Луначарский. М. 1971, с. XXXIX, XL, XLI, 198-199, 720-726; П. И. Негретое. В. Г. Короленко. Летопись жизни и творчества. 1917-1921. М. 1990, с. 271-274 и др. И тем не менее хотя бы вкратце об этом важном эпизоде в жизни Короленко (да и Луначарского) необходимо рассказать.

 

Собственно, рассказывать надо о том, почему не получилось переписки <из двух углов> и почему Луначарский фактически струсил. История эта несколько темновата, но все же кое-какие свидетельства и документы уже известны. Сошлемся прежде всего на воспоминания В. Д. Бонч-Бруевича, опубликованные в сб.: В. Г. Короленко в воспоминаниях современников. М. 1962, с. 507-508.

 

<С наступлением Октябрьской революции мне пришлось неоднократно получать официальные сведения... о том, что В. Г. Короленко весьма неодобрительно относится к деятельности представителей советской власти, считает совершенно ненужным и зловредным решительную борьбу диктатуры пролетариата с эксплуататорскими классами, называя ее <излишней жестокостью>. Он доказывал, что мирная эволюция в лоне республиканской конституции скорее достигнет желаемой цели, чем решительная, беспощадная, нередко кровавая борьба классов, которая, по его мнению, только напрасно озлобляет народ. С присущей ему откровенностью и бесстрашием, Владимир Галактионович это свое мнение, шедшее вразрез с указаниями директивных органов партии и правительства, открыто высказывал всюду и везде, как в письмах, так и устно при разговорах, и на собраниях.

 

Все сведения об этих фактах были известны Владимиру Ильичу.

 

- Не понимает он задачи нашей революции, - говорил Владимир Ильич. - Вот они все так: называют себя революционерами, социалистами, да еще народными, а что нужно для народа, даже и не представляют. Они готовы оставить и помещика, и фабриканта, и попа - всех на старых своих местах, лишь бы была возможность поболтать о тех или иных свободах в какой угодно говорильне. А осуществить революцию на деле - на это у них не хватает пороха и никогда не хватит. Мало надежды, что Короленко поймет, что сейчас делается в России, а впрочем, надо попытаться рассказать ему все поподробней. Надо просить А. В. Луначарского вступить с ним в переписку: ему удобней всего, как комиссару народного просвещения и к тому же писателю. Пусть попытается, как он это отлично умеет, все поподробней рассказать Владимиру Галактионовичу - по крайней мере пусть он знает мотивы всего, что совершается. Может быть, перестанет осуждать и поможет нам в деле утверждения советского строя на местах.

 

При первом же свидании с Анатолием Васильевичем Владимир Ильич рассказал ему о возмущениях В. Г. Короленко и распорядился все сведения из Полтавы о выступлениях Короленко в дальнейшем пересылать лично А. В. Луначарскому>.

 

Трудно сказать, чего больше желал Ленин, <перевоспитания ли писателя (в это он почти не верил) или найти способ <приглушить> мощную критику. Во всяком случае, было ясно (прежде всего Луначарскому), что поставленную задачу выполнить практически невозможно. Тем более что нарком к тому времени прекрасно знал о письме Ленина к Горькому, в котором вождь с редкой гневливостью отозвался о статье Короленко <Война, отечество и человечество>. Вот фрагмент из этого письма, касающийся писателя:

 

<Интеллектуальные силы> народа смешивать с <силами> буржуазных интеллигентов неправильно. За образец их возьму Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 г. брошюру <Война, отечество и человечество>. Короленко ведь лучший из <околокадетских>, почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая зашита империалистической войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! (выделено нами. - В. Л.). Для таких господ 10 ООО ООО убитых на империалистической войне - дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах против> войны), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики.

 

Нет. Таким <талантам> не грех посидеть недельки в тюрьме, если это надо сделать для предупреждения заговоров (вроде Красной Горки) и гибели десятков тысяч. А мы эти заговоры кадетов и <околокадетов> открыли. И мы знаем, что околокадетские профессора дают - сплошь да рядом заговорщикам помощь. Это факт.

 

Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно> (выделено нами. - В. Л.). (В. И. Л ени н. ПСС, т. 51, с. 48).

 

Жаль, что Короленко не узнал об этом <мнении> Ленина, ибо Горький, конечно жалеючи писателя, ничего ему об этом не сообщил. Надо полагать, что Короленко в этом случае нашел бы достойный ответ и сами <письма кЛуначарскому> приобрели бы совершенно иную окраску. Что же касается Ленина, то он и после смерти Короленко помнил злополучную статью и, просматривая вышедшую в 1922 году книгу <Письма В. Г. Короленко к И. П. Белоконско-му>, подчеркнул на полях концовку текста, написанного от редакции (<...духовный облик писателя-гуманиста наших дней, того писателя, которому в последние его годы единодушный голос родной литературы присвоил имя <совести русского общества>) и написал: <А брошюра его за войну 1917 года?> (Литературное наследство, т. 80, с. 724).

 

Между тем Луначарский, получив <задание>, делал попытки его исполнить. Получив первое письмо от Короленко, он направляет его Ленину со следующей сопроводиловкой от 7 июля 1920 г.: . // Когда В. Г. отошел от меня, Иванов заявил мне, что люди эти уже расстреляны. Факт произвел на меня, конечно, тяжелое впечатление, и я передал его так, как передаю Вам, т. Дзержинскому. Он очень взволновался и заявил, что это дело не может пройти так: либо, сказал он, Иванов действительно расстрелял людей зря, и в таком случае он должен быть сам отдан под суд, либо он расстрелял их за дело, и в таком случае бумажка продкома, попавшая в руки Короленко, является в свою очередь преступной бумажкой. Он затребовал при мне все это дело телефонограммой к себе и обещал рассмотреть его лично (дело Аронова и Миркина было рассмотрено центральным управлением ЧК Украины, которое одобрило приговор Полтавской губчека. - В. Л.).

 

Думаете ли Вы, что я должен сообщить об этом Короленко?> (Литнаследство, с. 198).

 

Таким образом, Луначарский решил о ходе <перевоспитания> писателя немедленно докладывать Ленину. Об этом свидетельствует также его записка Ленину от 27 июля 1920 г.: это письмо не оказалось потерянным. Письмо, представляется мне, сравнительно мало интересно, но тем не менее заслуживающее того, чтобы Вы его прочитали> (Литнаследство, с. 207).

 

Рукою Л. А. Фотиевой на письме было начертано: <В архив>.

 

На этом заканчивается <официальная часть> истории с письмами писателя (не исключено, что тщательное изучение вновь открывшихся архивов даст нам продолжение этой <официальной части>) и начинается многовариантная версия Луначарского о судьбе писем и о непоявлении ответов на них. По подсчетам П. И. Негретова, Луначарский за десять лет (1921-1931) <шесть раз возвращался к истории своей несостоявшейся переписки с Короленко, каждый раз видоизменяя ее и противореча себе, пока окончательно не запутался> (П. И. Не грет о в. Указ. соч. с. 273).

 

Действительно, Луначарский многократно возвращался к этой теме (более шести раз), но ни разу не был искренним до конца. Это и понятно: не мог он сказать откровенно, что переписка полноценная могла состояться лишь в том случае, если бы Короленко хотя бы частично отошел от своей позиции. Тогда эта переписка заинтересовала бы и Ленина. Но коль скоро писатель остался на своей позиции, то что же мог написать Луначарский (в душе, кстати, типичный либерал!), прекрасно зная твердое и резкое <заключение> на эту позицию самого вождя?! После первых писем Короленко он пытался получить <ориентировку> от Ленина, но тот, ознакомившись с текстами писем, решил сдать их в архив...

 

Из ряда высказываний Луначарского о несостоявшейся переписке с Короленко мы приведем два: первое и последнее. После смерти писателя Луначарский выступил в <Правде> с большой статьей (28 декабря 1921 г. - 294), в которой уделил место и письмам: <За год до своей смерти он предложил мне написать несколько писем о революции. Я сговорился, что я отвечу ему и что, может быть, мы решим оба издать эту переписку. Несколько писем от него мною были получены, но благодаря, вероятно, почтовым затруднениям, далеко не все и мне не удалось восстановить всю их серию. В виде ответов я послал В. Г. книгу Троцкого <Терроризм и коммунизм>, которая содержала в себе, на мой взгляд, победоноснейшее опровержение всех его, увы, обывательских соображений, которыми он переполнил все письма> (заметим, кстати, что все письма писателя были доставлены наркому с оказией и вручены его секретарю). 30 октября 1930 г. Луначарский в письме к Н. К. Пиксанову сообщал: нарком нигде не упоминал. - В. Л.). В первом же ответе я сообщил Короленко (после нескольких возражений и советуя ему прочесть книгу Троцкого о терроре), что я не буду ему отвечать на каждое письмо, но подожду, пока мысль его будет мне окончательно ясна, и тогда отвечу большим письмом. Но письму стали доходить очень неаккуратно. Об этом я опять писал, просил прислать недостающие, и весь этот инцидент оборвала смерть Владимира Галактионовича. // Как видите, довольно крупные снаряды, частью, правда, буквально недолетевшие (по почте), которыми стрелял Короленко, не находили ответа с моей стороны. Издавать же письма Короленко без самой резкой отповеди невозможно> (П. И. Негретов. Указ. соч. с. 273-274).

 

Мы полагаем, что ставить точку в этой истории пока рано...

 

5 Мы уже упоминали о Ясинском Иерониме Иеронимовиче (псевд. Чуносов, Максим Белинский, Независимый) (1850-1931) в примечаниях к дневнику Короленко (с. 68), но требуются, видимо, дополнения. Плодовитейший писатель, автор 12 романов (Путеводная звезда, Вечный призрак, Жар-Птица, Трагики, Муза, Нечистая сила, Ординарный профессор, Старый сад, Иринар Плутархов, Петербургские туманы, Крепостники, Под плащом сатаны), многих томов с повестями и рассказами, сборников стихов, редактор нескольких журналов, сборников и газет. Словом, личность в литературе довольно известная. Но при этом Ясинский менял свои политические взгляды, сотрудничая поочередно как в либерально-демократической, так и в консервативной печати. После Октябрьского переворота пришел с поклоном и приветствием новой власти к Луначарскому. Тот не преминул тут же этим похвастаться в печати (Известия ВЦИК и Петросовета, 17 ноября 1917 г.), сравнив приход Ясинского с библейским Симеоном Богоприимцем, что вызвало бурю негодования в среде писателей. Даже Горький (Новая жизнь, 6 декабря 1917 г.) с горечью заметил: <...бестолковый Луначарский навязывает пролетариату в качестве поэта Ясинского, писателя скверной репутации>. Короленко же <поздравил> Луначарского с таким <уловом> и язвительно отметил, что <Горькие уходят, Ясинские приходят...>. Но надо отметить, что Ясинский плодотворно работал и при большевиках, редактируя журналы <Красный Огонек> и <Пламя>, переводя поэму Ф. Энгельса <Вечер>, выпуская сборники своих стихов и других сочинений. Свою долгую и противоречивую жизненную эпопею он отразил в довольно интересном <Романе моей жизни> (1926). Но слава писателя-перебежчика закрепилась за ним прочно.

