Заметка

Александра Коллонтай. Рассказы, повесть "Любовь трех поколений".

Рассказы:

1. СКОРО (ЧЕРЕЗ 48 ЛЕТ)
2. ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР
3. ТРИДЦАТЬ ДВЕ СТРАНИЦЫ
4. Повесть "Любовь трех поколений"

СКОРО (ЧЕРЕЗ 48 ЛЕТ)

Седьмое января 1970 года. Празднично светло, тепло и оживленно в "Доме отдыхновения", там, где доживают свои дни ветераны "великих годов" мировой революции.

Ветераны решили вспомнить свою юность, детство и устроить в день прежнего Рождества "елку", настоящую елку, такую, какая бывала до годов мирового переворота. Эту затею с одушевлением подхватила молодежь, подростки, дети. Особенно когда узнали, что "Красная бабушка" будет рассказывать о великом 1917 годе.

Елку достать было сравнительно просто, хотя пришлось поторговаться с коллегией по охране лесов. Но в конце-концов удалось убедить бдительных стражников растительного царства, что лес не поредеет оттого, что одно лишь деревцо украсит такой необычный и странный праздник.

Труднее было дело со свечами. Новый способ освещения, с помощью отраженных лучей, не только вытеснил окончательно керосиновые лампы-коптильники, но и загнал электричество в отдаленные провинции, куда новшества последнего десятилетия не успели еще проникнуть. Свечей молодое поколение никогда не видело, и ветерану "великих годов" пришлось рисовать свечи и даже собирать специальное совещание из прежних членов Совета народного хозяйства революционных лет, чтобы изобрести способы приготовить свечи с помощью проворных и приспособленных ко всякого рода труду рабочих рук предприимчивой молодежи.

Но когда после ряда неудач, мелких недоразумений и неожиданных препятствий елку удалось украсить пестрыми бумажными украшениями, сластями, орехами, сочными, сладкими апельсинами, румяными яблоками и пестрыми самодельными свечами в самодельных же подсвечниках, - и ветераны, и молодежь, и дети решили единодушно, что "Десятая коммуна" давно не видела такого оригинального и интересного праздника. Молодежь веселилась, как веселится юность во все века. Шутки, смех, песни, игры, танцы...

Но стоило приглядеться к молодежи, чтобы увидеть, что это уже не та молодежь, которая боролась на баррикадах в "великие годы", и еще менее та, что жила под игом капитализма.

Прежде всего, молодежь "Десятой коммуны" отличалась здоровьем и крепостью юного, гибкого и прекрасного тела. У девушек были пышные, длинные косы, которыми они красиво убирали голову, потому что в коммуне строго соблюдали правило, чтобы у каждого члена коммуны было время не только на отдых, но и на уход за собою, и потому что члены коммуны любили красоту и естественность и не насиловали и не уродовали природу.

У юношей были свободные живописные одежды, в руках их чувствовалась сила и ловкость.

Среди всей собравшейся на праздник елки молодежи коммуны не было ни одного больного, бледного, изнуренного лица Ярко блестели задором пытливые глаза; смелы, гибки и ритмичны были движения их упругих, юных тел. Но всего радостнее было то, что переливы веселого смеха неумолчно наполняли светлый, праздничный зал.

Молодежь "Десятой коммуны" любила жизнь, любила смех и хмурилась только тогда, когда ей предстояло вступать в бой с единственным оставшимся у человечества врагом - с природой. Но хмурилась она не потому, что борьба была ей не по сердцу, но чтобы лучше сосредоточиться и избрать лучший путь для одоления врага.

С природой еще было много борьбы. И чем больше овладевало ею коммунистическое человечество, тем больше "загадок" задавала она ученым, техникам, смелым борцам со стихиями.

Но молодежь любила эту борьбу. Какая была бы жизнь без борьбы, без одоления препятствий, без пытливого искания ума, без вечного стремления вперед - в неизвестное, к недостижимому!

Без этой борьбы скучно стало бы жить в коммуне. Жизнь налажена и катится по разумно заведенному порядку. У всякого своя специальность и свое любимое дело. "Специальностью" называется та работа, которую член коммуны выполняет в те два часа в день, когда его силы используются для коммунального хозяйства. Остальное время каждый отдает свои силы любимому роду работы: науке, технике, искусству, усовершенствованному полеводству, преподаванию. Девушки и юноши работают вместе на том же деле, в тех же специальностях. И жизнь налажена так, что живут не семьями, а расселяются по возрастам. Дети - в "Дворцах ребенка", юноши и девочки-подростки - в веселых домиках, окруженных садами, взрослые - в общежитиях, устроенных на разные вкусы, старики - в "Доме отдыхновения".

В коммунах нет ни богатых, ни бедных; эти слова - забытые слова. Они ничего собою не выражают. У членов коммуны имеется все, что надо для того, чтобы не думать о насущном, о материальном. Одежду, пищу, книгу, развлечения - все доставляет члену коммуна. За это член коммуны отдает коммуне свои рабочие руки на два часа в день и свое творчество, пытливое искание своего ума - во все остальное время своей жизни.

У коммуны нет врагов, так как все соседние народы и нации уже давно устроили у себя такие же коммуны и весь мир представляет собою федерацию коммун. Молодое поколение уже не знает, что такое война...

- Дедушки, расскажите про красный и белый  фронт и как вы воевали с живыми людьми! - приставила молодежь к ветеранам "великих годов".

Но в праздник елки ветеранам не хотелось рассказывать про войну. Им казалось, что будет правильнее рассказать про великих вождей революции.

Пусть догорят свечи на елке и пусть дети получат лакомства, тогда мы вам расскажем про великих вождей.

Юноши поспешили вкатить в зал стеклянные столы на колесиках, на которых в художественных пестрых вазах разложены были любимые детские лакомства.

Скорей бы насытились лакомки сластями... Скорей бы догорели свечи на елке, - так желали юноши.

Но ветераны с грустью глядели на догоравшие огни. Эти огни напоминали им прошлое, далекое, забытое прошлое капиталистического строя, которое они пламенно ненавидели тогда, когда были так же юны, как и сегодняшняя коммунистическая молодежь, но которое полно было для них великих исканий достижений... Грезы их юных лет сбылись, но жизнь шла теперь мимо них, не поспеть им старческой поступью за смелым полетом юности... Не понять им многого чем живет и грезит коммунистическая молодежь...

Дедушка! Я знаю, что значит слово "капиталист", - хвастается бойкий мальчуган, уплетая праздничный пирог.

_ А я знаю, что такое "барыня?!

А я - что такое рубль и вообще всякая деньга. _ Мы видели деньги в музее. Дедушка, а у тебя тоже были деньги" И ты их носил в мешочке в кармане? И были люди... как их звали, воришки, что ли которые таскали деньги из правда? Вот забавно-то.

И звонкие голоса сливаются в дружном смехе. - А ветеранам революции как-то неловко и обидно за то далекое прошлое, когда были и капиталисты, и воры, и деньги, и барыни...

Догорели последние свечи, укатили столы с лакомствами. Нетерпеливая молодежь окружила рассказчиков.

Бабушка! Красная бабушка! Расскажи про Ленина! Ты сама его видела? Живого? Он жил как и все люди" Ел? Пил? Смеялся? А на звезды, бабушка,. Ленин когда-нибудь смотрел?

Пытлива молодежь, и свой у ней ко всему Подход. "Красная бабушка" качает головою. При чем тут звезды?! Тогда, когда жил Ленин, столько еще дела было на самой земле... Ведь голод был. Народ изнемогал... Война и голод... Голод и война... Страдания, жертвы, кровь, но и отвага, самопожертвование, героизм, великая непоколебимая вера в победу, в торжество революции, в правильность взятого пути.

Красной бабушке" хочется, чтобы молодежь поняла все величие той прошлой социальной борьбы, последней, кровавой классовой схватки.

Но юноши и девушки слушают ветеранов, как слушали они сами когда-то легенды, "рождественскую сказку"...

Капиталы, барыши, частная собственность, даже "фронт", даже "чрезвычайка", даже "мешочники" и "заградительные отряды" - все это стало только "историческими словами". Дети учат их в школе, когда им рассказывают о "великих годах революции".

Туда, в высокое, зовущее, звездное пространство устремлены взоры юношей мировой коммуны... Не понять им величия былой борьбы. Не понять былых радостей и трепетного страха за участь революции!

И ты сама, "Красная бабушка", стреляла в человека? В живого человека?

Глаза юнцов коммуны смотрят удивленно, в них искрится упрек, недоумение... Стрелять в живого человека".. Ведь жизнь - святыня!...

Мы сами тоже шли на смерть! Мы жертвовали всем для революции, - оправдывается "Красная бабушка".

Как мы для нашей коммуны, - гордо несется ответ молодежи.

И бабушка смолкает... Жизнь ушла вперед! "Великие годы" перестали быть "былью". Не зажечь уж сердца юнцов рассказами о подвигах на мировых баррикадах в годы "последнего решительного боя". Социальный вопрос разрешен. Идея коммунизма оправдала себя. Человечество свободно от рабства, наемного непосильного труда, от пут материальной зависимости, от борьбы за хлеб насущный.

Новые, неизмеримо грандиозные задачи ставит перед человеком его же собственный, пытливый, мятежно-ищущий дух... И по сравнению с великими горизонтами, открывающимися перед молодежью в 1970 году, вся прежняя борьба социальных сил кажется просто разрешимой...

Голод. Вы голодали... Какие же вы, "Красная бабушка", были неорганизованные, какие вы были неучи!

Неорганизованные", "неучи" - более страшного приговора юная коммуна не могла произнести, лад современниками "Красной бабушки".

Но, дети, если бы не мы, не наша стойкая вера в торжество коммунизма, не наша упорная, ожесточенная борьба с капитализмом, с врагами трудящихся, - никогда не знать бы вам счастья всеобщей организованности и радости свободного, творческого труда!

Вы сделали свое, мы знаем. Но наши задачи -. крупнее! Наши дерзновения - шире, необъятное.

Вызывающе подняты молодые, смелые головы, задорно обращены глаза юношей на звездное небо, что темным фоном застилает широкие, незавешанные окна праздничной залы.

Вы достигли, достигнем и мы. Вы покорили социальные силы. Мы покорим природу. Споем же, "Красная бабушка", с нами наш новый гимн борьбы с непокорной стихией. Ты, бабушка, знаешь его мотив: это ваш любимый "Интернационал". Но слова наши новы, те, что зовут нас на великую борьбу, на подвиг, на вечное стремление вперед и вперед... Пусть догорел ваш праздник елки! Наш праздник - впереди! Жизнь - в борьбе, в вечно мятежном искании - не в достижении!..

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Он распахнул дверцу вагона на вокзале Фридрих-штрассе и пропустил ее вперед. Он - дышит молодостью, силой, свежестью. Чуть чувственные губы, лукаво-смеющийся, задорный взгляд. Она - вся тонкая и хрупкая, с непослушным темным локоном, падающим на капризно-изогнутую бровь. На лице - усталая тень пережитого.

? Значит, если б не эта случайная встреча, ты бы так и ускользнула от меня? Уехала бы, не простившись".. Никогда не встречал более нелепого существа. - Тон ворчливый, а глаза говорят иное. - А уж письма-то какие писала! "Тоскую, изнемогаю..." А сама - в бегство. И не простившись? Логика...

? Да я и тосковала. Ты же знаешь... Ты же должен понять...

? Ничего я не должен понять! Не хочу. Ты слышишь? Ну как же ты не нелепая? Из-за чего мучишь себя, меня".. А еще "свободная женщина"... Или как ты говоришь? "Холостая женщина!" Хороша "холостая"... Завела сама себе властелина... Ну благо бы еще "законный" муж - на то они и существуют, чтобы дрожать перед ними, а то, извольте-ка! Такой же муж, как и я тебе. Или больше? Почему больше?

? Не говори глупостей, Котинька. Ты же должен понять: десять лет рука об руку работаем... Душа в душу. И ты знаешь, как я его ценю, как высоко ставлю...

? И цени его! Кто же тебе запрещает? Только "рабство" твое перед ним - не прощаю тебе. Этакая "свободная женщина", проповедует, пишет, а тут, извольте-ка, на коленях... "Прости, ванечка, согрешила. Никогда больше не буду"...

? Ты все шутишь.

? Как не шутить? Тут только и остается либо возмутиться й махнуть рукой - ну вас, с вашими "тонкими" чувствами, либо "легкомысленничать". Я избираю второе. Ближе по натуре... Ну а все-таки, что же вы будете теперь делать, идеальная чета, "спаянная духовными узами"? Значит, ты уедешь с ним, да? И будешь по-прежнему на него молиться, а он благосклонно принимать твое коленопреклонение? Будете совместно писать книги".. Все по-старому".. И ты постараешься вытравить из души своей этот "грешный сон", о котором ты так поэтично тоскуешь в письмах ко мне, да".. И меня постараешься забыть, чтобы при следующих встречах и не узнать, да? А наши ночные прогулки по Тиргартену".. А мои ядовитые поцелуи".. А...

? Котя, не надо!... Это жестоко.

" Что жестоко? Это я же и жесток! Она, видите ли, решила покинуть меня, вернуться к своему нелегально-легальному супругу, с которым у ней столько душевных уз, что из-за меня, из-за "мальчишки", который умеет только любить, только отравлять ее поцелуями, она не станет же жертвовать его покоем, она уходит от меня, и я же еще жесток... Логика!

Искусственно-небрежный, но нервный тон. Она сидит, опустивши голову. Молчание.

? Котя... - глаза умоляюще подняты к нему.

" Что?

? Неужели ты не понимаешь, как мне трудно?

? Ты хочешь, чтобы я тебя опять "жалел"? Ты хочешь, чтобы я непременно "понял" тебя? Нет! не хочу, не хочу!... Слышишь? Если тебе больно - порви там. Ну соберись же с духом!... Слушай, ведь ты же самостоятельная женщина. Ничем ты от него не зависишь. Ну, любили друг друга, ну, были счастливы... Но ведь это ушло... Ты сама говорила, что после нашей встречи "там оборвалось. Что же тебя держит? Ваша дружба? Растолкуй ты ему, что ваша дружба от этого не иссякнет. Или твой властелин в самом деле такой собственник, что раз ты от него ушла - баста! Ты для него перестала существовать? Так, что ли" Честное слово! Вот ты меня зовешь "легкомысленным мальчишкой", а разве я тебя буду меньше любить оттого, что ты не осталась со мной, а вернулась к нему? И разве наша дружба от этого завянет? Положим, ты ее не ценишь... Где же ей до вашей утонченно-духовной связи!... Но, это ты знаешь, когда бы я тебе ни понадобился, когда бы ты меня ни позвала... Знаешь ведь" - Нагибается к ней и берет ее руку.

? Знаю, - тихо и радостно.

? Ну, вот видишь, мой зверек, моя "умная", самостоятельная женщина, стоящая на коленях перед созданным ее же руками кумиром. Ты это чувствуешь... Сердцем чувствуешь. Зачем же ты от меня убегаешь? Зачем же ты мне делаешь так больно, так больно...

? Котинька, милый, не надо!... Это ужасно! Это ужасно... Тут ты страдаешь, там - он...

? Опять "он", - нетерпеливо отодвигается. - Хоть бы сейчас-то не поминала его... "Он страдает?!... И из-за того, чтобы он не страдал, она убивает лучшее, самое ценное, что есть в человеке: свою любовь, свои порывы... Глупая, унижающая и его, и тебя жалостливость, трусость...

? Я не из-за него, Котя, не только из-за него...

? А из-за кого же? Из*за меня, что ли" Не хочешь меня сделать "несчастным", как ты писала, связывая меня с такой мятущейся душой, как ты, да? Да я и не собирался никогда себя "связать". Кто тебе это сказал" Мне ли, "свободному художнику", мечтать о цепях" Ты знаешь, как я люблю свою свободу... Свою и твою. Да, твою...

? Постой, Котя, ты все не о том говоришь. Если я решила все оставить по-старому, то, право же, не из "глупой жалости". Как ты не понимаешь, что моя душа срослась с ним? Десять лет жизни, десять лет совместной работы, общих стремлений, общих задач... И такая близость! Ведь я так, так его любила... И мы так друг друга понимали. Ну, конечно, последний год было не то... Что-то нарастало... Какой-то холод. Эта история с моей последней книгой... Ну да, что-то нарастало и разделяло. Но все-таки, ведь он же мой родной, он же мой близкий! Пойми...

? Понимаю, понимаю... "Он" - близкий, родной, а я, я только годен на то, чтобы "отравлять" тебя поцелуями... И все-таки ты сама говорила, что нашла во мне товарища и что моя вера в тебя окрылила твою душу, что только потому ты и смогла написать "Историю их преступления". Это не верно? Ты это будешь отрицать теперь?

Она уныло качает головою.

? Нет, верно. Но тем хуже... Это еще больнее. Да, ты настоящий товарищ, потому что у тебя нет "указки"... Но это ничего, ничего не меняет... "Там" - слишком много скреп. Если я порву, я сама буду несчастна... Всегда... Я буду томиться, буду мучиться за него, за себя." А ты, ты ведь только "легкомысленный мальчик", и у тебя все это пройдет. Ты все забудешь.

? Ну, разумеется! Не стреляться же мне после того, что ты так откровенно предпочитаешь меня "тому"... Ну и иди, иди к нему!... И начните целоваться заново. И пишите ваши книги... Занимайтесь психологией... А я...

? Котя, милый, не говори, не говори так, я не могу!... - берет его руку и старается заглянуть в глаза.

? Ты будь осторожна, может быть, в вагоне рус* скис. Донесут твоему властелину.

? Ах, мне все равно! - безнадежно.

? Будто? Ну чего смотришь так".. Ну чего просят эти глаза? Хотят, чтобы я сказал, что хочу их поцеловать" Что хочу смотреть в них долго-долго, пока не загляну в самое сердце, в твой тайник, куда ты так неохотно пускаешь".. А меня пустила. И была такая,

как ты есть, без этой напускной "добродетели". Ты думаешь, я не вижу тебя всю, всю? Ты думаешь, я не знаю, что и тебя тянет ко мне по-прежнему, что если я поцелую тебя так, как целовал в Тиргартене, тогда, в первую ночь, ты не растаешь вся в моих объятиях".; Глупая, нелепая, милая... Ну, брось это лицемерие! Будь опять сама собою. Зачем, зачем ты выдумала эту пытку? Ведь как больно-то.л Смеюсь, а у самого... Нет, я тебя так не пущу! Ты должна дать мне обещанный прощальный поцелуй. А тал, там посмотрим! И если и после того ты вернешься к нему... Ну, туда тебе и дорога!... А сейчас ты пойдешь ко мне... Я так ждал тебя! Каждый вечер... Каждый вечер... И цвета стояли, как ты любишь... Ты должна, слышишь? Ты должна это сделать для меня. Это так мало... Ведь ты же у меня все отнимаешь.

? Котя!... Пойми... Невозможно... Я не могу ему в глаза смотреть. Эта двойственность... Ведь это пытка, пытка...

? Плакать? На людях".. Ай, ай, моя самостоятельная женщина! Ну, теперь я верю в то, что ты мне сказала в первый вечер, помнишь? "Вы ошибаетесь. Я самая обыкновенная женщина со всеми предрассудками, и ваши аморальные идеалы ничуть меня не прельщают". Помнишь" та как я тебе на это ответил? Ну-ка? Припомни... Ага! Улыбаешься... Ну вот, если ты еще будешь плакать, я сейчас употреблю старое, испытанное средство, здесь на людях... Трусиха! Не стану же я себя-то компрометировать! О тебе я не забочусь... Ты этого не стоишь... А! Да вот и Gharlot-tenburg. Ну нечего, не разговаривай. Идем! Да, скорей, скорей, а то поезд тронется... А там, после "прощенья навсегда"... Там мы еще посмотрим.

Два силуэта теряются в толпе.

Она пришла ко мне, как приходили многие, за советом, за душевной поддержкой.

Я встречала ее мельком на делегатских собраниях. Славное, выразительное лицо с внимательными, живыми, чуть грустными глазами.

В тот день, когда она пришла, лицо.; это было бледнее обычного, глаза больше и еще грустнее.

? Я пришла к вам потому, что мне некуда идти... Вот уже три недели, что я без крова". Денег нет, жить не на что... Дайте работу! Иначе - остается одно: улица.

? Но ведь вы же, кажется, работали, служили" Попали под расчет?

? Да, я работала в экспедиторской. Но уже больше двух месяцев, как меня сократили... Из-за ребенка. Он болел. Приходилось пропускать службу. Три раза удавалось оттянуть увольнение, В августе рассчитали, А через две недели - ребенок мой умер. Но уже назад не взяли...

Голова низко опущена, и густые ресницы скрывают глаза. Может быть, прячут слезу"..

? А почему вас рассчитали" Работой не удовлетворяли"

? Нет, наоборот. Я - хороший работник. Но считалось, что мне незачем служить. Мой муж зарабатывает, он теперь в комбинате... Важное лицо... Хозяй-ственник.

? Но как же вы говорите, что вы, без крова и без денег? Разошлись?

? Нет, не разошлись.;. Просто я ушла от него. И не вернулась. Что бы ни было... Только не к нему!...

Грустные ресницы не в силах удержать алмазную слезу".

? Вы простите меня! Я не плакала все это время, не могла!... А сейчас... Хуже, когда встречаешь участие. Но если я вам расскажу, вы поймете.

Они, ее муж и она, встретились в 1917 году, в самый разгар революции. Он был тогда наборщиком; она работала в экспедиции большого издательства. Оба шли с большевиками. Оба горели одной верой, одним страстным желанием - <сбросить власть эксплуататоров", построить новый, справедливый мир". Оба любили книгу и стремились к самообразованию. Обоих подхватил, закружил вихрь революции... В октябрьские дни - оба были 4на посту"..; В огне борьбы, под грохот пулеметов сердца их нашли друг друга... Но оформить союз было некогда Каждый продолжал жить своей жизнью, только встречались урывками, среди дела. Но встречи были светлые, радостные... Тогда, в те дни, они были "настоящими товарищами"". Через год она ждала ребенка. Оформили союз и поселились вместе... Ребенок ненадолго выбил ее из колеи. По ее почину в районе сорганизовали ясли. Дело - важнее семьи. Муж порою хмурился, хозяйство она правда запускала. Но ведь его тоже никогда не было дома." Когда ее избрали делегаткой на съезд" он гордился. ? Теперь не будешь дуться, если подам остывший обед? ? Обед что!... А вот как бы твоя любовь ко мне Не остыла!... Ты там со всяким народом видаешься. Смотри! Оба шутили. Казалось, их любовь ничто нарушить не может. Не просто муж и жена, а товарищи. Рука об руку в жизни идут, той же цели добиваются. Не о себе забота - о деле. И ребенок радовал. Здоровая девочка росла. Как и когда это изменилось? Будто с тех пор" как мужа ее в комбинат ввели. Сначала оба радовались: тяжело, голодно жилось, обносились. А тут еще ясли того и гляди закроют, как с ребенком быть" Муж гордился, что теперь сможет, как полагается, семью содержать. Предлагал ей бросить работу. Но она не хотела. Привыкла с товарищами общаться, к делу привязалась, да к тому же так независимее, с детства сама на себя зарабатывала. Сначала - ничего, будто даже легче жить стало. На другую квартиру переехали: две комнаты и кухня. Девочку взяли по дому да чтобы за ребенком приглядывала... А сама еще больше в работу ушла по району... Муж тоже занят. Дома только ночует. Пришлось ему уехать по делам комбината, в командировку. Три месяца ездил. С нэпмановцами. Вернулся. И сразу кольнуло:1 будто чужой. Не слушает ее рассказов, еле на нее глядит. Принарядился, даже душиться стал. А дома - лишних пяти минут не пробудет. Тогда-то и началось... Раньше он не был пьющий, так, разве в особые праздники. Но за время революции, в спешке работы, не до спиртного было!... А тут - пошло. В первый раз, когда он нетрезвый ночью домой вернулся, она больше напугалась за него, чем огорчилась. Думала: как бы это ему не повредило. Не стал бы на плохом счету... Наутро начала ему выговаривать. А он стоит себе, чай пьет (торопится) и молчит. Так, ничего не ответив ей, ушел. Больно стало. Но подумала: совестно самому. Потому и молчит. Не прошло и трех дней, опять пьяный вернулся. Огорчилась, забеспокоилась. Возиться с ним ночью пришлось... Неприятно. Хоть и любимый человек, а все же - гадливо!" На другой день с ним поговорить хотела. Чуть начала, а он как взглянет на нее злобно, будто на врага, у ней и слова застыли... Все чаще да чаще стал он приходить домой нетрезвый. Не выдержала. Нарочно не пошла на службу, дождалась, как протрезвеет, заговорила. Все, все сказала, что так жить нельзя, что "не товарищи" они больше, если одно только и связывает их, что "общая постель"... Все сказала и про пьянство, предупреждала, стыдила, плакала... Выслушал. Сначала оправдывался: не понимает, что приходится "компанию водить* с нэпманами, там так принято, иначе "дела не сделаешь"... Потом задумался. Стал говорить, что и самому-то такая жизнь не по душе... Просил ее "не огорчаться", признал, что она - права... На прощанье сам подошел, за голову взял, в глаза поглядел, как прежде бывало, поцеловал... Отлегло от сердца В тот день с радостью за дело взялась. Но не прошло и недели - опять муж нетрезвый вернулся. А как попробовала потом заговорить, по столу стукнул: "Не твое это дело!... Так все живут! А не нравится - никто не держит". Ушел он, а она весь день точно с камнем на сердце ходила Неужели разлюбил? Неужели в самом деле уйти ей? Но вечером муж неожиданно рано вернулся. Трезвый* виноватый, обидчивый. Весь вечер проговорили. И опять легче стало. Поняла она - компания такая, удержаться трудно. Деньга шальная у них, отставать нельзя, неудобно. Много ей про нэпманов рассказывал, про их жен, про кутильных девиц... И про то, как "дела делаются" и как трудно пролетарию за всеми этими "акулами" уследить, ухо востро с ними держать... Грустно стало ей от этого рассказа, так грустно, как еще никогда не было за все время революции... В эти-то дни узнала она, что подпала под "сокращение штатов". Испугаласьмне на шутку. С мужем поделилась. А он отнесся равнодушно нашел, что так даже и лучше, чаще дома будет, порядку в хозяйстве больше. ? А то квартира наша ни на что не похожа... Приличного гостя не примешь. Удивилась она, стала возражать. ? Дело твое. Я не препятствую. Хочешь - служи. И ушел. Больно ей было, что муж не понял ее. Будто обиделся. Но все же решила себя отстоять. Пошла к товарищам, спорила, доказывала. Временно отсрочила рас"чет. Только беда никогда одна не приходит. Не успела успокоиться насчет увольнения - дочурка заболела. ? Сижу ночью с больным ребенком, одиноко так на сердце... Тревожно. Звонок; Пошла мужу отворять, рада, что вернулся. Думаю, хоть с ним горем поделюсь, лишь бы трезвый оказался!... Открыла дверь и понять не могу - с кем он! Женщина, молодая, нарумяненная, подвыпившая." "Пусти, жена, - говорит он, - подружку привел... Не взыщи!... Чем я хуже других" Веселиться будем!... А ты не мешай!.-> Вижу - пьяный, еле на ногах стоит! У меня у самой колени задрожали. Впустила в столовую, где муж на диване обычно спал, а сама к ребенку скорее. Заперлась. Сижу сама не своя. Даже злобы на него нет. Что с пьяного спросишь? А все-таки больно!... Да и слышно все, что в соседней комнате творится... Уши бы заткнула, да с больным ребенком возиться надо... К счастью, скоро угомонились, уже очень оба подвыпивши были... Под утро муж ее сам проводил и опять спать лег. А я - то до утра и не "ложилась... Все думала, думала...

Вечером опять муж пришел раньше обыкновенного. Не видались еще за день. Я его нарочно сухо встретила. Не гляжу. А он бумаги свои разбирает. Молчим оба. Вижу, следит за мной. Думаю: пусть!

Небось теперь виноватым прикинется, начнет прощенья просить, а потом опять за свое!... Не стану больше терпеть! Уйду! А у самой сердце так и ноет!... Любила его, и сейчас еще... Что скрывать? И сейчас, люблю. Только теперь - это кончено. Будто умер он. А тогда".. Тогда еще чувство живое было... Видит муж, что я за пальто берусь, в район собиралась, вдруг как рассвирепеет!... За руку схватил, так что синяк остался, пальто вырвал, на пол швырнул...

" Чего ты вздумала бабьи истерики разводить? Куда идешь".. Чего от меня хочешь".. Поищи еще такого мужа, как я, - кормлю, одеваю, ни в чем отказа нет... Не смеешь меня осуждать!... Если дело делать - надо так жить!...

Говорит, говорит, не остановишь. Будто прорвало его. Слова вставить не дает. То кричит, словно всю злобу свою вылить хочет, не то на меня, не то на себя самого, то вдруг оправдываться начнет, доказывать, будто с кем спорит... Вижу, мучается человек, лица на нем нет,. И так мне за него самого горько стало, что и свою обиду тогда забыла. Сама же его успокаивать стала, сама же его уверять, будто не так уже все это плохо, будто не он виноват, а всё нэпманы...

В тот вечер мы опять помирились. Только очень горько мне было, когда он мне потом объясняя, что и сердиться-то на него/ и обижаться-то я не должна. Можно ли с пьяного требовать? Тут я его стала просить не пить. "Не то мне обидно, что ты в дом проститутку привел, а то, что ты себя до такого скотского состояния доводишь". Он обещал за собою строго смотреть и той компании избегать.