 

6 Яблоновский Александр Александрович (1870-1934), известный писатель, критик, фельетонист, автор многих рассказов и очерков, издал у Сытина <Родные картинки> (Т. 1-3. М. 1912-1913 гг.). В гражданскую войну сотрудничал в нескольких газетах антибольшевистского направления. В эмиграции в основном писал фельетоны. Очень злые. Доставалось особенно тем, кто стал сотрудничать с советской властью: Луначарскому, Горькому, Свидерскому и многим другим.

 

7 Горький давно собирался уехать за границу. Об этом он писал многим писателям и знакомым. В письме к Нансену (сентябрь 1920 г.) он сообщал: <Я действительно устал и был бы рад несколько отдохнуть, работая над книгой, которую мне хочется писать> (М. Горький. Неизданная переписка. М. 2000, с. 182).

 

21 июля 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович.

 

В настоящее время я сильно болен: у меня сильное нервное расстройство, а в последнее время к этому присоединилась еще инфлуэнция. Понятно, в каком я положении. Тем не менее сегодня я уже ответил товарищам, избравшим меня почетным председателем Комитета помощи голодающим, и постараюсь сделать, что могу. Но силы у меня уже не прежние1.

 

Мне кажется, Вы ошибаетесь, приписывая нашей эмиграции такие злобные и преступные побуждения перед лицом страшного бедствия2. А бедствие надвигается действительно страшное, небывалое. Мы уже видели в прошлом году, как целые толпы слепо бредущих людей надвигались на пределы Украины с северных губерний. Тут были отцы семейств, которые сами запрягались в телеги, в которых были их семьи, и брели слепо на юг, в надежде, что там их ждет большое обилие. Но их по большей части возвращали назад. Повторяю: бедствие надвигается небывалое, может быть, с Алексея Михайловича. И Россия перед ним почти так же беспомощна.

 

И Вы думаете, что наша эмиграция в целом не будет не только помогать, но даже будет мешать помощи. Мне кажется, что Вы ошибаетесь. На это нужно настоящее черносотенное злодейство3, а эмиграция в целом на это неспособна, я в этом уверен. Вообще я на это дело смотрю несколько иначе. Для меня, например, убийство Шингарева и Кокошкина такое же злодейство, как и убийство Розы Люксембург и Либк-нехта, и его безнаказанность остается таким же не-смытым пятном, как и другое4.

 

Мы затормозили ход нашей революции тем, что не признали сразу, что в основу ее должна быть положена человечность. У нас исстари составилось представление, что <великая> французская революция удалась только потому, что действовала террором. Но историк-социалист Мишле утверждает, что она не удалась именно поэтому5.

 

Наш дореформенный режим был режим особенный. Глупые цари держали Россию вне всякого политического прогресса, представляя такой прогресс исключительно конспирации, и этим самым подготовили такой феерический, можно сказать, провал своего режима. Затем Россия преклонилась перед террором, - на мой взгляд такая же бессмыслица. Наши революционные деятели забыли, что со времени французского террора прошло более столетия, и Европа жила в это время недаром. В ней происходило то столкновение мнений, из которого возникает новая истина, социальная и политическая.

 

Я не отрицаю, что во многом Европа и Америка тоже дошла до таких точек, которые могут быть разрешены только острыми столкновениями. Но у Европы и Америки есть уже практика долго действовавшего политического строя. А у нас?! Мы впали из одного насилия в другое. У нас теперь действует <административный порядок> до казней в <административном порядке> включительно.

 

Только из столкновения явлений рождаются новые истины и движение вперед. А что не движется, то умирает и разлагается. Правители России воображают, что они стоят во главе социальной революции, а они просто стоят во главе умирающей страны. И мы видим это умирание в простейших процессах: люди перестают работать, - останавливается простейший обмен живых соков.

 

Все это я старался показать в своих письмах к Луначарскому (на которые, кстати, не получил ответа и даже простого извещения о получении. В это именно время начиналась моя болезнь). У нас, вместо свободы, все идет прежним путем: одно давление сменилось другим, и вот вся наша <свобода>.

 

Разумеется, я сделаю все, что смогу. Постараюсь написать и воззвание, но на это мне нужно несколько дней, и притом, ввиду выбора меня в Комитет, я не могу пересылать того, что напишу, иначе как через Комитет. Самое большее - это пришлю одновременно Вам и в Комитет. Наступают трудные дни, и надо действовать в полном согласии. Эти времена я уже предсказывал в своих письмах к Луначарскому. Если теперь интеллигенция опять станет действовать враздробь, тогда - полный провал наших начинаний. Нужно, чтобы <власть> показала пример единения.

 

Крепко жму Вашу руку и желаю Вам всего хорошего.

 

Ваш Вл. Короленко

 

P. S. Относительно Сергея Дмитриевича простите. Мы здесь не имеем понятия о Ваших пайках. Вопрос снимается с очереди. 27 июля 1921.

 

Впервые: <Накануне>. Лит. приложение. Берлин, 1922, 7 мая, - 34.

 

1 В. Г. Короленко отвечает на ряд поступивших к нему обращений в связи с организацией Помгола и на письмо Горького от 13 июля 1921 года, в котором тот подробно изложил ситуацию с надвигающимся в стране голодом и созданием Общественного комитета помощи голодающим:

 

<Голод принимает размеры катастрофы небывалой. Необходимо бороться с ним всячески. Патриарх Тихон послал воззвание о помощи Архиепископу Кентерберийскому и Епископу Нью-Йорка; я тоже послал воззвания всем знакомым: Масарику, Уэллсу, Бласко Иба-ньесу, Синклеру, Анат. Франсу, Гауптману и др. Надеюсь получить некоторые крохи хотя бы для ученых и детей. Но - нам необходимо свыше ста миллионов пудов хлеба, - это по официальным данным, которые всегда - как Вы это знаете - стремятся уменьшить размеры несчастья.

 

Владимир Галактионович! Я убедительно прощу Вас - напишите и Вы воззвание к Европе. Это необходимо. Ваше почтенное имя несомненно повлияет на ту часть русской политической и обывательской эмиграции, которая в ослеплении злобы на власть будет мешать сбору хлеба и медикаментов для прокорма и лечения народа. Они будут делать это, поверьте! Ибо озлобление их - ужасно.

 

Посылаю Вам копию воззвания Патриарха. Это очень умный и честно мыслящий человек, он хорошо знает печальные недостатки великорусского племени. *

 

Я прошу Вас - если Вы напишете воззвание - послать его на мое имя, а уж я направлю его за границу.

 

Здесь организуется <Комитет борьбы с голодом> в таком составе: председатель Л. Каменев, члены президиума: Н. Семашко, А. Рыков, засим - вероятно - бывший министр при Керенском Н. В. Некрасов, кадеты Кишкин и Щепкин, члены: Кускова, Прокопович, Кутлер, М. Н. Покровский, Левицкий, кооператоры и еще человек двадцать <Общественных деятелей>. Я тоже вхожу в этот комитет. А Вы? Не согласитесь ли"

 

Цель Комитета - выпустить за подписями своими воззвание о помощи к Европе. Я думаю, что это - все, что может сделать подобный комитет. Его воззвание тоже несколько умерит противодействие эмиграции сборам денег, медикаментов и хлеба... Жду скорого ответа, если можно - пошлите с оказией> (М. Горький. Неизданная переписка, с. 162-163).

 

Всероссийский общественный комитет помощи голодающим был создан 21 июля 1921 года, и через несколько дней Короленко получил телеграмму следующего содержания: <В годину великого народного бедствия общественными силами Москвы, по соглашению с правительством, организован Всероссийский Комитет помощи голодающим. На первом заседании Комитет единогласно избрал Вас, глубокоуважаемый Владимир Галактионович, своим почетным председателем. Просим принять избрание и оказать Вашу ценную помощь в трудном деле>.

 

Короленко, уже будучи тяжело больным, но видя размеры надвигающегося на народ бедствия, согласился участвовать в Помголе. 27 июля он направляет Л. Д. Каменеву телеграмму следующего содержания: <Я болен и слаб, силы мои уже не те, какие нужны в настоящее время, но тем не менее я глубоко благодарен товарищам, вспомнившим обо мне в годину еще не бывалого бедствия, и я постараюсь сделать все, что буду в силах>.

 

Короленко был искренним до наивности человеком и не мог предположить, что вокруг Помгола разыгрываются всякие политические интриги, весьма далекие от истинных проблем.

 

2 Мы не имеем возможности подробно изложить сущность затронутой Горьким и Короленко проблемы - реакции эмиграции на голод в России. Отметим лишь, что эмиграция осталась в политическом отношении столь же разношерстной, как и была в России до революции. И Горький, и Короленко были правы по-своему, но истина заключалась в другом: ни эмиграция, ни верхушка большевиков ничего существенного не сделали для того, чтобы предотвратить катастрофу - те и другие прекрасно знали, что за все их политические преступные игры будет расплачиваться миллионами своих жизней простой русский народ. Милюковские <Последние новости> (Париж, 1921, - 488) писали: <Положение России безнадежно. Идет полное уничтожение русского народа. Число голодающих перевалило за 30 миллионов. Никто и ничто их спасти не может (вот позиция либеральной демократии! - В. Л.). Накормить такое количество голодных людей путем Филантропии немыслимо>. И тут же газета глумливо добавляет: Ленин в последнее время разочаровался в русском народе и сожалеет о допущенных жестокостях против интеллигенции. Затем из этого высказывания преподносится следующая <цитата>: <Если бы я знал, каков русский народ, я бы не сделал своего опыта, а работал бы сначала с интеллигенцией. Теперь уже поздно: интеллигенция почти вся перебита>. То есть Милюковцы продолжали забавляться спекуляциями на беде народной.

 

Даже советские газеты не могли скрыть чудовищного бедствия, охватившего страну. Так, <Правда> (27 января 1922 г.) писала: <В богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и мясом, творятся кошмары и наблюдается небывалое явление повального людоедства>... <Тайком родители поедают собственных умерших детей...> Аналогичные сообщения поступали из многих губерний.

 

Та же газета (29 января 1922 г.) подвергла яростной критике позицию П. Н. Милюкова, который увязывал возможность переговоров с Москвой на Генуэзской конференции со сменой общественно-политического строя в России. Более того, он рекомендовал западным странам воздержаться от помощи голодающим в России до тех пор, пока в стране не будут в корне изменены <хозяйственные условия>, которые, по его мнению, и являются причиной голода (<Последние новости>, 17.01.1922).

 

Такие, по сути кощунственные заявления некоторых эмигрантских кругов (как видим, Горький прекрасно ориентировался в политической жизни эмиграции), а также пассивная позиция Лиги наций по вопросу о помощи голодающим в России, позволяли большевистскому руководству утверждать, что русская эмиграция и ее западные партнеры занимаются политическими спекуляциями, используя нарастающий голод в стране. <Над Волгой умирает 20 млн. человек, - отмечалось в одной из статей <Правды>, - они умирают медленной смертью. Они варят траву. Они едят глину, смешанную с растениями, дабы заполнить желудок, избавиться, хотя бы на момент, от чувства страшного голода. Они пухнут, они лежат бессильные, пока милосердная природа не отнимет у них сознания... Почему капиталистические державы не оказывают помощи голодающим массам в Поволжье? Они оттягивают эту помощь для того, чтобы... вырвать у советской России согласие на выплату старых долгов, вырвать у нее согласие на целый ряд экономических уступок, которые дадут миллиарды накоплений. Пусть умирают миллионы; за это время капиталисты сговорятся между собою, как совместно надавить на советскую республику>.