Но хоть мы и примирились, а обида осталась. Конечно, что с пьяного спросишь" Может, он и в самом деле ничего не помнит, а только что-то в сердце у меня с того дня скребло и скребло... Все думалось; если бы любил, как прежде, как в дни революции, никогда другой женщины бы не искал!... Вспомнила, как в то время за ним приятельница одна моя увивалась, лучше, красивее меня была, а он на нее и смотреть не хотел!... Если разлюбил, почему не скажет прямо? Попробовала я раз с ним об этом заговорить, рассердился, раскричался, что с бабьими глупостями" к немриристаю, когда у него дела выше головы и когда все бабы, и я в том числе, для него что плевок!... С этим и ушел. А мне еще тяжелее стало. Но тут опять вопрос о моем увольнении встал. Девчурка все хворала, прогулы.: Опять упрашивала, уговаривала опять временно отсрочили расчет. Сама не знаю, на что надеялась, а только все оттягивала. Еще болыпе прежнего сеялась зависеть от мужа, осе тяжелее нам. жилось с ним. Будто чужие. Живем в одной квартире, а ничего друг про друга не знаем. Иногда разве зайдет на девчурку поглядеть; из-за нее пришлось в районе работу забросить, чтобы самой за ней ухаживать. Муж в это время меньше пил, трезвым домой приходил, но меня точно и не видел. И спали мы врозь - я с девочкой, а он в столовой, на диване. Случалось, что и ко мне ночью приходил... Только от этого радости не было!... Еще тяжелее потом... Будто вся боль при себе оставалась, да еще и новая обида прибавилась. Целовать-то меня целовал, а что на душе моей делается" и не спросил... Так и жили!... Каждый сам по себе. В молчанку. У него свои заботы, неприятности всякие... У меня - свои. Пока не стряслось уже настоящее горе - дочурка умерла, - а перед тем меня как раз рассчитали...

Думала - общее горе у нас с мужем, может, хоть теперь обо мне вспомнит... Нет! И горе не помогло. И на похоронах-то дочурки не был - заседание срочное. И осталась я в доме одна... -Без дела, без заработка...

Дело-то я, конечно, нашла - в районе его достаточно. А вот насчет заработка - труднее. Да и как-то неловко просить: кругом столько безработных. Да и все знали, что муж - ответственный работник, "хозяйственник". Как попросишь? Да и не найдешь ее, работу, теперь... Пробовала, справлялась... Тяжело было на шее у мужа очутиться, особенно когда мы такими чужими стали. Но выхода не было. Терпела. Все чего-то еще ждала, надеялась... Глупое такое сердце у нас, женщин: вижу ведь, что нет прежнего чувства у мужа, у самой к нему тоже больше обиды да горечи, чем любви, а все кажется - пройдет! Вернется его любовь, *будет хорошо, светло, как прежде было... И ждешь. Каждый день просыпаешься с этой надеждой... С работы в районе домой спешишь: а вдруг муж дома один? Если и дома, все равно что и нет его, не замечает, занят своими делами, приятели, заходят, нэпманы... А все ждешь, все надеешься!... Пока не стряслось то, последнее, из-за чего я и ушла от него... Совсем ушла. И уж больше не вернулась.

Пришла я с собрания, за полночь. Захотела чаю. Стала самовар ставить. Мужа еще не было. Да и я не ждала. Слышу, в передней дверь отпирают. Значит, муж вернулся, у него свой ключ теперь имелся, чтобы меня не будить. Пока возилась с самоваром, вспомнила, что пакет ему принесли, срочный, а лежит он у меня в комнате; оставила самовар и вошла к нему с пакетом. Смотрю и, как в прошлый раз, не понимаю: кто с ним" Муж, а рядом с ним высокая, стройная женщина. Оба на меня обернулись... Глазами с мужем встретились, вижу сразу - трезвый - И еще больнее стало! Так больно, что кричать захотелось. И женщина смутилась.

А я... Сама не знаю как - я это так спокойно положила пакет на стол и сказала: "Тебе срочный пакет". И ушла. А как одна осталась, так меня всю трясти начало, точно в лихорадке. Боялась, что рядом услышат, легла на свою постель, с головой одеялом закрылась, хочу ничего не слышать, не знать, не чувствоватьА мысли так и скачут... Мучают.

Слышу, как они там шепчутся - Не спят - Голос женщины громче... Будто упрекающий. Может быть, это его "подруга", он ее обманул, сказал, что не женат" Может быть, он и сейчас от меня отрекается? Все передумала, все перестрадала... Тогда, когда он пьяный проститутку привел, мне хоть и горько было, а не так я мучилась - Теперь я поняла, что не любит он меня! Даже как товарища или как сестру - Сестру и ту бы поберег, не стал бы приводить женщин - И каких женщин... Продажных, уличных! Наверное, и эта из таких! Другая бы ночью так не пошла! И такое меня на нее зло вдруг взяло, что, кажется, готова к ним в комнату ворваться и своими руками ее из дому вытолкнуть. Так и промучилась до рассвета. Глаз не сомкнула, А рядом затихло... И вдруг - слышу по коридору шаги, осторожные, будто кто крадется. Поняла, что это - она. Слышу - в кухню дверь открыла. Что ей там надо? Жду, слушаю. Тихо. Не возвращается. Вскочила. И в кухню. Смотрю, сидит она на табуретке возле окошка, голову низко так опустила и горько, горько плачет... А волосы у ней длинные, светлые, красивые, всю ее окутали... Подняла на меня глаза, и такое в них горе, что я сама испугалась. Подошла к ней, а она навстречу мне встала.

? Простите, - говорит, - что я в ваш дом пришла... Я не знала, что он не один живет... Мне это очень, очень тяжело...

Я ее тогда не поняла, думала, это не проститутка, а его подруга. И уж не знаю, как это у меня вырвалось:

? Вы его любите?

А она на меня с таким удивлением посмотрела:

" Мы в первый раз вчера встретились. Он обещал хорошо заплатить, а для меня теперь все равно кто, лишь бы заплатил!...

Уж не помню, как это было, только она мне тут же все рассказала: как ее три месяца тому назад сократили, как она все продала, голодала, без крова очутилась, как мучилась, что перестала старухе матери высылать, и та ей писала, что тоже с голоду умирает. Две недели тому назад она пошла "на улицу", и сразу ей повезло, завела "хорошее.знакомство", и теперь вот она одета, сыта и матери высылает.'... Рассказывает, а сама руки ломает...

? Ведь я с аттестатом... Хорошо училась... И я еще очень молодая, мне всего девятнадцать лет... Неужели так и пойти на дно?

Вы не поверите, слушала я ее, а у самой все внутри от жалости перевернулось. И вдруг я поняла: не будь у меня мужа, и я была бы в таком положении, как она, безработная, без крова... Ночью, когда я на кровати своей лежала и мучилась, у меня против нее злоба так и кипела. А теперь вдруг вся злоба у меня на мужа повернулась. Как он смел пользоваться таким безвыходным положением женщины? Он же сознательный, ответственный работник!... Вместо того чтобы помочь безработному товарищу, он его покупает! Покупает его тело для своего удовлетворения!... Это показалось мне. так отвратительно, что я тут же сказала себе: с таким человеком я жить не останусь!

Она еще много мне рассказывала. Мы вместе растопили плиту, заварили кофе... Муж все спал. Потом она вдруг заторопилась уходить.

Я ее спросила:

? А он с вами расплатился? Она покраснела. Стала уверять меня, что теперь она ни за что не возьмет денег после всего, что мы с ней говорили... Что она не может этого...

Я видела, что она хочет уйти, пока муж не проснулся. Я ее не удерживала. Вам это покажется странным, но мне было так тяжело с ней расстаться. Точно она мне родная стала... Такая она была молоденькая, несчастная и одинокая. Я оделась и пошла ее проводить. Мы долго шли пешком, потом посидели еще в сквере, все говорили. Я ей тоже рассказала про свое горе... У меня было еще в запасе мое последнее жалование, расчетное... Я уговорила ее взять его. Она долго отказывалась, но потом приняла, с тем чтобы я обещала с^ратиться к ней в случае, если у меня будет нужда... Так мы распрощались, будто сестры...

А к мужу у меня тогда же все отмерло. Как-то вдруг. Ни обиды, ни боли. Будто его похоронила... Он попробовал объясниться, когда я домой вернулась. Но я даже не возражала, не плакала и не упрекала. А на другой день переехала к подруге. И начала искать работу. Вот уже три недели ищу - ничего не предвидится. Несколько дней тому назад, когда я увидала, что дольше у подруги ночевать неудобно, пошла к той девице, которую муж тогда привел. Но оказалось, что она накануне выбыла в больницу...

Так и скитаюсь без работы, без денег, без крова... Неужели же и меня ждет то же, что ее?

Глаза моей собеседницы вопрошают жизнь с отчаянием, с тоскою. Вся скорбь, весь ужас, вся мука женщин перед лицом еще не побежденного врага - безработицы - слились в этом взоре, взоре одиноко стоящей женщины, бросающей вызов отжившему укладу жизни...

Она ушла. Но ее взор преследует меня. Он требует ответа, он зовет к активности. К строительству, но и к борьбе...

ТРИДЦАТЬ ДВЕ СТРАНИЦЫ

ТРИДЦАТЬ ДВЕ СТРАНИЦЫ

I

Промелькнули светящиеся яркими пятнами окна заводских мастерских, пробежали похожие друг на друга рабочие, жилища, дома, казармы. Загромыхал, затрясся мост. Вокзальные фонари, заглядывая в окна вагона, осветили осеннюю тьму. Поезд стал. Зашуршали шаги по серому щебню платформы. Ветер поиграл вокзальными огнями и исчез за заводской стеной, в темном просторе полей.

Она оглянулась на вагон: не забыла ли чего. Застегнула кофточку и пошла к выходу.

Потянулась бесконечная улица Безлюдно, безмолвно. По обеим сторонам улицы дома-казармы, один как другой... Двадцать, тридцать домов... Один как другой, один как другой... В окнах - тьма. Спит фабричный поселок Тускло, вяло дрожат огоньки в редко расставленных фонарях. Беззвучно. Темно. Лишь заглушённый отдалением, долетает знакомый непрерывный грохот-стук: работает ночная смена Неожиданно близко залаяла собака, визгливо, испуганно...

" Что ты, глупая... Пес, перестань. Сам трусишь... Ну, перестань же.

Улыбнулась собаке в темноте и ускорила шаги. Как-то вдруг легче стало, светлее. Может быть, все решения - пустое, ненужное насилие. Может быть, вообще не надо решать. Просто жить как складывается, как все, как другие... А сдача к сроку научной работы... А "великие" научные замыслы... На все махнула рукой. Поставить крест. Жить "любовью", уйти в "село"... И никогда не выполнить задуманного. Никогда не разработать своей научной теории.

Вздохнула. Тряхнула головой... Назойливые, несносные мыслил. Последний дом поселка. Чайная на углу заперта. Плотно прикрыты ставни; огонь прикручен в фонаре над дверью.

Неужели так поздно? Остановилась возле последнего фонаря, взглянула на часы. Четверть третьего. Ночная смена кончается в три. Долго ждать. Свернула с дороги, пересекая пустырь.

s Мимо серых, глухих стен недостроенного здания, по шуршащему щебню и вязкому песку неудобно и трудно ступать. Утомилась.

Обогнула серое недостроенное здание, и сразу уда*.' рил в глаза яркий, струящийся свет заводской громады. Пыхтит, стучит, громыхает. Красной кажется сейчас светящаяся стена окон восьми мастерских. Плотно заперты ворота-завода Безлюдно и пусто. А там, внутри, за струящей свет стеною окон вдет своя непре; рывная, напряженно-творческая жизнь... Там сотни фигур в знакомых синих блузах движутся равномерно, размеренно, сосредоточенно. Там застыла во взорах настороженная внимательность. Там бегут, торопятся, скользят ремни, быстро, быстро мелькают колеса, плавно падают тяжелые молоты, однозвучно шипит точимая сталь, брызгами разлетаются горячие стружки...

Он - там, с ними... Среди сотен одинаковых фигур в таких же знакомых, синих блузах... Где он? В каком месте".. Между пятым и шестым окном. Раз, два, три... Узнала ли бы она его, если б сейчас вошла туда, неожиданно? Конечно узнала бы.'Одного движения его руки довольно, поворота головы... Такое все знакомое, милое, свое... Неужели и у него такая же напряженность во взоре, как у других, у всех" Может быть, печаль... Стена, струящая свет, исчезла, будто ее и нет, не существует... Так ясно видит она все, что за ней, будто вошла в мастерскую. Медленно, ровно, мерно передвигающиеся фигуры в синем, вертящиеся колеса, тяжелые молоты, беззвучно бегущие ремни...

Его лицо осунулось, глаза... Что с ним? Неужто он мучается? Неужели он знает, чует, с чем она пришла сегодня? Решение, ее бесповоротное, продуманное, выстраданное решение... Мучается. Он - тоже, как она... Почему, откуда же внезапная, щемящая боль, этот признак подкарауливающей ее тоски-одиночества... И эта все застилающая, размягчающая, сладкая до истомы нежность к нему... Только бы не "затопила" и ее решения, только бы не ослабила волю. Не надо глядеть на эту громаду, с ее светящейся стеною окон мастерских, не надо представлять себе его там, с машинами, колесами, ремнями... Пусть себе вертятся, стучат, громыхают... Пусть в глазах у него печаль... Она - пойдет своей дорогой, она не позволит заковать себя "цепями любви"... Только не думать о нем, только не оглядываться... Идти все вперед, к своей цели... Одной, чтобы никто не задерживал на пути, не отклонял в сторону... Идти, вот как сейчас, через тьму, но знать, что впереди - огонек, ее цель, ее научная работа. - Ничего, что трудно, что ноги вязнут в песке, что пакеты с книгами и провизией оттянули руки, что несносно бьет подол по ногам... Одной трудно. Зато - свобода, зато принадлежишь вся любимому делу - научной работе... Она и ее дело. И нет больше непонимания, нет обиды, что такие разные с ним, что не слышит он ее Души, не ценит ее дела любимого... Жить и не страдать. Жить и не любить больше с чувством отчаяния: ну что ж? Пусть не понимает. Пусть не слышит. Только бы вместе быть, только бы видеть его, только бы убеждаться снова и снова, что он еще любит... А работа, ее работа, любимая, продуманная, стоит, не движется все эти месяцы... О, эти пробуждения с острою мыслью, что обжигает сознание до боли: пять месяцев, а написано всего тридцать две страницы... Не собрала нового материала, перестала аккуратно слушать "старика", ее вдохновителя в науке. Вместо усидчивой, размеренной работы, как учит "старик", вечное ожидание... Волноваться, жить, считая часы от встречи до

Встречи. Возвращаться домой измятою, усталою, с пустой головой... И с горечью, да, горечью в душе. С досадою: еще один потерянный день. Все те же тридцать две страницы... А что, если он прав" Что, если она ни на что не способна? Другие же умеют совместить... Почему же она не может? Или у всех женщин тот же разлад: дело или любовь... Растут, скопляются сомнения. Разъедают душу, - мучают. Одной жутко. Ближе, ближе к нему. При нем все как-то забывается. И уже трещит телефон в заводскую контору.

? Начался обеденный перерыв" Да? Так попросите, пожалуйста, к телефону Петра Михайловича. Это ты, друг? Когда же увидимся? Ты разве не придешь ко мне сегодня? Не можешь? Занят? Ну, так я приеду к тебе. Так тоскливо одной.

И едет. Увидит, задрожит сердце сладкой радостью. Так и бросится к нему. Начнет говорить, объяснять, жаловаться на себя самое, на то, что работа стоит. Но чем больше объясняет, тем толще стены между ними, непроницаемее, глуше... Будто не слышит ее...

Работа не движется. Пустяки. Приналечь, и наладится. Почему не берет работу к нему? Поселились бы вместе, и время на переезды не тратила бы. Библиотека нужна. Съездить можно. Все "бабьи затруднения", пустяковые... Не слышит ее, не понимает...: Лежишь рядом, прижавшись, близко так... А на душе уже опять грызет, гвоздит. Вместе... а одна. Будто далеко, в пустыне... Больно так. И холодно на душе. Словами не скажешь. Не поймет опять. Только обидишь его, огорчишь. И будет жалко его, точно маленького. Замолчишь. Ну ее, работу. Нет, довольно. Довольно. Пора спасать себя, силы, время, работу... Дни бегут, бегут... Не страдать, не мучиться обидами, неосознанными уколами. Не растворяться в нем от нежности, не ждать часами, убивая время... Опять жить одной, жить по-своему... Идти, куда знаешь. Слушать "старика"... Собирать материал... И работать, работать, работать... Не поздно еще... Жизнь вся впереди, она еще внесет в строительство жизни свою долю, она обогатит пауку своею мыслью..... Еще одно усилие. Решение принято. Надо кончить с любовью. Хорошо; Легко. Почти радостно.-

Ускорила шаг. Вышла за освещенное заводскими огнями пространство. Окунулась во тьму. Обвеяло осенней свежестью. Прошумел ветер, рванул концы шарфа. Впереди бесконечная тьма сжатого поля. Тихо, мертво... Чуть жутко.

Оглянулась. Жаль расстаться с полосой света, так холодно окутывает тьма. Тянет назад, к светящимся окнам завода. Вернуться".. Дождаться у ворот конца ночной смены".. Малодушие! Бояться тьмы".. Ребячество... Сперва - откос. Убегает вниз, теряется в кустах. Шуршит что-то внизу, во тьме... Ветер, конечно, бьет по кустам. Жутко. Вдруг из кустов кто-нибудь покажется, выползет... Закричать. Позвать на помощь. Не услы"шат... Светятся окна завода, но за грохотом-стуком машин даже он не услышит ее зова, даже он? Так близко и так далеко... Не позвать. Не добраться к нему...

Надо идти. Не ждать же здесь, на откосе. Холодно. И темно.

"Трусиха... Тьмы боится, а еще одна на борьбу с жизнью, идти вздумала. Самостоятельная женщина". Разве есть "самостоятельная"? Такая бабешка, как и все. Скажет он и засмеется своим "вкусным" смехом. И на этот раз будет прав. Зашагала решительнее, быстрее. Надо думать не о тьме, а о чем-нибудь совсем, совсем другом. Как она ему скажет? С чего начать? И когда скажет? Сегодня. Как только он вернется с работы. Такой усталый, такой знакомый и конечно, обрадуется ей.

"А-а! И "хозяюшка" моя сегодня проведать меня явилась... Что давно не была? Ну-ка, покайся. Все по порядку, а раньше..."

Сладко, сладко захолонет сердце, забегают иголочки по телу... Прижмешься к нему, глаза закроешь...

Нет, сегодня не стоит говорить о решении. Лучше завтра. С утра.

Обогнула холм. Ветер с налету ударил в лицо, больно дернул шляпу. Прошуршал по опавшим листьям... Как темно, как пустынно. Обернулась еще раз. Светлыми пятнами кажутся теперь светящиеся окна заводской громады. Затих и гул. Замер в отдалении. Одна среди тьмы... Далеко впереди мелькают огоньки-точки. Поселок. Там его квартирка-комнатка и кухня. Как далеко еще. Устали ноги. Оттянули' руки тяжелые пакеты. Холодно, зябко... Зачем поднялся ветер? Зачем шуршит так назойливо, зловеще? Качает кусты. Будто тянутся к ней темные, сучковатые руки... А вдруг это не ветер? Вся похолодела. Как в раннем, раннем детстве, когда оставалась одна в темной комнате и казалось, что из всех углов сейчас повыползут они, страшные, непонятные, но все же возможные... Хоть бы прохожий. Хоть бы собака..... Тропинка узкая, нога то и дело попадает в траву, юбку цепляет репейник.

Очутиться бы сейчас в городе, среди людей, среди света, шума городских огней... Зачем поехала ночью" Что за глупое нетерпение... Почему именно сегодня надо поделиться решением? Не терпелось "поставить точку", И остаться на свете одной... Одной... Одной хорошо в своей комнате, среди книг, рукописей, где лампа на рабочем столе, где слышишь...

Что это".. Глухой, серебряный звон. Будто церковный колокол не то глубоко под землей, не то высоко над головою, в застланном тучами черном небе... Просто железнодорожный сигнал... Ветер донес... Как глупо пугаться... Опять ускорила шаги... Мешает юбка, Путается в ногах. Подобрала выше колен, теперь можно делать большие шаги. Только бы не это неприятное щекочущее ощущение в спине: будто кто-то сзади идет. Сейчас схватит... Кто"..

Оглянуться. Никого же нет. Остановилась, прислушалась, осмотрелась.

Какая тишина... Воздух легкий, сыроватый. Пахнет землей, листьями. Вобрала воздух, точно напилась пахучей влаги. Подняла голову к небу... И там такая же тьма, непроглядная, тяжелая. Огни завода исчезли. Ровная, черная, пустая, нескончаемая тьма... И только ветер вдруг налетает, кружится, бьется, шуршит... Таинственный, ночной ветер, не такой, как днем. Точно сейчас он владыка во тьме. Гоняет длинные, беспокойные призраки-тени... Глаз их не видит, но они есть, тут, где-то близко... Шелестя", шевелятся... Несутся" дальше... Почти касаются. От этого так жутко. Их чувствуешь, но видишь только тьму, густую, непролазную, душную... Ноги будто во сне, тяжелые, непослушные. Хочется крикнуть. Жутко голоса своего. Побежать? Жутко и бежать. Вырваться из тьмы... К людям, к свету... Бежать. Бежать...

Загудела тьма, захлопала невидимыми крыльями, темными, тяжелыми. Обступила плотно. Дышит холодным дыханием в лицо... А сзади, с боков, гонятся призраки, длинные, неясные, цепкие... Смеется ветер, стелется, шуршит, вьется... Рвет шляпу, треплет, развевает концы белого шарфа... Еще немного, и сердце разорвется - не выдержит.

Воздуха, воздуха... Завертелись, запрыгали круги синие, красные, огневые... Ударил, задрожал, загудел тяжелый колокол в ушах, затопил собою и небо, и землю... Рванулась... Споткнулась... Упала...

П

? Но все-таки, что же с тобою случилось, моя храбрая женщина? Напугал: тебя кто? Ушиблась? Ногу себе подвернула? Ну, чего ты опять плачешь? Тебе больно? Где? Ну, успокойся же, успокойся... Ну, не надо так. Успокойся, милая...

? Я сейчас... Я так рада, что ты тут, что ты близко, так рада...

? Вот глупенькая. Рада, что я здесь. Что же тут удивительного? А вот как ты-то там, в поле, очутилась? Ты мне объясни. Издали слышу не то писк, не то плач... Душат кого-то... Самоубийство? Грабеж? Бегу... И вдруг: этакий комочек на дороге, а вокруг пакеты, пакеты... Что же случилось? Кто тебя напугал? Не могу понять. Расскажи же, что произошло и как это было?

? Ничего, ну, право же, ничего не произошло... Просто испугалась тьмы. Глупо испугалась... Побежала, сердце не выдержало, голова закружилась. Ну, и упала. А теперь мне так хорошо, так хорошо... Ты тут, со мной... И такой милый, и такой добрый... И я тебя люблю. Я тебя очень люблю... Гораздо больше, чем ты думаешь... И не уйду, ни за что не уйду от тебя, ни за что.

? Кто же тебя гонит, глупенькая? Ну вот, опять плачешь... Ну, дай я тебя успокою... Положи головку на свое место. Так тебе хорошо? И руки все еще ледяшки... Сейчас согрею. Успокоилась? Ну вот и хорошо. А теперь ты мне все толком расскажи, как все это было и что с тобою произошло, там, в поле".. Обидел тебя кто? Должен же я знать, наконец. - В голосе нетерпение, и глаза глядят пытливо, недоверчиво.

? В том-то и дело, что никто не обидел... Я тебе, же говорю, ничего не было, а просто...

? Ну как же это так ничего, когда ты вон какая, на себя не похожа? И ночью, одна в поле, лежит на земле, пакеты разбросаны, платье растерзано...

? Ну да, ночью... Потому что я нарочно решила приехать ночью. Не ждать до утра. Я весь день "решала". И я хотела скорее сказать тебе все, все... Что я не могу так.;. Потому что ты меня любишь не как друга, не как товарища, не как человека, а только как женщину... И потому, что мне надо работать, потому что... Я больше так не могу, не могу...

? Не можешь больше. Чего же ты больше не можешь?

Отодвинулся от нее. - Так жить, как мы жили до сих пор. Не хочу мучиться, ссориться по пустякам... Не пони-, "друг друга... Терять время, силы... Приезжать домой усталой, с пустой головою... Пойми же... Пять месяцев, а написано только тридцать две страницы... Вчера Самсонова мне написала, что у ней работа уже в наборе... А я... Если я не кончу в этом году... Если я не смогу сделать моей работы, меня не оставят на курсах, и тогда прощай все мои мечты. Прощай наука...

? Кто же тебе мешает" - сухо-сдержанно. - Кто".. Наши отношения... То, что я все время разрываюсь между работой и тобою... Я тебе уж говорила, объясняла... Ты не понимаешь, ты не хочешь понять... А я не могу так больше... Если б только я тебя так не любила.

? Ах, оставь, пожалуйста. Ты знаешь, как я не умею ценить пустых слов... Любишь. Нечего сказать, любишь... Когда любят, живут вместе, желают быть вместе... Так мы, не "ученые" люди, понимаем любовь... А у тебя наоборот выходит... И чего ты хочешь, я не понимаю. Ты и так целыми днями проводишь у себя в городе; а я здесь один, у меня тоже свои работы, куча дел, ты это знаешь. Мне тоже хотелось бы твоей поддержки... Но я молчу... Я не жалуюсь... Что же? Ты решила топать "ученой" женщиной, не мне тебе мешать.

? Ах, милый... Пойми же, если я не живу здесь с тобою, то только ради работы.

? Ради работы... А у меня ты не можешь работать".. На мое постоянное присутствие жаловаться не приходится... Десять часов на заводе. Почему ты не можешь работать у меня?

? Я же тебе говорила, объясняла. Лекции... Лаборатория... Мои книги... Библиотека;.. Я не могу на бивуаке.-

_ Поселись у меня "не будешь на бивуаке. Уныло качает головою:

? Ведь пробовала, не помогло... это подлое хозяйство... Стряпня...

? Ну, еще бы... Где же "ученой особе" кухней заниматься...

? Ах, не то, не то. Совсем не то... Не серди меня. Ну не серди... Я устала. И мне все это так надоело.

? А мне? Ей надоело... А мне, ты думаешь, не надоело все прилаживаться к тебе? Ты думаешь, мне легко с тобою?

? Так зачем же, зачем мы это тянем, - вдруг вспылив. - Я с этим и шла к тебе... Сказать, что больше я так не могу... Это убивает волю, охоту жить. Это не радость, а мука... И для тебя тоже... Кончить, кончить... Уехать...

? Ну и уезжай, уезжай себе... Чего же ты пришла тогда" Что тебе от меня надо? Хотела, чтобы я на колени бросился, умолять стал, упрашивать тебя остаться? Не дождешься... Не таковский;..

? Зачем ты это говоришь".. Это пошло...

? Пошло. А твое поведение, ты думаешь, возвышенно? Ты думаешь;..

? Я ничего не думаю. Не хочу ничего думать-Оставь ты меня.

? Я тебя не трогаю.

Молчание. Оба думают. Тускло горит керосинка... В окно брезжит рассвет.

? А все-таки любопытно, что с тобою там произошло, в поле... Ночью, одна... И это "решение". Что-то там было. Не иначе.-' Опять подозрительный взгляд на нее...

? Ах, как скучно. Я же тебе говорила... Может быть, нервы... Я эти дни плохо спала, все думала, искала выхода...

? Пь...

? У тебя такой вид, точно ты мне не веришь.

? Согласись, что это все как-то мало вероятно... Эти разбросанные пакеты, этот истерзанный вид, эти слезы... Отчего ты со мной не хочешь быть откровенна? Ведь уж раз ты решила, что между нами - конец... Не все ли мне равно теперь, если там, в поле, с гобою "что-нибудь" и приключилось? Бродяг много... Я не виню тебя... Только не лги. Скажи, что было, как брату...

" Что ты говоришь" Что ты говоришь?! Откуда у тебя такие мысли"! Как, как ты не чувствуешь, что это же обидно... Оскорбительно.^ Как ты не понимаешь... Как ты можешь, как ты смеешь... - догадываясь о его подозрении, все больше и больше волнуясь. - Какой же ты мне товарищ, если ты не уважаешь меня, если ты... Почему у тебя всегда какие-то подозрения".. Вот, вот оно. То самое, отчего я хочу уйти от тебя. Когда ты так говоришь, когда ты так меня оскорбляешь, я хочу бежать, бежать от тебя, как ночью бежала от призраков... Зачем, зачем только я так люблю тебя...

? Разве ты меня еще любишь" - смягчаясь, г

? В этом-то все мое горе... Эти дни я так мучилась. Двадцать раз решила Двадцать раз перерешила То кажется, ни за что не смогу прожить без тебя. То, как вспомню про свою работу и про твое отношение...

? Про мое отношение? Какое такое мое отношение?

? Ну ты знаешь ведь. То, что ты меня не любишь... Нет, нет, в том смысле, как я любовь понимаю.;.

? Ну уж в каких там смыслах, я этого ле знаю, - облегченно-самодовольно; - Да и не важно это. А вот что ты глупенькая, хотя и стараешься убедить меня в тем, что ты чуть ли не "ученый муж", со всякими там "изысканиями", *г это очевидно. Любит меня, а сама бежать от меня собралась. Какая чепуха! Только вот у такой глупой головки и могут этакие мысли рождаться... Ну-с, сударыня, покажите-ка ваши глаза - Берет ее голову. - Что же ты? Улыбнись. Не разлюбила еще? Нет. Эх ты! Умная, самостоятельная женщина, боящаяся темноты. И как это с вами этакая ория приключилась, а".. Трусиха! А еще без моей опеки и защиты обойтись собралась... Саш, небойсь, чувствует, что не может... Ну, прижмись ко мне крепче... Конечно любит. К чему же вся эта канитель" Что за охота мучить меня, себя. Нет, видно, все-таки надо вас, женщин, на уздечке водить. И больше я тебя отсюда не отпущу. Нечего. Завтра же поедем вместе в город, заберем твои вещи, книги - и ко мне... Довольно. Прекрасно заживем, вот увидишь... Зачем сделала такие испуганные глаза?

? Не испуганные.

? А какие же?

? Они просто думают свою думу...

? Какую"..

? Не стоит говорить... Сейчас не стоит.

? Ну, не говори. - Вздыхает. - А странная ты все-таки... Не пойму я тебя. Посмотри, светает. А мы еще не ложились. Ты же утомилась. О чем ты опять думаешь"..