 

Следует отметить, что, несмотря на выход в свет целого ряда научных работ по этой страшной трагедии, пережитой русским народом, все же эта тема до сих пор остается, к сожалению, малоисследованной.

 

3 <Черносотенное злодейство> - есть один из мифов, созданных либеральной демократией. Как мы уже видели, политические игры на голоде вели не монархисты, а именно либералы, предрекавшие гибель большевизма в несколько месяцев.

 

4 Весьма характерное для Короленко рассуждение, отвергавшего уже к тому времени насильственные методы в политической борьбе, с какой бы стороны они ни исходили.

 

s Мишле неоднократно утверждал о том, что террор погубил Французскую революцию. Возможно, Короленко имел в виду следующее высказывание французского историка: <Вступая в полосу якобинства, революция должна была неминуемо через известное время погибнуть...> (М и шле Ж. Кордельеры и Дантон. Пбг. 1920. с. 89).

 

9 августа 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович.

 

Вы обратились ко мне с предложением написать обращение к Европе о помощи голодающей России, и я принял это предложение. С этих пор у меня нет покоя. Это письмо я пишу среди бессонной ночи.

 

Прежде всего у меня нет цифровых данных1. Я уже обратился к своим приятелям статистикам, но на это нужно время. Значит, придется подождать. При писании <Голодного года> я располагал бытовым материалом, который сам же собирал на месте. Положим, этот бытовой материал теснится в голову и теперь и не дает мне покоя по ночам. Но... подойдет ли он?

 

Недавно Уэльс приезжал к нам и после этого написал книгу. Я совершенно с нею согласен... но... его книгу не признали ни эмигранты, ни здешнее правительство2. Редакция эмигрантов снабдила ее отрицательным предисловием, здешняя цензура ее просто-напросто запретила. Для эмигрантов он слишком благоприятно относится к господствующей в России партии, для большевиков вся книга проникнута презрением к России, которая, как известно, стоит во главе всемирной социальной революции. Я прочел то, что писал Уэльс, и меня поразило, как этот англичанин мог так верно понять положение России. Правда, мне хотелось не однажды бросить книгу из-за ее презрения к нашему отечеству3. Правительство - честные люди, но наивные. Народ... Что сказать о народе? Но наконец я понял Уэльса и примирился с ним4. Дело в том, что всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет, пока, конечно, не свергнет его. Россия свергла царизм. Это верно. Но значит ли это, что она шагнула так, что опередила всю Европу и стала во главе социальной революции. По-моему, отнюдь не значит, эти чудеса случаются только на митингах, Россия свергла только царизм, который и то терпела слишком долго.

 

История сыграла над Россией очень скверную шутку. Россия слишком долго допускала у себя бездарное правительство и подчинялась ему. Это правительство держало страну вне всякой политической самодеятельности. Прежний режим был слеп и не замечал со своей <диктатурой дворянства>, что он растит только слепую вражду. Он надеялся на слепое повиновение армии, забывая, что армия происходит из того же народа и что повиновение не всегда бывают слепо. И дошло до того, что армия же его и свергла.

 

Но что из этого вышло? Лишенный политического смысла, народ тотчас же подчинился первому, кто взял палку. Это были коммунисты. Они удовлетворили долго назревавшей вражде и этим овладели настроением народа. А между тем дело было не во вражде. Нужно было как можно скорее ввести жизнь в новое русло. Я писал Вам уже об убийстве Кокошкина и Шингарева и выразил свой взгляд на это дело. Сколько бы они теперь могли принести пользы. Вот к чему привело раздувание вражды. К сожалению, я видел много подобных же случаев. Самая трудолюбивая часть народа положительно искоренялась. Расскажу несколько бытовых случаев.

 

Позапрошлый год, на Пасхе, ко мне в городском саду подошел молодой еще человек и попросил позволения переговорить со мной. Тогда он рассказал, что с его братом случилась маленькая ошибка. Оказалось, что он участвовал в зверском убийстве одного человека с целью ограбления... <Какая же это ошибка>, - спросил я. <Человек темный, - ответил он, - не образованный... Я этого не сделаю, вы не сделаете, но человек темный сделает...>

 

Я наотрез отказался ходатайствовать за человека, сделавшего <маленькую ошибку> в виде убийства с целью ограбления, посоветовав обратиться к правозащитнику. Я был уверен, что ничего трагического с ним не случится, что и действительно оправдалось. Он теперь, наверное, где-нибудь совершает такие же маленькие ошибки.

 

В 1918 году в апреле месяце ко мне пришла женщина с хутора Голтва, Байрацкой волости, Полтавского уезда и рассказала следующую историю. Невдалеке от их хутора живут два красноармейца Гудзь и Кравченко.

 

Они арестовали целую группу лиц, в том числе, между прочим, и Захария Кучеренко. При обыске у Куче-репка нащупали 500 рублей бумажками и 35 рублей серебром. Они вывели арестованных из хутора, но потом решили отпустить остальных, оставив только Кучеренко. Затем он пропал без вести... Вскоре его нашли убитым в болоте.

 

До глубины души возмущенный этим делом, я отправился в Ч. К. к одному из видных ее деятелей и сказал, что среди их агентов есть разбойники. Он отнесся к этому сообщению довольно холодно. Положим, он сообщил на место посредством телефонограммы, чтобы одного из них арестовать, но ему ответили, что он ушел на фронт. Об аресте другого не было и речи. Я сомневался, чтобы и другой отсутствовал. Но мне пришлось этим удовлетвориться. И действительно, Гудзь, так звали убийцу, оказался не на фронте, а на месте и жестоко избил жаловавшуюся вдову...

 

Это доказывает, как снисходительно тогдашняя Ч. К. относилась к убийцам, может потому, что это предполагаемые кулаки. Эта бедная вдова явилась ко мне еще раз или два. Между прочим она приходила ко мне с рассказом, что, разыскивая мужа, она наткнулась на целую партию оружия и пришла посоветоваться, донести ли об этом большевистским властям. Видя, как тогдашняя Ч. К. относится к бандитам (один полицейский рассказывал мне, что некоторые чекисты предупреждали убийц), я по совести не мог поручиться за ее безопасность, и теперь я уверен, что все это оружие в лагере бандитов, с которыми Красной Армии приходится воевать. Что же касается до бедной женщины, то я почти уверен, что она убита. С тех пор она ко мне не являлась.

 

Вообще я видел тогда, что бандитами считались состоятельные люди, и я всегда этому удивлялся. Состоятельные люди прежде всего подвергаются нападениям бандитов и являются их естественными врагами. Между тем они-то и считались первыми бандитами. Нужно было внушить, что богачи и есть прежде всего бандиты. Все как будто столкнулось так, чтобы породить голод: самые трудоспособные элементы народа, самые разумные и знающие сельское хозяйство преследовались и убивались. Я знаю случай, когда один человек был казнен Ч. К. только за то, что поехал в Германию и изучал там сельское хозяйство по предложению местного сельскохозяйственного общества. Я хлопотал о нем, но это не помогло. Мне ответили, что он уже расстрелян. <О, это у них был деятель, изучал сельское хозяйство в Германии>. Звали его Шкурпиев. У меня отмечено, что у этого Шкурпиева земли 15 десятин на троих. О, как бы теперь нам нужно людей, знающих сельское хозяйство.

 

Я мог бы перечислить таких случаев сколько угодно. Состоятельных людей или казнили или убивали. Мой вывод, к которому я пришел с несомненностью: настоящий голод не стихийный. Он порождение излишней торопливости: нарушен естественный порядок труда, вызваны вперед худшие элементы, самые нетрудоспособные, и им дан перевес, а самые трудоспособные подавлены. Теперь продолжается то же, если это не прекратится, можно ждать голода и на будущий год и дальше.

 

Нужно отказаться от так называемого раскулачивания. Я знаю такую историю. В одной из близлежащих волостей была семья, очень трудоспособная, у нее было сорок десятин. Комнезаможи5 половину отобрали, оставили только 20 десятин на большую семью. Но все-таки семья опять справилась лучше других и живет зажиточное. Тогда им оставили только 12 десятин. Семья живет все-таки лучше других. Тогда комнезаможи не знают, что делать с этими <кулаками>, и решили наконец... выгнать их совсем из села. Осуществлено ли это или нет, я не знаю, история свежая. Скажите, что же это такое, если не предположить, что тут преследуется окончательное обнищание России. Всех под одно.

 

В Константиноградском уезде была зажиточная семья: по мере того, как семья росла, понемногу приобреталась и земля, приобретались и машины. Теперь машины эти разобраны, и, главное, по разным хозяйствам: одна часть машины досталась в одно хозяйство, другая в другое. Получилось только одно разорение, а не уравнение. И это случалось не однажды.

 

со.

 

От этой системы раскулачивания надо решительно отказаться. Нужна организация разумного кредита, а для кредита нужна зажиточность, а не равнение. Иначе сказать, нужно отказаться от внезапного коммунизма. Посмотрите, соберите сведения, сколько у нас разумных коммун, и вы удивитесь, как их мало. И из-за этой малости вся Россия вынуждена голодать.

 

Обобщая все сказанное, делаю вывод: наше правительство погналось за равенством и добилось только голода. Подавили самую трудоспособную часть народа, отняли у нее землю, и теперь земля лежит впусте. Комнезамож - это часть народа, которая никогда не стояла на особенной высоте по благосостоянию, а распоряжаются всем хозяйством коммунисты, т.е. теоретики, ничего не смыслящие в хозяйстве. Опять повторяю: нужно вернуться к свободе. Многое уже испорчено, но если что может нас вернуть к подобию прежнего благосостояния, то только возвращение к свободе. Прежде всего к свободе торговли. Затем к свободе печати, свободе мнения, не нужно хватать направо и налево (как схватили Ляховича). Нужно объединиться и общими силами постараться выбиться из тупика, в который мы залезли.

 

Я, как и Уэльс, думаю, что если нынешнее правительство не будет вследствие голода постигнуто каким-нибудь катаклизмом, то ему суждено вывести Россию из нынешнего тупика. Повторяю, всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет: русский народ заслужил своим излишним долготерпением большевиков. Они довели народ на край пропасти. Но мы видели деникинцев и Врангеля. Они слишком тяготели к помещикам и к царизму. А это еще хуже. Это значило бы ввергнуть страну в маразм. Но обращение к свободе есть условие, без которого я не мыслю даже первых шагов выхода.

 

Если возможен выход для России, то он только в одном: в возвращении к свободе. Я на это уже указывал в своих письмах к Луначарскому. Теперь повторяю.

 

Вл. Короленко

 

9 августа 1921.

 

Впервые: <Память>. Исторический сб. Париж. Вып. 2, 1979, с. 423- 428.

 

1 Об этом же Короленко писал и С. Д. Протопопову (13 августа): <Мне выпало на долю написать обращение к Европе. Сделаю, что могу, но у меня нет цифровых данных, да, кажется, и нигде их нет. Написал Григорьеву и Пешехонову, но ответов еще не получил. Обратился и к местным статистическим силам. Здесь есть люди очень серьезные...> (Вестник литературы, 1921, - 10, с. 15).