? Ничего... Так, свое. - Не обращай внимания. Ты милый. - Нежно, как ребенка, гладит голову его.

Как бы так сделать, чтобы не было больно. Он такой добрый, отходчивый, точно маленький. И любит по-своему... Вместе хорошо остаться. Бросить решение. Еще подождать, попробовать...

? Ну, значит, завтра, после обеда мы поедем за" твоими книгами... Полки сюда поставим... И ты будешь у меня "хозяюшкой". Так, слышишь?

? Слышу, - уныло. - За книгами...

Значит, переехать совсем сюда... А "старик"? А библиотека".. Конец научной работе... Не будет ее к январю. Нет. Бежать, бежать.; Найти предлог одной уехать в город... Надо бежать... Скорей, скорей... Завтра же. Завтра, завтра...

? Отчего у тебя такой вид".. И опять на глазах слезы. Что с тобою?

? Потому-что я тебя все-таки люблю... Потому что я тебя люблю, люблю, люблю.

ЛЮБОВЬ ТРЕХ ПОКОЛЕНИЙ

ЛЮБОВЬ ТРЕХ ПОКОЛЕНИЙ

Утром в отделе, среди кипы деловых и личных писем, я нашла толстый конверт, который привлек мое внимание. Решила, что статья, и вскрыла его первым. Но это оказалось письмо, на многих страницах Поискала подпись - Ольга Веселовская. Удивилась.

Тов. Ольгу Сергеевну Веселовскую я знала как очень ответственного работника в деле организации одной из крупных отраслей советской промышленности. Работой среди женщин она совершенно не интересовалась. О чем же она мне пишет такое бесконечно длинное письмо?

Бросаю взгляд на конверт и только теперь вижу крупную надпись красным карандашом: "Строго личное".

Личное? "Личное" обычно означает у моих корреспонденток повесть о "семейной драме". Неужели у Ольги Сергеевны тоже "семейная драма"? Быть не может!...

Читать письмо сейчас - нельзя. Ждут неотложные текущие дела. Но мысль невольно возвращается к многолистному письму и к образу Ольги Сергеевны.

Вспоминаю свои деловые встречи с ней, ее сдержанность и сухость в общении с людьми и ее Нет обычайнуго, прославленную неженскую деловитость. Припоминаю, что у ней есть муж, хороший товарищ, бывший рабочий, с симпатичным, открытым лицом, которого любят, но считают много мельче ее. И работает он под ее началом, в том же учреждении. Муж моложе ее, но какая же тут может быть "драма"? Оба люди сознательные, товарищи, и сколько я их видела вместе, в их отношении сквозит исключительное созвучие.

Я помню его фразу: "Что вы еще спорите? Разве вы не слышали, что и Ольга Сергеевна такого же мнения"? Для него она, очевидно, высший авторитет.

Вспоминаю, как и у самой Ольги Сергеевны изменилось лицо и стало вдруг человечным, а не надменно-сухим, когда ей на съезде пришли сказать, что ее мужу дурно (он - хворый).

Может быть, драма в его болезни, в ее вечных страхах за его жизнь? Нет, об этом не исписывают многих листов почтовой бумаги...

Только уже под вечер, в своей комнате, добираюсь до занимающего мою мысль письма.

В чем дело?

Пишу Вам частным образом, как товарищ - товарищу. Пишу вам как женщине, которая больше моего сталкивается с такими вопросами и, может быть, поможет мне найти выход из создавшегося невыносимого, угнетающего состояния духа.

Я - в тупике. За всю мою долгую, сорокатрехлетнюю жизнь я не бывала в таком дурацком положении. Это именно тупик.

Вы знаете меня только как работника, да еще с репутацией "тяжелого, педантичного". Вам, вероятно, очень трудно себе представить, что я, да еще в моем возрасте, переживаю чисто бабью" драму. Драму весьма обычную, водевильно-банальную, пошлую и потому особенно больную и обидную...'

И все-таки мне кажется, что банальность ее только во внешних проявлениях, не по сути дела. Мне кажется, что вся эта история - прямой результат той ломки быта и понятий, какой переживается сейчас Россией и где рядом с великим совершается много мелкого и подлого, тяжелого, зловонного...

Порою мне самой претит от соприкосновенна с такими фактами. Одна мысль о том, что подобные явления не единичны, возбуждает во мне чисто физическую тошноту и отвращение. А порою мне кажется, что это я сама не права. Что во мне говорит человек старого склада, что во мне действительно сильны буржуазные предрассудки, как уверяет дочь моя Женя, и что я сама извращаю всю картину, как говорит мой муж, тов. Рябков. Кто прав" Они или я?

Помогите мне разобраться. И выручайте меня, как следует с точки зрения новой морали, если я не права, если во мне говорят понятия, укоренившиеся буржуазным воспитанием..."

Здесь письмо обрывается На другом листе и уже более четким и спокойным почерком Ольга Сергеевна продолжает свою начатую беседу со мною.

Мне хотелось сразу приступить к сути дела, к существу моей душевной трагедии. Но если б я вам рассказала только самый факт и вы ничего не знали бы о моей жизни, получилось бы искажение картины. Вы могли бы обратить внимание на внешние события и упустить, что боль не там, что она глубже, сложнее, что факт я понять могу, но мотивы, мотивы...

Одним словом, я попрошу вас запастись терпением и до конца прочесть мое письмо. Помните, что вам пишет товарищ, который ждет от вас товарищеской поддержки".

В письме несколько помарок; на новом листе продолжение...

Вы помните мою мать? Она жива и до сих пор не выпустила из своих рук "первой передвижной библиотеки" в Н-ской губернии, работая при наробразе. Вы мою мать знали лично, поэтому описывать вам ее не стану".

Да, я знала и хорошо помнила Марию Степановну Ольшевич, типичную "культуршщу? 90-х годов, издательницу популярно-научных книг, переводчицу, неутомимую деятельницу в области "просвещения народа". Среди либералов тех времен она пользовалась большим весом. Чтили ее по-Своему и подпольные работники. Она оказывала "подпольникам" многие ценные услуги. Круг знакомых у ней был большой и разнообразный.

По политическим взглядам она стояла ближе к народникам, но прямого участия в политике не принимала. Ее страсть была - книга, библиотеки, просвещение деревни и городской бедноты. У ней было много личных друзей и связей среди рабочих. Когда ее недавно хоронили (через несколько месяцев после письма Ольги Сергеевны ко мне), за ее гробом шли все местные организации: советские, партийные, профессиональные, хотя в партии она до конца не состояла.

Высокая, очень худая и очень прямая, с красиво посаженной головой, умными глазами и тонким, выразительным лицом, она внушала к себе почтительное уважение, даже робость. Голос ее был сухой и четкий. И говорила она кратко, веско, деловито, никогда не выпуская изо рта папироски. Одевалась она всегда просто и не по моде, но руки у ней были красивые, холеные, "барские", и на безымянном пальце она носила толстое золотое кольцо с темным рубином.

Но чего вы, может быть, не знали, - продолжала в своем письме Ольга Сергеевна, - это то, что в молодости мать моя тоже пережила свою "любовную трагедию". И после того в вопросах любви у ней выработался свой законченный кодекс морали". Кто ему не следовал, того она внутренне беспощадно осуждала и даже презирала, А между тем моя мать была добрым человеком и передовым во всех отношениях Но в вопросах любовной морали она по-своему была строга и беспощадна.

Расхождение наше с ней произошло не на почве политических несогласий, как вы могли думать, а именно на почве оценки "должного" и "ножного", когда дело коснулось моей личной драмы.

Мать моя вышла замуж по любви и против воли своих родителей за военного. Жила она в провинции в качестве "полковой командирши". По ее словам, она долго была очень счастлива. У ней было два сына и ее считали "образцовой семьянинкой, муж ее боготворил.

Но постепенно пассивная и слишком благополучная жизнь "полковой дамы" стала ее угнетать. Вы ведь знаете, что за неисчерпаемый источник энергии представляет собою моя мать Мария Степановна. Образование мать получила хорошее для того времени, много читала, бывала за границей, переписывалась с Толстым. Представляете себе, что "полковой командир" не мог ее удовлетворять?

Судьба свела ее с земским врачом Сергеем Ивановичем Веселовским.

Сергей Иванович (мой отец) - персонаж, взятый из Чехова, со всем неопределенным идеализмом, вечным стремлением куда-то, в неизвестное, с большой любовью вкусно поесть и хорошо пожить и с еще большей растерянностью перед лицом практических зол и несправедливостей. Он был здоровый, красивый мужчина, читал те же книги, что и моя мать, говорил с чувством о крестьянах и о земстве, скорбел о "народной темноте" и платонически мечтал о насаждении в России библиотек, школ, просвещения.

Кончилось это, как и надо было ожидать. В один жаркий летний вечер, когда полковой командир находился на маневрах, моя мать очутилась в объятиях моего будущего папаши... Книга о "Передвижных библиотеках в Новой Зеландии" так и осталась недочитанной и затерялась в траве...

Кажется, мой папаша не был склонен считать "поэтический сон" летнего вечера за событие, долженствующее в корне изменить его жизнь. Он дорожил-своей свободой, и притом у него была в то время "хозяйкой" здоровая, молодая вдовушка-крестьянка.

Но моя мать, как я вам уже сказала, имела насчет морали свои "особые правила". Она, как она мне потом сама рассказывала, не боролась со своей любовью к моему папаше, считая, что "любовь имеет больше прав, чем супружеский долг". Но любовь для нее было нечто большое и священное. И "играть с чувством" она не умела и не считала достойным.

В Сергее Ивановиче мать моя, по ее словам, нашла воплощение всего, что искали ее сердце, душа и ум: страстно любимого мужчину, человека, которого она уважала, и друга, с которым она рассчитывала работать рука об руку в деле просвещения.

Оставалось лишь расторгнуть прежний союз с полковником и, гордо переступив через пересуды и шушуканье кумушек, по-новому, а главное по своему вкусу, устроить жизнь.

На другой же день моя мамаша с утра пригласила Сергея Ивановича и в липовой аллее, под стрекотанье кузнечиков, прочла ему краткое, по решительное письмо к мужу, в котором ничего не скрывала и просила развода, Сергей Иванович растерялся. Такой быстроты и натиска он не ожидал. Кажется, он пробовал что-то мямлить о том, что мать моя должна "поберечь свою репутацию", даже заговорил о материнском долге по отношению к сыновьям, но мать моя, хотя и удивилась его речи, осталась непреклонной. А так как она в то время была обаятельно хороша и так как мой папаша переживал медовый месяц влюбленности, то разговор кончился новыми объятиями, что окончательно утвердило мамашу мою в необходимости немедленно "внести ясность" в создавшееся положение.

Однако ясность внести оказалось не так-то просто. Бедный полковой командир, страстно любивший мою мать, приехал домой, обезумев от горя и негодования. Развод он отказался дать наотрез. Жену он то засыпал упреками, грозил убить ее, себя, доктора-злодея, то впадал в покаянное настроение и молил жену остаться в доме хотя бы только в качестве "матери и хозяйки".

Мать моя его жалела, но чувство любви к человеку - герою "с созвучной душой" было сильнее жалости. Убедившись, что доводы на мужа не действуют, она взяла свои вещи, деньги, бумаги, поцеловала своих сыновей и, не попрощавшись с полковником, уехала от него...

Губерния долго жила этим скандалом. Либералы были на стороне моей матери и видели в ее уходе от мужа, военного, к земскому врачу что-то вроде протеста "против режима". Кто-то посвятил ей стихи в местной газете, кто-то предложил на земском обеде тост "за женщин-героинь, переступающих порог традиционного брака, чтобы приобщиться к труженикам на поприще народного блага"...

Мать открыто поселилась у Сергея Ивановича И сразу же приступила к осуществлению своей заветной идеи, о которой вздыхал также и чеховский герой, мой папаша, - к устройству "передвижной библиотеки". Идея эта стоила громадных затрат усилий и энергии. Ведь это были годы жесточайшей реакции. Но мать моя боролась с обычным ей упорством и с "земскими начальниками", и с губернатором, ездила в Петербург, пускала в ход "дружеские связи", настаивала, доказывала...

Когда идея была уже близка к осуществлению, мою мамашу, а заодно и растерянного, перетрусившего Сергея Ивановича арестовали и сослали в места не столь отдаленные. Там-то я и родилась.

И в ссылке мать мою не покидала активность, она и там образовала кружок самообразования, "клала основы" библиотек, учила просвещала... Отец мой томился, тучнел, опускался. Но, вернувшись из ссылки, он приобрел репутацию "революционера" и попал в земские деятели. Мать с новым рвением принялась насаждать в уезде "просвещение". Казалось, жизнь для моих родителей вошла в покойное, определившееся русло.

Но тут случился маленький неприятный инцидент: моя мать застала своего лысеющего, но все еще красивого супруга в весьма недвусмысленном объяснении со скотницей Аришей.

Палаша пробовал оправдаться. Но положение оказалось более запутанным, чем он предполагал: Ариша оказалась беременной.

Тогда моя мать без долгих объяснений уложила свои пожитки и вместе со мной переехала в губернский город. Папаше моему она оставила деловое письмо, без упреков и жалких слов. В нем между прочим настаивала, чтобы он обеспечил ребенка Аритли, и напоминала ему, чтобы он воздержанное относился к спиртным напиткам, к которым стал питать все большее и большее пристрастие.

Все эти подробности я узнала от самой моей матери много позднее, тогда, когда она своей откровенностью со мной надеялась повлиять на меня, т.е. направить на путь "должного"...

Хорошо помню, что мать переносила свое горе с громадной выдержкой: я никогда не видала ее слез, а между тем она, по ее словам, не переставала любить Сергея Ивановича и всю жизнь осталась ему верна, В губернском городе мать приступила к организации того издательства популярно-научных книг, которое составило ей имя.

Я жила при ней. С ранних лет я приобщилась к кругу революционной мысли и деятельности, подростком читала подпольщику" и привыкла в "нелегальным" и к "нелегальщине".

Жили мы весьма скромно, немного даже "аскети чески". В доме всегда царила "атмосфера труда" и витали "идеи" и "начинания". Мне еще не было шестнадцати лет, когда я в первый раз попала под арест, чем моя мать очень гордилась.

Но идейные пути наши с матерью тогда же разошлись. Я шла с "марксистами", она оставалась народницей.

На революционной работе, среди низов, я познакомилась с деятельным и тогда видным членом "Союза борьбы". Он был много старше меня, с "прошлым". Под его влиянием и я превратилась в марксистку, а позднее в "твердокаменную большевичку".

Мы сошлись. Но "из принципа" брака не заключали. Мать моя покачала головой, находя, что я еще слишком молода, что могла бы еще подождать, что во мне есть отцовские черточки, которые не обещают постоянства в любви, но с фактом примирилась. Мы поселились у моей матери, продолжая нашу работу.

Так как муж был "нелегальный", то кончилось это общим арестом. Друзья маму отстояли. Я ушла в ссылку с мужем.

Боюсь, что вам надоест читать эту бесконечную прелюдию. Но без этого вступления вам непонятна будет моя теперешняя мука. Я хочу, чтобы вы помнили и понимали: я дочь и ученица самой Марии Степановны! А то, что впитаешь в детстве, то, что усвоишь в юности, - этого не вытравить из себя никакой логикой-

Итак, имейте терпение читать дальше мое растянувшееся письмо. Я подхожу теперь к драме "второго поколения".