 

2 Уэллс Герберт Джордж (1866-1946) находился в советской России с конца сентября до середины октября 1920 года. Его поездка в Россию, а затем и книга <Россия во мгле> вызвали бурю негодования прежде всего в писательских кругах эмиграции. Почти все эмигрантские газеты были переполнены материалами исключительной резкости в адрес Уэллса. Так, А. И. Куприн выступил в газете <Общее дело> (24.10.1920) со статьей <Два путешественника>, в которой сравнивал творческую и нравственную сущность Нансена и Уэллса. Разумеется, Уэллс в этом сравнении получался в творческом отношении пигмеем, а в нравственном - политическим спекулянтом. В частности, Куприн отмечал: <Значительные события часто совпадают на маленьком земном шаре. Почти одновременно мы услышали о том, что Нансен и Уэллс собираются ехать в советскую Россию для глубоких и всесторонних исследований ее состояния.

 

Нансен не поехал. Кто мог бы осмелиться заподозрить в нерешительности его, видевшего так близко перед собою смерть и - не мгновениями, а месяцами" Привыкший к научному и практическому методу мышления, он, вероятно, сказал себе: <Я и без путешествия в центр этой несчастной страны знаю о ее положении. Несколько сотен безумных, но хитрых негодяев кровавыми путами опутали загнанный, усталый, голодный, больной, многомиллионный народ. Всей реальной правды эти негодяи мне не скажут и не позволят ее увидеть. А народ не может этого сделать и не посмеет. Не хочу же я быть в положении водевильного дурачка, водимого за нос>.

 

И не поехал.

 

Но Уэллс поехал. Для этой поездки у него уже был в голове готовый, изображенный им самим <каворит> - утопическое представление о благах, сопряженных с первым мировым опытом великой коммунистической республики. Иными словами, абсурдное основание будущему роману для клерков у него было заложено.

 

О том, как мыкали Уэллса по всем утопическим учреждениям Совдепии Горький, Луначарский и К°, о том, как он слушал Шаляпина и созерцал балет, я не буду говорить... Но одна мысль меня занимает и смешит.

 

Не может быть, чтобы вожди Совдепии не предложили знаменитому романисту за его благосклонное, приятное и рассеянное внимание какой-нибудь веской мзды, хотя бы и в весьма замаскированном виде. Ведь они так привыкли к тому, что все берут. Однако я верю и в то, что Уэллс откажется от этого бакшиша. И тем не менее положение его будет крайне двусмысленно...>

 

Куприн сознательно ошибся, Уэллс довольно быстро написал не <роман>, а политическое эссе, которое в эмиграции вызвало еще большее негодование, чем поездка писателя. Переведенная на русский язык Н. С. Трубецким и изданная в Софии (февраль 1921 г.), она уже в предисловии авторском содержала неприятие ее русской эмиграцией. Резолюция была такова: <Нас, русских, за исключением разве некоторой части коммунистов, предложенное Уэльсом разрешение русского вопроса ни в коем случае удовлетворить не может. Поэтому, с точки зрения большинства из нас, книга эта должна быть признана вредной>.

 

Короленко познакомился с книгой в мае 1921 года (X. Г. Раковский, отлично зная настроение и мысли писателя, специально препроводил ее для Короленко, видимо, понимая, что тот во многом согласится с Уэллсом, особенно в оценке действовавшего тогда коммунистического правительства), и она произвела на него сильнейшее впечатление.

 

3 Действительно, в книге есть места, которые могли возбудить у Короленко неприятные чувства. Укажем на некоторые из них.

 

Вот, например, что пишет Уэллс об основной массе русского народа:

 

<Огромная масса населения России - крестьяне, неграмотные, жадные и политически пассивные (здесь и далее выделено мною. - В. Л.). Они суеверны, постоянно крестятся и прикладываются к иконам - особенно это заметно в Москве, - но они далеко от истинной религии (надо полагать, что Уэллс под истинной религией подразумевает полухристианские англиканские вероисповедания! - В. Л.). Политические и социальные вопросы интересуют их только поскольку дело идет об их собственных нуждах. В основном большевиками они довольны. Православный священник совершенно не похож на католического священника Западной Европы; он сам - типичный мужик, грязный и неграмотный, не имеющий никакого влияния на совесть и волю своей паствы. Ни у крестьян, ни у духовенства нет никакого творческого начала. Что касается остальных русских, как в самой стране, так и за ее пределами, - это пестрая смесь более или менее культурных людей, не связанных ни общими политическими идеями, ни общими стремлениями. Они способны только на пустые споры и беспочвенные авантюры> (Герберт Уэллс. Россия во мгле. М. 1959, с. 50).

 

Такого рода высказываний, рассыпанных по тексту, в книге довольно много. Короленко, конечно, понимал, что даже в оскорблениях Уэллс в чем-то прав, но читать это от имени европейца было неприятно.

 

Для сравнения мы приведем мнение о русских священниках А. И. Куприна, высказанное примерно в то же время: начиная от времени Владимира Великого и до наших дней, совсем избегло примеси чужих элементов к своей добротной славянской крови. А ранние браки и здоровая деревенская жизнь предохранили эту кровь от порчи... Духовенство русское всегда выдвигало из своей среды великих пастырей, учителей, борцов и мучеников. И если наше духовенство, легко сбросив с себя... даже самый страх смерти, так смиренно, просто и бескорыстно совершает свое высокое служение церкви и народу - то в этом вернейший и, может быть, самый величайший признак того, что и народ близок к невиданному духовному обновлению... Церковь, как и в старые времена, является и символом, и прибежищем, и опорой> (<Малое стадо>).

 

О большевистском правительстве он писал так: , что <советское правительство является еврейским> и что Россию теперь следует называть <Советской Иудеей>; для Короленко эти строки были, конечно, крайне неприятными. - В. Л.), но очень мало кто из них настроен националистически. Они борются не за интересы еврейства, а за, новый мир (эти утверждения вызывали в эмифантских кругах гомерический хохот. - В. Л.). Большевики отнюдь не намерены продолжать традиции иудаизма, они арестовали большую часть сионистских лидеров и запретили преподавание древнееврейского языка, как <реакционного> (на примере Шнеерсона мы видели, что Короленко к этим <мероприятиям> относился крайне отрицательно. - В. Л.). Некоторые из самых видных большевиков, с которыми я встречался, были вовсе не евреи, а светловолосые северяне (в этом слове <некоторые> - несмываемый позор России, продолжающийся вот уже около века. - В. Л.). У Ленина, любимого вождя всего живого и сильного в сегодняшней России, татарский тип лица, и он, безусловно, не еврей> (с. 43). В эмиграции в это время была любимая игра: монархисты составляли списки руководителей советской России с указанием их национальности, и получалась картина удручающая - русских там было очень мало; сионисты же в своей <Еврейской трибуне> уточняли эти данные, и у них получалась уже совсем иная картина - более или менее <приемлемая; при этом монархисты сокрушались по поводу русского происхождения Ленина и Луначарского. Знали бы они их истинное происхождение!

 

Многие места в книге вызывали буквально ярость в эмигрантских кругах, но особое внимание привлекло следующее заключение,

 

сделанное английским писателем: <Если мы поможем какому-нибудь новому Врангелю свергнуть не такое уж прочное московское правительство, ошибочно полагая, что этим самым установим <представительный строй> и <ограниченную монархию>, мы можем весьма сильно просчитаться. Всякий, кто уничтожит теперешнюю законность и порядок в России, уничтожит все, что осталось в ней от законности и порядка. Разбойничий монархический режим оставит за собою новые кровавые следы по всей русской земле и покажет, на какие грандиозные погромы, на какой террор способны джентльмены, пришедшие в ярость: после недолгого страшного торжества он распадется и сгинет...> (с. 48). И еще: <Для того чтобы удержать власть, коммунистическое правительство создало Чрезвычайную Комиссию, наделив ее почти неограниченными полномочиями, и красным террором подавило всякое сопротивление. Красный террор повинен во многих ужасных жестокостях; его проводили по большей части ограниченные люди, ослепленные классовой ненавистью и страхом перед контрреволюцией, но эти Фанатики по крайней мере были честны. За отдельными исключениями, расстрелы ЧК вызывались определенными причинами и преследовали определенные цели, и это кровопролитие не имело ничего общего с бессмысленной резней деникинского режима, не признававшего даже, как мне говорили, советского Красного Креста. И, по-моему, сейчас большевистское правительство в Москве не менее устойчиво, чем любое правительство в Европе...> (с. 37-38).

 

Конечно, такого рода выводы, оправдывающие фактически красный террор и низводящие Добровольческую армию на уровень <разбойников>, вызвали в монархических рядах эмиграции подозрение, что Уэллс писал свою книгу в соавторстве с кем-то из бойких на перо большевиков или <попутчиков> (намекали даже на Горького).

 

4 Какие же мысли английского писателя проникли в сердце полтавского мыслителя и заставили его <примириться> и с содержанием книги и с выводами <фантаста>

 

Уэллс очень настойчиво, через всю книгу проводил генеральную мысль: несмотря ни на что, Россию могут спасти только большевики! Вот вариации этой мысли:

 

<Я сразу же должен сказать, что это единственное правительство, возможное в России в настоящее время. Оно воплощает в себе единственную идею, оставшуюся в России, единственное, что ее сплачивает> (с. 11).

 

<И во всей России, и среди русских, разбросанных по всему свету, была лишь одна организация, объединенная общей верой, общей программой; это была партия коммунистов> (с. 36).

 

<Крушение цивилизации в России и замена ее крестьянским варварством (вспомним <крестьянскую державу> Б. Савинкова! - В. Л.) на долгие годы отрежет Европу от богатых недр России, от ее сырья, зерна, льна и т. п. Страны Запада вряд ли могут обойтись без этих товаров. Отсутствие их неизбежно поведет к общему обнищанию Западной Европы.

 

Единственное правительство, которое может сейчас предотвратить такой окончательный крах России, - это теперешнее большевистское правительство, при условии, что Америка и западные дерсое

 

жабы окажут ему помощь. В настоящее время никакое другое правительство там немыслимо. У него, конечно, множество противников, - всякие авантюристы и им подобные готовы с помощью европейских государств свергнуть большевистское правительство, но у них нет и намека на какую-нибудь общую цель и моральное единство, которые позволили бы им занять место большевиков. Кроме того, сейчас уже не осталось времени для новой революции в России. Еще один год гражданской войны - и окончательный уход России из семьи цивилизованных народов станет неизбежным. Поэтому мы должны приспособиться к большевистскому правительству, нравится нам это или нет> (с.79).

 

По сути, Короленко в конце своего письма к Горькому соглашается с этими высказываниями Уэллса, добавляя лишь к этому спасительное: <всякий народ заслуживает то правительство, какое имеет>, и выражая в высшей степени сомнительную надежду на то, что большевики <повернут к свободе>.

 

'Комнезаможи - комитеты незаможних селян, то же, что и комбеды в РСФСР.

 

10 августа 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович.

 

Чувствую, что немного запоздал с <обращением>. Я все хвораю и, кроме того, не мог не написать Вам того, что у меня лежало на душе: голод у нас не стихийный, а искусственный1, и, пока мы не избавимся от некоторых наших приемов, мы из него не выйдем. Я, разумеется, в обращении этого не напишу, но мне нужно было написать это кому-нибудь. Я и написал Вам и Комитету.

 

Теперь очередь за обращением. Но как его сделать, - я еще не знаю. Я, положим, уже его написал, но сам им недоволен. У меня нет свежих данных, а приятели статистики, к которым я написал по этому поводу, - до сих пор не ответили (вероятно, медленность почты, а может быть, и потеря письма). Как бы то ни было, это теперь на очереди, и надеюсь вскоре пришлю (дня через три). Если не будет свежих данных, пришлю на основании наличного материала.