Из ссылки мне удалось бежать. Муж - остался. Попала я в Петербург. Чтобы скрыть мои следы, друзья поместили меня под видом "домашней учительницы" в дом хорошо зарабатывающего инженера М. Во времена студенчества он примыкал к "группе марксистов".

Это был богато обставленный дом, где жили в свое удовольствие. Политикой интересовались наравне с Художественным театром и картинами Врубеля; политика служила занимательной темой для "салонных разговоров".

Я совершенно не знала этого круга, он был от меня далек и внутренне чужд. С первого же вечера я сцепилась с хозяином дома, кажется по вопросу о бернштейнианствес жаром и пылом, совсем не соответствующим "салонной обстановке". Всю ночь потом меня мучила и сердила моя несдержанность и почему-то особенно бесил насмешливо-ласковый взгляд инженера М. Что-то в этом человеке с первой встречи раздражало меня. Мне он казался крайне антипатичным, безыдейным, и все-таки мне страстно хотелось именно ему доказать нашу правоту, переубедить его, заставить признать наши принципы.

Жена его, хрупкая, хорошенькая куколка в кружевах и мехах, сумевшая, однако, родить пятерых крепких ребят, обожающими глазами следила за мужем и, смеясь, уверяла, что "вопреки всем правилам, чем больше она живет со своим мужем, тем больше в него влюбляется".

Меня раздражала эта атмосфера благополучия, это чересчур крикливо-показное "семейное счастье". Внимательность мужа к его хорошенькой жене, его вечная забота о ее здоровье вызывали во мне чувство досады, почти злости. Я нарочно говорила злые, обидные вещи о "благоденствующих либералах", о "сытом мещанском счастье", о "пошлости обывательщины", рассказывала о жизни ссылки и доводила нервную, хорошенькую Лидию Андреевну до истерических слез.

Ну, зачем вы это делаете" - говорил мне с упреком инженер М. смотря на меня грустно-упрекающими, но ласковыми глазами.

Иногда мне казалось, что я их обоих ненавижу до того, что готова была натворить "неосторожностей" . чтобы хотя вмешательством полиции всколыхнуть и нарушить их блаженный покой...

Переехать от них было невозможно. Квартира их служила прибежищем не только для меня, но и являлась удобной "явкой".

Когда я заговорила о переезде, товарищи сердились и совершенно не понимали моих доводов.

Зачем же вы с ними общаетесь? Держитесь в стороне.

Но именно это-то и было немыслимо. Мне казалось, что я ненавижу красивую, сытую фигуру инженера М. его чуть картавый голос и небрежную походку. Но если я не видала его день-другой, я начинала нервничать. Меня мучило, что я в доме "лишняя"; "чужая", его малейшая небрежность доставляла мне острую боль.

Но каждый раз, когда мы встречались, мы неизменно вступали в спор. Спорили до хрипоты, до резкости, до грубых выражении... Со стороны могло казаться, что мы друг друга глубоко ненавидим.

Но среди спора глаза наши иногда встречались - и в этих взглядах был свой язык, который я боялась понять, осмыслить...

Раз партийные дела задержали меня за городом дольше, чем я предполагала, я вернулась поздно ночью. Сам М. открыл мне дверь.

Вернулась".. А я уже потерял всякую надежду. И раньше, чем я успела опомниться, я очутилась в его объятиях, под градом самых неистовых поцелуев...

Но самое странное то, что это меня нисколько не удивило, что я точно-давно этого ждала.

На рассвете я ушла к себе, а он остался ночевать в кабинете, где спал в те дни, когда долго засиживался за работой.

На следующий вечер, на людях, мы опять спорили, страстно, непримиримо... И опять казалось, что мы враги.

А когда гости разошлись, М. предложил мне прокатиться с ним на острова (была весна и белая петербургская ночь). Жена, смеясь, настаивала, чтобы я поехала... Ей это казалось "забавным". Меня она не удостаивала ревностью.

Так начал запутываться узел моей жизни.

Это было трудное время для партии. У меня было забот и дел - по уши. Оправдываясь тем; что мне "некогда", и ожидая скорого отъезда жены М. на юг с детьми, я малодушно откладывала развязку.

Вам это, может быть, покажется неправдоподобным, но, представьте себе, именно в тот период я с особенной нежностью думала о своем друге-муже, находившемся в ссылке, и предпринимала активные шаги, чтобы вызволить его оттуда.

Если бы меня тогда спросили: кого я люблю, я бы, не задумываясь, ответила - его, моего мужа и друга. И все-таки, если бы мне поставили условие тут же расстаться с инженером М. я знаю, что я согласилась бы скорее умереть. Он был одновременно чужой и странно близкий, я ненавидела его взгляды, привычки, образ жизни и до тоски любила его самого, со всеми его слабостями, несовершенством, со всеми теми свойствами, которые так противоречив ли всему, что я ценила и любила в людях...

Счастья наша любовь не давала ни ему, ни мне. И все-таки мы оба не могли подумать даже о разлуке.

Меня удивляло и до сих пор удивляет, что ко мне привлекало М." Я и тогда была совсем не красивая, одеваться не умела и не любила, была резка и "неженственна". И все-таки я знала, что М. меня любил так, как никогда не любил своей хорошенькой, обожавшей его жены.

Летом мы оставались вдвоем в квартире... Это было странное мучительное лето, полное противоречий в тех чувствах, какие мы оба испытывали. Счастья мы оба не знали. Но оба не боялись скрывать друг от друга свою неудовлетворенность, и это странно сближало.

К осени я оказалась беременной... Избавиться от беременности" Ни он, ни я этой мысли не допускали. Я уехала к матери..."

Письмо Ольги Сергеевны на этом месте прерывается. Очевидно, она писала его по частям. Затем уже карандашом, на бланке учреждения, она нервно пишет дальше.

По приезде к матери, я ей все рассказала, Я ввела ее в курс своих мук, своей двойственности и тех шгсств, которые по-своему терзали, не только меня, но и М, его одновременную любовь ко мне и к куколке-жене.

Мать выслушала меня и долго сидела у себя в спальне, молча, задумавшись, пыхтя папироской... <

На другое утро она пришла ко мне, села на мою кровать и твердо заявила:

Ты любишь М. Это для меня ясно. Первое, что ты должна сделать, это написать Константину (моему мужу).

Что написать?

Как что" Что ты любишь другого. Не можешь же ты создавать ему иллюзий. Жалость тут излишни. Она потом создаст больше боли.

Но у меня, вовсе к нему не жалость... Я люблю Константина, я его не разлюбила.

Как же ты могла, не разлюбив его, полюбить другого".. - сомневалась мать. - Ты городишь чепуху.

Нисколько не чепуху... В этом-то и вся наша

И я снова пыталась объяснить матери те два чувства, что уживаются во мне рядом; глубокая привязанность, нежность к Константину, чувство душевной спаянности с ним и бурное влечение к М. которого я как человека не люблю и не уважаю.

Мать меня не понимала.

Если у тебя к М. только физическое влечение, а Константина ты любишь и уважаешь, ты должна взять себя в руки и расстаться с М.

в том-то и дело, мама, что это но просто физическое влечение. Это тоже любовь, но другая... Если бы мне сказали, что М. грозит опасность, я отдала бы жизнь свою, чтобы его спасти... А если бы мне сказали: "умри за Константина", я бы не согласилась... И все-таки Константина я люблю, он нужен мне, моей душе,

беда,.

без него холодно, пусто, а М. я как человека, понимаешь, как человека, не уважаю и не люблю.

Ты городишь какую-то несуразицу, - сердилась моя мать. Но и сама скоро запуталась, то требуя, чтобы я немедленно написала все Константину и порвала бы с ним, то, наоборот, решая, что я должна разойтись с М.

В первый раз в жизни я чувствовала, что мы с матерью друг друга не понимаем и что я ошиблась, когда ехала к ней в надежде на "опору". Главное наше расхождение было в том, что мать требовала разрыва либо с одним, либо с другим, а я внутренно хотела сохранить и М, и Константина. И такое решение казалось мне "правильнее", "человечнее" и ближе отвечающим внутренней правде.

Кончилось тем, что я все написала Константину, не только "факт", но и все свои муки, сомнения, раздвоенность чувства. Сначала я получила краткий ответ от него, что он должен раньше все "вобрать" и "осознать", а потом уже ответить, но и эти несколько" строк были полны того тепла, которое сразу подсказало мне: Константин - не мама, он поймет.

И Константин действительно понял. В далекой ссылке он пережил в себе все мои муки, всю раздвоенность моего чувства, и "приял" меня такой, какой я была. Он склонялся перед неизбежным - и сумел закрепить за собою ту часть моего я, моей души, которая тянулась к нему и не могла жить без него...

Для меня исход был найден. Но мать моя все еще ждала "решения". Ее коробило, что я одновременно получала на ее имя письма от М. и письма от К. И радовалась обоим.

В этот-то период нашей жизни она рассказала мне свою "любовную драму". Она хотела заставить меня найти решение. Ее мучило и огорчало мое "малодушие" и "безволие".

В другом ты с характером, настойчива, смела. Отчего же у тебя такая "дряблость" в любви, я не понимаю. Неужели наследственность в отца" - соображала мать вслух.

Ни за что не соглашалась она, что это и есть решение - внести полную ясность и "приять" человека таким, как он есть.

Ну, а что же будет с женой М." Ей тоже все расскажете и заставите "приять"?

Нет, к сожалению, она не вместит. Ей сказать нельзя. Но ведь М. с ней душевно никогда и не был близок. Он любил ее, и сейчас любит, как хрупкую, очаровательную игрушку. От любви его ко мне ничто не убавилось к ней.

Мама сердилась на это и уверяла, что, в конце концов, мы самые "обыкновенные пошляки", что такие браки вчетвером процветают в архиразвратном Париже и что рано или поздно, но "выбрать" я должна.

Весной у меня родилась девочка. М. приехал нас навестить, и, может быть, эти недели в доме мамы были самые счастливые в моей жизни.

Странно, между матерью моей и М. сразу установились гораздо более сердечные отношения, чем между матерью и Константином. Когда М. уехал, мать определенно решила, что "теперь-то выбор ясен, ты должна остаться с отцом твоего ребенка".

Но, странно, чем больше мама склонялась на сторону М. тем отчетливее чувствовала я свое внутреннее одиночество без Константина. Точно мама и М. составляли один лагерь, а я и Константин - другой. Идейно, пожалуй, это так и было - "культурница", народница была заодно с представителем "либеральной буржуазии", мы с Константином - находились в лагере "пролетариата"...

Новый арест, новая ссылка практически отодвигали вопрос "о решении". Девочка росла у бабушки, а я продолжала переписываться с М. и с Константином, пока, наконец, нам не удалось встретиться с Константином в ссылке.

К ужасу мамы, мы снова сошлись. Сошлись без "драм", без сцен "прощения", сошлись естественно, радостно, как два душевно сросшиеся человека. И вот тогда-то мать моя внутренне "не прияла" меня. Она писала мне письма, полные упреков, горечи и глубокой обиды. Она встала на сторону М. считая, что я "гублю человека, которого люблю, ради преступной жалости".

С своей стороны М. написав мне несколько "ультимативных писем", резко оборвал со мною сношения. Я осталась с Константином.

Настала "весна либерализма" и банкетов под благожелательным оком Святополка-Мирского'. Мы вернулись из ссылки. Судьба бросила меня снова в Петербург. Встреча с М. была здесь неизбежна. Не скрою от вас - я ее хотела, я ее искала.

Встретились, и будто не было трех лет разлуки. Все началось сначала. Вся мука и вся радость, все сомнения, вся чуждость и вся власть обоюдного тяготения. Я испугалась силы чувства, тем более что в порыве вновь вспыхнувшей страсти М. теперь готов был порвать с женой и настаивал на том, чтобы мы сошлись открыто, "сочетались браком". Но больше, чем прежде, я чувствовала, что мы духовно чужие. Политическая борьба разгоралась. Партии обозначались все резче, все отчетливее; то, что три года тому назад было лишь теоретическим спором, стало живой "платформой действия".

М. даже не дорос до "освобожденцев". Мы говорили на разных языках. Я презирала себя внутренно за каждую встречу с ним и тосковала безмерно, когда этих встреч не было... М. ненавидел мою работу, презирал "большевиков" и стремился завладеть мною "навсегда и прочно". Я ненавидела в нем "обывателя", клеймила его "буржуазный либерализм" и не в силах была вырвать его из сердца. Странно, в моем чувстве к нему тогда примешивалось что-то материнское, мне было жаль его, мне все казалось, что он сам на себя клевещет, что я должна помочь ему понять себя, что я не могу его бросить на политическом распутье...

Мука эта длилась месяцы. Пока неожиданно не приехал Константин. Этот раз он болезненно принял мою исповедь, в нем явно заговорила ревность. Все же мы поселились вместе, как "друзья". Но этого-то и не мог снести М. Он рвал и метал. Требовал, чтобы я "открыто" порвала с Константином, не верил, что мы живем только "друзьями", чуть не порвал с женой... Одним словом, что ни день, то новая боль и несуразица... Наконец произошло нечто совсем нелепое. М. ворвался к нам, наговорил Константину грубостей и требовал, чтобы я тут же уехала с ним - иначе "между нами все кончено". Я не поехала. Мы расстались как враги. Это было невыносимое, тяжелое время. Константин видел, как я мучаюсь, но не умел, не мог мне помочь; он ревновал.

В первый и единственный раз в моей жизни (теперь, впрочем, я переживаю нечто подобное) я не могла отдаваться делу... Своя боль все захлестнула.

Тогда-то приехала моя мать. Ее вызвали отчаянные письма М. Она привезла с собою мою девочку и свое суровое требование; "перестать тянуть канитель и вынести наконец решение".

Решение у меня давно созрело, мама, - ответила я ей.

Так не живи же ты с ним (она подразумевала Константина) в таком случае. Я верю тебе, что ты ему сейчас не жена, но к чему эта видимость? Зачем ты мучаешь М."

Ты ошибаешься, мама, я остаюсь с Константи-ном.

Мать моя об этом и слышать не хотела. Из писем М. она знала о переживаниях этих месяцев, писала и я ей о своих колебаниях и муках.

Ты любишь М. У любви свои права. А ты засоряешь ее дурацкой логикой от ума, - упрямо повторяла она. - Не ломай своего сердца. Имей смелость ради любви переступить через все преграды, даже через разность политических убеждений... Ты из М. еще сделаешь марксиста. Он так тебя любит, что на все пойдет, а ты сильнее его.

Но мамины уговоры всегда имели на меня обратное действие. Я еще отчетливее чувствовала, что с М. не должна, не могу связать своей жизни, что это было бы духовное банкротство. М. и мои убеждения были несовместимы.

Мать моя добилась моей встречи с М. пыталась связать нас присутствием ребенка, но, кроме фальши и муки, эта встреча ничего не дала. Настал исторический 1905 год. События налетели с такой силой и так властно захватили всех, что личное вдруг сразу отошло на последний план. Маленькое, свое горе потонуло в океане исторических событий. Всех нас закрутила революция. Я уехала на юг России, Константин - за границу, мама поспешила к себе в губернию. М. стал во главе одного из "союзов"...