 

Слышал, что Вы уезжаете за границу. Желаю Вам от души успеха. Сделайте предварительно все, что сможете, для того, чтобы изменить систему. Иначе ничего не выйдет.

 

А теперь еще раз желаю всяческого успеха. Россия погибает.

 

10-е августа 1921 г.

 

Ваш Вл. Короленко

 

Простите, что это письмо, за хлопотами, не успел отправить с предыдущим. Исправляю это теперь.

 

Впервые: <Память>. Исторический сб. Париж. Вып. 4, 1981, с. 399-

 

400.

 

1 Короленко сообщал этот чудовищный факт на основе сведений, которые он получал с мест. В архиве писателя сохранились различные обращения крестьян (да и рабочих), требовавших организации власти без коммунистов. Неверными в связи с этим представляются размышления Уэллса относительно того, что крестьяне имеют <сытый вид>, что живется им при советской власти лучше, чем при царе, и что периодические стычки их с большевиками объясняются тем, что <крестьяне стараются повольготнее устроиться при существующем режиме> (Указ. соч. с.15).

 

14 сентября 1921 г.

 

Дорогой Алексей Максимович.

 

Отвечаю на Ваше письмо от 31 августа1. Ранее не мог. Я сильно болен. Ранее также обращение к Европе написать не мог, а с тех пор произошло много событий. Не верится мне, правду сказать, в измену Кишки-на2. Не такие люди Кускова, Прокопович и Кишкин, чтобы затевать такие штуки. Я получил от Кусковой письмо3, из которого видна ее <лойяльность>. Не думаю, чтобы она хитрила со мною, и вообще вся эта история очень печальная. Я получаю письма с жалобами на них, с обвинениями в <соглашательстве> и с упреками в измене <убеждениям>. Думаю, что и это неверно. Они держатся твердо одной линии, какую раз наметили. Вообще, история эта печальная и много повредит делу помощи голодающим. Мне в ней чувствуется политиканство и худшее из политиканств, политиканство правительственное4.

 

Я сильно болен, и врачи воспретили мне всякие волнующие мысли. Болезнь затянулась, и вот почему воззвание до сих пор не написано. Врачи угрожают,

 

что если я не поберегусь, то я могу потерять совсем работоспособность. Уже из почерка моего вы можете это видеть. А я еще считаю, что могу еще приподняться. Поэтому решил немного поберечься...

 

Вл. Короленко

 

Многоуважаемый Алексей Максимович.

 

Отцу стало хуже, и я кончаю за него письмо к Вам. Его чрезвычайно волнует вопрос о судьбе арестованных членов Общественного Комитета. Обвинения против них выдвинуты очень тяжкие, а отец не может допустить мысли об их виновности. Слишком это не вяжется с характером его переписки с Кусковой. Он очень просит Вас поэтому прислать, хотя кратко, какие-либо данные по этому делу. В какой стадии это было и что грозит обвиняемым.

 

Приняв на себя звание почетного председателя, отец принял его не как пустую формальность, он не позволял себе таких формальностей никогда. Он дал свое имя Общественному Комитету потому, что по существу разделяет взгляды стоящих во главе на общественную помощь голодающим в данный момент. Поэтому он считает и свое имя задетым всей этой историей, - считает, что не может остаться в стороне.

 

Поэтому большая личная просьба с его стороны осведомить его с положением дела Общественного Комитета.

 

С уважением С. Короленко

 

14 сентября 1921 г.

 

Впервые: <Память>. Выпуск 4, с. 401.

 

огласил телефонограмму и заявил о моем отказе от чести быть председателем Комитета, а также и об выходе из членов Всероссийского, - об этом немедленно была послана телеграмма в Москву, Председателю Всерос. ком. - Льву Каменеву... Вот каково положение... Настроение отвратительное. Извините меня, если я кончу письмо, - сил нет писать, руки дрожат...> (М. Горький. Неизданная переписка, с. 170-171).

 

Это письмо Горького требует некоторых пояснений.

 

Помгол был разогнан 27 августа 1921 года постановлением ВЦИК. Этот орган, как всегда в такого рода случаях, оформлял решения, принятые фактической властью в стране, в данном случае решение было принято лично Лениным и поддержано Политическим бюро. Записка Ленина под названием <И. В. Сталину и всем членам Политбюро ЦК РКП (б)> от 26 августа не только раскрывает сущность дела, но и великолепно показывает стиль работы большевистского руководства. Процитируем записку Ленина с максимальной полнотой:

 

<т. Сталин! Наглейшее предложение Нансена (назначить кадета из Комитета помощи)", поведение этих <Кукишей>** и прилагаемая телеграмма яснее ясного показывают, что мы ошиблись. Или если не ошиблись раньше, то теперь жестоко ошибемся, если прозеваем.

 

Вы знаете, что Рыков незадолго до своего отъезда пришел ко мне и сказал, что некий Рунов, свой человек, рассказал ему о собрании, на котором Прокопович держал противоправительственные речи. Собрание это устроил Прокопович, прикрывался он Комитетом помощи голодающим.

 

Чего же еще ждать теперь" Мыслимо ли терпеть их явную подготовку?

 

Абсолютно немыслимо.

 

Предлагаю: сегодня же, в пятницу, 26/8, постановлением ВЦИКа распустить <Кукиш> - мотив: их отказ от работы, их резолюция...

 

Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи (на собрании, где был Рунов) и продержать месяца три, пока обследуем это собрание тщательно.

 

Остальных членов <Кукиша> тотчас же, сегодня же выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах по возможности без железных дорог, под надзор.

 

Ей-ей, ждать еще - ошибка будет громадная. Пока Нансен не уехал, дело будет сделано; Нансену поставлен будет ясный <ультиматум>. Игре (с огнем) будет положен конец.

 

Напечатаем завтра же пять строк короткого, сухого <правительственного сообщения>: распущен за нежелание работать.

 

Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать <Кукишей>. Баричи, белогвардейцы, хотели прокатиться за границу, не хотели ехать на места. Калинин поехал, а кадетам <не

 

ловил помощь продовольствием населению Петрограда участием в ее распределении иностранного представителя, но категорически отверг назначение туда же кадета.

 

вместно>. Изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев.

 

Больной зуб будет удален сразу и с большой пользой во всех отношениях.

 

Не надо колебаться. Советую сегодня же это покончить в Политбюро.

 

Иностранцы начнут приезжать, надо <очистить> Москву от <Кукишей> и прекратить их игру (с огнем). Покажите это членам Политбюро>.

 

Ленин знал, кому поручать дела, требующие пунктуального исполнения. Задание Ленина было исполнено в точности: Политбюро ЦК 27 августа приняло решение об аресте членов Помгола <ввиду их контрреволюционной деятельности>, ВЦИК тут же оформил это постановление, газета <Правда> (30 августа) опубликовала <правительственное сообщение>, а пресса развернула против арестованных мощную травлю.

 

Этот ленинский документ проясняет почти всю ситуацию, но не освещает ее нюансы. Поэтому важно посмотреть на все это дело со стороны противной. Имеются воспоминания Кусковой, Осоргина и других активнейших участников этого противостояния. Но мы воспользуемся воспоминаниями Б. К. Зайцева, менее политизированного члена Помгола и более объективного. Вот некоторые фрагменты из его воспоминаний (<Веселые дни>, соч. в 3-х томах, т. 2, с. 472-483):

 

людей, но под контролем власти. Голод в то лето правда был ужасный... Власть растерялась. И под минутой паники согласилась на <Общественный Комитет>. Нам, представителям литературы, предложили тоже войти... Предложение шло от Прокоповича, Кусковой и Кишкина. От <власти> председателем назначили Каменева...

 

На другой день уже весь город знал о Комитете. Тогда еще считали, что <они> вот-вот падут. Поэтому Комитет мгновенно разрисовали. Было целое течение, считавшее, что это - в замаскированном виде - будущее правительство! Другие ругали нас, среди них С. П. Мельгунов, <за соглашательство>: ведь мы должны были работать под покровительством Льва Борисовича...

 

Мы ходили в переулочек у Арбата к Кусковой. В ее квартире шла непрерывная суматоха. Являлись, совещались, заседали. Смесь барства, интеллигенства с крепкой настойкой Москвы... И Сергей Николаевич и Екатерина Дмитриевна были очень серьезны. Их положение не из легких. Все это они затеяли, предстояло найти линию и достойную, и осуществимую... Мы составили литературную группу. Осоргин редактировал газету Комитета - <Помощь>. Ее внешний вид вполне повторял <Русские ведомости>. Как только появился первый номер, по Москве прошел вздох. <Теперь уж падут! <Русские ведомости> вышли, стало быть, уж капут!>...

 

Подготовительная часть у Кусковой окончилась, открылись собрания уже с <ними>... <Наших> было числом гораздо больше: профессора, статистики, агрономы, общественные деятели, литераторы, - вроде парламента... С <их> стороны: Каменей, Рыков, Луначарский. Большинство было у <нас>, права <наши> считались большие, и настроение (в наивности нашей) такое:

 

СИ

 

- А п-па-звольте спросить, милостис-дарь, а и - на каком основании вы изволили обобрать Нижегородскую губернию? А н-не угодно ли вам будет срочно отправить пятьсот вагонов в Самар-р-рскую"...

 

Из этих шумных заседаний я вынес такое наблюдение: <они> и <мы> - это название комедии Островского <Волки и овцы>. У них зуб, наглость, жестокость... <Мы> настаивали, чтобы была послана в Европу делегация от Комитета, чтобы можно было собрать там денег, раздобыть хлеба и двинуть в голодные места. <Им> это не так-то нравилось. Началась торговля. То ли мы им должны уступить, то ли они нам...

 

Мы собрались в свой особняк часам к пяти, на заседание, как было назначено. Сегодня решалось все дальнейшее. Комитет поставил ультиматум: или нашу делегацию выпускают в Европу для сбора денег, или мы закрываемся, ибо местными силами помочь нельзя. Настроение нервное, напряженное... Время идет, вечереет. Под окнами какие-то куртки, а Каменева все нет... Помню, - в прихожей раздался шум... сразу стало ясно: идет беда. В следующее мгновение с десяток кожаных курток с револьверами, в высоких сапогах, бурей вылетели из полусумрака передней, и один из них гаркнул:

 

- Постановлением Всероссийской Чрезвычайной Комиссии все присутствующие арестованы!...

 

... Мы остановились у <приветливых> дверей дома <России>, на Лубянской площади... Здесь перст Судьбы сортировал: жизнь - смерть, смерть - жизнь. Кускову, Прокоповича и Кишккна очень скоро увели от нас во внутреннюю тюрьму... Клонили к тому, чтобы весь наш Комитет рассматривать как <заговор> и соответственно расправиться... Прокопович, Кишкин и Кускова в эти дни были на черте смерти. Их гибель была решена, спасло вмешательство Нансена. Насколько знаю, он поставил условием своей помощи сохранение их жизней.

 

Что можно прибавить о нас? Кускова, Прокопович, Кишкин, Осоргин и еще некоторые просидели долго. Потом были сосланы. Потом попали за границу. Пользы голодающим мы, конечно, не принесли. Предсказания наших жен при начале Комитета (<через месяц будете все в чека>) с точностью осуществились... Мы ошиблись в расчете. Но мне не стыдно, что я сидел. И Кусковой не стыдно... Ну а вот Каменеву...>

 

2 Н. М. Кишкин, один из руководителей Помгола, подвергся новым испытаниям: ему было предъявлено обвинение в связях с тамбовскими повстанцами Антонова и проч. Как мы уже знаем, вмешательство Нансена спасло ему жизнь.

 

3 Речь идет о письме Е. Д. Кусковой к Короленко (от 22 августа), в котором она обращалась к писателю с просьбой написать воззвание к Европе и давала развернутую характеристику задач Помгола, а также подчеркивала важность сотрудничества с правительством большевиков в сложившихся чрезвычайных условиях массового голода (ОР РГБ, ф. 135/Ш, к.1, ед. хр. 37). Короленко в ответном письме одобрил <линию, которую взял комитет>, и выразил недоумение по поводу <подозрительности правительства> (там же, ф. 135/II, к.16а, ед. хр. 43).

 

4 Это <политиканство правительственное> имело отрицательные последствия не только для членов Помгола, но прежде всего для населения. Впрочем, разве можно сравнивать неприятности <про-кукишей> с массовой гибелью простого народа от голода?!

 

4 Н. (10(02

 

5. Г. Сс^лиЦи>, & Фасом",

 

Трудно представить общественно-политическую и литературную жизнь России конца XIX-начала XX веков без колоритнейшей фигуры Владимира Галактио-новича Короленко. Так уж сложилась его судьба, что он полвека своей жизни отдал борьбе с самодержавием. Борьбе сознательной, продуманной, целеустремленной, энергичной и самоотверженно-мужественной. И это особенно важно подчеркнуть - борьба эта велась с глубочайшей и неиссякаемой верой в правоту своего дела.

 

Мы не рассматриваем в данном случае комплекс тех обстоятельств и причин, который привел молодого человека в лагерь противников царизма, но отметим лишь, что существовавший в стране строй был для Короленко символом несвободы и произвола и что мыслящих подобным образом было в России великое множество. Короленко внес колоссальный вклад вдело уничтожения традиционных основ жизни в России, и в этом смысле он является личностью знаменательной.

 

Но Короленко не был типичным представителем либерально-демократического, открыто прозападни-ческого направления в российской интеллигенции, его всегда отличала самостоятельность и независимость в суждениях и поступках. Об этой черте писателя очень хорошо сказал М. Горький в статье <Из воспоминаний о В. Г. Короленко> (1918): <Я видел и знал почти всех больших писателей, имел высокую честь знать и колоссального Л. Н. Толстого. В. Г. Короленко стоит для меня где-то в стороне от всех, в своей особой позиции, значение которой до сего дня недостаточно оценено>.

 

О своей <особой позиции> неоднократно заявлял и сам Короленко. <Тон моей жизни, очевидно, будет выдержан до конца: писатель при всяких условиях нецензурный>, - писал он в декабре 1920 года к А. Г. Горн-фельду. <Мне суждено стоять в оппозиции ко всем до сих пор сменявшим друг друга властям>, - подчеркивает он в другом письме.

 

В течение всей своей общественно-политической и литературной жизни В. Г. Короленко не примкнул ни к одной из партий и считал себя <беспартийным социалистом>. Возможность высказывать независимые суждения при любых обстоятельствах писатель ценил выше всевозможных партийных программ и политических устремлений, неизбежно ограничивающих внутреннюю свободу личности.

 

О революционных преобразованиях в России Короленко мечтал многие годы, с демократией связывал свои надежды на лучшее будущее российского народа. Падение самодержавия писатель приветствовал с восторгом. <В несколько дней политическая физиономия России меняется, как по волшебству, почти без кровопролития, - писал он своей сестре 18 марта 1917 года. - Республика, о которой не приходилось даже заговаривать в 1906 году, - теперь чуть не общий лозунг. Судьба подарила нам такого царя, который делал не просто поразительные глупости, но глупости точно по плану, продиктованному каким-то ироническим гением истории... Над русской землей загорелась наконец бурная и облачная, но, будем надеяться, немеркнущая заря свободы...>

 

И вот <немеркнущая заря свободы> разгорелась, Россия окунулась в море демократии. Казалось, что писателю на склоне лет посчастливилось увидеть плоды своей многолетней деятельности по расшатыванию самодержавия. Между тем Короленко в начале сентября 1917 года замечает: <Вот мы и дожили до революции, о которой мечтали, как о недосягаемой вершине стремлений целых поколений. Трудновато на этих вершинах, холодно, ветрено...> А несколькими днями раньше, в другом письме Короленко говорил о своих сомнениях и тяжелых предчувствиях, ибо практические наблюдения действительности настораживали его. <Чего я жду" - спрашивал он себя... и отвечал: - Трудно сказать что-нибудь о ближайшем будущем: туманная туча закрывает дали. Как всегда, я верю в жизнь, но думаю, что вблизи времена тяжелые и трудные...>

 

С таким настроением Короленко трудился над давно задуманной большой работой <Война, отечество и человечество>. Тему эту он считал одной из важнейших и поэтому стремился завершить работу как можно раньше. В августе 1917 года (в сентябре работа эта в виде брошюры стала выходить во многих городах России) она появилась в печати и вызвала широчайший интерес.

 

Следует подчеркнуть, что писатель не разделял взглядов большевиков на войну. Он выступал за ее продолжение и не видел возможностей одностороннего выхода из нее. Защиту отечества и выполнение союзнических обязательств он считал долгом и честью, которые ничто не могло поколебать. Любовь же к родине, к отечеству он называл чувством и святым (инстинктивным) и разумным одновременно. Ему были близки и понятны и патриотические настроения простого уральского казака, у которого <сердце колотится, рука сама ищет копье> при появлении над степью сигнального огня, и <странная>, нежная любовь Лермонтова к простому народу и родной природе, и <крик сыновней любви, вырвавшийся из груди каторжанина Якубовича>. Чувство родины, по мысли Короленко, особенно обостряется в критические для отечества периоды, и прежде всего в годы войны. И, забегая несколько вперед, отметим, что в первые дни после Октябрьской революции, которую он считал переворотом, нарушившим естественный ход развития событий, наблюдая за работой большевистских Советов, писатель с досадой записывает в дневнике: <Интересно:

 

не

 

мне сообщили, что в совете можно говорить все что угодно. Не советовали только упоминать слово <родина>. Большевики уже так нашколили эту темную массу на <интернациональный> лад, что слово <родина> действует на нее, как красное сукно на быков>. Будучи активным сторонником братства народов на основе их равноправия, Короленко не воспринимал идею <интернационализма> в отрыве от чувства родины, называя эту идею вреднейшей выдумкой.

 

Многие мысли, изложенные им в статье, звучат и в настоящее время в высшей степени современно. Например, его размышления о соотношении и взаимосвязи понятий <Отечество> и <Единое человечество>. По мнению Короленко, вероятность крупномасштабных войн в будущем будет снижаться по мере продвижения всех народов Земли к воплощению идеи единого человечества. Возрастающее стремление к объединению народов писатель назвал законом общечеловеческой жизни. Но реализовать этот закон можно только через сближение отдельных <отечеств>, поскольку отечества - это <самое широкое объединение>, какого достигло человечество, и потому <из всех общественных чувств чувство к родине самое широкое и самое сильное>. С точки зрения Короленко, будущее объединение человечества предполагает не ослабление, а укрепление отдельных отечеств. <Не отказываться от отечества, не разрушать эти ковчеги будущего единства, а сделать их независимыми и сильными, готовыми к новым объединениям> - вот основная мысль писателя.

 

Когда Ленин прочитал статью Короленко, то пришел буквально в бешенство. В письме к Горькому он так охарактеризовал занимаемую позицию писателем и его самого: <...какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистической войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками!... Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно>.

 

Короленко умер, так и не узнав об этом ленинском отзыве о себе. Быть может, Горький был по-человечески прав, скрыв от писателя эту дикую брань вождя. Но исторически... Исторически: чей же мозг оказался подверженным тлению и гниению при жизни"..

 

Дневники В. Г. Короленко за 1917-1921 годы несомненно являются вьщающимся документом эпохи. Той эпохи, которая определила на многие века непредсказуемый путь развития России. Отношение к ним может быть самое различное, ибо и до сего времени в России уживаются прямо противоположные точки зрения по самым существенным проблемам государственного строительства. Но документ сам по себе есть объективно существующая реальность - фиксированное свидетельство эпохи. Это - не исследование и даже не воспоминание, а непосредственное документированное отражение действительности. В полном объеме дневники писателя за указанный период публикуются впервые.

 

Короленко вел свой дневник многие десятилетия, с перерывами, конечно. Несколько томов его дневников за ранние годы были изданы в двадцатые годы. И вот, прочитав первый том дневников писателя, М. Горький написал сердечное письмо жене В. Г. Короленко. В нем, в частности, говорилось: <Искренне уважаемая Евдокия Семеновна - примите мою сердечную благодарность за присланный Вами подарок - первый том <Дневника> В[ладимира] Г[алактионовича]. Прочитал всю книгу сразу, в один день, и так она взволновала меня, так много напомнила, что - хоть плакать! какая огромная жизнь прожита нами, Евдокия Семеновна, и как хорош в этой трагической жизни образ Владимира Галактионовича>.

 

Особое место в мемуаристике В. Г. Короленко занимают его архивные материалы с 1917 по 1921 год и прежде всего, конечно, его дневники. Так случилось, что последние годы жизни писателя, годы болезни совпали с крутым переломом в истории Отечества,

 

когда войны и революции слились в единый темный поток. Эти годы В. Г. Короленко почти безвыездно прожил в Полтаве, здесь пришлось ему воочию увидеть все, на что способен российский народ и власти, которые управляли его инстинктами во времена смутные и разгульные... С тоской наблюдал происходящее и заносил свои мысли и впечатления в дневник.

 

Особый интерес представляют наблюдения и мысли писателя о самых широких слоях народа в период двух революций и гражданской войны. Прежде всего он жадно интересовался отношением простого народа в городах и крестьянства к происходящим событиям и к властям. В условиях междоусобных столкновений власти в Полтаве сменялись как в калейдоскопе, и каждая из них чаще всего оставляла после себя следы яростного противоборства и карательных действий. Писателю в это сложное время приходилось выступать сразу в нескольких ипостасях: быть и общественным деятелем, доводившим до простого народа свое видение происходящего, и активным защитником пострадавших (это было его постоянной жизненной потребностью), и беллетристом, давно поставившим себе цель - завершить многотомную <Историю моего современника>, и летописцем, стремившимся зафиксировать все наиболее существенное из происходящего - в назидание потомкам. И более всего его интересовали как художника, мыслителя и гражданина - смысл, закономерности и тенденции развивающихся бурных событий. Тем более что удаленность от Петрограда и Москвы, где решались судьбоносные для российского народа вопросы, способствовала порождению самых разнообразных слухов, вплоть до чудовищных (впрочем, действительность иногда была страшнее самых изощренных слухов). Именно поэтому писатель стремился к постижению правды на основе живых наблюдений действительности. Он не упускал ни малейшей возможности, когда ему позволяло здоровье, чтобы не побеседовать с солдатами, крестьянами, рабочими, стремился выяснить намерения вновь приходящих властей, часто беседовал с представителями органов самоуправления,

 

не говоря уже об органах карательных - там он бывал чаще всего. И все свои действия, как правило, фиксировал в дневнике или в записных книгах, осмысливая даже самые мелкие факты, чтобы найти в них порой и скрытый смысл. <Как нищий все мало-мальски пригодное прячет в свой мешок, так и писатель все заносит в свою книжку> - так оценивал свою собирательскую работу литератора сам Короленко. На основе собранных материалов он пытался в своих дневниковых записях (статьях и письмах) перейти к самым широким обобщениям, к вопросам глобального значения: о характерных чертах русского народа, о целесообразности революционных преобразований в России, о национальных отношениях и государственном устройстве, об Отечестве и общечеловеческих ценностях и, наконец, о будущем России - вопросе вопросов, мучившем его постоянно.