Работали, надеялись, волновались, спорили, боролись...

Потом наступила реакция. И опять некогда было думать о своем.

Осенью 1908 года судьба столкнула меня с М. в заводском городишке. Реакция крепла, революция была разбита. Я состояла снова на положении "нелегальной". А М. забыв свой временный радикализм 1905 года, шел быстро в гору в промышленно-финансовом мире. Он становился "большим человеком", губернские газеты отмечали его "прибытие".

Я знала, что он в том же городе, и одна эта мысль, по-старому тревожила меня, не давала спокойно работать. Но я его избегала. Я не хотела новой встречи. Но случилось так, что на мой след напала полиция. Товарищи предупредили. Надо было "спасаться" не медля, надо было хотя бы до утра найти верное пристанище, не столько для себя, сколько для тех бумаг, которые были при мне и которых не хотелось предавать огню. Лукавая мысль подсказала мне - пойти к М. В его заводской квартире, где он жил почетным гостем", там я была бы в безопасности. И я пошла к нему.

Лакей доложил ему обо мне (я назвала свою прежнюю фамилию). М. вышел ко мне искренно обрадованный. Но, когда мы остались вдвоем и я ему рассказала причину моего посещения, он явно растерялся, струсил и уже совсем недружелюбно посмотрел на меня. В этом взгляде не было и тени прежней любви.

Мы стояли друг против друга как два совершенно чужих человека, должно быть, удивлялись оба, неужели я когда-то могла его (ее) любить? Страдать о нем (о ней)? Умирать от тоски по нем (по ней)" Мне казалось, что передо мной стоит не М. а его дальний родственник: какое-то отдаленное сходство с тем обликом, которое я любила, есть, но в общем абсолютно неинтересный и чужой господин.

Я жалела, что пришла. Но ради бумаг я решила, что буду "настойчива", пусть "буржуй" в душе ругает меня и трусит. Полезно. Жиру поубавится.

Он со своей стороны старался вежливо дать мне понять, что мое присутствие ему крайне неудобно, я делала вид, что не понимаю и даже сослалась на "права старой дружбы".

Ему ничего другого не оставалось, как оставить меня ночевать. Но, боже мой, воображаю, как плохо спал М. в эту ночь. А я спала великолепно. Я совершенно не ощущала, что в двух комнатах от меня спит (или вернее "не спит") тот, чьи шаги, чей смех, чей мимолетный взгляд неизменно заливали мое сердце горячей волной, чье присутствие я ощущала даже на другом конце дома... В эту ночь я поняла, что наша любовь - умерла и похоронена. От нее осталось пустое место и моя девочка. О ней М. даже не спросил.

Мы распрощались холодно, не выразив желания снова повидаться. Прошлое было похоронено и забыто.

Но вот что странно и что мне самой необъяснимо. Вскоре после того я встретилась с Константином, которого долго не видала (мы работали в разных концах России). И, представьте, к нему я вдруг тоже почувствовала необычайную чуждость. И на него я теперь смотрела другими глазами. Точно все пережитое за эти бурные годы первой революции наложило на всех нас печать, стиравшую.прежний, знакомый облик. Мы по-разному оценивали "события", по-разному подходили к задачам момента, по-иному смотрели на будущее.

Константину пришлось пережить много тяжелого, у него были "расхождения" с партией. Были неприятности полуличного, полупартийного характера, и это наложило на него печать "горечи" и пессимизма; Константин не горел по-прежнему верой в революцию, он считал, что застой неизбежен на очень долгие годы, и запальчиво, с горечью, к которой примешивалась личная обида, указывал на наши ошибки. Он стал приверженцем "осторожности" и "осмотрительности", и в его речах и настроениях я чувствовала, что это говорит человек, который устал от борьбы и, сам в том не признаваясь, отходит внутренно от движения, чтобы искать "тихого пристанища".

А я тогда была полна еще сил. Меня революция, напротив, подняла и окрылила, я чувствовала, что внутренно выросла, окрепла и что именно теперь-то и смогу работать "полным ходом".

Мы встретились с Константином тепло, думали опять пойти рука об руку в работу, но вскоре я почувствовала, что мы внутренно стали очень чужими и далекими. Представился случай уехать за границу, нелегально конечно. И я уехала, чтобы там как следует приняться за свои, прерванные партийной работой, занятия по химии.

Больше с Константином я не встречалась. Он постепенно совсем отошел от нас. Во время Революции стал "оборонцем" и учительствовал в гимназии. Советскую власть активно саботировал и, кажется, погиб в числе участников одного из белогвардейских заговоров.

М. вовремя успел уехать за границу, избежав таким образом "карающей десницы пролетариата". Но эти оба человека для меня давно - покойники. И судьба их меня не занимала.

Но где же драма" - думаете вы, нетерпеливо читая мою бессовестно длинную автобиографию. Ведь все это пережитое, прошлое... Быльем поросшее. В чем же дело?

Чтобы понять мою теперешнюю боль, вы должны были знать, что я за человек. Моя исповедь должна показать вам, что во мне не меньше, чем в других, сильна "женщина", если хотите, и что я умею понимать "сложность" человеческой души.

Но то, с чем я теперь столкнулась в лице моей дочери, - этого я при всей своей "толерантности" вместить не могу...

Повторяю, иногда я себя утешаю, что я не понимаю Жени, как Мария Степановна - моя мать - не понимала меня. Но чаще мне все это кажется такой безмерной распущенностью и пошлостью, что одурь берет.

Помогите же мне разобраться... Выбраните меня как следует, если все дело в том, что я "отстала" и что новый быт рождает и иную, непривычную нам психологию...

Нет, сегодня я больше писать не могу. Знаете что? Позвольте, я сама приду к вам. Раз вы знаете теперь все прошлое, мне легче, проще будет и, главное, короче рассказать вам о той новой загадке, которую жизнь поставила передо мною и разрешить которую я не умею. Позвоните по номеру 2-07-51, добавочный 31, и скажите, когда вы будете совсем одна. Мне удобнее вечером, попозднее. Жду вашего звонка. С комм, приветом Ольга Веселовская.

Через несколько дней, поздним вечером, в назначенный час, Ольга Сергеевна пришла ко мне. Я сразу заметила, что она осунулась, в глазах появилось беспокойство.

По-новому разглядывала я теперь эту скромно одетую, гладко причесанную женщину, всегда выдержанную, спокойную, скупую на слова. В ней было несомненное обаяние - обаяние законченной личности. И все-таки, глядя на нее сейчас и говоря о текущих политических делах, занимавших в те дни всю Россию, я не умела еще связать воедино образ ответственного работника в области организации промышленности с той женщиной, что писала мне свою исповедь.

Однако перейдем к моему вопросу, - перебила себя Ольга Сергеевна своим суховатым, четким голосом, напоминавшим голос властной Марии Степановны. - Сейчас дело идет о моей дочери, Жене. Я хочу, чтобы вы поговорили с ней. Может быть, я чего-нибудь не ухватываю и это неизбежная драма "отцов и детей", а может быть, это и другое - исковеркан-кость Жени, результат ненормальных условий, в которых она воспитывалась. С малых лет девочку перекидывало с места на место: то к бабушке, то ко мне, то к друзьям. Последние годы она жила на заводе, в гуще заводской жизни, ездила на фронт, участвовала в продкампании и, разумеется, навидалась многого, чего раньше девочки ее возраста видали и знали лишь издали. Может быть, так и правильно, надо знать жизнь без утайки, но с другой стороны...

Ах, знаете, за эти недели я сама сбилась с толку, не знаю, что правильно и что неправильно. Раньше меня радовало, что Женя без предрассудков, что она смело глядит в глаза жизни, что она умеет выпутаться из любого практического затруднения, что в ней нет никакого интеллигентского безволия, нет фальши, что она (так мне казалось) до наивности правдива, и вдруг...

Кратко, дело в следующем. Вы знаете, что за границей, в эмиграции, мы встретились с товарищем Рябковым и что я отходила его в Давосе. С тех пор мы живем как муж и жена Конечно, я много старше его. Он мой "ученик", так сказать, но у нас все эти семь лет нашей жизни были самые светлые, самые хорошие отношения. Вместе вернулись мы в 17-м году, вместе насаждали советскую власть...

Вы знаете, какой т. Рябков светлый человек, настоящий пролетарий по духу, без компромиссов, и, естественно, другим он быть не может. О том, какой он работник, говорить не приходится, на это двух мнений нет... Я его берегла, как умела, как могла, - он ведь туберкулезный... Мне казалось, что между нами нет ни малейшего облака Все ясно, все светло, все гладко...

В прошлом году, когда мы поселились в Москве, я взяла к себе Женю. Она ведь - партийный работник, хотя ей всего 20 лет. Настойчивая, неутомимая и страстная, как бабушка. В районе она на хорошем счету.

Вы знаете наши жилищные условия: одна комната на троих. Тесно, но неизбежно при теперешних обсто"ятельствах. Впрочем, мы все редко дома бывали, особенно я. Притом я часто уезжала на наши заводы.

С Женей у нас после долгой разлуки сразу установились хорошие, дружеские отношения. Именно дружеские. Я совершенно не чувствовала себя матерью и от общения с ней сама молодела. Ее предприимчивость, смех, молодая самоуверенность - заражали.

Тов. Рябков с ней отлично ладил. Это меня радовало, я боялась, что они не сойдутся. Но Женя и Андрей стали прекрасными товарищами, так мне казалось. Я их сама посылала вместе в театр, на митинги, на открытия съездов.

Жилось нам всем дружно и легко. Главное, меня радовало, что Андрей стал гораздо бодрее и реже ощущал свою хворобу...

Так было, пока... Пока не стряслось нечто, что все перевернуло...

Ольга Сергеевна осекается, будто ей тяжело продолжать. Выжидаю. Ольга Сергеевна смотрит через мое плечо в окно и молчит.

Я догадываюсь, Ольга Сергеевна. Произошло то, что в таких случаях неизбежно и неизбывно: Женя и товарищ Рябков сошлись. Но что же в этом невыносимо ужасного, пошлого, грязного? Вы же должны понять это.

Не это пошло! Не это! - живо перебивает меня Ольга Сергеевна. - А то, что после этого я увидала в душе Жени и в нем...

Что же вы увидали"

Какое-то непонятное мне бессердечие, спокойствие, уверенность в своем праве... Что-то холодное, рассудочное... Какой-то цинизм. Понимаете, ни любви, ни страсти, ни сожаления, ни стремления выйти из этого положения... Будто это все так и должно быть, будто это я одна "непонимающая", отсталая... И то мне кажется, что тут самая пошлая распущенность, непонятная мне похотливость. То нападает сомнение, что я действительно отстала... Не понимала же меня моя мать, Мария Степановна, в дни, когда я переживала свою любовную драму. Вот тут-то я и хочу вашей помощи. Помогите разобраться.

Ольга Сергеевна рассказывает, как ее дочь пришла к ней на службу и попросила у матери десятиминутную "аудиенцию".

Иначе тебя, мама, не поймать.

И без вступления, очень спокойно она сообщила матери, что у ней все признаки беременности. Ольга Сергеевна растерялась. И невольно воскликнула:

Но от кого же?

Не знаю, - ответила дочь.

И мать решила, что дочь не хочет говорить, но что-то уже тогда кольнуло ей в сердце.

Женя просила у матери совета, как устроиться с абортом (закон только что вошел в силу), зашла за рекомендательными письмами в соответствующие учреждения. Ребенка она не хотела.

Некогда.

С мужем Ольга Сергеевна не поделилась сообщением Жени, считая это "личным делом* Жени. Пусть расскажет сама, если найдет нужным. Но что-то легло на душу Ольги Сергеевны. Какая-то подсознательная тревога, стали шевелиться сомнения. Вспоминались мелочи совместной жизни, которые раньше представлялись в ином свете.

Ольга Сергеевна презирала себя за эти мысли и гнала их от себя. Но они жили в ней и мешали работе. Жили так настойчиво, что Ольга Сергеевна, под предлогом нездоровья, ушла с половины вечернего заседания домой и застала дочь и мужа во взаимных объятьях.

Вы понимаете, меня ошеломил не самый факт, а все, что потом последовало. Андрей просто схватил шапку и, ничего не говоря, ушел. А Женя на мой невольный возглас: "Зачем же ты мне сказала, что не знаешь, кто виновник твоей беременности" - cпoкойно ответила: "Я и теперь повторяю тебе то же. Кто виновник - Андрей или другой - я не знаю".

Как другой?

Ну да, эти месяцы у меня были сношения еще с одним товарищем, которого ты не знаешь.

Вы понимаете, как все это меня ошеломило? Женя рассказала мне, что еще тогда, когда она ездила с подарками на фронт, она уже жила половой жизнью. Но самое непонятное и жуткое было то, что она открыто заявляла, что никого не любит и не любила.

Зачем же ты сходилась? Неужели в тебе так сильно говорит физическое влечение? Ведь ты же еще так молода. Это ненормально...

Как тебе сказать, мама, собственно "физического влечения", как ты его, очевидно, понимаешь, у меня, пожалуй, не было до тех пор, пока я не встретила того, другого, с которым у меня была связь эти месяцы (теперь уж и это прошло). Но они мне нравились, и я чувствовала, что нравлюсь им... Все это так просто. И потом, ведь это ни к чему не обязывает. Я не понимаю, что тебя, мама, так волнует? Если бы я себя продавала или если бы они меня изнасиловали - это дело другое. Но ведь я шла на это добровольно и охотно. Пока мы друг другу правимся - мы вместе; пройдет - разойдемся. Ущерба от этого никому нет... Разве что из-за аборта придется недельки две-три работу прервать. Это, конечно, обидно. Но тут я сама виновата. На будущее время - приму меры.

На вопрос Ольги Сергеевны, как же она все-таки совмещает двух, зачем ей это, если она никого не любит, Женя отвечала, что это вышло случайно, что ее чувству гораздо больше говорит тот, другой, не Андрей, но что он относится к ней как к ребенку, не серьезно, и это ее оскорбляет. На почве обиды она сошлась с Андреем, который "совсем свой", которого она очень любит как товарища и с которым ей всегда просто и весело.

И оба знают друг про друга?

Да, я не считаю нужным скрывать. Не правится - пусть не целуются со мною. А я буду жить по-своему. Андрею это все равно. Ну, а тот, другой, сердился, ставил мне "ультиматумы". Но, конечно, примирился. Теперь я сама от него отошла. Надоело. Он грубый, я таких не люблю.

Ольга Сергеевна пробовала доказывать всю недопустимость такого поверхностного отношения к брачному общению, к жизни и к людям. Но Женя ее оспаривала.

Ты говоришь, мама, что это пошло, что нельзя сходиться без любви, что я привожу тебя в отчаяние своим цинизмом. Но скажи мне откровенно, мама, если бы я была мальчиком, твоим двадцатилетним сыном, побывавшим на фронте и вообще живущим самостоятельно, ты тоже пришла бы в ужас, что он сходится с женщинами, которые ему нравятся? Не с проститутками, которых покупают, и не с девочками, которых обманывают (это пошло, я не спорю), а с женщинами, которые ему нравятся и которым он нравится? Ты бы тоже пришла в ужас? Нет? Ну так зачем же ты приходишь в отчаяние от моей "безнравственности*? Уверяю тебя, я такой же человек. Я прекрасно сознаю свои обязанности, я знаю свою ответственность перед партией. Но какое отношение имеет партия, революция, белогвардейский фронт, разруха и все, что ты тут приводила, к тому, что я целуюсь с Андреем и еще с кем-нибудь.." Вот ребенка не надо иметь. Это во время разрухи - не годится. Я это понимаю и пока ни за что не стану матерью. А остальное...

А обо мне, Женя, ты не подумала" - спросила Ольга Сергеевна. - Как я приму твои отношения с Андреем?

Что это изменяет? Ты сама хотела, чтобы мы стали "близкими*. Ты радовалась, что мы друзья... Где граница близости" И почему мы можем вместе переживать, вместе забавляться, а целоваться не можем" Мы ничего от тебя не отнимали. Андрей боготворит тебя, как боготворил всегда... Я не отняла у тебя ни одного лучика его чувства к тебе... А что мы целовались... Тебе же все равно некогда с ним целоваться. И потом, неужели, мама, ты хочешь так закрепить за собою Андрея, чтобы он не смел иметь своих радостей помимо тебя? Это уже нехорошее чувство собственности. Это в тебе говорит бабушкино буржуазное воспитание. И потом, это несправедливое Ты же жила в свое время как тебе хотелось. Почему же Андрей не смеет?

Ольгу Сергеевну смущало и возмущало, что ни у дочери, ни у Андрея, ее мужа, не было и тени раскаяния. Будто все так естественно, законно и просто, что об этом совершенно не стоит говорить, и только из снисхождения к ней "не понимающей? Андрей и Женя заставляли себя сказать несколько поверхностных фраз о том, что "сожалеют, что так все сложилось" и что этим доставили неприятность Ольге Сергеевне. Но она чувствовала, что в глубине души и мягкий, душевный Андрей, и Женя считали себя нисколько не виновными. Оба повторяли Ольге Сергеевне на все лады, что "ничто не изменилось", что она напрасно придает "трагический характер" всему, что никто не хотел ей наносить "боли и оскорбления". Но что, если это все так ее волнует, оба соглашаются дать ей обещание "поставить точку", хотя совсем не понимают, что это изменит.

И вот в этом-то хаосе мыслей и чувств Ольга Сергеевна решила прийти ко мне за советом, за разъяс"нением. Что это? Разнузданная ли похотливость, не сдерживаемая никакими моральными нормами, или нечто, что создает новый быт, что рождают задачи строящего класса, "новая мораль"".. Мы долго обсуждаем этот вопрос.

Самое больное для меня, - говорит Ольга Сергеевна, устало облокотившись на свою красивую руку, напоминающую руку Марии Степановны, - это то, что я не вижу тут ни страсти, ни чувства... Вообще что-то холодно-рассудочное. Точно старики... Никаких эмоций. Если бы Женя любила Андрея и Андрей ее, все было бы ясно для меня. Может быть, я бы тоже страдала (я ведь люблю Андрея), но у меня не было бы этого неприятного привкуса, оскомины... Как бы это мягко выразить? Одним словом, у меня выросло нехорошее чувство к Жене, к Андрею, я им не прощаю их обмана, их лжи... Я не могу понять: как они могли так небрежливо отнестись ко мне? К моим чувствам, переживаниям? Понимаете, у меня поколебалась вера в то, что эти два человека вообще способны любить... Они оба уверяют, что любят меня. Но что же это за любовь, посудите сами, когда наносят такую рану, и наносят играючи, даже без раскаяния, без сожаления...

Нет, тут какая-то тупость, черствость души... Я их обоих не понимаю... Как-то Женя мне за мои невольные упреки бросила в ответ: "А ты разве не скрывала свои отношения с моим отцом от его жены? Не лгала"? Но ведь в том-то и дело, что тут громадная разница, которую Женя не ухватывает, не хочет понять. Во-первых, жены М. я никогда не любила, она мне была чужая. С ней у меня не было никакой близости - я ее просто щадила "по человечеству". И во-вторых, я же любила М. И как любила!... Не меньше, чем его жена, если не больше. Наши чувства к нему уравнивали наши права, сила моей любви, мои муки служили моим оправданием. А здесь ведь ничего нет: ни любви, ни мук, ни раскаяния... Ничего. Какая-то холодная уверенность в своей правоте и утверждение своих прав срывать радости, где и как бы они ни встретились... Вот что ужасно... Тут нет тепла, нет самой элементарной чуткости к другому и доброты... Какие же они после того коммунисты!

Я невольно смеюсь на это нелогическое заключение. И Ольга Сергеевна, сконфуженно улыбаясь, признается сама, что заключение ее не вытекало из обвинений.

Расставаясь, мы порешили, что я на этих же днях повидаю Женю.

Женя пришла ко мне утром; днем и по вечерам она занята в районе.

Женя стройная, очень высокая, с подвижным личиком и маленькой головкой, напоминающей бабушку Марию Степановну. Она немного бледна, с темными кругами вокруг глаз и холодной потной рукой - еще не оправилась после аборта. Держит она себя просто, по-товарищески.

Вас удивляет больше всего, что я схожусь с мужчинами, когда они мне просто нравятся, не дожидаясь, когда я в них влюблюсь? Видите ли, чтобы "учиться", на это надо досуг, я много читала романов и знаю, сколько берет времени и сил быть влюбленной. А мне некогда. У нас в районе сейчас такая ответственная полоса... Да и вообще, когда был досуг у нас все эти годы? Всегда спешка, всегда мысли полны совсем другим... Конечно, случается полоса менее занятая... Ну тогда вот и замечаешь, что кто-нибудь нравится..... Но понимаете, некогда влюбиться... Не успеет понравиться, а его уже зовут на фронт или перекидывают в другой город. Или сама бываешь так занята, что о нем забудешь... Ну и дорожишь часами, когда случайно вместе и обоим хорошо... Ведь это совершенно ни к чему не обязывает... Единственное, чего я боюсь всегда, это венерической болезни. Но вы знаете, если спросить прямо, глядя в глаза - болен человек или нет, он никогда не солжет. Со мной было два таких случая. Одному я очень нравилась, кажется, он меня даже любил. Когда я его спросила, ему было очень тяжело признаться, я видела, что он страдает. Но мы не сошлись. Он знал, что этого я не простила бы.

У Жени хорошие открытые глаза, и вся она производит впечатление большой непосредственности, искренности,

Но скажите мне, товарищ Женя, все-таки зачем же вы вашей матери сразу не сказали всего? Зачем скрывали в течение нескольких месяцев свою связь с товарищем Андреем?

Я считала, что это ее не касается... Если бы я полюбила Андрея и Андрей бы меня любил, тогда я бы, конечно, все сказала маме или, вернее, ушла бы из ее жизни... Я вовсе не хочу, чтобы она была несчастна. Но раз тут нет ничего, что отнимало бы у ней чувство Андрея?! Как она не понимает: не я, так другая. Не может же она в самом деле так закрепить за собой Андрея, чтобы он никого другого не видел, ни с кем не общался".. Я не понимаю: то, что я дружу с Андреем, то, что он мне гораздо больше рассказывает чем маме, что он со мной, как бы это сказать, | духовно, что ли, ближе, чем с ней, это маму нисколько не оскорбляет. А вот что я с ним целовалась - это, по ее мнению, значит "отнимать" у ней Андрея... I Но ведь маме же некогда с ним целоваться, уверяю вас, что ей некогда!... А ведь Андрей по годам ближе мне, чем маме... И вкусы у нас одни и те же, и вообще, это все так естественно.

Но, может быть, вы себе не отдаете отчета, а все-таки в действительности любите товарища Андрея?

Женя отрицательно качает головою:

Я не знаю, что вы называете любовью. Но то, что я чувствую к нему, это, по-моему, совсем не любовь. Если любишь, хочется быть всегда вместе, хочется все отдать для того, кого любишь, о нем думаешь, заботишься... А если бы мне предложили жить всегда с Андреем, я бы сказала: покорно благодарю! С ним хорошо, весело, просто... Ну, как с товарищем, и мне его жаль, он такой хрупкий и светлый, как мама говорит. Но долго мне с ним скучно. Уж тогда лучше Абраша... Но нет. И того я не люблю, да и не любила, хотя у Абраши была какая-то власть надо мною... Его я слушалась, я не могла иначе.

Женя хмурит брови, что-то припоминая, и вдруг снова оживляется.

Маму возмущает, что я никого из них не люблю что это "ненормально" и "безнравственно" в такие годы, как моя, сходиться без любви. А я думаю, что мама неправа. По-моему так проще и лучше. Я помню свое детство и как мама тогда металась между Константином и моим отцом... Изводилась, мучилась... И все страдали. И Константин, и бабушка. Еще сейчас слышу бабушкин голос, когда она требовала, чтобы мама "решала". "Перестань малодушничать - надо выбрать. Надо решить".

А мама не могла решить, потому что любила обоих и оба ее любили... И все страдали и изводили друг друга, а потом все друг друга возненавидели и разошлись врагами... Я ни с кем "врагом" не расстаюсь. Кончилось, перестал нравиться - ну и все тут... Когда меня начинают ревновать, я всегда вспоминаю мамины муки и их ревность, отца и Константина, и говорю себе, что ни за что не хочу перенять того же. Пусть приучаются, что я ничья.

И неужели вы так-таки никого не любили и не любите" - все еще сомневаюсь я. - Между тем, вы правильно определили чувство любви. Не из книг же взято это определение?

Почему вы думаете, что я никого не люблю" -искренно удивляется Женя. - Я сказала, что у меня не было любви к тем, с кем я сходилась. Но я вовсе не сказала, что я никого не люблю...

А кого же вы любите, можно спросить?

Кого? Да прежде всего и больше всего на свете - маму. Такого человека, как она, больше нет. В некоторых смыслах я ее ставлю даже выше Ленина. И вообще, она совсем особенная. Без нее я не могла бы жить. И ее счастье для меня самое важное...

И все-таки вы посягнули на это счастье и нанесли вашей матери больной удар в самое сердце. Как это связать?

Видите ли, - отвечает раздумчиво Женя, - если бы я думала, если бы я знала, что мама это так примет, что ей будет так больно..... Я думаю, нет, я уверена даже, я бы этого не сделала... Но мне казалось, что мама выше этого. Что она смотрит на вещи, как мы с Андреем... И что, если она и узнает, она на это не обратит никакого внимания... Теперь, когда я вижу, что я ошиблась, мне очень, очень тяжело... Гораздо тяжелее, чем она думает...

В первый раз за всю нашу беседу на глаза Жени набегают слезы, она стыдливо, кончиком пальцев, чтобы я не заметила, смахивает их. За маму я могу отдать жизнь. Это не фраза. Я так чувствую. Пусть мама вам расскажет, что со мной было, когда мы думали, что она заболела тифом... Но знаете, что теперь особенно тяжело" Мне очень, очень больно за маму, я сержусь на себя, что я такая дура и не умела понять, предвидеть, угадать, что эта история так на ней отразится... Я не знаю теперь, что бы ни дала, только бы этого не было... И все-таки в глубине души я чувствую, что мама не права, а правы мы с Андреем... Надо как-то иначе все это расценить, понять. И тогда все будет ясно и просто. И никому не больно. И все мы останемся друзьями, и никто никого не будет "презирать"... Понимаете ли, как я маму ни люблю, но в первый раз в жизни я чувствую, что она внутренно не права... И что... Вот это самое больное для меня! Я всегда считала маму "непогрешимой", а тут что-то во мне пошатнулось, нет уже той веры в то, что мама выше всего и всех, что она все понимает... Это ужасно, ужасно больно... Я не хочу разлюбить маму, не хочу перестать в нее верить... Как же тогда в других верить? Вы не знаете, как я мучаюсь все время... Только совсем, совсем не над тем, над чем мама считает нужным, чтобы я мучилась... Это больно. Это очень больно.

Теперь уже открыто текут крупные слезинки по щекам Жени и капают на сильно поношенную черную юбку...

Мы беседуем о том, как выйти из создавшегося положения. Женя уже решила, что она поселится в общежитии, с товарками, и на днях туда переедет. Ее только заботит и мучает, как мать и Андрей будут жить без ее постоянной заботы. Все нудное "продовольственное дело" лежало на ней.

Я уверена, уверена, что мама всегда будет ходить голодная, - с тоской говорит Женя. - Если о ней не позаботишься, не сунешь ей поесть, она весь день так и проходит. Да и Андрей не лучше. Я не знаю, как они без меня проживут. Они - как дети, беспомощные оба. Конечно, я буду к ним забегать,

буду делать что могу, но это уже не то. Ведь я тоже занята; когда вместе живешь, это все проще.

Она вздыхает. Что-то во всем ее тоне солидно-материнское, когда она говорит о матери и об Андрее, будто в самом деле дело идет о детях, о ее младших сестре и брате.

Я рада, - говорю я на прощанье, - что смогу успокоить вашу маму, сказать ей, как вы ее любите... Для нее больной вопрос, что вы не способны на здоровое, сильное чувство, что вы слишком рассудочная.

Женя улыбается:

Пусть мама успокоится... Я еще когда-нибудь, наверное, натворю глупостей из-за любви. Недаром я ее дочка и бабушкина внучка... Да и сейчас есть люди, которых я люблю - и как люблю... Не только маму... И других. Вот, например, Ленина... Вы не улыбайтесь. Это очень серьезно. Я его люблю гораздо больше всех тех, кто мне нравился, с кем я сходилась... Когда я знаю, что я его услышу и увижу, - я несколько дней сама не своя... За него я тоже могу отдать жизнь. Потом товарища Герасима, вы его знаете. Секретарь нашего района. Вот это человек... И вот его я люблю. По-настоящему. Ему я всегда готова подчиниться, даже если он и не всегда прав; потому что я знаю, что намерения его всегда правильны... Когда, помните, в прошлом году против него началась эта возмутительная интрига, я все ночи не спала... И как мы тогда за него воевали!... Я весь район на ноги подняла. Да, его я люблю, - с убеждением заканчивает Женя, как бы еще раз проверив себя и свои чувства.

Ну а теперь я бегу. У нас в районе очень живая работа. А я ведь выбрана секретарем нашей ячейки, - не без гордости. - И теперь дел еще больше... Очень хорошо было бы жить, если бы только мама могла все понять и примириться.

И опять глубокий, "двухэтажный" детский вздох.

Я буду прибегать к вам советоваться насчет мамы, а вы убедите ее, что Андрей весь ее и что он мне вот столечко не нужен. Как вы думаете, она поймет? И не разлюбит меня".. Я так этого боюсь... Я не могу жить без мамы, без ее любви. И потом, так обидно, что вся эта история отражается на ее работоспособности. Нет!... Я все-таки не хочу любить так, как любила мама... Когда же тогда работать? И с этим вопросом Женя исчезает за дверью. А я остаюсь посреди комнаты и ищу ответа на вопрос: на чьей стороне будущая правда? Правда нового класса, с новыми чувствами, новыми понятиями, новыми усмотрениями"

А за дверью слышится молодой смех Жени и ее бодрый голосок:

До вечера, товарищи!... Не задерживайте!... И так опоздала. Дела много, много...