 

Разумеется, эти вопросы волновали его и раньше. Но то были годы, когда революция в России казалась несбыточной мечтой. Когда же мечта вдруг обратилась в воплощенную реальность и эта реальность оказалась весьма далекой от умозрительных предположений и построений, то мыслительная работа писателя стала лихорадочной и поисковой, критической и гибкой, ибо каждый день приносил самые разнообразные сюрпризы, и сюрпризы эти были из разряда мерзопакостней-ших и гнуснейших.

 

Из множества тем, которые писатель затрагивает в своих дневниках, постоянное звучание получила тема России и русского народа. Видимо, реальные события, кровавые и жестокие, и самое главное - братоубийственные, так подействовали на художника, что он стал высказывать такие мысли, которых не встретишь у него при прочтении собрания его сочинений.

 

Горечь и гнев вызывала у него жесточайшая схватка различных политических группировок внутри страны, каждая из которых увлекала за собой народные массы и противопоставляла, сталкивая их между собой. На его глазах разваливалось отечество. Он стремился хотя бы в беседах с солдатами найти общий язык по вопросу о войне и сохранению боеспособной армии. И чаще всего, при его таланте убеждения, он не находил взаимопонимания. Не одобряя всячески пропагандируемую идею <борьбы классов>, предчувствуя пагубность братоубийственной войны и в то же время ясно сознавая свою беспомощность положительно повлиять на этот бурно развивающийся зловещий процесс, Короленко в сердцах записывает в дневнике 6 ноября 1917 года: <Нет у нас общего отечества! Вот проклятие нашего прошлого, из которого демон большевизма так легко плетет свои сети...>

 

И эта мысль стала буквально терзать писателя, она расширялась, углублялась и обогащалась печальнейшей действительностью! Не видя реального выхода из па-губнейшей ситуации, которую Короленко полагал противоестественной, он с горечью записывает в дневнике: <Народ неграмотный, забитый, не привыкший к первичным социальным группировкам (организациям) - сколько ему ни предписывай сверху, - не скристаллизуется в алмаз... Останется ли он и после революции аморфным угольным порошком, который ветер анархии или реакции будет еще долго взметать по произволу стихии, - вот роковой вопрос нашего времени...>

 

Возвращаясь постоянно к этому <роковому вопросу>, Короленко пришел к печальному выводу о том, что русский народ не способен к осознанному сопротивлению безрассудным действиям властей или каких-либо организованных групп, направляющих Россию в пропасть. <Наша психология - психология всех русских людей, - это организм без костяка, мягкотелый и неустойчивый, - записывает он в минуты отчаяния. - Русский народ якобы религиозен. Но теперь религии нигде не чувствуется. Ничто <не грех>. Это в народе. То же и в интеллигенции... Успех - все. В сторону успеха мы шарахаемся, как стадо. Толстовец у нас слишком легко становится певцом максимализма, кадет - большевиком. Он признает, что идея лжива, а образ действий - бесчестен. Но из чисто практических соображений он не считает <грехом> служить торжествующей лжи и бесчестию...> И далее писатель приходит к удивительным выводам, которые несомненно были порождены окружающей действительностью. <Это и есть страшное: у нас нет веры, устойчивой, крепкой, светящей свыше временных неудач и успехов... Мы готовы вкусить от идоложертвенного мяса с любым торжествующим насилием.... Да, русская душа какая-то бесскелетная. У души тоже должен быть свой скелет, не дающий ей гнуться при всяком давлении... Этим скелетом души должна быть вера...> И через некоторое время Короленко делает еще более удивительную запись (ведь он был полуатеистом!): <Ах, если бы наконец поняли, что русская душа нуждается теперь в разностороннем покаянии, что партии будущего повинны тоже во многом, в чем справедливо винят прошлое>.

 

Вообще в дневнике писателя часто встречаются записи, в которых он сочувственно относится к церкви православной и к верующим. Например, такая: <Вообще <гонение на веру> очень не популярно. Результаты обратные: церкви полны, исповедовавшихся перед Пасхой небывало много. Сами священники подтянулись: явилась ревность к гонимой идее... Пробуждающееся сочувствие к <гонимой вере> - есть то самое чувство, которое когда-то одушевляло и наше поколение, только в ином направлении>.

 

Есть в дневнике Короленко одно место, которое представляется нам гениальным по точности и прозорливости.

 

<Проклятие всякой власти, опирающейся на насилие, в том, - пишет он, - что она начинает мыслить установленными шаблонами. Таков был шаблон о незыблемости самодержавия и о преданности русского народа царям до степени самоотверженного подчинения диктатуре помещиков по приказу царей. Теперь - такой же шаблон: якобы диктатура рабочего класса и крестьян, которая сводится на диктатуру штыка. И большевистское правительство уверено, что под этим шаблоном можно проделывать над народом все, вплоть до прямого захвата плодов кровного труда> (выделено мною. - В. Л).

 

Самое же любопытное состоит в том, что, используя этот <шаблон>, сменявшиеся в России власти добивались колоссальных успехов в обивании народа. И наибольших, фантастических результатов добилась власть демократов, которая путем <прямого захвата> до 90% <плодов кровного труда> народа установила в стране демдиктатуру.

 

В. Г. Короленко определил и формулу, гарантирующую любой диктаторской власти в России успех в грабеже своего народа. Эта формула чрезвычайно проста и действует безотказно. У всякой власти, опирающейся на насилие, утверждает писатель, <нет никакой опоры в населении, у которого, с другой стороны, нет мужественной твердости, чтобы постоять за свое право>.

 

Верность этого утверждения (почти закона - неписаного) подтверждается исторически и доказывается вопиющими фактами сегодняшнего дня. Большая часть населения страны находится на грани вымирания, и в то же время из этой же страны вывезено более одного триллиона долларов!

 

И все это делается открыто, на глазах всего народа, у которого, как подметил писатель, <нет мужественной твердости, чтобы постоять за свое право>. То есть у народа отсутствует то главное свойство, которое и определяет - народ ли это...

 

В. Г. Короленко поддерживал идеи укрепления самостоятельности народов, населяющих Россию, и развития национальных окраин, но только в пределах единого государства. Вообще он был активным противником раздробления и ослабления России. Особенно остро он реагировал на стремление украинских националистов выделиться из России. Этот путь он считал губительным как для Украины, так и для России. Именно поэтому он всячески поддерживал идеи государственного устройства на основе союза федеративных образований (наподобие американских штатов). Он был убежден, что <будущее России - именно таково> и <только в этой форме она сложится и окрепнет, как народоправство... Разумная федерация - это несомненное будущее свободной России>.

 

Писатель не мог равнодушно смотреть на распад России. Каждое центробежное действие он воспринимал как личную трагедию. Расчленение России произвело на него тягчайшее впечатление. Вот несколько выдержек из его дневника, которые характеризуют его настроение.

 

<(Большевики) убили общерусский патриотизм, вытравлено сознание отечества... и теперь областные патриотизмы одолевают их всюду>.

 

<Россия теперь как червь, разрезанная на куски. Каждая часть живет собственной жизнью>.

 

Украинский сепаратизм он не только не поддерживал, но осуждал его как худшую форму предательства. Представляет интерес одна из его ранних записей (24 марта 1917 г.), когда украинский сепаратизм еще только начинал поднимать голову: господин договорился до полной гнусности: по его словам, <Украина не одобряла войны, а так как ее не спрашивали (а кого спрашивали"), то она свой протест выразила тем, что будто бы украинцы дезертировали в количестве 80%. Если я бы был, то непременно горячо протестовал бы против клеветы: узенькое кружковство навязывается целому народу и сквозь эти очки рассматривается и искажается действительность... И уверение, будто украинский народ дал 80% малодушных и трусов, есть клевета на родной народ <щирых украинцев>...>

 

Еще более остро отреагировал Короленко на сговор Рады с австрияками и немцами. Запись от 8 февраля 1918 года: <...вот оно, настоящее мазепианство! Россия беспомощна, и Украина будет кромсать ее вместе с австрияком! Теперь они, конечно, разинут рот уже и на Одессу...>

 

Так что писателя Короленко, величайшего русского демократа, выступавшего за единую и неделимую демократическую Россию, никак нельзя сравнивать с современными <демократами>, расчленившими страну на куски, как червя (по выражению Короленко).

 

О деятельности В. Г. Короленко по спасению жертв террора (красного, белого, желто-зеленого и прочих) нет смысла писать, об этом вопиют и дневники его, и письма, и записные книжки... Но мы хотели бы сделать из этой деятельности писателя кое-какие выводы.

 

Исследователи гражданской войны (прежде всего те, кто анализировал проявления террора в этой войне) отмечают (да и сам Короленко об этом говорит), что в Полтаве террористические эксцессы, бессудные расправы и пр. наблюдались в более мягкой форме, чем, например, в Киеве, Харькове и других городах. Причин этому явлению, видимо, достаточно много, но мы не сомневаемся, что значительную роль в смягчении террора в Полтаве сыграл именно Короленко. Его авторитет был столь высок, а стремление к спасению невинных жертв было столь искренним и целеустремленным, его мужественная настойчивость была столь естественна и человечка, что каратели всех политических оттенков вынуждены были учитывать <фактор Короленко>. Этот фактор учитывали и руководители, сидевшие в Киеве, с мнением Короленко вынуждены были считаться даже в Москве.

 

Пока не составлены полные списки людей, спасенных В. Г. Короленко в период гражданской войны, и не дана соответствующая оценка его героически-подвижнической деятельности, но мы надеемся, что это будет сделано в ближайшее время.

 

Соприкасаясь теснейшим образом со всеми властями, приходившими в Полтаву, и особенно с органами чрезвычайными, наделенными широчайшими правами и возможностями, порою зная их даже изнутри (писателю иногда приходилось бывать в следственных учреждениях, трибуналах, чрезвычайных комиссиях), писатель внимательнейшим образом присматривался к их действиям и стремился понять, что же стоит за их практической сущностью: каковы целевые установки, стратегические и тактические задачи, да и вообще, какова же, в сущности, общая платформа той или иной власти, но не на словах, а на деле. И <насмотревшись> в течение ряда лет на все эти <чудеса> и завихрения, писатель не признал ни одну из многочисленных властей, поскольку ни одна из них не отвечала, по его мнению, интересам народа. Отсюда и его вывод о <двух утопиях> (имеются в виду утопии <красных> и <белых>), хотя <утопическими> оказались государственные идеи и Скоропадского, и Петлюры, и Махно, не считая Муравьевых, Григорьевых и прочих самозванцев...

 

Следует отметить, что после жутких оргий чрезвычаек Короленко стал склоняться больше к армии добровольцев. Внимательно изучив выступления генерала Деникина, он пришел к выводу, что на этой платформе могли бы объединиться самые широкие слои русского народа. И ждал вступления деникинцев в Полтаву с некоторой надеждой... Но практические дела добровольцев повергли его в смятение. Своими глазами он увидел подлинное варварство: три дня грабеж был всеобщим, а затем выборочным. Дисциплины настоящей в войсках не было, настроение офицеров определялось одним выражением: <Смерть жидам!>

 

И Короленко приходит к выводу, что сущность добровольческой армии заключается не в хороших выступлениях, директивах и приказах генерала Деникина, а в настроении и действиях офицеров, которые почти поголовно исповедовали промонархические идеи и готовы были восстановить, по выражению писателя, власть помещиков, что автоматически приводило их к разрыву с широчайшими слоями крестьянства (так, кстати, и произошло).

 

Насмотревшись вдоволь на разгул добровольцев и на <работу> их карательных органов, Короленко увидел в их действиях много общего с чрезвычайками и записал в дневнике: <Лозунги разные - человеческое озверение одинаково>.

 

Спустя несколько месяцев, проанализировав внимательно <опыт> большевиков и добровольцев, Короленко приходит уже к обобщающим выводам. И выводы эти оказались печально-трагическими. <Смотришь кругом, - записывает писатель, - и не видишь, откуда придет спасение несчастной страны. Добровольцы вели себя гораздо хуже большевиков (возможно, в данном случае Короленко допускает субъективизм. - В. Л.) и отметили свое господство, а особенно отступление, сплошной резней еврейского населения...> И далее Короленко указывает на причины поражения добровольческой армии. Мнение писателя по этому важнейшему вопросу ценно еще и потому, что оно оригинально, самобытно и опирается исключительно на пережитой опыт. <Впечатление такое, - с горечью констатирует Короленко, - что добровольчество не только разбито физически, но и убито нравственно. От людей, вначале встретивших их с надеждой и симпатиями, приходилось слышать одно осуждение и разочарование. Говорят, Деникин далеко не реакционер и есть среди добровольческих властей порядочные люди. Но весь вопрос в том, кто берет перевес настолько, чтобы окрасить собою факты. Среди добровольцев такой перевес явно принадлежит реакции... Вообще, в этой <партии порядка> - порядка оказалось гораздо меньше, чем при большевиках...>

 

Итак, добровольчество оказалось утопией... А большевизм"..

 

<Вообще, - продолжает писатель, - на русской почве стоят лицом к лицу две утопии. Одна желает вернуть старое... Утопии реакционной противустоит другая утопия - большевистского максимализма. Они сразу водворяют будущий строй на месте капиталистического... Фальсифицируя и насилуя выборы, они стремятся сделать все декретами и приказами... Но явные неудачи в созидательной работе раздражают большевиков, и они роковым образом переходят к мерам подавления и насилия. Им приходится вводить социализм без свободы...>

 

Что же можно было противопоставить реально этим двум утопиям? На эту тему и пытался высказаться писатель в своих письмах к Луначарскому, к которым мы вернемся несколько позже.

 

Разумеется, В. Г. Короленко не мог не коснуться в своих дневниках и письмах <еврейского вопроса>, который волею судьбы стал как бы частью его жизнедеятельности. Еврейские погромы, которые устраивали и

 

не

 

петлюровцы, и добровольцы, и григорьевцы, и атаманы пониже рангом, вызывали справедливый гнев у писателя. Такой же гнев вызвали бы у писателя и погромы других народностей... Такова была отзывчивая натура писателя.

 

Но что характерно, так это и наблюдающееся порицание со стороны писателя некоторых свойств и действий евреев, которые были буквально <налицо>. В дневниках писателя разбросано достаточно много записей, в которых он выражал недовольство, иногда более чем недовольство, слишком активным участием евреев в чрезвычайках, ревтрибуналах, карательных экспедициях, вообще в активизации <революционного процесса>. Вот некоторые из этих записей. 19 марта 1918 года: <Среди красногвардейцев много мальчишек-евреев, и это вызывает глухое раздражение, тем более что и среди правящих - немало евреев: г-жа Робсман, недавно заявившая на собрании социалистам небольшевикам: мы вас вешать не будем, потому что дороги веревки...> (любопытно, что эта суровая дама спустя два года приняла православие, беспрестанно стала молиться, и, конечно, была изгнана со своего поста). 21 марта 1919 года: <...много таких, которые хотели бы устроить кровавый еврейский погром... К сожалению, это объясняется многими тем, что среди большевиков много евреев и евреек. И черта их - крайняя бестактность и самоуверенность, которая кидается в глаза и раздражает. Наглости много и у неевреев. Но особенно кидается в глаза в этом национальном облике>. 22 марта: <В повстанческом движении (имеются в виду крестьянские волнения на Украине. - В. Л.) заметна ненависть к коммунизму и... юдофобство. <Мы теперь под властью жидов>. Они не видят, что масса еврейская разных классов сама стонет под давлением преследования и произвола>. 3 апреля: <Во время разговора в комнату входит <товарищ Роза>. Это популярное теперь среди родственников арестованных имя. <Товарищ Роза> - следователь. Это молодая девица, еврейка... На поясе у нее револьвер в кобуре...> 27 апреля: <Настроение красноармейцев... - против чрезвычайки. 16-й полк будто бы потребовал, чтобы из чрезвычайки

 

<убрали всех жидов>. 30 апреля: <Большевизм на Украине уже изжил себя. <Коммуния> встречает всюду ненависть. Мелькание еврейских физиономий среди большевистских деятелей (особенно в чрезвычайке) разжигает традиционные и очень живучие юдофобские инстинкты>.

 

Вообще о чрезвычайках и подобных им учреждениях Короленко отзывался с нескрываемой яростью. Что стоит только одна его фраза: <Революция чрезвычаек сразу подвинула нас на столетия назад в отношении отправления правосудия>.

 

Следует отметить, что в письмах к А. В. Луначарскому (фактически писатель адресовал Ленину, через Луначарского) Короленко, как бы обобщая свои дневниковые и другие записи последних лет, изложил свою точку зрения по самым злободневным и кричащим вопросам общественно-политической жизни страны. При этом он предупреждает адресата, что рассматривает эти вопросы не как политик или экономист, а как человек, <много присматривавшийся к народной жизни и выработавший некоторое чутье к ее явлениям>. Такой подход позволял писателю свободнее излагать свои мысли.

 

Короленко высказал убеждение, что Россия еще не созрела для социального переворота, поскольку не прошла еще развернутой стадии капиталистического развития с ее политическими свободами и организованным производством. Этот тезис был, кстати, самым популярным аргументом либеральной буржуазии в споре с большевиками. Но Короленко, в отличие от меньшевиков, конструировавших свои доказательства в идейной схватке с большевизмом чаще всего на основе умозрительных, кабинетных рассуждений, обладал богатейшим материалом - знанием жизни. Свои заключения он подтверждал конкретными фактами. Особое внимание в своих рассуждениях он уделял нравственным свойствам российского народа. По его мнению, недостаточное нравственное воспитание народа является главным препятствие для социального переворота. <Вы допустите, вероятно, - писал он, - что я не менее любого большевика люблю наш народ; допустите и то, что я доказал это все приходящей к концу жизнью... Но я люблю его не слепо, как среду, удобную для тех или других экспериментов (это явный камешек в огород Ленина и ближайшего его окружения. - В. Л.), а таким, каков он есть в действительности... По натуре, по природным задаткам наш народ не уступает лучшим народам мира, и это заставляет любить его. Но он далеко отстал в воспитании нравственной культуры... Нам надо пройти еще довольно долгую и суровую школу (в дневнике писатель выражался значительно резче; по поводу, например, беспорядков на железной дороге он писал: <...опять теплушка, опять грязь, разбитые окна, давка... отвратительный беспорядок. И этому народу, не умеющему пустить поезда, внушили, что он способен пустить всю европейскую жизнь по социалистическим рельсам. Идиотство... Кровавое и безумное>). Вы говорите о коммунизме. Но говоря о том, что коммунизм есть нечто неоформленное и неопределенное и вы до сих пор не выяснили, что вы под ним разумеете, - для социального переворота в этом направлении нужны другие нравы>.

 

Из этого важного вывода о неподготовленности страны и российского народа к социальной революции Короленко делал другой не менее важный вывод: европейский пролетариат не пойдет за большевиками, поскольку знает, что капитализм еще не исчерпал себя и <его работа еще может быть полезной для будущего>. К этому выводу писатель подходил постепенно, о чем свидетельствуют его многочисленные записи в дневнике и записных тетрадях на эту тему.

 

Но главную, итоговую мысль Короленко изложил в последнем своем письме к А. В. Луначарскому. Писатель не мог не сказать о том, что тревожило его более всего - ближайшее и отдаленное будущее России и народа русского. Объективно оценивая сложившуюся обстановку, он предвидел большие успехи большевиков в военной области. Но общая перспектива для России виделась ему мрачной. <Не желал бы быть пророком, - писал Короленко, - но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь (к сожалению, Короленко в этом вопросе оказался действительно пророком. - В. Л.).... На всех фронтах вы являетесь победителями, не замечая внутреннего недуга, делающего вас бессильными перед фронтом природы...>

 

Недуг этот, по мнению Короленко, заключался в избранном большевиками губительном пути насилия, в <фантастическом коммунизме>, который они пытаются немедленно ввести в жизнь, в том всеобщем разрушительном процессе, который приводит к изоляции России, к отторжению от российского народа духовных ценностей, накопленных за многие века.

 

Видел ли Короленко выход из создавшегося положения? Разумеется, не только видел, но и горячо желал всесильным вождям воспользоваться еще не погубленной до конца возможностью повернуть страну на новый путь. Для этого нужно было, по твердому его убеждению, сначала осознать ошибочность избранного курса и <свое одиночество> среди европейского социализма, увидеть наметившийся отход от большевизма крестьянства и даже части рабочих, а затем - <честно и полно> отказаться от <скороспелого коммунизма>.

 

Правда, сам писатель не очень надеялся на то, что вожди поймут его и предпримут соответствующие шаги.

 

О

 

Более того, зная уже достаточно хорошо натуру новых вождей, он называл такой поворот событий <чудом>.

 

И если Короленко почти не верил в возможность изменения правительственного курса, называя его <чудом>, то в другое <чудо> - в здравомыслие русского народа - он хотел все-таки верить (хотя бы в перспективе!). Об этом он не писал Луначарскому, но непременно внушал всем отчаявшимся и потерявшим веру в будущее. Этими же чувствами насыщен и его дневник - лучшее прибежище для сокровенных мыслей. Еще в конце 1917 года он записал: <О социализме пока, конечно, нечего и думать. Но между социальной революцией и анархией революционной или царистской - есть много промежутков. Мне кажется все-таки, что уже есть некоторые кристаллизационные оси и Россия не совсем аморфна>. В январе 1919 года Короленко утверждал в одном из писем: <Верю, что Россия не погибнет, а расцветет, хоть мы последнего и не увидим. Пережить предстоит, конечно, еще много. Кризис будет тяжелый и бурный, но Россия - страна не только большая, но и с великими возможностями. У нее мало культуры, в том числе особенно нравственной. Но это дело наживное, а натура у русского человека хорошая... Наука дается дорого, - но <Расея не пропала!>. А в августе 1920 года, как раз в то время, когда шла работа над письмами Луначарскому, Короленко спел*ал в дневнике грустную и в то же время полную любви к родной земле запись: