Николя Верт "Террор и беспорядок. Сталинизм как система" || Часть I

ВВЕДЕНИЕ

Путь интеллектуального поиска редко пролегает с самого начала заданным курсом, особенно, когда речь идет об историке новейшего времени. Он следует сложной логике, в которой события современности, отклики на ту или иную работу автора играют значительную роль. Это тем более верно для историка бывшего Советского Союза, которым я пытаюсь быть вот уже четверть века. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как мою жизнь ученого, чьи работы были известны лишь относительно ограниченному кругу тех, кого интересовала политическая и социальная история эпохи сталинизма, перевернули дискуссии и споры, вызванные выходом имевшей невероятный резонанс "Черной книги коммунизма", коллективной монографии, где мне выпало освещать политику репрессий и террора, проводившуюся в Советском Союзе. В моем труде объемом примерно в триста страниц подводились - в свете новых источников, только начавших открываться спустя несколько лет после краха советской системы, - предварительные итоги репрессивной политики и практики государственного насилия в СССР. Я хотел показать, в какой степени политическое насилие в этой стране было результатом инициируемых Центром, но редко контролируемых им до конца, четких последовательных решений, которые порождали неслыханную жестокость в политических и социальных взаимоотношениях. Я подчеркивал также, что знание правды о терроре как явлении центральном в социально-политической истории СССР вынуждает историков отвечать на все более сложные вопросы, а современные исследования, по крайней мере, частично, разрушают как "тоталитаристские", так и "ревизионистские" концепции, бывшие с 70-х годов 20-го века водоразделами в советологии1. На фоне крайней ангажированности "Черной книги коммунизма", "обрамленной" воинственными введением и заключением, где идет речь о "преступной сущности" коммунизма, раскрываются причины "академического" молчания о преступлениях партийной верхушки СССР, сравниваются нацистский и советский преступные режимы, предпринимается попытка квалифицировать последний, как подлежащий осуждению, аналогично

Нюрнбергскому процессу, целый ряд поставленных мной вопросов остались незамеченными. Среди них такие как вписанность большевистского, а затем сталинского политического насилия в долгосрочную перспективу российской истории; взаимоотношения между социальным насилием "снизу" и политическим насилием "сверху" (особенно в ходе первого, ленинского, периода репрессий); соотношение планирования, импровизации и "искусственной эскалации" в политике террора; явления хаоса и беспорядка; "степень насыщенностью насилием" советского общества; уровень профессионализации и секретности репрессий; общество как жертва, но и одновременно участник насилия и т. д.

Выход "Черной книги коммунизма", которая была переведена на более чем тридцать языков, вызвал бесконечные споры, круглые столы, конференции и коллоквиумы - как во Франции, так и за границей, особенно в бывших коммунистических странах Центральной и Восточной Европы, а также дискуссии и даже глубинные разногласия в авторском коллективе. Все это стало для меня поводом уточнить мои позиции, отмежеваться от некоторых идей, глубже задуматься над проблемой сравнения нацизма и сталинизма, темой, которая настойчиво всплывала в дебатах, последовавших вслед за публикацией "Черной книги коммунизма". В 1998 году в рамках коллективного проекта Института истории современности совместно с Филиппом Бюрреном я опубликовал ряд очерков, увидевших свет в следующем году в труде под редакцией Анри Руссо "Сталинизм и нацизм. История и память в сравнении" (Henry Rousso, "Stalinisme et nazisme. Histoire et m?moire compar?es"). В этих очерках мы анализировали три наиболее существенных аспекта проблемы, лучше всего демонстрирующих, что может быть схожего - не идентичного - в этих исключительных режимах: характер и место диктатора в каждой из двух систем2; свойства и логика политического насилия - от создания образа "врага" до мобилизации субъектов насилия; "реакция общества" на господство над ним, то есть степень одобрения, безразличия, автономии или сопротивления общества власти.

В ходе поисков ответа на последний вопрос мне удалось "протестировать" на советском примере некоторые теории и концепции (Widerstand, Resistenz, Eigen-sinn)3, разработанные в рамках Alltags-geschichte ("история повседневности") историками нацизма, собрать материал по различным формам автономии общества в сталинскую эпоху в СССР и выявить одно из основных слабых мест теории тоталитаризма, которая не учитывает эволюцию самого социума зажатого в тоталитарные клещи, предполагая, что господство идеологии

уничтожает в обществе даже намеки на инертность, инакомыслие, и сопротивление.

Одновременно мне выпал шанс поучаствовать в двух крупных проектах по публикации архивных документов, инициированных российскими историками.

Первый, возглавлявшийся выдающимся специалистом по истории советского крестьянства Виктором Петровичем Даниловым, касался круга источников, являющихся ключевыми для понимания взаимоотношения советского режима с крестьянством - начиная с революции 1917 года до Второй мировой войны: сообщений органов госбезопасности о положении в деревне. Работа над этими, недавно рассекреченными архивными документами, дала мне возможность одновременно проверить некоторые гипотезы, в частности, об автономности, причем значительной, крестьянского мира по отношению к режиму, которые были изложены в 1984 году в моей книге "Повседневная жизнь советских крестьян от революции до коллективизации" ("Vie quotidienne des paysans sovi?tiques de la Revolution - la collectivization"), и углубить знакомство с источником, который я частично использовал в сборнике документов "Советские секретные сообщения. Российское общество в конфиденциальных документах, 1921-1991" ("Rapports secrets sovi?tiques. La soci?t? russe dans les documents confidentiels, 1921-1991"), опубликованном в 1994 году4. Вряд ли можно в нескольких строчках описать тот огромный вклад, который внесли архивы органов безопасности в наше понимание того центрального "узла противоречий" трех первых десятилетий советского периода, каковым являлся конфликт режима, ставшего следствием Октябрьской Революции 1917 г. и крестьянства5. В этих документах освещается, во-первых, масштабное социально-политическое насилие, вызванное попытками большевиков установить власть на огромных, плохо контролируемых пространствах непокорного сельского мира; в этот период новая власть накопила значительный опыт репрессий, в ходе которых были выработаны многие приемы режима. Эти архивы позволяют также проанализировать бесконечную гамму форм сопротивления, оппозиции, протеста крестьянства против новых "социалистических" ценностей, стратегий ухода или выживания, избранных многими крестьянами с началом коллективизации. Они несут, наконец, бесценную информацию о механизмах принятия решений, об этапах и особенностях осуществления на местах политики режима в отношении значительной части крестьянства ("раскулачивание", "заготовительные кампании"), акций, жестоких и беспощадных, ставших причиной

последнего большого голода в Европе 1932-1933 гг. унесшего шесть миллионов жизней.

Вторым проектом по публикации архивных документов, в котором меня пригласили принять участие в конце 1990-х, была "История сталинского Гулага. Конец 1920-х - первая половина 1950-х годов. Собрание документов в 7 томах", инициатором которого был Сергей Мироненко, директор Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ). В этом всеобъемлющем исследовании истории советской лагерной системы6, мне поручили работу над первым в серии томом "Массовые репрессии в СССР". Необходимо было определить общие рамки, ввести в контекст историю Гулага, проанализировать политику "верхов". Какая политическая логика привела к появлению, а затем к расширению различных подразделений Гулага (Гулаг исправительно-трудовых лагерей и Гулаг "спецпоселений")? Как проходили - с момента принятия политического решения на самом высоком уровне до воплощения в жизнь судьями, прокурорами, должностными лицами органов безопасности или милиции - различные репрессивные кампании, питавшие Гулаг "человеческим материалом" в течение четверти века? Какой была динамика внесудебных репрессий и "законных репрессий", осуществлявшихся судебными органами" Чем определялась политэкономическая логика лагерной системы? Такими были некоторые из тех вопросов, на которые я попытался ответить, основываясь на массиве документов, на этот раз гораздо более значительном, нежели тот, которым я располагал прежде.

Для начала я представил и проанализировал основные "нормативные" документы, исходящие от высших политических инстанций (зачастую от самого Сталина): секретные постановления Политбюро или Совета народных комиссаров, секретные оперативные приказы ОГПУ/НКВД/МВД - органов, инициировавших большинство масштабных "репрессивных кампаний" ("раскулачивание", "Большой террор" 1937-1938 гг. депортации "подозрительных элементов" и "наказанных народов"). Ограничение только нормативными документами, тем не менее, значительно сузило бы рамки моего проекта и вошло бы в противоречие с целями, которые я ставил себе при выборе документов: попытаться показать ход "репрессивных кампаний" с момента принятия решения до их реализации; сопоставлять, насколько это возможно, источники, исходящие из разных органов власти, зачастую конкурирующих и даже конфликтующих, в обязанности которых входили проведение репрессивно-карательной политики и исполнение наказаний. Все это для того, чтобы воссоздать процесс

в его целостности, проследить за действиями различных социальных групп, одним словом, чтобы понять, как эти последовательные "репрессивные кампании" развивались, сменяли и накладывались друг на друга, затем смягчались в зависимости от весьма специфической "пульсации" сталинского режима.

Таковы были, вкратце, некоторые вехи того пути, который привел меня к решению, опубликовать книгу, где собрано около двадцати статей, написанных с конца 1990-х7 годов и непосредственно касающихся - как с точки зрения методологической, так и тематической - проблем, которые я только что упомянул, а также вопросов, возникших в ходе дебатов вокруг "Черной книги коммунизма".

Выбранное заглавие "Террор и смятение" (второй термин употребляется не только в нынешнем значении, но также исходя из этимологии "desareer" или "desarroyer", "привести в смятение") может удивить*. Тем не менее, оно, как мне кажется, наиболее адекватно отражает суть этих статей и придает книге необходимую целостность.

* Используемый автором термин ("d?sarroi") в его историческом, более широком смысле позволяет указать не только на глобальный характер "смятения" (которым может быть объят и отдельный индивид - "душевное смятение", и общество в целом - "идейный разброд"), но и на внешние причины такого состояния. Ср. также эволюцию древнерусского "ввести в изумление", где "изумление" - "сумасшествие". Парадоксальность заглавия в том, что террор традиционно - понятие, исключающее хаос (прим. пер.).

В моих исследованиях, находящихся на пересечении политической и социальной истории, я исхожу из методологической установки, считающей устаревшим водораздел между "тоталитарной" и "ревизионистской" школами8. Я намерен показать, что в основе государственного насилия, активно применявшегося советским режимом до начала 1950-х годов, наряду с идеологией лежало также ясное понимание руководством хрупкости системы перед лицом плохо управляемых общественных групп и сложностей кадровой политики. Реальные трудности в установлении контроля над этим "обществом зыбучих песков", которое представляло собой при сталинизме глубоко деструктурированное, находящееся в напряжении и подвергающееся крайним формам насилия советское общество, породили в руководстве настоящий комплекс беспокойства9. Огромный объем новой документации о советском обществе сталинской эпохи, обществе, "находящемся в подчинении", но, тем не менее, не под полным контролем, свидетельствует о высоком уровне социального беспорядка, существовании множества разнообразных форм общест

венного сопротивления1", сохранении на протяжении всего периода правления Сталина серьезных трений между режимом, пытавшимся распространить свой контроль на все сферы общественной жизни, и обществом, противопоставлявшим режиму бесконечную гамму форм сопротивления, чаще всего пассивных, экспериментировавшим с различными стратегиями ухода или выживания. Трудности, которые испытывал режим при усмирении непокорного общества, постоянно подпитывали государственное насилие. Единственной реакцией на возникающие препятствия были последовательные репрессивные кампании, которые чаще всего не приводили к желаемому "порядку", провоцировали неконтролируемые общественные движения, непредвиденные цепные реакции, вели к неожиданным последствиям, которые раскручивали маховик насилия. Анализ конфликтов, вызванных этой цепной реакцией - общественное сопротивление власти, агрессивная политика, направленная на восстановление контроля и изменение социально-экономических параметров путем социальной инженерии, ответная реакция общества, новый цикл репрессий, в ходе которых общественные действия объявляются преступлением или отклонением от нормы, - позволяет лучше понять подоплеку крайних форм насилия при сталинизме. Эта динамика ставит под сомнение статическое видение общества, подчиненного тоталитарному порядку, торжествующего "идеократического режима", преуспевшего в деле контроля и подчинения.

Этот сборник, само собой, не претендует на всестороннее исследование всех аспектов сталинизма. Тема консенсуса и приверженности плану ускоренной трансформации страны (сюжет моей первой книги "Быть коммунистом в СССР при Сталине" ("?tre communiste en URRS sous Staline"))11 здесь не рассматривается. "Рабочий класс" представлен мало, "новая народная интеллигенция" и "выдвиженцы" системы (а их было множество) - еще меньше. Отсутствие какого-либо отдельного исследования, посвященного проводникам насилия, исполнителям, объясняется другой причиной: закрытостью архивов госбезопасности и других органов власти - в том, что касается личных дел их сотрудников12. Напротив, сельский мир, где в течение исследуемого периода проживало абсолютное большинство советских граждан, и в котором сосредоточились конфликты между властью и различными слоями общества, представлен в полной мере. Большое внимание уделено также формам проявления общественной маргинальности, таким, как бандитизм на окраинных территориях, особенно в Сибири, в районах, плохо контролируемых центральной властью, где кон

центрировались все изгои (заключенные Гулага, ссыльные, дезертиры, маргинальные элементы)13.

На временной оси выделим пять основных этапов - и за их специфичность, и за их преемственность: "матрица" сталинизма, каковой являлся период Первой мировой войны, революций 1917 г. и взятых в совокупности гражданских войн; 1930-1933 гг. отмеченные великим противостоянием режима и крестьянства и эскалацией политики массовых репрессий, приведших к последнему великому голоду в Европе; годы "Большого террора" (1937-1938), апогей политики социальной инженерии, с которой экспериментировали с начала 1930-х годов; годы "выхода" из Второй мировой, когда, вопреки ожиданиям, режим взялся за проведение очень жесткой политики по отношению к обществу после относительного ослабления контроля периода Великой Отечественной войны; наконец, 1953-1956 гг. годы "выхода из сталинизма". Остановимся вкратце на некоторых из этих ключевых моментов.

1914-1922 годы в России характеризовались такой крайней ожесточенностью, аналогов которой не знали западные общества. Это было следствием сочетания множества факторов: послевоенного озлобления, проанализированного Джорджем Моссе; глубокого раскола между "двумя Россиями": "господствующей? Россией городов и "подчиненной? Россией деревни; роста "классовых антагонизмов" мгновенного краха всех государственных учреждений, стирания границ между гражданской и военной сферами, между войной и политикой, между "внешним" и "внутренним" врагом, между насилием военным, социальным и политическим. Носители идеологии, которая делала массовое насилие движущей силой истории, сторонники политического проекта, основанного на терроре как на примитивном, но эффективном инструменте строительства государства, большевики сумели лучше своих оппонентов направить это насилие в русло восстановления "государственности". Обострение до крайности социальных противоречий в бывшей Российской империи в ходе войны и революции, в свою очередь, оказало решающее влияние на сам большевизм. Подтверждались ленинские постулаты о том, что насилие - "правда политики", что способствовало отождествлению политики и войны, поскольку политика, проводимая действующими лицами, вышедшими на авансцену с 1917 года, все более соответствовала подвергшемуся инверсии знаменитому положению Клаузевица: "продолжение войны другими средствами"14.

Второй ключевой момент: начало тридцатых годов, насильственная коллективизация деревни и "раскулачивание", настоящая

антикрестьянская война. Это был решающий этап в моделировании сталинизма как репрессивной системы. В четырех статьях анализируется этот центральный "узел противоречий". В первых трех рассматриваются различные формы сопротивления крестьянства. Последние представлены сначала в общем плане, затем в виде двух более специфических явлений, раскрывающих характер восприятия крестьянским миром происходящих событий: "письма во власть" и слухи. И в тех, и в других воспроизводится, в каждых по-своему, смятение сельского мира перед наступлением властей, которое воспринимается, как введение "второго крепостного права"15. В четвертой статье этого цикла реконструируются политические механизмы, стоявшие у истоков великого голода на Украине в 1932-1933 годах, особое внимание уделено восприятию Сталиным и его самыми близкими соратниками крестьянина (в данном случае, украинского) как "врага советской власти"16. Апогей политики массовых репрессий, обернувшейся геноцидом, голод 1932-1933 годов на Украине - это также поворотное событие, открывшее путь к другому преступному пароксизму сталинизма, к "Большому террору" 1937-1938 годов. Голод, крайнее проявление насилия и регресса, отодвинул границы возможного, произвел своего рода естественный отбор сотрудников властных и силовых структур, которые обеспечат радикализацию "Большого террора".

Этот "узел радикализации с кумулятивным эффектом" стал предметом трех исследований. В первом17 предлагается глобальная интерпретация "Большого террора" как слияния - в условиях роста напряженности на международной арене, возвещавшей о неизбежности европейской войны, - двух логик репрессий: политической, направленной против элит, и социальной - против "социально-вредных элементов" и "подозрительных по национальной принадлежности" но также и как апогея полицейской политики, принесшей неисчислимые беды обществу, в котором на протяжении многих лет росло число лишенцев и маргиналов. Меня здесь особенно интересует "скрытая личина? "Большого террора", "группы-жертвы", проведение "репрессивных операций", а главное - динамика роста заявок на предоставление дополнительных "лимитов на аресты и расстрелы", распределявшихся по регионам руководством политических и силовых структур страны, динамика, которая наглядно показывает степень инициативности различных участников репрессивной цепочки.

Во второй статье18 на основе анализа подготовки и проведения сотен "маленьких показательных процессов" над местными ком

мунистами в райцентрах "советской глубинки" в 1937-1938 годах исследуется "фасад" террора. Наконец, третья работа19 посвящена волнующей проблеме признаний представителей партруководства в свете недавно открытых источников, таких как последние письма Бухарина Сталину - еще одна, специфическая, форма смятения...

Опыт Великой Отечественной войны глубоко трансформировал советское общество. В 1945 году режим пользовался гораздо большей народной поддержкой, нежели в 1930-е годы. Но было ли готово общество принять возвращение к status quo ante bellum? Такова была ставка послевоенных лет, которые представляют собой особенно интересный период для проверки правильности моих гипотез о взаимоотношениях между властью и обществом, о наличии у властей постоянного сильного "комплекса беспокойства" перед лицом различных форм "социального беспорядка", вызванных огромными потрясениями четырех военных лет, массовой эвакуацией в восточные районы страны десятков миллионов человек, продолжительным отсутствием советской власти на огромных оккупированных территориях, открытием миллионами советских людей, военных и гражданских, внешнего мира. Представлявшиеся обычно как период, когда контроль сталинского государства над обществом был наиболее мощным, наиболее эффективным, наиболее близким к наконец реализованной тоталитарной модели, послевоенные годы, напротив, являют собой пример диалектического единства восхищения генералиссимусом Сталиным и "синдрома украденной победы", возникновения, особенно в среде фронтовиков, благоприятной почвы для протеста, основанного на требовании признания и оценки их "боевого опыта", роста массовых форм социального неподчинения, отдельные проявления которого давали о себе знать еще до войны20. Можно констатировать, что в послевоенные годы произошли значительные изменения в репрессивно-карательной политике, которая отныне была направлена не столько на уничтожение "врагов", сколько на дисциплинирование масс. Основанная на "законных репрессиях", осуществлявшаяся обычными судами путем беспрецедентной криминализации стратегий выживания больших групп населения, испытывавшего огромные экономические трудности, масштабная репрессивная кампания началась летом 1947 года с введения самого сурового в Европе с начала XIX века законодательства о хищениях и кражах, закончилась, тем не менее, тем, что споткнулась о нежелание сотрудничать именно тех, кому вменялось в обязанность обуздывать непослушное население21. Это явление, наблюдавшееся в последние годы сталинизма, свидетельствовало о непринятии ре

прессивных методов как преимущественного средства управления обществом; оно говорило также о стремлении местного руководства к компромиссу с реальностью, который позволял обществу перенести нажим, а режиму - избежать постоянной конфронтации.

Кроме статей, посвященных ключевым моментам сталинизма, в сборник включены работы, где анализируется практика государственного насилия (массовые депортации, введение системы принудительного труда), а также социальные явления (бандитизм), которые развивались на протяжении всего рассматриваемого периода (1914/1917 - 1953/1956)22.

С Первой мировой войны до начала 1950-х годов депортации "подозрительного населения", элементов, считавшихся "чуждыми" обществу, коснулись около семи миллионов человек. Можно констатировать следующее: когда речь идет об изучении этой формы массового насилия на советском пространстве, между мирным и военным временем не существовало принципиального различия; более того, прослеживается серьезная эволюция критериев дискриминации: от классового, доминировавшего в середине 1930-х годов, до этнической дискриминации, которая трансформировалась в послевоенные годы в "этно-историческое "изъятие?*; массовые депортации стали при сталинизме официальной практикой, способом надолго избавиться от заклейменных групп населения, главной формой социально-этнической инженерии.

* См. прим. пер. к главе 11.

Основная цель статьи о "феномене советских лагерей", представленной в данном сборнике, - прояснить определенные моменты, вокруг которых долгое время шли дебаты: масштабы такого явления как принудительный труд, количество заключенных в лагерях, категории и группы репрессированных, уровень смертности, преемственность между концлагерями 1918-1921 годов и системой исправительно-трудовых лагерей, распространявшейся с 1929 года. В этой работе, кроме того, указывается на многочисленные противоречия мира лагерей: массовые поступления заключенных способствовали скорее дезорганизации системы производства, чем росту его эффективности; быстрый рост Гулага в послевоенные годы привел к глубокому кризису системы принудительного труда; вопрос демонтажа, по крайней мере, частичного, Гулага ставился еще при жизни Сталина. Остается один существенный вопрос: каким, в долгосрочной перспективе, был эффект "гулагизации" советского общества, общества, где примерно двадцать четыре миллиона человек (или каждый шестой взрослый)

за одно поколение (начало 1930-х - середина 1950-х годов) прошли через лагерь или ссылку?

Я считал, что тестирование модели "примитивного бунта", разработанной Эриком Хобсбаумом в другом контексте, поможет проанализировать одно из самых показательных (наряду с многими другими, в числе которых три великих голода 1921-1922, 1931-1933 и 1946-1947 годов) и в то же время наименее известных теневых явлений советского строя: феномен социального бандитизма, важного индикатора взаимоотношений государства и крестьянского мира и настоящего вызова режиму. Практически исчезнувший в начале XX ве^ка социальный бандитизм вновь заявил о себе с 1918 года на фоне крестьянских войн, обострения социальных противоречий, неурожаев, голода, плодивших апокалиптические ожидания. На рубеже 1930-х годов 20 века насильственная коллективизация деревни сопровождалась вспышкой этой особой формы крестьянского сопротивления, основанного на традиционном подсознательном стремлении к бегству от государства, стремящегося ко все большему контролю над обществом и территориями, к охране границ, к уничтожению всех форм маргинальное". Пятнадцатью годами позже участники последних "примитивных бунтов" пытались заставить прислушаться к себе в хаосе долгого и мучительного выхода из войны...

В двух последних статьях сборника23 рассматриваются некоторые ключевые моменты периода "выхода из сталинизма", "оттепели", которую долго анализировали - в основном с идеологической и культурной точки зрения. Как и почему после смерти Сталина частично демонтировали огромную, сложную систему лагерей Гулага? Особые условия, когда сочетались спешка и произвол, освобождение миллионов заключенных и депортированных - причем при этом не ставился вопрос об их личной или коллективной реабилитации - вызвали цепную реакцию, противоречивую и неожиданную: "Большой страх" лета 1953 года, массовые мятежи заключенных, не подлежавших амнистии; лавина ходатайств и просьб о пересмотре дела застала врасплох судебные власти и бюрократический аппарат. Возвращение заключенных и депортированных возродило противоречия, которые в сталинскую эпоху были загнаны вглубь. В этом смысле оно является ключевым для понимания социально-политического положения страны в середине 1950-х годов.

Что сказать советскому народу о массовых репрессиях, жертвой которых он был четверть века? Именно этот вопрос находился в центре дискуссий "наследников Сталина" накануне XX съезда КПСС. КГБ, министерства внутренних дел и юстиции, Генеральная прокуратура,

Верховный суд, Президиум Верховного Совета подготовили впечатляющее количество докладов о политике исполнения наказаний и "внесудебных" репрессиях, осуществлявшихся в сталинскую эпоху. Многие из них без обиняков признавали "чрезмерную суровость" приговоров, неэффективность криминализации тех незначительных правонарушений, на которые шел, чтобы выжить, "простой народ". Еще более впечатляют таблицы, подготовленные экспертами высшей политической инстанции советского государства, в которых сравнивался общий уровень репрессий в царской России начала XX века и при Сталине. Цифры говорят сами за себя: между 1900-1913 и 1940-1953 годами число приговоренных к тюремному заключению только обычными судами выросло в 15 раз. Что касается документов относительно числа "внесудебных" приговоров, представленных КГБ вниманию высшего руководства страны, они оставляют еще более тягостное впечатление. По всем этим вопросам "наследники Сталина" во главе с Никитой Хрущевым решили хранить молчание. "Секретный доклад", зачитанный за закрытыми дверями одним из исполнителей "Большого террора", вводил в заблуждение, открыто упоминая среди жертв Сталина только партийное руководство. Родственникам "простых" жертв оставалось ждать еще тридцать пять лет, чтобы узнать правду о судьбе казненных. А историкам - чтобы получить, наконец, доступ к архивам, позволяющим лучше понять основное измерение сталинизма.

Примечания

1. Эти размышления об эволюции историографии СССР уже приводились мною задолго до выхода "Черной книги коммунизма", в первую очередь в номере 35 (1996) "Cahiers de L'IHTP? "К новой историографии СССР" ("Pour une nouvelle historiographie de l'URSS"), который я редактировал, a также в двух статьях: "О советологии в целом и российских архивах в частности" (De la sovi?tologie en general et des archives russes en particulier // Le D?bat. 1993. - 77. P. 127-144) и "Тоталитаризм или ревизионизм? Советская история - строящаяся история" (Totalitarisme ou r?visionnisme? L'histoire sovi?tique, une histoire en chantier // Communisme. 1996. - 47-48. P. 57-70).

2. Вопрос преодоления увлечения внешним сходством абсолютной власти, одинаково сильной в обоих обществах, путем анализа механизмов, свойственных каждому типу доминирования, является предметом статьи "Сталин и его система в 30-е годы", опубликованной в данном сборнике.

3. Для знакомства с понятиями Widerstand (радикальное и решительное сопротивление режиму) и Resistenz (любое поведение, выявляющее иммунитет к воздействию режима) см.: Kershaw I. Qu'est-ce que le nazisme? Probl?mes

et perspectives d'interpr?tation. Paris: Gallimard, 1997. P. 284-333. Понятие Ei-gensinn (дословно "упрямство", используется в значении "забронированная область", "личное пространство", в котором ежедневно проявляются различные формы неподчинения, протеста, эскапизма, но также перенимания определенных ценностей режима) было предложено историком Альфом Людтке.

4. Werth N. Moullec G. Rapports secrets sovi?tiques. La soci?t? russe dans les documents confidentiels, 1921-1991. Paris: Gallimard, 1994.

5. На сегодняшний день (2007 г. - Прим. ред.) опубликованы четыре тома, касающиеся 1918-1934 гг. См.: В. П. Данилов, А. Берелович (ред.). Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД: документы и материалы. М.: РОССПЭН, 1998 (том 1,1918-1922), 2000 (том 2,1923-1929), 2003 (том 3/1, 1930-1931), 2006 (том 3/2, 1932-1934). Чтобы дать нерусскоязычным историкам возможность ознакомиться с этими исключительными по важности источниками, я перевел часть документов. См.: Le pouvoir sovi?tique et la paysannerie dans les rapports de la police politique (1918-1929) // Bulletin de ГШТР. 2001. - 78; Le pouvoir sovi?tique et la paysannerie dans les rapports de la police politique (1930-1934) // Bulletin de l'IHTP. 2003. - 81-82.

6. Семь томов (включая справочный том с аннотированным описанием дел архивных фондов Гулага) были опубликованы к 2005 году московским издательством "РОССПЭН" под заглавием "История сталинского Гулага". В каждом томе анализируется один из аспектов истории Гулага. Том 1: Верт Н. Мироненко С. В. Массовые репрессии в СССР. 730 с; том 2: Петров Н. Карательная система. Структура и кадры. 700 с; том 3: Хлевнюк О. Экономика Гулага. 625 с; том 4: Безбородое А. Хрусталев В. Население Гулага. 625 с; том 5: Царевская-Дъякина Т. Спецпереселенцы в СССР. 730 с; том 6: Козлов В. Восстания, бунты и забастовки заключенных. 725 с; том 7: Козлов В. Мироненко С. В. Советская репрессивно-карательная политика и пенитенциарная система в материалах Государственного архива Российской Федерации. 710 с.

7. За исключением статьи, написанной в 1995 году ("Дорогой Калинушка..." Письма крестьян Калинину, 1930". ("Cher Kalinouchka..." Lettres paysannes - Kalinine, 1930")).

8. Напомним, что первая постулирует незыблемость характера советской системы и утверждает ее преемственность от Ленина до Горбачева, объясняя сталинский террор "идеократическим" характером СССР. Вторая отдает предпочтение социальному подходу, пытаясь объяснить крутые повороты советской истории в большей степени внутренними противоречиями общества, нежели идеологическим выбором правящей группы.

9. Этот синдром беспокойства, усугублявшийся информацией о состоянии страны, которую советское руководство получало от органов безопасности, всегда следившими за социальными, политическими и идеологическими отклонениями, и достигший апогея в 1930-х годах, тем не менее, свойственен не только сталинскому времени. Он уходит глубоко корнями в большевистскую политическую культуру. Захватившие власть большевики остро чувствовали хрупкость инструментов государственного контроля, находившихся

в их распоряжении. С этой точки зрения, как и с других (в особенности, практики государственного насилия по отношению к крупным социальным группам) преемственность между ленинским и сталинским большевизмом очевидна.

10. Понимаемое здесь в функционалистском значении и соотносимое с r?sistera, если воспользоваться формулировкой Мартина Бросата применительно к германскому обществу при нацизме.

11. ?tre communiste en URRS sous Staline. Paris: Archives-Gallimard, 1981. 290 p.

12. Имея ограниченный доступ к редким архивам по теме, я изучал сотрудников и структуры ЧК и ОГПУ в два определенные момента: в 1918 году (Qui "taient les premiers tch?kistes" // Cahiers du monde russe. XXXII (4), octobre-d?cembre 1991. P. 501-512), и в 1924 году (L'OGPU en 1924: radiographie d'une institution - son niveau d'?tiage // Cahiers du monde russe. - 42, 2/3/4, avril-d?cembre 2001. P. 397-422). Эти две статьи, посвященные специфическим аспектам комплектования и организации советских органов госбезопасности в начале ее существования, не нашли места в данном сборнике.

13. Именно в Сибири разворачиваются события, являющиеся сюжетом моего последнего исследования. См.: L'Ile aux cannibales. 1933, une d?portation-abandon en Sib?rie. Paris: Perrin, 2006.

14. Эта проблематика - предмет первых трех статей сборника: "Насилие сверху, насилие снизу в русских революциях 1917 года", "Дезертиры в России: военное, революционное, крестьянское насилие", "Большевики и реставрация государственности".

15. ? Сопротивление крестьян насильственной коллективизации в С С С Р", "Дорогой Калинушка..." Письма крестьян Калинину, 1930", "Пораженческие и апокалиптические слухи в СССР 1920-х - 1930-х годов".

16. Великий голод 1932-1933 гг. на Украине.

17. Переосмысление "Большого террора".

18. Провинциальные показательные процессы в СССР во время "Большого террора" 1937-1938 гг.

19. Признание в больших сталинских процессах.

20. Сопротивление общества в сталинском СССР.

21. Указы об ответственности за хищения и кражи от 4 июня 1947 года: апогей сталинских "законных репрессий".

22. Депортации "подозрительного населения" на российском и советском пространстве (1914 - конец 40-х годов): военное насилие, социальная инженерия, этно-историческое "изъятие" Феномен советских лагерей XX века; "Примитивные бунты" в СССР.

23. Массовые освобождения заключенных Гулага и конец "спецпоселений": социально-политические ставки "оттепели" (1953-1957); История "проекта секретного доклада": о чем кричала и о чем молчала комиссия Поспелова, январь-февраль 1956 года.

ГЛАВА 1

Насилие сверху, насилие снизу в русских революциях 1917 года*

Вот некоторые размышления, последовавшие за публикацией "Черной книги коммунизма", в которой я был редактором раздела, посвященного "насилию, репрессиям и террору в СССР", формам политического и социального насилия в русских революциях

1917 года.

В числе критических замечаний, наиболее для меня важных, было слишком беглое рассмотрение проблемы социального насилия в русском обществе в 1917 году, что я сделал "намеренно" с целью уделить наибольшее внимание единственному источнику большевистского политического насилия, прямого следствия террористической идеологии, ленинизма. А ведь при глубоком анализе проблемы насилия необходимо было учитывать взаимодействие политики насилия "сверху" (каким оно выглядит в документах и политической практике большевиков) и социального насилия "снизу".

Я бы хотел, таким образом, остановиться на взаимовлиянии репрессивной политики ленинской большевистской партии и социального насилия, распространенного в русском обществе в ходе войны и революции, напомнив для начала несколько основных моментов моих разделов "Черной книги коммунизма".

В первых ее главах я попытался показать, как уже в первые месяцы существования большевистского режима устанавливалась специфическая политическая культура гражданской войны, с присущим ей отказом от любого компромисса, любых переговоров. Эта культура не была навязана большевикам ни военными обстоятельствами лета

* Violences d'en haut, violences d'en bas dans les revolutions russes de 1917 // J- Vigreux, S. Wolikow (dir.). Cultures communistes au XXe si?cle. Entre guerre et modernit". Paris: La Dispute, 2003. P. 31-50.

1918 года, когда было поставлено под сомнение выживание режима,

ни действительным нарастанием конфликта между двумя лагерями,

революционным и контрреволюционным. Она была взята на воору-

жение большевистским руководством изначально. Гражданская война рассматривалась на протяжении многих лет не просто как продолжение империалистической войны, но как неизбежный итог естественного обострения классовой борьбы. Для большевистских теоретиков (Ленин, Троцкий, Бухарин) насилие было двигателем истории, критерием соотношения сил, "правдой политики", короче говоря, по прекрасному определению Доминика Кола, "материалистической ордалией*"1. Это насилие было "очищающим", "отря-хающим с ног прах старого мира". Таким образом, необходимо было поощрять насилие масс, с тем, чтобы сделать его орудием разрушения, организовать и контролировать его, "подчинить его интересам и нуждам рабочего движения и революционной борьбы"2. В этом пункте позиция Ленина была однозначной. "К сожалению, - писал Ленин в январе 1917 г. в своем Докладе о революции 1905 года, - крестьяне уничтожили тогда только пятнадцатую долю общего количества дворянских усадеб, только пятнадцатую часть того, что они должны были уничтожить, чтобы до конца стереть с лица русской земли позор феодального крупного земледелия"3.

* Ордалия, "божий суд" (фр. ordalie). - Прим. ред.

В мою задачу входило также показать, что, поощряя "насилие масс", используя в своих интересах латентные социальные конфликты, большевистское руководство организовало специфическое политическое принуждение задолго до начала гражданской войны. Их целью был радикальный разрыв с царской политической культурой, а равно и с политической практикой временных правительств, сменявших друг друга с февраля по октябрь 1917 года. Для этого новая власть предприняла ряд беспрецедентных мер. Наиболее значительными из них было введение с конца ноября 1917 года в официальный лексикон определения "враг народа?4; создание 7 декабря 1917 года политической полиции, ЧК, многофункционального органа (полицейского, политического, внесудебного, экономического) с полномочиями, не шедшими ни в какое сравнение с полномочиями царской охранки и вызывавшими споры в рядах самого большевистского руководства; распространение практики захвата заложников, "принадлежащих к имущим классам?5, введение системы концлагерей, куда интернировались в административном порядке в качестве заложников десятки тысяч человек только на основании их принадлежности к "социально чуждому" или "социально опасному" классу6; разработанная в высших партийных эшелонах практика депортации целых социальных или этнических групп, считавшихся "врагами советско

го строя" (самой примечательной была операция по расказачиванию, предпринятая по решению Политбюро от 24 января 1919 года).

Третья идея, которую я развивал в первых главах моей части "Черной книги коммунизма", такова: большевистское политическое насилие было направлено не только на "классовых врагов" (буржуазия, помещики, "кулаки", царские чиновники, офицерство, духовенство и т. д.), но и в значительной мере на рабочие и крестьянские массы, если они высказывали недовольство новым режимом. За линиями фронтов, разделявших две армии, белую и красную, разворачивалась другая война, которую я назвал "грязной войной", война, которую вели политические силы обоих лагерей, чтобы восстановить авторитет государства, "государственность", потерпевшую крах в 1917 году, мобилизовать людей и средства, необходимые для продолжения борьбы. Именно в антикрестьянских войнах, в этой "битве за хлеб", отличавшейся крайней жестокостью и достигшей апогея в 1921-1922 годах после разгрома белых на Украине, в Тамбовской губернии, в Западной Сибири, на Северном Кавказе, были выработаны антинародные стратегии нового режима, выкристаллизовалась настоящая политическая культура "заговора" и лжи (как понять и оправдать подавление вооруженными силами выступлений крестьянства, совершенно не вписывающегося в узкий круг "кулаков-кровопийц")7.

Четвертый сюжет, несомненно, слишком бегло изложенный в "Черной книге коммунизма", это вопрос о проводниках большевистского насилия, осуществлявшегося теми, кого я назвал "плебеями-практиками, обуянными чувством социальной мести". Какую роль в осуществлении этой политики играл центр, а какую - местные власти, их часто плохо контролируемая инициатива, приводившая к "перегибам", "чрезмерному усердию" или "головокружению от успехов"? Как призывы большевиков к террору воспринимались на местах" Какой отклик принцип насилия встречал у тех, кто за ними следовал? На каких струнах играли в своей террористической практике большевики"8

Безусловно, успех большевиков в гражданской войне, в конечном итоге, - следствие их невероятного умения "строить государство", умения, которого не хватало их противникам. Политика государственного строительства большевиков покоилась на двух столпах: террор как примитивный, но эффективный инструмент; огромные возможности интеграции и продвижения всех тех, кто готов был к ним присоединиться, политика, основанная на умелой инструмен-тализации большевиками многочисленных внутренних конфликтов и социального насилия, определявших лицо крайне поляризованно

го общества ("разобщенного", по меткому определению Леопольда Хаимсона9).

После этих напоминаний попытаемся понять взаимодействие между большевистским политическим насилием и социальным насилием в России времен войны и революции. Наиболее важными мне представляются два вопроса: во-первых, потенциал и развитие социального насилия в ходе 1917 года с тех пор, как появился постоянно меняющийся, многоликий образ врага; во-вторых, проблема насилия, ставшего результатом слияния великой Жакерии осени 1917 года и "брутализации" социума10, вызванной Первой мировой войной - насилия, основными проводниками которого были миллионы дезертиров из разлагающейся российской армии.

В узких рамках этой статьи будет рассмотрен только первый вопрос. Что касается второго, позволю себе отослать читателя ко второй главе ("Дезертиры в России: военное, революционное и крестьянское насилие")данного сборника.

Один из самых устойчивых мифов о 1917 годе - это то, что Февральская революция была мирной революцией ("христианнейший акт в мировой истории", как писал Мережковский), и что насилие началось только осенью 1917 года, читай после большевистского переворота. Этот "либеральный миф" (поддерживающийся всей современной историографией, в которой доминирует представление о царском режиме, будто бы семимильными шагами идущем к модели европейских демократий; убежденность в затухании конфликтов в русском обществе, в решенности аграрного вопроса благодаря столыпинским реформам) выражался в восприятии "русского народа" как "ангела" политическим руководством либеральных или социалистических партий (за исключением большевиков) в первые месяцы революции. Типичными для такого восприятия были, например, высказывания князя Львова, главы первого Временного правительства, в одной из его первых речей: "Дух русского народа оказался, по самой своей природе, всемирно демократическим духом. Он готов не только раствориться во всемирной демократии, но и возглавить ее на пути прогресса, отмеченного великими принципами Французской революции: Свобода, Равенство, Братство"11. Эта "вера в самый мирный в мире народ" сочеталась со стремлением предоставить максимум инициативы органам самоуправления, установить "минимальное государство" в противоположность тому, чем являлось для этих либеральных противников самодержавия "угнетающее царское государство", все атрибуты которого должны были быть уничтожены, начиная со всемогущего министерства внутренних дел. Охранка

была упразднена, так же, как и отряды конной полиции; смертная казнь отменена, провозглашена широчайшая амнистия: из 180 тысяч заключенных, в том числе нескольких тысяч "политических", содержавшихся в царских тюрьмах, более 80 % были освобождены в первые недели правления Временного правительства, что не могло не повлечь за собой резкий рост насилия и преступности в городах, рост тем более значительный, поскольку все репрессивные и правоохранительные структуры были демонтированы. Вернемся к революционным событиям февраля 1917 года. Они, как мы знаем, были во многом стихийными. Революционеры и оппозиционеры всех мастей (эсеры, социал-демократы, либералы) внезапно оказались втянутыми в рабочие манифестации, к которым присоединились бунтующие солдаты, а также преступные элементы, освобожденным из тюрем (около десяти тысяч в Петрограде) и принявшие участие в карнавале свободы, иконоборничества и насилия.

Физическое насилие: в Петрограде за несколько дней было убито 1500 человек. Помимо манифестантов, погибших в первых перестрелках, множество жертв насчитывалось среди наиболее ненавидимых представителей царского режима. Их, объятых всеобщим презрением, особенно со времен подавления революционных событий 1905-1917 годов, убивали, линчевали толпой: полицейских охранки, казаков и конную полицию, обвиненных в подавлении рабочих демонстраций и стачек, охранников, ночных сторожей и других сотрудников крупных российских заводов. Особой жестокостью, тем не менее, отличались кронштадтские моряки, покалечившие и убившие сотни офицеров (флот славился жестокостью устава и наказаний)12.

Символическое и иконоборческое насилие: толпы громили и поджигали полицейские участки, суды и тюрьмы, из которых освобождались почти все заключенные; систематически срывали двуглавых орлов, украшавших все общественные здания; памятники царям (за исключением, что примечательно, Александра II Освободителя) разбирались. Огромный памятник Александру III на одной из центральных площадей Петрограда был обезглавлен, портреты Николая II рвались и сжигались13. Арсеналы брали штурмом: в одной только столице в руки толпы попали десятки тысяч единиц оружия. Росло число вооруженных людей (будь то дезертиры - впрочем, достаточно расплывчатое определение, объединявшее как собственно дезертиров, которых до лета 1917 года было еще немного, так и уволенных в отпуск и резервистов, слоняющихся по гарнизонным городам, - члены рабочей милиции, охранники, ополченцы или просто крими

нальные элементы, выпущенные из тюрем), что вело к расширению масштабов насилия в городах.

Дестабилизировали ситуацию и растущие трудности в снабжении, беспокоившие "городских обывателей", вызывавшие ненависть к коммерсантам, скупщикам, "спекулянтам", тут же окрещенным "буржуями". Очереди стали средоточием слухов, вращавшихся чаще всего вокруг темы "саботаж" и поиска козлов отпущения. Снабжение не налаживалось, общественный порядок не восстанавливался, в очередях за продуктами все чаще происходили конфликты, а стычки перерастали в грабежи и линчевания "спекулянтов"14.

Помимо насилия, которое большей частью, по крайней мере в том, что касалось конкретных фигур врага "рабочих" (полицейский, шпик, казак, охранник предприятия), вписывалось в канву революционного городского насилия в том виде, в каком оно уже выражалось в 1905" 1906 гг. Февральская революция вынесла на поверхность скрытую вражду, которая должна была вспыхнуть в течение ближайших месяцев одновременно с серьезной эволюцией образа врага.

Заслугой последних исследований периода февраля-октября 1917 года15 стало изучение коллективных представлений об общественном порядке, которые, как подчеркивал первопроходец в этой области Леопольд Хаймсон, "сыграли ключевую роль в моделировании политических подходов и общественного поведения [...], особенно в эти судьбоносные периоды, когда люди должны были определиться со своим социальным статусом"16. Изучая бесчисленные прошения, постановления и резолюции, принятые низовыми организациями (советами, районными, фабрично-заводскими комитетами, подборки которых анализировал более двадцати лет назад Марк Ферро17), а также письма граждан в советы ("Все сегодня должны писать, излагать планы построения идеального общества, все считают себя социалистами", - замечал в июне 1917 года великий историк Александр Кизеветтер18), мы лучше понимаем устремления и представления русского общества, объятого революцией.

На первый план выходит утопия, укоренившаяся в крестьянско-общинных представлениях о "справедливости", то есть прежде всего о равенстве. Революция должна была в первую очередь покончить с "капиталистической эксплуатацией", ликвидировать неравенство между богатыми и бедными, облегчить тяготы труда, дать гарантии полной занятости и сделать более дешевой жизнь, обеспечить достоинство "трудящегося и эксплуатируемого народа". Последнее было очень популярной темой (никаких досмотров на проходной, отказ от тыканья, "вежливое обращение" с рабочими и т. д.).

На смену универсалистскому дискурсу о "правах человека и гражданина" пришел классовый, в котором в "большой семье трудящегося и эксплуатируемого народа" (выражение неоднократно повторяется в преамбуле к первой советской Конституции 1918 года) не находится места широкой категории врагов - "буржуазии", "богачам", "эксплуататорам". Развивается "антибуржуазная" риторика, ширится и становится все более выраженной поляризация между "трудящимся и эксплуатируемым народом", объединенным чувством несправедливости и отчуждения, и "буржуями". Это унизительное определение у всех на устах, отмечал автор одной из бесчисленных брошюр, изданных в 1917 году на тему "Что такое буржуи"". "Люди не представляют себе абстрактную "буржуазию", общественный класс, они отождествляют с ней конкретных личностей, которых называют "буржуи", "баржуи" или "биржуи" и на которых направлены их недовольство и ненависть"19.

Согласно Борису Колоницкому, первые упоминания "врагов народа" восходят к концу марта 1917 года и появляются в резолюциях совета, где тогда ведущую роль играли эсеры, клеймившие "кровожадных капиталистов, буржуев, сосущих у народа кровь - врагов трудового народа"20.

Эта риторика о врагах подпитывалась всей социалистической литературой, необязательно большевистской. В первых рядах наиболее популярных, переиздававшихся до двадцати раз в феврале-октябре 1917 года и разошедшихся миллионами экземпляров, фигурирует памфлет Вильгельма Либкнехта (которого часто путают с Карлом Либкнехтом), "Пауки и мухи"21. Эта "классика? "революционного самиздата", написанная в начале войны, широко распространялась в течение 1917 года в большевистской, меньшевистской и эсеровской прессе. Отметим, что образ паука-вампира, сосущего кровь из "мух" ". народа - был широко представлен с начала 1900-х годов в крайне правой антисемитской литературе (где паук-вампир представлял собой еврея, в особенности "еврея-капиталиста")22.

Пауки, - можно прочитать в памфлете В. Либкнехта, - это господа, эксплуататоры, богатеи, попы, буржуи-паразиты... Мухи - это несчастные труженики... Пауки - это фабриканты, которые каждый день зарабатывают пять-шесть рублей на каждом из своих рабочих". Другой успешный памфлет, переиздававшийся одиннадцать раз в 1917 году, опубликованный всей социалистической прессой, "Кто чем живет" эсера Сергея Дикштейна. Буржуа здесь определяется не только в классовом, но и моральном измерении: "Буржуй - тот, кто

думает только о том, как набить себе брюхо, кто готов взять любого за горло, как только речь заходит о деньгах или еде"23.

Еда - животрепещущая тема - основной сюжет третьего политического бестселлера 1917 года - брошюры Емельяна Ярославского, известного большевика (и будущего руководителя Союза безбожников). Текст ее очень широко распространялся социалистической прессой всех направлений под все объясняющим заголовком "Отчего нет товаров в деревне, хлеба в городах"". В этой брошюре популярная тема вредительства, спекуляции политически заостряется и получает классовую окраску. Тематика "саботажа" позволяет установить связь между двумя врагами - "контрреволюционерами" и "спекулянтами" (единым субъектом они стали спустя несколько месяцев после прихода к власти большевиков в названии ВЧК - "Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем"). В брошюре Ярославского читаем: "Ответственные за несчастье - господа капиталисты, фабриканты, банкиры, буржуа. Если цены поднялись, продуктов мало, хлеба нет - это не случайно: все намеренно организованно, чтобы костлявая рука страданий и голода схватила трудящийся народ за горло"24. Эта метафора стала одной из самых известных в русской революции, одной из наиболее часто используемых в большевистской пропаганде25.

Детальный анализ некоторых резолюций, предложений, петиций, исходящих от низовых организаций - и не обязательно большевистских - показывает, как расширялось понятие "буржуазии". "Все наши общественные и продовольственные проблемы приводят к единственному решению, единственному исходу, - писал в сентябре 1917 года философ Николай Бердяев, - сбросить буржуя, источник всех зол. Несколько месяцев назад Врагом были Николаша, Александра и Гришка Распутник26, которые устраивали заговор с немцем. Сегодня внутренний враг - "буржуй". В очередях "буржуй" стал синонимом "спекулянта" или "еврея". Для голодных, безработных, уставших от войны масс "буржуй" - это без различия любой, кто более-менее хорошо одет, интеллигент, торговец, студент, интендант, еврей"27.

Требуют "свободы прессы", "демократии", но одновременно объявляют о запрете буржуазных газет, "враждебных народу и демократии" (так, профсоюз почтовых служащих, где доминировали меньшевики, проголосовал в сентябре 1917 года за резолюцию, призывавшую их сторонников не распространять "буржуазную прессу", которой "слишком много"28). В сентябре 1917 года требуют реквизиции квартир "буржуев", куда "во имя справедливости" переселяют

ся "эксплуатируемые трудящиеся" - эту меру большевики проведут в жизнь с начала 1918 года. 10 октября 1917 года исполнительный комитет совета Выборгского района, в котором большинство имели большевики, но немалую роль играли эсеры, единодушно голосует за следующую меру: "Все домохозяева, сдающие внаем более четырех комнат, должны предстать перед советом, чтобы получить назначение на уборку улиц и общественных уборных". Общие черты с данным предписанием можно обнаружить в тексте Троцкого, появившемся три месяца спустя: на протяжении веков наши отцы и деды убирали грязь и нечистоты за правящими классами. Сейчас мы их заставим убирать за нами. Мы устроим им такую жизнь, что они навсегда потеряют желание быть буржуями29.

Эта дискриминация была, безусловно, только первым этапом. Я ограничусь цитированием двух писем из огромного количества писем того же типа, посланных в Петроградский Совет, вскоре после захвата власти большевиками. Их авторы оправдывают насилие во имя "справедливости". Подписавшие уточняют свои политические симпатии: "беспартийные социалисты" они объясняют, как, по их мнению, может, наконец, осуществиться вековая мечта русского народа о справедливости и свободе: "Свободные 20 миллионов русских буржуа делают остальные 160 миллионов такими рабами, какими они никогда и не были. Свобода должна существовать только для 160 миллионов, остальные 20 миллионов должны подчиняться большинству (...) Свобода должна быть только для угнетаемых. Для угнетателей нужна только палка. Только палкою введем справедливость на нашей земле"30.

Мое предложение: сослать всех дворян и помещиков, у которых более 100 десятин земли31, а также всех чинов охранного отделения и тайной полиции в Соловецкий монастырь32, убрав из последнего всех монахов и попов (...) Будь на то моя воля я бы отправил прямым сообщением по адресу: Ленинград. Петропавловская крепость. Трубецкой бастион, камера Шульца-Бенковского и казнил. Давно пора прибрать в безопасное местечко эту погань, чтобы не отравляли своим проклятым дыханием рабоче-крестьянскую Россию"33.

Осенью 1917 года лозунг, появившийся несколько месяцев спустя на застенках ЧК "Смерть буржуазии", разделяли уже очень многие...

В то время как большевики оказывались неспособными улучшить материальное положение "масс" и удовлетворить утопические ожидания тех, кто за ними следовал в 1917 году34, "плебейская война против привилегий" (Максим Горький) оставалась одним из самых мощных орудий пропаганды и мобилизации большевиков35. Если беднякам не удалось подняться со дна, то по крайней мере бо

гачи были уничтожены - таким был смысл передовицы "Правды" от 1 января 1919 года: "Куда делись богачи, щеголи, шикарные рестораны, частные гостиницы, выезды и вся эта развратная "золотая жизнь"? Все было сметено. Вы больше не увидите на улице богатого барина в меховой шубе, читающего "Русские ведомости". Нет больше "Русских ведомостей". Нет больше меховых шуб. Барин сбежал куда-нибудь на Украину или на Кубань и, должно быть, сильно сегодня исхудал, будучи вынужденным питаться пайком третьего класса. Он даже на барина уже не похож!".

Инструментализация конфликтов и ненависти, будораживших общество, имела, тем не менее, свои пределы. Как только новая власть, дав на время насилию "снизу" возможность довершить разрушение институтов и общественного порядка, унаследованного от старого режима, попыталась восстановить авторитет государства и реквизировать сельскохозяйственную продукцию (что пытались - и безуспешно - сделать различные буржуазные "временные" правительства, сменявшие друг друга в течение 1917 года), она столкнулась с вековыми утопическими ожиданиями крестьянских масс, основанными на мечте о "черном переделе" всех земель, о "свободе", то есть о полном самоуправлении и отказе от государства.

Навязывание государства часто будет приводить к столкновениям, отмеченным крайним насилием. Этот опыт породил множество антинародных стратегий нового режима, а также привел к появлению в высших эшелонах власти чувства незащищенности перед лицом недисциплинированных "масс" и насилия "снизу", того самого, которое большевики одно время поощряли, чтобы смести старый мир.

Примечания

1. Dominique С. Le L?ninisme. PUF, collection "Quadrige". Paris, 1998. P. 62.

2. Ленин В. И. ПСС. M. 1965. Том 11. С. 176.

3. Ленин В. И. ПСС. М. 1965. Том 33. С. 322.

4. 28 ноября 1917 года был принят Декрет СНК СССР "Об аресте виднейших членов ЦК партии врагов народа (кадетов - ред.) и предании их суду Революционного трибунала".

5. В качестве примера такой практики с декабря 1917 г. см.: Владимира Антонова-Овсеенко и Ленина в книге "Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927 гг.". Москва, РОССПЭН, 1996. С. 30-33. В январе 1918 года большевистское руководство Нижнего Новгорода заключило под стражу 105 "заложников", взятых из числа городской буржуазии, чтобы "гарантировать" выплату "революционной контрибуции", навязанной имущим классам (ГА РФ. 393/2/59/35-38).

6. Примечательно, что эти концлагеря приняли эстафету у лагерей для интернированных австро-венгерских и немецких военнопленных, постепенно освобождавшихся с апреля 1918 года по мере того, как осуществлялся процесс репатриации, предусмотренный Брест-Литовским договором. Мы имеем здесь замечательный пример того, как в тех же местах внутренний враг сменял врага внешнего.

7. См. статью "Большевики и реставрация "государственности" в данном сборнике.

8. По этим вопросам позволю себе отослать читателя к своей статье "Кто были первые чекисты" (Qui "taient les premiers tchekistes" // Cahiers du monde russe. XXXII (4), octobre-d?cembre 1991. P. 501-512).

9. Leopold H. Civil War Century Russia // D. Koenker, W. Rosenberg, R. Suny (eds.). Party State and Society in the Russian Civil War. Bloomington: Indiana University Press. P. 24.

10. В смысле, в котором употреблял этот термин Джордж Моссе в своем труде "De La Grande Guerre au totalitarisme. La brutalization des soci?t?s europ?ennes". Paris: Hachette, 1999.

11. Цит. no: Orlando F. A People's Tragedy. The Russian Revolution, 1891-1924. London Jonathan Cape, 1996. P. 335.

12. Mawdsley E. The Russian Revolution and the Baltic Fleet: War and Politics, February 1917 - April 1918. London: MacMillan. 1978. P. 25-28. Френкин M. Русская армия и революция, 1917-1918. Мюнхен: "Логос". 1978. С. 45-47.

13. Hasegawa Т. The February Revolution: Petrograd, 1917, Seattle, 1981. P. 81-82, 220-224; Figes О. A People's Tragedy... Op. cit. P. 321 sq.

14. Lih L. Bread and Authority in Russia: 1914-1922. Berkeley: University of California Press. 1990 P. 75-76. Как писал H. Долинский, один из руководителей министерства продовольствия, "городские обыватели убеждены, что продукты есть, но торговцы в погоне за прибылью, спекулянты и скупщики их прячут. Обыски множатся, не принося результата" ("Известия по продовольственному делу". 1917. - 3. С. 1).

15. Lih L. Bread and Authority... op. cit.; Acton E. Rethinking the Russian Revolution. London, Arnold, 1990; E. Acton, V. Cherniaev, W. Rosenberg (eds). Critical Companion to the Russian Revolution, 1914-1921. London: Arnold, 1997; Figes О. The Russian Revolution and it's language in the village // The Russian Review. Vol. 56 (1997). P. 323-345; Kolonitskii B. Anti-bourgeois propaganda and Anti-burzhui Consciousness in 1917 // The Russian Review. Vol. 53. (1994). P. 183-196.

16. Haimson L. Civil War... Art. cit. P. 30.

17. Ferro M. La Revolution de 1917. Vol. I. Paris: Aubier, 1967.

18. Кизеветгер А. Мода на социализм // Русские ведомости. 25 июня 1917. С. 1.

19. Доброе Н. Что такое буржуазия",Петроград, 1917. С. 5. Цит. по Kolonitskii В. Anti-bourgeois propaganda... Art. cit. P. 190. Наряду с правильным термином "буржуи", употреблялся неологизм "баржуи" ("владелец баржи") или "биржуи" (те, кто связан с биржей). В числе подобного рода брошюр см.: Кабанов Н. Что такое буржуи" Петроград, 1917.

20. Kolonitskii В. Anti-bourgeois propaganda... Art. cit. P. 194. 2\.Либкнехт В. Пауки и мухи. Петроград, 1917. Эту брошюру также печатали на станках организации самарских эсеров.

22. Ленин сам часто использует образ "кулака, пьющего кровь у бедных крестьян", см.: Colas D. Le L?ninisme. Op. cit. P. 204-205.

23. Дикштейн С. Кто чем живет? Петроград, 1917.

24. Ярославский Е. Отчего нет товаров в деревне, хлеба в городах" Москва, 1917.

25. См.: многочисленные резолюции городских комитетов Петрограда, где фигурирует эта метафора, цит. по Smith S. Red Petrograd. Cambridge: University Press. 1983. P. 180 sq.

26. Речь идет о царе Николае II, царице Александре и Григории Распутине.

27. Бердяев Н. Торжество и крушение народничества // Русская свобода. 1917. - 14. Этот текст был переиздан в: Бердяев Н. Сочинения. Москва: Наука, 1991. С. 78.

28. Голос солдата. 27 сентября 1917 года.

29. Цит. по: Figes Or. A People's Tragedy... Op. cit. P. 529.

30. ГА РФ. 1235/53/67/201. Цит. по: Лившин А. Орлов Ю. Революция и справедливость. Послеоктябрьские письма во власть // Октябрьская революция. От новых источников к новому осмыслению. С. Тютюкин (ред.). М. РАН. 1998. С. 254.

31. Примерно 100 га.

32. Соловецкий монастырь, расположенный на одноименном архипелаге в Белом море, примерно в 200 километрах к северу от Архангельска, был при царском режиме знаменитой тюрьмой. При большевиках он стал одним из первых крупных трудовых лагерей, отправной точкой Гулага.

33. ГА РФ. 1235/61/195/78. Цит. по: Лившин А. Орлов Ю. Революция и справедливость... Цит. соч. С. 255. Ср. также, что писал в январе 1918 года рабочий-делегат Петроградского заводского комитета: "Мы должны истребить всех буржуев. Так честные трудящиеся России, наконец, заживут лучше". Цит. по: Figes О. A People's Tragedy... Op. cit. P. 524.

34. Процитируем среди прочих схожих письмо, отправленное в декабре 1917 года в Центральный исполнительный комитет Советов: "Когда мы вырвали власть из беспощадной буржуазной лапы, я ни минуты не сомневался в том, что первым законом будет работа или минимальная плата, т. е. в каждом городе будет осуществлена контора, которая должна давать безработным работу или минимальную плату. Тогда измученная масса сразу увидела бы не лозунг, а творчество" (аноним, Муром, 22 декабря 1917 года. Цит. по: Лившин А. Орлов Ю. Революция и справедливость... Цит. соч. С. 258).

35. Среди наиболее откровенных работ Ленина по этой проблеме см.: "Как организовать соревнование" (декабрь 1917 года), где Ленин развивает идею "очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох-жуликов и клопов-богатых". Это очищение должно осуществляться, объясняет Ленин, путем "организации соревнования рабочих и крестьян". Анализ этого текста в кн.: Colas D. Le L?ninisme. Op. cit. P. 201-203.

ГЛАВА 2

Дезертиры в России: военное, революционное, крестьянское насилие (1916-1921)

Историки уделяли больше внимания большевистской политической практике, насилию, "введенному декретом сверху" после октября 1917 года, нежели "насилию снизу", источником которого было общество, объятое войной и революцией, особенно солдаты-крестьяне, эта огромная масса, состоящая из десяти миллионов вооруженных людей, которые уже три года переживали травмирующий психику опыт войны нового типа. А ведь если рассмотреть вопрос насилия в 1917 году в целом, мы увидим, что главное, на что обращали внимание современники, был его выход за пределы территории военных действий, перенос в тыл, где его проводниками выступали солдаты-дезертиры - по мере того, как армия в качестве института распадалась, а доля покинувших ее солдат росла, а также явления выхода на поверхность скрытых социальных конфликтов. Границы между фронтом и тылом, гражданской и военной сферами, стирались; насилие распространялось повсюду по мере того, как рушились властные институты, как распадалось само государство. Этот процесс, начавшийся в 1917 году, достиг апогея в следующие годы, на фронтах гражданской войны, отмеченной беспримерным ожесточением политического и социального поведения, ростом "классовых антагонизмов", а сверх того - углублением раскола между "двумя Россиями", о котором говорил в середине XIX века Александр Герцен: Россией городской и "господствующей" и Россией сельской, политически подчиненной, изолированной и замкнутой в местных и общинных структурах1.

Все это оказало решающее влияние на эволюцию самого большевизма, на взаимоотношения общества и новой власти, на генезис того, что в 30-е годы станет сталинизмом2. Я не буду здесь задерживаться на связи политического насилия "сверху" и социального насилия "снизу", на инструментализации - усилиями исключительно большевиков - социального насилия и национальных и этнических конфликтов, то есть на вопросах, на которых я останавливался в дру

гих работах3. Я попытаюсь здесь проверить два основных понятия, разработанных историком Джоржем Моссе: "банализация" военного опыта и "брутализация" фронтовиков4 на примере дезертиров в ходе "самодемобилизации" и распада русской армии в 1917 году и позднее, во время гражданской войны, конфликта в котором дезертиров в обоих лагерях (белом и красном) было намного больше, чем кадровых солдат. Каким образом соединились насилие как следствие "ожесточения" после трех лет войны и насилие крестьянского бунта, вписанное в длинную историю, отмеченную не только ненавистью русского крестьянина (освобожденного от крепостной зависимости лишь два поколения назад) к помещику, но и глубоким недоверием сельского мира к городу, внешнему миру, любой форме государственного вмешательства? Как насилие, "революционное" в 1917 году, поскольку способствовало слому институтов, установленных Временным правительством, стало несколько месяцев спустя "кулацким и контрреволюционным" - с того момента, как оно поставило под сомнение авторитет нового "революционного" государства? Крестьянская революция и распад царской армии - самой многочисленной армии в истории, состоявшей на 95 % из крестьян - являлись двумя наиболее важными социальными явлениями русских революций 1917 года. Временное слияние осенью 1917 года масштабной Жакерии - завершения цикла крестьянских бунтов, начавшегося в девятисотых годах, и распада русской армии способствовало невиданной революционной динамике. "Крестьянско-солдатская революция" развивалась по своей логике, в своих временных рамках, со своими особенностями и требованиями, несовместимыми с программами политических партий. Главными проводниками насилия "снизу" были те, кого свидетельства и документы называли "дезертиры": очень расплывчатое определение, объединявшее в действительности как собственно дезертиров, так и солдат, получивших увольнительную, и резервистов, бродящих по гарнизонным городам, принимающих участие в постоянных митингах, бывших повседневным событием в политической жизни "революционной? России с марта 1917 года. Не считая десятков тысяч военных - участников бесчисленных солдатских комитетов, которыми кишмя кишели все воинские соединения и на фронте, и в тылу, с принятия 1 марта 1917 года знаменитого Приказа - 1, которым устанавливалась "солдатская власть" (или "демократия серых шинелей", как ее называл генерал Брусилов) в российской армии5. В работах Аллана Уайлдмэна о русской армии в 1917 году показано, что вплоть до последнего русского наступления 18 июня 1917 года нельзя говорить о "самодемобилизации" армии

на фронте. В армии, ведущей боевые действия, на начало июня число собственно дезертиров колебалось между 100 ООО и 200 ООО (или 1,5-3 % личного состава)6. Совершенно иной было положение в тылу, в казармах и гарнизонах, где находилось около 3 миллионов человек. Здесь в апреле-мае 1917 года значительная часть военнослужащих - 400 000-700 000 человек, по разным оценкам - уже испарилась, с разрешения или без него7.

Распад армии ускорился после провала наступления 18 июня и немецкого контрнаступления и особенно после путча, предпринятого генералом Корниловым, означавшего окончательную потерю офицерами авторитета перед солдатами - к этому дело шло уже долгое время. Все больше солдат видело в своих командирах ненавидимых представителей верхов, которые не только навязывали им унизительные дисциплинарные правила, но и толкали на "мировую бойню" империалистической войны, ни в грош не ставя рядовых, умышленно обрекая солдат на кровопролитие, чтобы "истребить всех мужиков, избавиться от них раз и навсегда, чтобы они больше никогда не покушались на помещичьи имения" - эта тема, как отмечала военная цензура с конца 1916 года, была очень популярной среди низших чинов8. "Между нами и ими, - писал один офицер вскоре после Февральской революции 1917 года, - пропасть, которую нельзя перешагнуть. Как бы они ни относились лично к отдельным офицерам, мы остается в их глазах барами. Когда мы говорим о народе, мы разумеем нацию, когда они говорят о нем, то разумеют демократические низы. В их глазах - произошла не политическая, а социальная революция, от которой мы, по их мнению, проиграли, а они выиграли.

При новом строе им будет легче, а нам хуже, чем было раньше - в этом они убеждены (...) Раньше правили мы - теперь они хотят править сами. В них говорят не вымещенные обиды веков. Общего языка нам не найти - вот проклятое наследие старого порядка"9. Этот социальный реванш изначально был облечен в крайние формы: в достаточно мирном контексте "февральских дней" особой жестокостью отличалось насилие, творимое моряками-кронштадтцами, которые покалечили и убили сотни офицеров10. В течение всего года отношения между солдатами и офицерами продолжали ухудшаться. Солдаты подозревали офицеров в утаивании информации, поступающей из революционного тыла, в сокрытии "настоящих приказов", офицеры были "внутренними" врагами, такими же опасными - если не больше, - чем "внешний враг", Германия. "Мы с Тамбовщины, немцы заплутают по дороге, прежде чем до нас доберутся, а барина нужно терпеть все время", - говорили солдаты11. Что до офицеров, они так

и не приняли крах прежних представлений о дисциплине, об авторитете, изменений, оформленных положениями знаменитого Приказа - 1, учреждавшего солдатские комитеты12. Через посредство этих комитетов солдаты могли участвовать в политической жизни: они представляли собой канал, по которому политические дебаты, которые велись в тылу, достигали фронта. Примечательно, что тыловые соединения политизировались быстрее всего через солдатские советы гарнизонных городов, начиная с Петрограда. Эта политизация необязательно шла теми же темпами и по таким же принципам, что и радикализация войск на фронте. В течение нескольких месяцев, вплоть до последней попытки командования установить контроль над солдатами (после поражения попытки революционного переворота 3-4 июля 1917 года)13, читай - до корниловского путча, солдатские комитеты оставались последней авторитетной структурой в армии, структурой, которая предполагала компромисс, минимальный диалог с офицерами. "Измена" генерала Корнилова спровоцировала рост масштабов насилия над офицерами: сотни из них были убиты в первые дни после провала мятежа (особенно с 29 августа по 4 сентября). Эти убийства часто сопровождались неслыханной жестокостью: офицеров пытали, калечили перед смертью (вырывали глаза и язык, отрезали уши, забивали гвоздями эполеты), вешали вниз головой, сажали на кол. По свидетельству генерала Брусилова, многие молодые офицеры кончали самоубийством, чтобы избежать ужасной смерти14. Эсеровский историк Сергей Мельгунов, автор первого крупного труда о Красном терроре15, видел в истреблении морских офицеров и юнкеров, совершенных моряками в Евпатории, Ялте, Севастополе в январе 1918 года, первые проявления ленинского террора. На самом деле, эти убийства продолжали длинный ряд схожих актов, которые задолго до октября 1917 года имели место в армии и на флоте16. В последние месяцы 1917 года около двух миллионов солдат, чаще всего вооруженных (в атмосфере всеобщего хаоса получившие увольнительную, как правило, не сдавали оружие), возвращались домой, по пути совершая разнообразные акты насилия, о которых в подробностях сообщают бесконечные отчеты, направляемые местными гражданскими и военными властями по инстанции: разграбления магазинов (особенно винных лавок и складов), групповые грабежи, вооруженные разбои, погромы в местечках, уничтожение помещичьих усадеб и их обитателей, не успевших убежать. Осенью 1917 года крестьянский бунт слился с насилием, ставшим следствием ожесточения после трех лет войны. Лишь с конца августа волнения в деревне, до тех пор относительно умеренные и ограниченные, трансформи

ровались во многих районах в настоящую Жакерию: тысячи усадеб были уничтожены - как в традиционно неспокойных регионах, где нехватка земли ощущалась наиболее остро (Казанская, Рязанская, Пензенская, Тамбовская, Саратовская, Курская, Воронежская, Самарская, Харьковская губернии), так и в прифронтовых районах (Белоруссия, Смоленская, Могилевская, Витебская губернии)17. И хотя в разграблении поместий участие принимали сами жители села, в качестве подстрекателей чаще всего выступали солдаты - как правило, вооруженные - вернувшиеся с фронта. Примечательно, что сигналы о первых грабежах, сопровождавшихся убийствами помещиков, поступили на Пасху, когда получивших увольнительную было особенно много18. Уничтожение жилищ помещиков поражало современников системным подходом: крестьяне пользовались всем, что могло им пригодиться в повседневной жизни; а все то, что свидетельствовало об ином образе жизни барина, уничтожалось, "чтобы птичка больше не возвращалась в свое гнездышко". Книги и мебель сжигали, пианино разбивали, двери разносили топором, деревья в парках вырубали, лужайки бороновали, оранжереи уничтожали, пруды осушали19. Большая Жакерия 1917 года во многих отношениях напоминала Жакерию 1905-1906 годов, в ходе которой было уничтожено 3000-4000 поместий (6-8 % от общего числа). Впрочем, в 1917 году физическое насилие - крайне редкое за 12 лет до того - против помещиков, которых уже не могла защитить никакая армия20, стало более распространенным: ненависть солдат-крестьян к помещикам, которых они часто отождествляли со своими офицерами, неоднократно давала о себе знать. Вот что произошло, например, с князем Борисом Вяземским, одним из крупных землевладельцев Тамбовской губернии 24 августа 1917 года. С весны крестьяне безуспешно требовали от князя вернуть тысячи гектаров пастбищ, которые он конфисковал у общин "в наказание" за то, что те принимали участие в крестьянских бунтах 1905 года. 24 августа 1917 года многотысячная толпа крестьян, которым придавало отваги присутствие многочисленных вооруженных дезертиров, вернувшихся в деревню, ворвалась во владение князя. Арестованный князь был тотчас "судим" импровизированным крестьянским трибуналом, который приговорил "отправить его на фронт, чтобы он научился проливать кровь, как простой мужик". По дороге на вокзал князя, которого переодели в солдатскую форму, линчевала толпа21. Помимо разрушения помещичьих домов, одной из самых впечатляющих форм демонстрации силы дезертирами, сбивавшимися в банды из сотен, а то и тысяч человек, были погромы в местечках. Они часто принимали антисемитскую окраску: погромы

белорусских городов Бобруйск, Несвиж, Смоленск и особенно Гомеля (18-20 сентября 1917 года), разграбленного бандой из приблизительно 10 ООО дезертиров, оставили после себя сотни жертв22. Эти погромы, по сути, стали продолжением жестокой практики депортации еврейского населения, систематически осуществлявшейся русской армией на западной окраине империи в еврейской "черте оседлости", ставшей зоной военных действий23. Повсюду (только за последнюю неделю сентября 1917 года были разграблены Тамбов, Брянск, Ржев, Торжок, Сызрань, Казань, Винница) насилие в отношении торговцев и всех, кто "походил на образованных и явно не пострадавших от войны"24, творилось под крики "Смерть буржуям!". Этот термин недавно вошел в политический лексикон мятежников и дезертиров, если судить по многочисленным вариантам его произнесения25. Массовый приток демобилизованных - без денежного пособия, не имеющих возможности вернуться домой, поскольку транспортная сеть была полностью парализована, - привел к резкому всплеску бытового насилия: вооруженным нападениям, кражам, дракам, грабежам магазинов в городах, где не был обеспечен общественный порядок26.

Отодвинувшее на второй план "классовую борьбу" в городской среде социальное ожесточение, распад армии, сопровождавшийся многообразными формами насилия - среди которых "реакционные" было сложно отличить от "революционных" - все это застало врасплох большинство действующих лиц политической арены революционной России. Вот три заключения, к которым пришли современники процесса эскалации насилия, порожденного распадом русской армии. Анализируя после поражения, в эмиграции, феномен большевизма, руководитель меньшевиков Юрий Мартов пришел к выводу, что большевизм можно характеризовать прежде всего как политическое выражение культуры войны и насилия, носителями которого были в 1917 году крестьяне-солдаты. Русский пролетариат качественно уступал бушующему морю "серых шинелей", и традиции русской социал-демократии, по его мнению, воплощающиеся в меньшевизме, были уничтожены. Крестьянская и солдатская стихия (анархическая неконтролируемая сила) все сметала на своем пути, радикально видоизменяя политический пейзаж. Большевизм одержал победу, поскольку он порвал - в социологическом смысле - с социалистической семьей, с рабочими корнями. "Война, - писал Юрий Мартов в июне 1920 года, - это перегной большевизма, который питает большевистский террор, делает большевизм как чудовищной экономической системой, так и чудовищной системой азиатского способа правления"27. Со своей стороны, Максим Горький видел

в "насилии солдатни", которую он не переставал осуждать в "Новой жизни", "взрыв зоологических инстинктов, русский бунт, в котором никак не участвует социалистическая психология", одним словом, анархический крестьянский бунт, выросший из азиатчины. Военное насилие, общее ожесточение, которое оно за собой повлекло, вызвали к жизни естественное насилие, глубоко укоренившееся в сознании крестьянства, русского народа. Поощрение низменных инстинктов крестьян-солдат, которым занимались "большевистские комиссары", неизбежно вело к вырождению, а затем и разгрому революции. Горький не без задней мысли цитирует Троцкого, писавшего по поводу революции 1905 года: ""Война, бесспорно, сыграла огромную роль в развитии нашей революции. Война материально дезорганизовала абсолютизм, внесла разложение в армию, привила дерзость массовому обывателю. Но, к частью для нас, война не создала революции, к счастью, потому что революция, созданная войною, есть бессильная революция. Она возникает на почве исключительных условий, опирается на внешнюю силу - и в конце концов, оказывается неспособной удержать захваченные позиции". Эти умные и даже пророческие слова сказаны в 1905 г. Троцким, я взял их из его книги "Наша революция" (...) А, между тем, эти слова не потеряли своего смысла и правды, - текущие события всею силою своею всем своим ходом подтверждают правду этих слов (...)".

Необходимо помнить, - предупреждал Горький, - что революция, начатая солдатом Петроградского гарнизона и что когда эти солдаты, сняв шинели, разойдутся по деревням - пролетариат останется в одиночестве, не очень удобным для него. Было бы наивно и смешно требовать от солдата вновь преобразившегося в крестьянина, чтоб он принял как религию для себя идеализм пролетариата и чтоб он внедрял в своем деревенском быту пролетарский социализм"28. Отметим, что сближение Горького с большевиками началось с того момента, когда последние, по его мнению, перестали поощрять массовое насилие и принялись за подавление "азиатчины русского крестьянства", восстановление порядка и государственности.

Что касается генерала Брусилова - наблюдателя с другой точки политического горизонта, он осуществил достаточно тонкий анализ того, что он назвал "большевизмом траншей", временную форму, переходный этап в феномене большевизма. Брусилов так определял этот "большевизм траншей", эту "солдатскую власть", основанную на трех требованиях: мира, земли, но также и воли - абсолютной свободы, которая отрицала любую форму государственного принуждения, любые институты, кроме тех, что являются порождением

самой крестьянской общины: "Вот тут-то проповедь большевиков пришлась по вкусу и понятиям солдат. Их совершенно не интересовал Интернационал, коммунизм и т. п. вопросы, они только усвоили себе следующие начала будущей свободной жизни: немедленно мир во что бы то ни стало, отобрание от всего имущественного класса, к какому бы он сословию не принадлежал, всего имущества, уничтожение помещика и вообще барина. Дальнейшие их надежды состояли в том, что начальства не будет никакого и никакого налога вносить никому не следует. Живи каждый, как хочет - вот и все. Как видите, программа ясная и краткая"29.

Как и большинство их современников, ни один из трех процитированных авторов не заметил в первые дни нового режима, установленного в результате государственного переворота 25 октября 1917 года, скрытый конфликт, который вскоре возник между "большевизмом траншей" солдат-крестьян и "патентованным большевизмом", большевизмом партийной верхушки, сформированной из марксистской революционной интеллигенции, к которой в течение

1917 года присоединилось определенное количество "практиков", вышедших из низов, малообразованных в политическом отношении, но готовых на любые действия, чтобы разрушить до основания "старый мир" и построить новый. Конфликт между "местническими", глубоко антигосударственными устремлениями демобилизованных крестьянских масс и централизаторскими, государственническими проектами находящейся у власти большевистской партии. Конфликт между большевистской утопией, основанной на немедленном переходе к коммунизму, и утопией крестьянской, основанной на старой народной мечте о "Земле и Воле" - "черном переделе" всех земель и самоуправлении в том виде, в каком оно выражалось в самой двусмысленности термина воля, обозначавшего одновременно и свободу и желание. В течение шести месяцев, с осени 1917 года до весны

1918 года, деревня переживала небывалые события: крестьянская утопия, казалось, наконец, осуществлялась: все земли, частные и общинные, были перераспределены согласно представлениям крестьян о справедливости30. Будучи не в состоянии контролировать крестьянскую революцию, создать за неимением кадров собственные властные структуры в деревне, большевики не препятствовали самоорганизации крестьян, позволив им завершить разрушение старого порядка. В ходе этой интермедии между падением старого государства и созданием нового, деревня пользовалась большой самостоятельностью. Это были шесть месяцев настоящей "крестьянской власти", в ходе которых ветераны Первой мировой, часто высту

павшие инициаторами нападений на "дворянские гнезда", а затем ставшие самыми активными участниками "черного передела", играли первые роли. Как только новый режим попытался восстановить авторитет государства - армии, централизованного управления, полиции - и осуществить, как это безуспешно пыталось сделать свергнутое временное правительство, реквизицию сельскохозяйственных товаров, ибо рыночные механизмы не функционировали уже несколько лет, он, этот режим, столкнулся с тем же мощным движением, которое в 1917 году проявилось в форме "самодемобилизации" возвращавшихся в родные деревни солдат. В 1918, 1919, 1920 годах крестьяне-солдаты, которые до этого в течение трех лет воевали на фронтах мировой, больше не хотели идти ни в какую армию, будь то Красная или Белая. В 1917 году они значительно поспособствовали победе нового политического и общественного устройства; они добились, чего хотели: мира, земли, свободы. Вновь поглощенные крестьянской общиной эти ветераны отказывались идти на смерть во имя высших государственных, общественных или национальных интересов, участвовать в гражданской войне, которую они осуждали как "братоубийство"31. Дезертирство приняло еще больший масштаб, чем в 1917 году: из 5 миллионов солдат, мобилизованных в Красную армию с лета 1918 года по начало 1921, по оценкам комиссии по борьбе с дезертирством, дезертировало в тот или иной момент около 4 миллионов. В рядах Красной армии никогда не сражалось более 500 тысяч солдат32. Это, разумеется, больше, чем в Белой армии, командование которой, мечтавшее восстановить старый порядок, испытывало гораздо большие трудности в массовой мобилизации крестьян, чем красные, В тылах движущихся фронтов гражданской войны миллионы дезертиров из Красной и Белой армий формировали ядро "зеленых", крестьян-партизан, ведущих в родных местах партизанскую войну против обоих лагерей, каждый из которых стремился мобилизовать их в свою армию, отнять плоды их труда и даже (в случае с белыми) отнять землю, которую крестьяне только что разделили33. "Зеленые" часто играли решающую роль в победах или неудачах того или иного лагеря34. Организованные в маленькие партизанские отряды, действующие на знакомой территории, опираясь на помощь местного населения, "зеленые" перерезали пути сообщения регулярных армий, оказывали сопротивление продотрядам, громили общественные учреждения, нападали на представителей власти на местах, будь то красные или белые. После разгрома белых (конец 1919 года)35, когда была окончательно устранена угроза восстановления старого порядка, дезертиры из Красной армии, те самые, что несколько лет до

этого дезертировали из царской армии, образовали ядро больших крестьянских повстанческих армий. В 1920-1921 годах на Тамбов-щине, на Украине, в Западной Сибири эти армии на протяжении нескольких месяцев удерживали территорию, с которой была полностью изгнана советская власть36. По примеру дезертиров 650-го пехотного полка VI армии, которые под руководством некоего Филиппова основали в июне 1917 года в Бессарабии "Свободную республику дезертиров" (где "граждане-дезертиры" предавались насилию, воплощая на практике лозунг "Грабь награбленное")37, "зеленые" создавали эфемерные "крестьянские республики". Они защищали то, что считали, если взять программу восставших крестьян сибирской Тоболыцины, "настоящим" социализмом (то есть свободу торговли, прекращение реквизиций и уничтожение всех видов эксплуатации), "настоящими" советами (избранными самими крестьянами, без иерархической структуры и без коммунистов), "настоящую" свободу (без "давления Москвы"). Они были убеждены, что в Москве ответственные за реквизиции, навязывание колхозов и за гражданскую войну в целом "коммунисты", руководимые Троцким и евреями, отняли власть у большевиков, возглавляемых Лениным, который принес мир, землю и выступал за свободу торговли38. Столкновения между "зелеными" и красными носили неслыханно жестокий характер. Возглавляемые зачастую офицерами, обучавшимися в царских военных училищах и перешедшими на сторону большевиков39, карательные отряды Красной армии использовали для уничтожения "внутреннего врага" самую современную военную технику, опробованную на полях сражений Первой мировой: бронепоезда, расстреливавшие крестьян из пулеметов40, бомбардировки деревень силами артиллерии и авиации, отравляющие вещества для "очистки" лесов, в которых прятались дезертиры и повстанцы41. Это военное насилие осуществлялось наряду с массовыми депортациями гражданского населения и казнями заложников в районах, где действовали "зеленые" оно сопровождалось также возвращением к прежним методам насилия, к которым на протяжении веков прибегали власти, дабы усмирить взбунтовавшихся крепостных, например, наказание палками. Столкнувшись с таким насилием, крестьянские повстанцы и дезертиры прибегали к методам, которые должны были устрашить противника: пытки (в военных отчетах их называли "азиатскими"), распятие и увечение трупов (вырезание глаз, языка, ушей, половых органов), потрошение трупов (при этом желудок казненного, особенно если речь шла о члене "продотряда", набивали зерном), особо жестокие виды казней42. В этих столкновениях, достигших

кульминации в 1921 году, выковывалась антинародная практика нового режима, и одновременно во властных сферах росло чувство уязвимости перед крестьянским варварством, тем самым, которое большевики поощряли несколькими годами ранее, чтобы уничтожить старый порядок. С точки зрения насилия, Россия в 1914" 1921 годы, период, который можно охарактеризовать, как второе смутное время43, была настоящей экспериментальной площадкой, на которой опробовались разнообразные формы жестокости - от самых "современных" до самых "архаичных". Из-за военизации и общего ожесточения политических и социальных отношений, были стерты границы между гражданской и военной сферой, между войной и политикой, между "внешним" и "внутренним" врагом, между насилием военным, социальным и политическим. Изучение форм насилия, начиная с примера с дезертирами, показало сложность идущих процессов: возобновление и видоизменение социальных и культурных антагонизмов, изменение образа врага, слияние - или взаимоусиление - видов насилия, обусловленных разными причинами, политическая переквалификация той или иной практики, "революционной" или "контрреволюционной". Эти многообразные формы насилия, разумеется, заслуживают того, чтобы их не воспринимали исключительно исходя только из этапа политической истории, начавшегося 25 октября 1917 года.

Примечания

1. О русском обществе как об обществе дуалистичном см.: Shanin Т. The Awkward Class. Oxford: Oxford University Press, 1972. P. 25-40.

2. По этим проблемам см.: Pethybridge R. The Social Prelude to Stalinism. London, MacMillan, 1974, особенно очерк "The impact of War". P. 73-131; Acton E. Rethinking the Russian Revolution. London: Arnold, 1990.

3. Werth N. Un Etat contre son people. Violences, repressions, terreur en URSS. // Courtois S. Werth N. et al. Le livre noire du communisme. Paris: Laffont, 1997, особенно главы I-IV.

4. Mosse G. L. De la Grande Guerre au totalitarisme. La brutalization des soci?t?s europ?ennes. Paris: Hachette, 1999. В предисловии к этому труду Стефан Одуэн-Рузо уточняет, что понятия "банализации" и "брутализации" "почти невозможно точно перевести" (Op. cit. P. XIV).

5. Ferro M. The Russian Soldier in 1917: Undisciplined, Patriotic and Revolutionary // Slavic Review. "30. 1971. P. 36-56;. Френкин M. Русская армия и революция, 1917-1918. Мюнхен: Логос, 1978. С. 69-125.

6. Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Princeton: Princeton University Press. Vol. 1, 1980. P. 363 sq.

7. В апреле 1917 года Временное правительство, будучи не в силах остановить массовое дезертирство, последовавшее за слухами о грядущем переделе земли, разрешило лицам старше 40-ка явиться домой на 6 недель для полевых работ. Большинство так и не вернулось в свои части. См.: Wildman А. The End of the Russian Imperial Army. Op. cit. P. 366-372.

8. В октябре 1916 года военная цензура XII армии уничтожила за две недели более 10 ООО писем. Лейтмотивом этих писем, отмечал глава цензурного ведомства, было следующее: "После войны нужно будет свести счеты с внутренними врагами, то есть с помещиками, которые отождествляются с высшим командным составом, пытающимся убить как можно больше простых солдат-крестьян? // См.: Революционное движение в армии и на флоте. Сборник документов. Август 1914 - февраль 1917 гг. Москва, 1967. С. 221-226, 291-296.

9. Из офицерских писем с фронта 1917 г. // Красный архив. "? 50-51.1932. С. 200.

10. Mawdsley Е. The Russian Revolution and the Baltic Fleet: War and Politics, February 1917 - April 1918. London: MacMillan, 1978. P. 25 sq.

11. Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Op. cit. Vol. 1. P. 93.

12. Принятый 1 марта 1917 года этот фундаментальный документ, настоящая "хартия солдатских прав", упразднял наиболее одиозные военно-дисциплинарные правила старого режима и позволял гражданам солдатам организовываться в "солдатские комитеты". Последние сразу же начали превышать свои полномочия, обсуждать военную стратегию, в то время как офицеры всеми силами пытались ограничить влияние этих комитетов. См.: Ferro M. La Revolution de 1917. Paris, 1967. Vol. 1. P. 196-204.

13. Смертная казнь, отмененная в марте 1917 года, была восстановлена на фронте 12 июля 1917 года. Компетенция солдатских комитетов была значительно ограничена. Об этой "офицерской контрреволюции" см.: Ferro M. La Revolution de 1917. Op. cit. Vol. 2. P. 133-140; Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Op. cit. Vol. 3. P. 112-146.

14. Примеры см. в: ЦГВИА (Центральный Государственный Военно-Исторический Архив), 2054/1/23, 2100/1/276, 2421/1/20, 2031/1/155; General Brussilov A Soldier's Notebook. 1914-1918. London, 1930. P. 144 sq.

15. Вышел на русском языке в Берлине в 1923 году. Переведен на французский в 1924 г. под заголовком "La Terreur Rouge". Paris, 1924.

16. О влиянии большевистской пропаганды на солдат, осуществлявших акты крайнего насилия против офицеров после провала корниловского мятежа, авторы двух наиболее полных трудов по русской армии в 1917 году (Аллан Уайлдмэн и Михаил Френкин, цит. соч.) не сходятся во мнениях. В то время как Уайлдмэн настаивает на стихийном характере насилия, идущего снизу, Френкин придает большое значение большевистской пропаганде, клеймящей "офицера - врага солдата", так же, как помещика и буржуа. По этому поводу он напоминает, что Ленин рекомендовал (письма от 30 августа 1917 года ЦК): "поощрять солдатские массы к линчеванию генералов и офицеров, поддержавших Корнилова" (см.: Френкин М. Русская армия и революция. Цит. соч. С. 437).

17. Доля помещичьих домов, разрушенных в сентябре-октябре 1917 года,

достигала в некоторых губерниях от одной пятой до одной четвертой всей

собственности знати. Так, в Пензенской губернии 267 из 1280 помещичьих

домов, насчитывавшихся в губернии, были разрушены; в Казанской губер-

нии - 271 из 1125. См.: Keep J. The Russian Revolution. A Study in Mass Mobi-

lization. New-York: Norton, 1976. P. 212 sq.

18. Первый документально зафиксированный грабеж крупного помещичьего имения, 16 марта 1917 года в Курской губернии, был организован группой дезертиров. См.: Крестьянское движение в 1917 г. Москва-Ленинград, 1927. С. 3; Игрицкий И. В. 1917 год в деревне. Воспоминания крестьян. Москва - Ленинград, 1929. С. 134.

19. Примеры см. в: Крестьянское движение. Цит. соч. С. 212, 242, 300; Игрицкий И. В. 1917 год в деревне... Цит. соч. С. 102 и далее; а также сборник документов, опубликованных в 1957 году в Москве, "Революционное движение в России в 1917 году" в 6 томах, особенно том, посвященный сентябрю-октябрю 1917 г.

20. С 1 сентября по 20 октября 1917 года, по подсчетам П. Н. Першина (Аграрная революция в России. М. 1966. Том 1. С. 345 сл.), было зафиксировано 5140 "массовых беспорядков" в деревнях, цифра, по всей очевидности, далекая от реальности, которая от властей ускользала все больше, и противостоять которой сил оставалось все меньше. Действительно на эти 5140 "беспорядков" приходится лишь 200 вмешательств армии, пытавшейся восстановить порядок, и из этих 200 более сорока завершилось отказом выполнять приказ.

21. Крестьянское движение... Цит. соч. С. 212; Figes О. A People's Tragedy. The Russian Revolution, 1891-1924. London: Jonathan Cape, 1996. P. 462-463.

22. Л. Гапоненко (ред.). Революционное движение в русской армии в 1917 г. Москва, 1925. С. 418 сл.; Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Op. cit. P. 233 sq.

23. Об этой практике см.: Gatrell P. A Whole Empire Walking. Refugees in Russia during World Warl. Bloomington: Indiana University Press, 1999. P. 17-23,31-32,148-149.

24. См.: Доклад о беспорядках, устроенных бандами дезертиров в Тамбове 29 и 30 сентября 1917 года // ЦГВИА, 2003/4/26/65-66.

25. Термин "буржуи" использовался в различных вариантах, особенно "баржуи" (от "баржа", что могло означать "владелец баржи"), "биржуи" (от "биржи"). О распространении в простом народе понятия "буржуй" см. новаторскую статью: Kolonitskii B.Anti-bourgeois propaganda and Anti-burzhui Consciousness in 1917 // The Russian Review, Vol. 53. 1994. P. 183-196.

26. Об атмосфере городского насилия, в создание которой огромный вклад внесли дезертиры и демобилизованные, см. статьи Максима Горького в "Новой жизни", вошедшие в сборник "Несвоевременные мысли", опубликованный на французском языке под заглавием "Pens"es intempestives, 1917-1918". Lausanne: L'Age d'Homme, 1975.

27. Мартов Ю. Мировой большевизм. Берлин, 1923. С. 24.

28. "Новая жизнь", - 9 (223). 13 января 1918.

29. Брусилов А. А. Солдатский дневник. Цит. соч. С. 67.

30. Земли распределялись согласно сложным правилам; принималось во внимание одновременно и количество едоков, и взрослых работников, способных обрабатывать семейный надел. Среди недавних работ по крестьянской революции 1917-1921 гг. см.: Figes О. Civil War, Peasant Russia. The Volga Countryside in Revolution. Oxford: University Press, 1989.

31. Figes О. The Red Army and Mass Mobilization during the Russian Civil War. Past and Present. - 129. 1990. P. 206 sq.

32. Figes О. The Red Army... Art.cit. P. 184 sq.

33.Osipova T. Peasant Rebellions // V. Brovkin (dir.) The Bolsheviks in Russian Society. New Haven: Yale University Press, 1997. P. 154-176; Brovkin V. Behind the Front Lines of the Civil War. Princeton University Press, 1994, особенно главы V и VI; Werth N. Un "tat contre son people. Violences, repressions, terreurs en Union sovi?tique. - в: Courtois S. Werth N. et al. Le Livre noir du communisme. Op.cit, особенно глава IV.

34. Так, летом 1919 года мощные крестьянские восстания против советской власти в Поволжье и на Украине позволили белым армиям адмирала Колчака и генерала Деникина прорвать оборонительные рубежи Красной Армии на сотни километров. Впрочем, несколько месяцев спустя бегство колчаковцев было ускорено восстанием сибирских крестьян-дезертиров, возмущенных восстановлением прав помещиков на землю.

35. Белая армия под командованием барона Врангеля продолжила сопротивление и была разгромлена лишь вследствие завоевания Красной армией Крыма, последнего бастиона белых в ноябре 1920 года. Впрочем, исход гражданской войны был ясен уже к концу 1919 года, после поражения белых армий генерала Деникина и адмирала Кочака.

36. Среди последних работ о крестьянском восстании на Тамбовщине см. собрание документов под редакцией В. П. Данилова и Т. Шанина "Крестьянское восстание в Тамбовской губернии, Антоновщина", Тамбов, 1994. Часть этих документов была переведена на французский язык Жан-Луи Ван Реге-мортером. См.: RegemortervanJ.-L. L'Insurrection paysanne de la r?gion de Tambov. Luttes agraires et ordre bolchevik, 1919-1921. Paris: "d. Ressouvenances, 2000.

37. Об этом эпизоде см.: Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Op. cit. Vol. 2. P. 77-79.

38. Отчет Народного Комиссариата по Военным Делам за 1921 год. М. 1922. С. 170 сл.; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы. T. 1.1918-1922. М.: РОССПЭН, 1998. С. 363-379.

39. В их числе Михаил Тухачевский, который "отличился" в безжалостном разгроме восстания крестьян на Тамбовщине (лето 1921 года), до этого подавив Кронштадтский мятеж. Среди других видных красноармейских военачальников, обучавшихся в императорской военной академии, проявивших себя в борьбе с "кулацкими бандитами" в 1920-1922 годах, мож-

но назвать Николая Какурина, Сергея Каменева, Бориса Шапошникова и многих других.

40. Яров С. В. Крестьянские волнения на северо-западе Советской России в 1918-1919 гг. // В. П. Данилов, Т. Шанин (ред.). "Крестьяноведение". М. 1996. С. 45 сл.

41. Там же. С. 226-227.

42. "Представителей советской власти", попавших в руки к "зеленым", чаще всего топили, зарывали живьем в землю по шею и оставляли так на съедение животным или распинали после долгих пыток. См.: Figes О. Peasant Armies // Е. Acton, V. Cherniaev et W. Rosenberg (dir.). Critical Companion to the Russian Revolution, 1914-1921. London: Arnold, 1997. P. 377.

43. Генерал Деникин в своих мемуарах ("Очерки русской смуты", вышли в Париже в 1921-1926 годах) первым охарактеризовал 1917-1922 годы как второе "Смутное время", отсылая к первому "Смутному времени" в России начала XVII века. Позже американский историк Ларе Ли воспользовался этим определением, чтобы охарактеризовать 1914-1921 годы в своей работе "Хлеб и власть в России, 1914-1921" (Bread and Authority in Russia, 1914-1921. Berkeley: California U.P. 1990). Данный подход к рассматриваемому периоду направлен на то, чтобы принять во внимание элементы преемственности между Первой мировой войной и гражданскими войнами в России, используя такие понятия как "культура войны" или "брутализация".

ГЛАВА 3

Большевики и реставрация "государственности" (1917-1922)*

Сегодня крестьянин, наконец, понял, что такое государственность и признал моральную законность разверстки. Мы можем с гордостью утверждать: за три года психология наших крестьян изменилась больше, чем за весь предыдущий век.

М. Калинин. Речь, произнесенная в трехлетнюю годовщину Октябрьской революции, 7 ноября 1920 года'

I

Нам нужен хлеб, будь то добровольно или принудительно (...) Перед нами стояла дилемма: или пытаться получить хлеб добровольно, путем удвоения цен, или же непосредственно перейти к репрессивным мерам (...) Теперь же я прошу вас, граждане и товарищи, совершенно определенно сказать стране: да - этот переход к принуждению является, безусловно, сейчас необходимым"1.

Эти сильные слова не принадлежат ни Ленину, ни какому-либо другому руководителю большевиков. Их произнес 16 октября 1917 года, за неделю до большевистского переворота, Сергей Про-копович, министр продовольствия последнего Временного правительства, известный либеральный экономист, один из руководителей массового кооперативного движения в России, горячий сторонник децентрализации и рыночной экономики.

* Les bolcheviks et la restauration du "principe de l'?tat" (1917-1922) // S. Courtois (dir.). Origines et emergence des r?gimes totalitaires en Europe. Paris: L'?ge d'Homme, 2001. P. 112-127, 371-375.

Они свидетельствуют о резкой перемене в 1917 году взглядов либеральных и технократических элит, которые в марте 1917 года выражали глубокое неприятие государства, рассчитывая на минимизацию

его роли, на реальную децентрализацию власти, на создание форм местного самоуправления по образцу земств после демонтажа того, что они считали "репрессивными институтами царского государства" и победы в войне2.

Полгода спустя, перед лицом падения авторитета власти на всех уровнях экономические, технократические, военные элиты - от кадетов до меньшевиков, - шокированные растущей волной жакерии в тылу и дезертирством с фронта, не видели иного выхода, кроме возвращения к порядку, к "государственности". В условиях хаоса осени 1917 года это возвращение представлялось возможным в условиях военной диктатуры "сильного человека" - Корнилова или Керенского, одним словом, раз уж речь зашла об аналогиях между русской и Французской революциями, нового Бонапарта.

В действительности, Бонапартом стал Ленин с большевиками, которым за несколько лет удалось, к всеобщему удивлению, не только удержаться у власти больше семидесяти двух дней Парижской коммуны (еще один образец для подражания для Ленина), но и создать в разгар хаоса, этого нового "смутного времени"3, каким стала для бывшей царской империи гражданская война, новый тип "сверхгосударства", одновременно примитивного и жестокого4. С 1918 года видные либералы, такие как В. Маклаков или П. Милюков, которых никак нельзя заподозрить в проболыпевистских симпатиях, не сомневались в способности новых властей "восстановить государство". "Новое правительство, - писал В. Маклаков, - начало восстанавливать государственный аппарат, возвращать порядок, бороться с хаосом. В этой области, большевики проявляют энергию, скажу больше: несомненный талант?5.

1918-1922 годы долгое время рассматривали только под углом противостояния революционных ("красные") и контрреволюционных ("белые") сил. В действительности, эти годы гражданской войны, отмеченные многообразием конфликтов ("красные" против "белых", "зеленые" - крестьяне-дезертиры, уклоняющиеся от призыва и сопротивляющиеся продразверстке, - против "красных" и "белых", украинцы против русских, горожане против селян, молодые крестьяне, отвергшие узы патриархальной семьи, против "бородатых"6 и т. д.), были прежде всего временем растущего напряжения между общественными силами: крестьянством, центробежными национальными, желавшими продолжить начатую в 1917 году антигосударственную - или антицентрализаторскую и антирусскую - революцию с местническим содержанием7 и политическими ("красные", но также и "белые"), которые стремились восстановить

государство, ослабленное в ходе событий 1917 года, противопоставить государственность стихии (неконтролируемой силе бушующих социальных сил), вернуть временно утерянный контроль города над деревней, мобилизовать необходимые людские и материальные ресурсы на борьбу с врагом.

В этом предприятии большевики преуспели лучше своих оппонентов, поскольку имели политический проект, основанный на культе государства, на терроре как на примитивном, но эффективном орудии государственного строительства, на централизации, государственном регулировании экономики, умелой политике инструментализации социальных конфликтов и поощрении тех, которые их устраивали, на радикальной идеологии, оправдывавшей использование силы и предлагавшей ряд логичных "решений".

А у их монархических противников не было иного проекта, кроме иллюзорного возвращения к легендарному героическому прошлому8. Что же до социалистов-революционеров, идеи которых когда-то разделялись очень многими9, они оставались приверженцами децентрализации власти, что лишало их возможности разработки конкретных перспектив организации и строительства государства10.

Анализ большевистской практики восстановления государства требует учитывать два аспекта:

- с одной стороны, европейский контекст, контекст первой мировой войны, фундаментального события, которое повсюду сопровождалось усилением роли государства в регулировании экономики, ростом контроля над гражданами, мобилизацией ресурсов, брутали-зацией11 поведения людей и социальных слоев;

- с другой стороны, контекст бывшей Российской империи. Специфика большевистской практики тем более очевидна, если сравнить ее с практикой их политических оппонентов. Новой была не столько практика реквизиций, применявшаяся всеми сторонами конфликта, новацией стала "классовая природа" реквизиций, проводимых большевиками, для которых в дефиците хлеба были виноваты "кулаки", утаивающие зерно и тем самым льющие воду на мельницу классовой борьбы.

Поскольку этот аспект уже был тщательно проанализирован, я не буду распространяться по поводу ленинской теории государства12. Ограничусь тем, что напомню его формулу: "Государство - это мы"13 - краткая форма другого уравнения, выведенного Лениным в 1920 году: "Пролетариат = Российская коммунистическая партия = Советская власть"14. Это определение и представления о государстве в том виде, в котором они формулировались в речах болыневистско

го руководства в первые месяцы нового режима, отличает расплывчатость. Единственный пункт, в котором сходятся все: государство будет диктаторским, или его не будет вообще. "Только государство, представленное центральной властью, может решить нашу гигантскую задачу государственного регулирования экономики" (Воззвание Совета народных комиссаров от 29 мая 1918 года)15; трудармии есть "строители нового государства, государства труда" (Ленин, 22 мая 1918 года)16; "сила государственного принуждения - основная мера нашей деятельности. Все должно подчиняться восстановлению государственности" (А. Цюрупа, народный комиссар продовольствия, 4 июня 1918 года)17.

В фокусе моего внимания - прежде всего большевистская практика восстановления государства, которая заключалась в утверждении примитивной, жестокой формы власти и политического контроля над обществом и экономикой по военному образцу, имеющей две жизненно важные цели: мобилизовать людей на борьбу, обеспечить продовольствием и сырьем армию и города, бастион новой власти.

Восстановление того, что большевики называли государственностью, как мне кажется, не следует исключительно из ленинской теории, это результат политического прагматизма, импровизации и оппортунизма, проявившегося, например, в заимствовании большевиками в октябре 1917 года аграрной программы социалистов-революционеров; в решении ввести в состав Красной армии офицеров бывшей царской армии; в умелой инструментализации национальных и социальных конфликтов: создание с 1918 года армянских отрядов, которым было поручено подавлять мусульманские восстания в Туркестане18; латышских отрядов и частей, сформированных из австро-венгерских военнопленных, для подавления в мае-июне 1918 года первых крупных крестьянских антибольшевистских выступлений19; отрядов продар-мии, состоявших из безработных и городского люмпен-пролетариата, для насильного изъятия хлеба, "захваченного кулаками"20.

Восстанавливая государство, большевики продемонстрировали несомненный талант. Они действовали в трех направлениях:

- подчинение, бюрократизация и огосударствление автономных учреждений, родившихся в ходе революционных событий 1917 года (советы, заводские комитеты, красногвардейцы, профсоюзы)21;

-поглощение технократических учреждений, возникших в ходе войны (бывшие военно-промышленные комитеты были поглощены новым Высшим советом народного хозяйства, структурой, рожденной большевистским режимом, практически с той же организацией и тем же персоналом)22;

- создание новых институтов, которым были приданы диктаторские и чрезвычайные полномочия: ЧК; продармии - государства в государстве, каковым являлся Народный комиссариат продовольствия; Красная армия - центр военно-экономического механизма мобилизации и управления всеми человеческими и сырьевыми ресурсами.

Одна из самых сложных проблем исследования большевистской практики строительства государства - общественное измерение политики, ее действующих лиц и исполнителей. Моше Левин так характеризует процесс: "Отчаянное предприятие по строительству государства на основе широкой социальной базы, в которую входят и элиты, и плебейские элементы"23. В отличие от своих оппонентов, большевикам действительно удалось "прочесать редкой гребенкой". Они "соорудили" аппарат из чиновников и гражданских и военных кадров старого режима, перешедших на их сторону (но оставшихся на подозрении), и плебейских элементов, которые компенсировали слабость своего политического образования несомненной активностью, преданностью новому большевистскому порядку. Большевики обеспечили благожелательный нейтралитет и даже поддержку некоторых военных и гражданских специалистов (спецов), которые увидели в большевистском предприятии по восстановлению государственности (и нации, поставленной под угрозу иностранной интервенцией, поддержанной белыми) оплот против анархии, против "азиатчины? "темных крестьянских масс"24. Одновременно большевики вербовали сторонников из среды городских плебейских элементов, из крестьян-солдат, особенно самых молодых, для которых годы войны и революции означали также разрыв с традиционной патриархальной семьей, а также из того слоя, который один проницательный наблюдатель назвал "полуинтеллектуалы"25. Всех объединяло желание реванша или продвижения по социальной лестнице, стремление интегрироваться в новый режим. Многие из них "вошли в политику" до октября 1917 года в одном из бесчисленных учреждений, родившихся в ходе революционных событий26, и были готовы на все, чтобы не вернуться "к прежней рутине завода, казармы или сохи"27. Уже имеющиеся работы о комитетах крестьянской бедноты, партийных активистах в деревне и городе, продовольственных отрядах позволяют нам сегодня подойти к этому социальному измерению политики, которым долго пренебрегали, более четко определить природу явления "плебеизации" новой власти28, понять то, как новой власти удалось инструментализировать потенциал насилия в крайне поля-ризированном обществе. Разумеется, при анализе насилия, осущест

влявшегося большевистским режимом в эти годы, должно учитывать взаимодействие между политическим насилием "сверху" (как оно раскрывается в трудах большевистского руководства, которые нельзя квалифицировать иначе, как призывы к убийству и уничтожению29) и социальным насилием "снизу", ставшим следствием взаимоусиления двух явлений - традиционного крестьянского насилия, частично перенесенного на городскую почву (особенно вызванного массовыми перемещениями населения в ходе войны), и общей брутализацией социальных отношений как следствия Первой мировой войны.

II

Широкое движение христианского возмущения против государства", - так Пьер Паскаль характеризовал в октябре 1917 года то, что происходило в России. Проницательное замечание (вне зависимости от того, согласны вы или нет с определением "христианское"), которое постоянно подтверждали со времен выхода труда Марка Ферро все работы о 1917 годе, фокусировавшиеся не только на политической истории "на высшем уровне", но и принимавшие во внимание "масштаб общественного"30. Крах всех ветвей власти, разрушение гражданских и военных институтов были в центре революционных процессов 1917 года. С марта по октябрь 1917 года трем сменявшим друг друга временным правительства так и не удалось создать действенные государственные структуры31, способные противостоять ширящемуся влиянию альтернативных институтов, возникших в революционном обществе: советы, заводские и солдатские комитеты, красногвардейцы, профсоюзы. Все эти институты, несмотря на безуспешные попытки их огосударствления, имели ярко выраженный местнический характер и даже претендовали на самоуправление.

Дальше всего процесс самоуправления зашел в деревне (жители которой составляли более 80 % населения страны). В нем воплощалось глубокое недоверие крестьянства к государству32. В течение 1917 года центральные власти были неспособны остановить процесс создания крестьянских комитетов, возникавших "снизу". Осенью 1917 года осуществились вековые чаяния русского крестьянства, которые заключались в требовании аграрной реформы и "воли" - воли без границ, основанной на отрицании любой внешней власти над деревней и устранении "чиновников, вредных для трудового народа"33. В этом вакууме власти крестьяне захватывали земли крупных помещиков и тех, кто вследствие реформ Столыпина оставил общину и стал частным собственником земли. Крестьяне положили начало са

моуправлению посредством традиционных институтов, среди которых ведущую роль играла деревенская община, обреченная было на смерть, но воскресшая благодаря крестьянской революции. Община зимой 1917-1918 годов успешно осуществляла аграрную реформу - согласно представлениям о справедливости, соответствовавшим эгалитаристским идеалам крестьян34. До весны 1918 года никакой "советской власти" в деревне не существовало; были, конечно, какие-то советы на уровне уезда, где ведущую роль играли эсеры, но реальная власть по-прежнему принадлежала общинам. Таким образом, деревня приобрела небывалый опыт "крестьянской власти", основанный на двух вековых требованиях: "земли и воли". Это был триумф крестьянской утопии, жизни "без государства", вдали от городов, этих центров власти, практически утративших функции торговых центров, поскольку с 1915 года, после введения режима военной экономики и последовавшей за этим прогрессирующей дезорганизации, все экономические связи были разорваны35.

Второй основной фактор, помимо отрицания и распада государства - новый социальный раскол, возобновление конфликтов и рост насилия, обнажившего факт крайней поляризации расколотого общества: низы против верхов, солдаты против офицеров, голодные горожане против "сытых крестьян", рабочие против хозяев. "Революция - не что иное, как погром, основанный на чувстве мести, ненависти и разочарования", - писал Максим Горький, который не переставал обличать в "Новой жизни" "насилие солдатчины", "вспышку зоологических инстинктов", "русский бунт36, в котором социалистическая психология не играет никакой роли, а проявляется азиатчина"37. Одно из самых точных наблюдений этого климата "войны плебеев против привилегированных классов" (Максим Горький), "реванша крепостных" (князь Львов), было сделано генералом Деникиным, будущим командующим белыми силами, который в конце октября 1917 года был вынужден инкогнито, в вагоне третьего класса отправиться на юг России, где он надеялся создать армию, состоявшую в основном из офицеров, которая поведет борьбу против большевистской власти38. В ходе путешествия генерал Деникин сделал два важных открытия: масштаб ненависти "маленьких людей" к буржуям (этот термин, недавно вошедший в лексикон "масс"39, обозначал интеллигенцию, студентов, коммерсантов, офицеров, "богачей" в целом) вырос. Деникин пришел к очень грустным выводам относительно потенциала большевиков, если им удастся ввести в нужное русло "жажду социального реванша" и перевести на язык классовой борьбы эту враждебность. Второе открытие, по важности не уступав

шее первому: появилось бесчисленное множество "маленьких людей", вошедших в политику, членов различных комитетов, советов, полных решимости извлечь пользу из того кусочка власти, который давал им тот или иной мандат, и не возвращаться в прежнее состояние. В действительности, генерал Деникин открыл для себя контуры функционирования и социологию новой власти...

III

В этом контексте политика большевиков развивалась в двух направлениях. Конец 1917 - весна 1918 годов: поощрение и инстру-ментализация социального насилия с целью довершения разрушения "старого мира". С весны 1918 года: восстановление порядка и строительство нового государства. Ленин, как и большинство других большевистских лидеров, непоколебимо верил во всемогущество нового государства "диктатуры пролетариата", способного осуществить настоящую социальную инженерию, содействовать развитию производительных сил, изменить ход Истории, вывести Россию из вековой отсталости. Наша революция, - писал Троцкий, - положила конец нашей "оригинальности", она продемонстрировала, что история не создала для нас особых законов. Каменев, со своей стороны, объяснял, что "Мы не буржуазия, а социалистическая республика, и можем производить опыты, которых не в силах производить ни одно государство?40. Приведу еще одну цитату из Ленина, восхищавшегося моделью капитализма немецкого государства: "Наша задача, - писал он в мае 1918 года, - учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание еще больше, чем Петр ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства?41. "Варварство", о котором здесь идет речь, это прежде всего крестьянское варварство, "азиатчина" сельских масс, которую клеймил Ленин, будучи одновременно и русским интеллигентом, и марксистом, для которого именно поведение консервативного крестьянства стало решающим в судьбе Парижской Коммуны, на которую так любили ссылаться в первые месяцы своей власти большевики.

Битва за хлеб", начатая большевистским руководством в мае 1918 года, когда все полномочия были переданы Народному комиссариату продовольствия, настоящему государству в государстве, представляет собой, разумеется, специфический ответ на конкретную ситуацию: кризис торговых взаимоотношений города и деревни

(начавшийся задолго до октябрьского переворота), который в начале весны 1918 года привел к серьезным трудностям в снабжении оплотов новой власти - городов,. Но эта "битва" была не только экономической. Большевики решили при помощи "продовольственной диктатуры" навязать "государственность? "мелким собственникам, которые страшатся организации, дисциплины?42. Пришло время, объяснял Ленин 29 апреля 1918 года, "повести беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии"43. Несколькими годами позднее Карл Радек излагал принципы политики, которую вели большевики весной 1918 года: "Крестьянин только что получил землю, он только что вернулся с войны в деревню, у него было оружие и отношение к государству, весьма близкое к мнению, что такая дьявольская вещь как государство вообще не нужно крестьянину (...) Нужно было сначала разъяснить ему весьма грубыми средствами, что государство не только имеет право на часть продуктов граждан для своих потребностей, но оно обладает и силой для осуществления этого права?44.

Сила государства" проявляется и развивается через: -отряды "продовольственной армии" (продармии), ответственные за реквизицию сельскохозяйственной продукции. Эта "продовольственная армия", которая в момент расцвета (конец 1920 года) насчитывает около 270 тысяч человек, являет собой в действительности разнородную совокупность вооруженных ополченцев, иногда соперничающих друг с другом, зачастую не поддающихся контролю, подчинявшихся в основном Народному комиссариату продовольствия, ЧК, Народному комиссариату путей сообщения и даже профсоюзам и заводским комитетам45;

- военные комиссариаты (военкоматы), в обязанности которых с лета 1918 года входил призыв на воинскую службу в районах, находящихся под контролем большевиков46;

-уездные комитеты ЧК. Интересный факт: в августе 1918 года в губерниях, находящихся под контролем большевиков, было 365 уездных комитетов ЧК, то есть в два раза больше, чем партийных комитетов47! За три года (конец 1918 - конец 1921 годов) ряды ЧК росли очень быстрыми темпами - с 37 тысяч до 260 тысяч гражданских и военных сотрудников48;

- комитеты крестьянской бедноты (комбеды) - осенью 1918 года в них входило около 170 тысяч "активистов", - обязанные конфисковывать у "кулаков" "укрытые излишки" и брать под свой контроль местные комитеты и советы, в которых до сих пор ведущую роль играли эсеры. Уточним, что выражение "крестьянская беднота" не со

всем соответствует действительности. На самом деле большая часть комбедов состояла не из местных бедных крестьян - членов деревенской общины; в них набирали в основном тех, кто порвал с деревней: чаще всего это бывшие крестьяне, которые еще до войны ушли на заработки в город, или молодежь, мобилизованная в годы "империалистической войны". Многие из них "вошли в политику", участвуя в солдатских комитетах, возникших в ходе февральской революции 1917 года, а затем вступили в большевистскую партию. Вернувшись из окопов травмированными, ожесточенными, часто вооруженными, они были полны решимости покончить, в том числе насильственными методами, с властью главы семьи и "начать все с чистого листа". Для них большевизм был одновременно восстанием против традиционного порядка и обещанием освободительных перемен.

Учитывая задачи, которые они были призваны выполнять: силой отнимать плоды труда других и мотивацию, которой они руководствовались: власть, чувство ненависти к "богачам", перспектива участия в дележе добычи - можно вообразить, какими были эти первые представители большевистской власти в деревне, настоящие местные тираны, которых крестьяне называли новыми опричниками^.

Процесс "восстановления государства", который историк Михаил Френкин справедливо охарактеризовал как первую крупную "контрреволюционную операцию", успешно осуществленную в русской деревне со времен подавления царским государством жакерии 1906-1907 годов50, разворачивался в климате небывалого насилия и абсолютного произвола. Он часто выливался в "грязную войну", в ходе которой новый режим вырабатывал многочисленные силовые методы51. В этой спирали насилия смешивались "архаичная" жестокость, к которой на протяжении веков прибегали власти для усмирения восставших крепостных (например, публичное наказанием палками или плетью), и "современные" виды насилия, направленные на уничтожение "внутреннего врага" (депортация или заключение в концлагеря населения целых деревень, массовые расстрелы заложников, выбранных из членов семей мятежников или дезертиров). Возглавляемые зачастую офицерами, обучавшимися в царских военных училищах и перешедшими на сторону большевиков, как только те продемонстрировали намерение подавить крестьянский бунт52, карательные отряды ЧК использовали самую современную военную технику, опробованную на полях сражений Первой мировой. Помимо этого насилия (к которому прибегали и белые, также занимавшиеся беспощадными реквизициями, насильственными мобилизациями, прибегавшие к террору против "зеленых бандитов", но которым так

и не удалось создать устойчивый административный аппарат, способный объединить военное и государственное начала), большевики организовали систему контроля над кадровой политикой и открыли широкие возможности карьерного роста для тех, кто к ним присоединялся. В государстве, которое поставило себе задачу контролировать все экономические и финансовые сферы, количество вакантных мест в "аппарате" было значительным: в 1921 году гражданских чиновников насчитывалось в 5 раз больше, чем в 1917, и это в стране, уровень производства в которой упал в 8 раз! Постепенно режим пускал корни в деревне. Расширялась, пусть еще не слишком частая, сеть местных партийных ячеек. В течение 1918 года уездные и губернские советы, "большевизированные" после жестокого изгнания эсеров, потеряли всю политическую самостоятельность и трансформировались в простые административные органы, подчинявшиеся Народному комиссариату внутренних дел. Шел также процесс укрепления новой власти в городах, где с весны 1918 года большевики взяли под свой контроль местные советы, заводские комитеты, профсоюзы, организации, в которых эсеры и меньшевики с конца 1917 года усиливали свои позиции. Захват контроля, который сопровождался террористическими актами, осуществлявшимися ЧК, и политическими маневрами, проходил в несколько этапов. В 1918 году он ограничивался созданием организаций со смутными прерогативами и неопределенной иерархией, нередко конкурирующих между собой: ЧК, исполнительные комитеты советов, местные ячейки РКП(б) (часто враждующие с коммунистическими ячейками исполкомов советов), комитеты по снабжению, подчинявшиеся трем-четырем властным структурам, комитеты крестьянской бедноты, революционно-военные комитеты (ревкомы). Между этими различными структурами часто возникали конфликты о разграничении полномочий, которые отражались на самой Коммунистической партии. Процесс централизации власти еще не был завершен: в августе 1918 года секретариат Центрального комитета поддерживал связь лишь с третью уездных комитетов партии; в марте 1919 года во время VIII съезда ЦК РКП(б) последний поддерживал контакт с 219 местными организациями, но 113 по-прежнему практически не получали инструкций из МосквьС3. VIII съезд, создание Оргбюро и Политбюро ЦК РКП(б) знаменовали собой важный этап на пути к централизации. В течение 1919 года централизация все в большей степени одерживала верх над местничеством и центробежными тенденциями, заложенными в 1917 году; второй съезд исполкомов Советов (июнь 1919 года) более четко разграничил права, обязанности и взаимоотношения различных аппа

ратов и институтов. Тем не менее, при чтении внутренних отчетов партии или ЧК, переписки руководства54 за эти годы мы видим, как сложно было центральным властям получить достоверную информацию о происходящем на местах, насколько слабо они контролировали действия местных представителей "советской власти". Привыкшие действовать в условиях произвола и бесправия, знакомые только с языком силы, эти "государственные деятели" часто не поддавались контролю, на что регулярно сетовали центральные власти55. Чтобы исправить положение вещей, Центр направлял своих "уполномоченных", которые "дублировали" местные власти, контролировали их, наказывали тамошних чиновников, виновных в "злоупотреблениях", "излишествах", "уклонах от генеральной линии", "преступных действиях". Но каким было представление этих "государственных уполномоченных" о "правильном функционировании" учреждений? Вскоре руководство поняло политическую выгоду, которую можно было извлечь из инструментализации так называемых "злоупотреблений" на местах: Сталин очень умело эксплуатировал тему перегибов56, ставших одним из центральных понятий риторики и практики сталинизма.

В контексте трудностей централизации, неопределенности границ полномочий, общей недисциплинированности местных представителей государства, военная модель организации выглядела, безусловно, наиболее эффективной. Я не буду здесь настаивать на том, что эта модель занимала центральное место в теории ленинизма57. Подчеркну только, что Красная армия в 1918-1921 годах представляла собой настоящую "экспериментальную лабораторию", модель большевистских методов управления, модель большевистского государства в его первоначальном виде ("Создать армию, значит создать государство", - писал Троцкий58), которую Владимир Бровкин справедливо охарактеризовал как "орган по военно-экономической мобилизации"59. Красная армия действительно поначалу была огромным военно-экономическим конгломератом, который ставил себе на службу наиболее производительные - или наименее разрушенные - сектора национальной экономики. В 1919-1920 годах 70% промышленных рабочих страны, которые сами по себе подчинялись военной дисциплине в рамках "всеобщей трудовой мобилизации", работали на нужды армии. Будучи военным институтом, Красная армия отличалась противоречивыми чертами. Мобилизация пяти миллионов солдат с лета 1918 по конец 1920 годов, безусловно, свидетельствовала о росте сети военных комиссариатов. Но из этих пяти миллионов, по данным Центральной комиссии по борьбе с дезертирством, дезер

тировало более 3 миллионов 700 тысяч человек60! В рядах Красной армии никогда не сражалось одновременно более 500 тысяч человек. В ней было больше дезертиров, чем в любой другой армии; но в то же время ее бойцы чаще всего вступали в большевистскую партию: из полутора миллионов человек, вступивших в партию с октября 1917 по март 1921 года более половины, в основном крестьяне, пополнили армейские ряды РКП(б)61. Именно в армии ускоренными темпами осуществлялись ликвидация безграмотности, велась активная пропагандистская работа. Служба в армии обеспечивала вхождение в новые советские учреждения и карьерный рост. В 1922 году младшие офицеры Красной армии составляли более 80 % советских чиновников в деревне и маленьких городах, применяя свой "командный стиль" в руководстве местной администрацией, настоящей ассоциацией "бывших фронтовиков"62.

Красная армия была также местом, где опробовалось привлечение "военных специалистов" старого режима, десятки тысяч которых работали в военно-экономическом аппарате. Среди наиболее значительных (или получивших наибольшую известность) случаев такого подтягивания резервов, назовем генерала Брусилова и 14 000 офицеров бывшей царской армии, присоединившихся к Красной армии во время советско-польской кампании во имя "русского национал-большевизма?63.

Военная модель, будучи синонимом "эффективности" и успеха, послужила после победы над белыми примером для экспериментов, которые должны были стать "кратчайшим путем к коммунизму". Одним из наиболее ярких была "милитаризация труда", которую особенно яростно отстаивал Троцкий. В своем письме Ленину от 27 февраля 1920 года Троцкий так объяснял свое видение военной модели, примененной ко всей совокупности социальных отношений: Наши армии будут перестроены для решения экономических задач, специалисты по производству заменят военных специалистов... Штабы будут отправлять инструкции на трудовой фронт: по заготовке леса, сбору урожая, ремонту паровозов. Мобилизационная директория приготовит списки всех опытных и компетентных специалистов, и каждый вечер тысячи телефонов будут звонить в штабах, передавая отчеты о наших завоеваниях на трудовом фронте. Несколькими неделями позже, на IX съезде РКП(б) Троцкий развил свою концепцию милитаризации труда в социалистическом государстве, основанную на праве диктатуры пролетариата направлять каждого трудящегося туда, куда сочтет нужным государство. Согласно этой концепции рабочие были лишь рабсилой, а крестьяне - мужицким сырьем64.

Введенный поначалу на железных дорогах, затем распространившийся на тысячи предприятий режим "милитаризации труда", который означал запрет забастовок, навязывание строжайшей дисциплины65, полное подчинение профсоюзов и фабрично-заводских комитетов интересам производства, вскоре стал применяться в отношении демобилизованных солдат, вынужденных вступать в ряды "трудовых армий?66. Наиболее крайней формой этой всеобщей вербовки стал проект "государственного регулирования крестьянского хозяйства", разработанный Н. Осинским, одним из руководителей Народного комиссариата земледелия, в сентябре 1920 года. Настоящий "теоретический апофеоз военного коммунизма?67, этот проект68, основанный на идее, согласно которой "государственная милитаризация экономики и введение всеобщей трудовой повинности должны распространяться прежде всего на сельское хозяйство", предусматривал создание во всех деревнях посевных комитетов, которые, пользуясь исключительной монополией на семенной фонд, воплощали бы в жизнь план по обработке земли, разрабатывавшийся на самом высоком политическом уровне. Согласно Осинскому, "государственное регулирование частного крестьянского хозяйства" (которое на этом этапе еще не подразумевало коллективизацию), являлось третьей фазой процесса, начатого в мае 1918 года с введения "продовольственной диктатуры" и продолжившегося в начале 1920 года "милитаризацией труда". Крестьянство, доказывал Осинский, было уже "политически зрелым", чтобы перейти к этой "новой фазе": его "мировоззрение" за три года глубоко изменилось. Оно восприняло принцип государства, социалистического государства, заменившего буржуазные стимулы производства здоровым стремлением к труду, поощряющимся и организованным методами государственного принуждения69. Осинский призывал к великому крестовому походу [...] под руководством армии инструкторов, пропагандистов, организаторов и крестьян, охваченных порывом энтузиазма, воодушевленных идеей трудиться на благо государства70. Этот проект остался мертворожденным. Спустя несколько недель после публикации брошюры Осинского мощные крестьянские восстания охватили сельскохозяйственные районы, наиболее затронутые реквизициями последних лет: Тамбовскую губернию, все Среднее Поволжье, Западную Сибирь. В начале марта 1921 года Кронштадтский мятеж и крестьянские восстания вынудили режим сдать позиции и провозгласить НЭП. Ленин признал, что "мы сделали ту ошибку, что решили произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению. Мы решили, что крестьяне по разверстке дадут нужное нам количество

хлеба, а мы разверстаем его по заводам и фабрикам, - и выйдет у нас коммунистическое производство и распределение?71.

Воспитанные на "силовых методах" гражданской войны многие "активисты", которые сотнями тысяч наводнили нарождающийся государственный аппарат, были глубоко дезориентированы поворотом к НЭПу, отказом от "военного коммунизма", который должен был привести к собственно коммунизму. Привычки, приобретенные в ходе предыдущих лет, стали их второй натурой. Как сообщал один из представителей большевистского руководства в ходе поездки на периферию в мае 1921 года, местные чиновники были убеждены, что - продразверстка, отмененная на X съезде РКП(б) и замененная натуральным налогом, будет восстановлена осенью. "Местные власти, - писал он, - не могли рассматривать крестьян иначе как природного саботажника по отношению к советской власти"72. Двумя годами позже высокопоставленный сотрудник ОГПУ рапортовал Феликсу Дзержинскому: У наших чекистов ностальгия по годам, когда сажать, грабить, налагать огромные контрибуции на буржуазию было хлебом насущным. Они переживают свое положение мелких чиновников как опалу... В настоящий момент мы присутствуем при прогрессирующем вырождении наших людей. Если ничего не будет сделано, государство рискует оказаться без аппарата73. Замечательное признание, выражающее саму суть функционирования системы: постоянная необходимость прибегать к практике насилия, которая в 1917-1922 годах, с точки зрения большевиков, дала замечательные результаты. Эта динамика насилия в центре тоталитарной динамики, динамики, основанной на отождествлении политики и войны или, если быть более точным, как писал Пьер Асснер: "На инверсии формулы Клаузевица формулировкой, общей для Ленина и Людендорфа, согласно которой "политика есть продолжение войны другими средствами"74. Перемирие - это, в краткосрочной перспективе, "вырождение". Вырождение активистов, утонувших в "крестьянском океане", вырождение партии, в которую проникают "социально чуждые элементы", вырождение государства, которое разлагают "буржуазные специалисты".

Придать новый импульс революционной динамике, заранее положить конец социально-политическим процессам, которые рискуют полностью выйти из-под контроля, - таким был смысл жестокого коренного перелома, осуществленного сталинскими соратниками в конце двадцатых годов. Для этой второй революции опыт 1918-1922 годов был одновременно и образцом для подражания и "героическим", но уже преодоленным этапом.

Примечания

1. Прокопович CH. Народное хозяйство в дни революции. М. 1918. С. 62-63.

2. Эти чаяния либералов во многом основывались на представлениях об "ангельском" характере русского народа, выразившихся, например, в выступлении главы Временного правительства князя Львова 20 марта 1917 года: Здесь проявляется дух русского народа, по самой природе своей дух общедемократический. Он готов не просто раствориться во всемирной демократии, но и возглавить ее на пути к прогрессу, отмеченному великими принципами Французской революции: Свобода, Равенство, Братство. // См.: Figes О. A People's Tragedy. The Russian Revolution 1891-1924. London: Pimlico, 1997. P. 355).

3. См. прим. 43 к гл. 2.

4. Термин "сверхгосударство" принадлежит Борису Пастернаку. См. его "Доктор Живаго".

5. Цит. по Brovkin V. (ed.) The Bolsheviks in Russian Society. The Revolution and the Civil Wars. New Haven: Yale U.P. 1997. P. 275.

6. Так называли глав семейств в крестьянской общине.

7. Крестьянская революция, таким образом, основывалась на двух вековых требованиях: земля и воля. Под термином воля крестьяне понимали минимальное присутствие государства в деревне, самоуправляющейся крестьянскими общинами.

8. Об идеологии белых и их неспособности "осмыслить" новую форму государства см.: Heretz I. The Psychology of the White Movement// V. Brovkin ("d.). Op. cit. P. 105-121.

9. Как об этом свидетельствуют результаты выборов в Учредительное собрание, состоявшихся в конце 1917 года, в которых эсеры набрали наибольшее количество голосов.

10. Smith S. The Socialists-Revolutionaries and the Dilemma of Civil War// V. Brovkin ("d.). Op. cit. P. 83-104.

11. В том значении, которое придавал этому термину Джордж Моссе (Mosse G. L. De la Grande Guerre au totalitarisme. La brutalisation des soci?t?s europ?enes. Paris: Hachette, 1999).

12. По этому вопросу сошлемся прежде всего на работу Д. Кола (Colas D. Le L?ninisme, Paris: PUF, collection "Quadrige", 1998.

13. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. T. XXXIII. С. 317.

14. Ленин В. И. Цит. соч . T. XLIV. С. 456. Цит. по:. Кола Д. Цит. соч. С. 81.

15. Декреты советской власти. М. 1967. T. II С. 348.

16. Ленин В. И. Цит. Соч. T. XXXVI. С. 36

17. Продовольственная политика. М. 1920. С. 196.

18. Buttino M. Ethnicit? et politique dans la guerre civile: - propos du Basmacest-vo au Fergana // Cahiers du monde russe. Vol. 38 (1-2), janvier-juin 1997. P. 200.

19. Советская деревня глазами ВЧК, ОГПУ, НКВД. T. I. 1918-1922.

В. П. Данилов (ред.). М.: РОССПЭН, 1998. С. 72-75.

20. Многочисленные примеры см.: Там же.

21. Эти процессы анализировал Марк Ферро: Ferro M. Des Soviets au communisme bureaucratique. Paris: Gallimard, collection "Archives", 1980.

22. См.: Malle S. The Economie Organization of War Communism. Cambridge: U.P. 1985. P. 202-218.

23. Lewin M. More than One Piece is Missing in the Puzzle // Slavic Review. 1985. - 44/2. P. 242.

24. Среди наиболее показательных объединений "примкнувших" "

выходцев из самых разных лагерей назовем кружок генерала Брусилова,

меньшевистско-эсеровских экономистов Громана, Кондратьева, Чаянова,

Пешехонова, писателя Максима Горького.

25. Эти полуинтеллектуалы (приказчики, секретари, мелкие чиновники и т. д.), которые даже не задумывались о какой-либо "карьере" при старом режиме, сегодня решили "стать всем" благодаря Октябрьской революции, вызвавшей огромный спрос на всякого рода специалистов. // Sorin К. - propos du pouvoir sovi?tique // Kommunist. 4 juin 1918. P. 7, (В кн.: Ferro M. Op. cit. P. 131).

26. См.: Werth N. Qui "taient les premiers tch?kistes" // Cahiers du monde russe. Vol. 32.1991. P. 501-512.

27. Ferro M. Op. cit. P. 157.

28. Это явление M. Ферро описывал в конце 1970-х во втором томе своего труда: La R?volution de 1917. Naissance d'une soci?t". Paris: Aubier-Montaigne, 1977, особенно гл. VII.

29. Для ознакомления с выборкой этих документов см.: Werth N. Un "tat contre son people: violences, repressions, terreur en Union sovi?tique // Courtois A. Werth N. et al. Le Livre noir du communisme. Paris: R. Laffont, 1997. P. 82, 84, 86-88.

30. Среди последних работ о 1917 годе см.: Acton Е. Rethinking the Russian Revolution. London: Arnold, 1990; E. Acton, V. Cherniaev, W. Rosenberg (eds.). Critical Companion to the Russian Revolution. 1914-1921. London: Arnold, 1997.

31. Как писал министр Временного правительства лидер трудовиков А. Пешехонов: "Временное Правительство не было государственной властью в подлинном смысле слова. В лучшем случае оно было символом власти, носителем идеи власти" (Почему я не эмигрировал. М. 1922. С. 12).

32. Это недоверие, это нежелание крестьян участвовать в политической жизни было основной составляющей глубокого раскола между "двумя Рос-сиями", о котором упоминал, например, Александр Герцен - России городской, промышленной и "доминирующей" и Россией сельской, находящейся в подчинении, изолированной и живущей общинами. О вековом недоверии русского крестьянства к государству см.: Confino M. Traditions, Old and New: Aspects of Protest and Dissent in Modern Russia // S.N. Eisenstadt (ed.). Pattern of Modernity. Vol. 2. Beyond the West. London: Arnold, 1987. P. 121-136. Отметим, тем не менее, что вопреки распространенным взглядам, присутствие

государства в русской деревне времен царизма было не таким значительным: царская бюрократия решала вопросы только на волостном и уездном уровнях. "Урядники" и "исправники" (в среднем один полицейский чин на 50 тысяч жителей) обеспечивали присутствие, чаще всего символическое, государства в деревне, где до отмены крепостного права порядок обеспечивали помещики, несшие ответственность за своих крепостных.

33. Эта формулировка встречалась в многочисленных крестьянских петициях как в 1905, так и в 1917 году. См.: Шанин Т. Революция как момент истины. М.: "Весь мир", 1997. С. 204 сл.

34. Земля распределялась с учетом количества "едоков" в семье и количества работников, способных обрабатывать надел, выделяемый каждому домохозяйству.

35. Вот как крестьяне Гомельщины (Белоруссия) выражали свое представление об этой "крестьянской утопии": неважно, чья власть - красных или белых, все, что мы просим, чтобы у нас были хлеб, соль, керосин, плуг, чтобы кончили воевать и оставили крестьян в покое (из спецсообщения ЧК о положении в Гомельской губернии, июль 1920 // См.: Советская деревня... Ред. В. П. Данилов и др. Цит. соч. С. 277.

36. Бунт - форма выражения массового недовольства.

37. Новая жизнь. - 195. 20 декабря 1917; - 223.13(26) января 1918. Статьи Горького переведены и собраны в сборнике "Несвоевременные мысли".

38. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1923.Т. П. С. 147-149.

39. Kolonitskii В. Antibourgeois Propaganda and Anti-Burzhui Consciousness in 1917 // The Russian Review. Vol. 53, april 1994. P. 183-196.

40. Цит. по: Павлюченко С. А. Военный коммунизм в России. M.: "РКТ-История", 1997. С. 240.

41. Ленин В. И. Цит. соч. T. XXXVI. С. 301. По Ленину, между "государственно-монополистическим капитализмом" и социализмом нет никакого переходного периода. Германия и Россия воплощают в себе соответственно экономические и политические условия возникновения социализма. Они "две разрозненные половинки социализма, друг подле друга, точно два будущих цыпленка под одной скорлупой международного империализма" (Ленин В. И. Цит. соч. T. XXXIV. С. 193-194).

42. Ленин В. И. Цит. соч. T. XXXVI. С. 265.

43. Там же.

44. Родек К. Пути русской революции // Красная новь. 1921, - 4. С. 188.

45. См.: Stanziani A. La gestion des Approvisionnements et la restauration de la gosoudarstvennost, 1918-1921 // Cahiers du monde russe. Vol. 38 (1-2), janvier-juin 1997. P. 83-116.

46. Первые частичные мобилизации затронули в мае-июне 1917 года Москву и Петроград, а также некоторые поволжские, уральские и западно-сибирские губернии. К июлю 1918 года лишь 40 тысяч из 270 тысяч призванных (1893-1897 годов рождения) в сельской местности явились в военные комиссариаты, остававшиеся еще очень немногочисленными. Рост количества военкоматов в сельской местности в 1919-1920 гг. явился при

знаком усиления новой власти. См.: Figes О. The Red Army and Mass Mobilization during the Russian Civil War, 1918-1920 // Past and Present. - 129 (1990). P. 168-211.

47. Софите П. Г. Очерки истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917-1922). M. 1960.С. 40.

48. Leggett G. The Cheka: Lenin's Political Police. Oxford:Clarendon Press, 1981. P. 232-233.

49. Опричники были членами личной стражи Ивана Грозного, состоявшей из плебса, в обязанности которой вменялось в первую очередь преследование дворян, находившихся в оппозиции к царю.

50. Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний в России. 1918-1921. Иерусалим, 1987.

51.0 различных аспектах этой "грязной войны" см.: Werth N. Un "tat contre son people... Op. cit. P. 94-122.

52. Как, например, Михаил Тухачевский, проявивший себя в беспощадном подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине (лето 1921) после подавления Кронштадтского мятежа (март 1921). Среди других военачальников Красной Армии, получивших образование в Военной академии Российской империи и отличившихся в борьбе с "бандитами" и "кулаками" в 1921-1922 гг. можно назвать Н. Какурина, С. Каменева, Б. Шапошникова и многих других.

53. VIII-й Съезд ВКП(б). М. 1919. С. 115.

54. Советская деревня... Ред. В. П. Данилов и др. Цит. соч.; Хлевнюк О. Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927. М.: РОССПЭН, 1996.

55. О примерах неподчинения и "перегибов" представителей власти см.: Werth N. Un "tat contre son people... Op. cit. P. 117-119.

56. Отклонение от политической линии, злоупотребление властью и т. д.

57. Этот аспект проанализирован в работе. Colas D. Op. cit. P. 98-102.

58. Троцкий Л. Д. Как вооружалась революция. М. 1923. Т. 3. С. 34.

59. Brovkin V. Behind the Front lines of the Civil War. Prinston: U.P. 1994. P. 414.

60. Figes О. Art. cit. P. 200-201. Дезертирства росли по мере приближения сроков страды и значительно уменьшались в регионах, находившихся до этого под контролем "белых", и где была отменена аграрная реформа.

61. Rigby Т. Н. Political Elites in the USSR: Central leaders and Local Cadres from Lenin to Gorbatchev. Alderchot, 1990. P. 49.

62. Pethybridge R. The Social Prelude to Stalinism. London: MacMillan, 1974. P. 117-118, 287-288; Figes О. Peasant Russia, Civil War. The Volga Countryside in Revolution, 1917-1921. Oxford: U.P. 1989. P. 218-221.

63. The Trotsky Papers. La Haye, 1971. Vol. 2. P. 482.

64. IX Съезд ВКП (б). M. 1920. С. 94.

65. "Самовольный уход с предприятия" приравнивался к "дезертирству" прогул без уважительной причины - к "вредительству". Смена места работы и прогулы подлежали судебному наказанию (тюремное заключение или пребывание в лагерях).

66. После разгрома Колчака Третья Уральская армия в феврале 1920 года была преобразована в Первую революционную трудовую армию. В апреле 1920 года в Казани была создана Вторая революционная трудовая армия. В экономическом смысле эти эксперименты обернулись катастрофой, поскольку производительность труда крестьян-солдат близилась к нулю.

67. Brovkin V. Op. cit. P. 308.

68. Осинский H. Государственное регулирование крестьянского хозяйства. М. 1920.

69. Там же. С. 18.

70. Там же. С. 28-29. Теории Осинского подвергались жесткой критике многими большевистскими руководителями и теоретиками (особенно Н. Богдановым).

71. Ленин В. И. ПСС. T. XLIV. С. 151.

72. РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории), 5/2/244/1.

73. РГАСПИ. 76/2/306/224.

74. HassnerP. Par-del? l'histoire et la m?moire // H. Rousso (dir.). Stalinisme et nazisme. Histoire et m?moire compar?es. Bruxelles-Paris: "d. Complex-IHTP, 1999. P. 368.

ГЛАВА 4

Сопротивление крестьян насильственной коллективизации в СССР*

Крестьянское сопротивление насильственной коллективизации долгое время было одним из многочисленных белых пятен советской истории. Коллективизация, утверждала советская историография, сталкивалась лишь с отдельными эпизодами "кулацкого терроризма" - крайнего проявления отчаянной борьбы, которую вела кучка "крестьян-эксплуататоров", принадлежавших к "отмирающим классам". В литературе Михаил Шолохов в своем классическом произведении привел другое, хотя тоже одностороннее видение крестьянского сопротивления: бесплодная, бессмысленная и беспощадная ярость, обнажающая вековую отсталость мужика. "Резали быков, овец, свиней, даже коров, резали то, что оставалось на завод... "Режь, теперь оно не наше! Режьте, все одно заберут на мясозаготовку! Режь, а то в колхозе мясца не придется кусануть" - полез черный слушок. И резали. Ели невпроворот. Животами болели все, от мала до велика. В обеденное время столы в куренях ломились от вареного и жареного мяса. В обеденное время у каждого масленый рот, всяк отрыгивает, как на поминках, и от пьяной сытости у всех посоловелые глаза"1.

* Les resistances paysannes - la collectivisation forc?e en URSS // L'Histoire. - 296. P. 77-85.

Основной источник - ежедневные спецсообщения секретно-политического отдела ОГПУ о ходе коллективизации и раскулачивания - позволяет сегодня оценить размах крестьянского сопротивления. Своим масштабом - более 14 тысяч волнений, беспорядков, массовых манифестаций, бунтов и мятежей в течение одного только 1930 года, в которых приняли участие по меньшей мере 3 миллиона крестьян (и крестьянок, сыгравших, как мы увидим, особую и существенную роль) - крестьянское сопротивление вынудило (факт невиданный за все время сталинского правления) правящие круги отступить и объявить в начале марта 1930 года паузу в бешеной гонке коллективизации,

стартовавшей с конца 1929 года. Возложив на местное коммунистическое руководство ответственность за "перегибы", допущенные в предыдущие месяцы, Сталин в длинной статье, опубликованной 2 марта 1930 года во всех советских газетах, обвинил местные власти в "головокружении от успехов". Он критиковал "злоупотребления" раскулачивания признавая, что оно затронуло множество "середняков", и осудил "многочисленные нарушения принципа добровольного вступления крестьян в колхозы". Но он избежал самокритики и ни в коей мере не ставил под сомнение сам принцип коллективизации. Открытые сегодня архивы подтверждают, что это тактическое отступление было напрямую обусловлено опасением, что массовые выступления крестьян, которых только в январе-феврале 1930 года было больше, чем за предыдущие три года, примут неконтролируемые масштабы. Как признавалось в начале апреля 1930 года в закрытом письме ЦК ВКП(б): "Если бы не были немедленно приняты меры против искривлений партлинии, мы бы имели теперь волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших "низовых" работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство, и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение"2. Разумеется, тактическое отступление после публикации статьи Сталина "Головокружение от успехов", не положило сразу же конец крестьянским мятежам. Они достигли апогея как раз в марте 1930 года, когда О ГПУ зарегистрировало более 6500 массовых выступлений и беспорядков. Какими бы ни были эти выступления, их цель и характер все же изменились: осудив "перегибы коллективизации" и временно разрешив крестьянам выходить из колхозов, Сталин сумел направить крестьянский гнев на местных работников, что позволило выпустить пар недовольства, накопившийся в бурлящем котле деревни.

Крестьянское сопротивление соответствовало уровню давления. Колхозы должны были обеспечить государству бесперебойную и практически бесплатную поставку зерновых, сельскохозяйственной продукции и скота, чтобы кормить города и финансировать за счет экспорта индустриализацию страны. Коллективизация также должна была облегчить установление административного и политического контроля над крестьянством с тем, чтобы заставить его принять спустя двенадцать лет после установления режима, ставшего следствием Октября 1917 года, "новые социалистические ценности". Но насильственная коллективизация деревни - это нечто большее, чем экспроприация крестьян и сгон в колхозы. В стране, где сохранялся глубокий раскол между господствующим миром городов и подчинен

ным миром деревень3, ее воспринимали как настоящую войну, объявленную коммунистическим государством, которое представляли на местах чиновники и члены партии, бригады рабочих и "активистов", приехавшие из городов, против традиционного образа жизни и культуры крестьян. Отказ вступать в колхоз был главной причиной крестьянских волнений, но часто их провоцировали рвение, с которым закрывали церкви и конфисковывали церковное имущество, воинствующий атеизм молодых коммунистов, распространение апокалиптических слухов и угроза "второго крепостного права". Инициировав одновременно с коллективизацией широкую кампанию "ликвидации кулаков как класса" (в ходе которой за два года было арестовано сотни тысяч крестьян и депортировано два миллиона), власти надеялись усилить латентные конфликты между бедными и зажиточными крестьянами. Им это удалось, поскольку раскулачивание иногда выливалось в сведение счетов и разграблению имущества зажиточных крестьян. Тем не менее, чаще крестьяне сплачивали ряды, объединялись и вели себя, как совершенно справедливо подчеркивал крупный специалист по истории советского крестьянства Теодор Шанин, "как социальная единица, имеющая общие экономические интересы и собственную индивидуальность, выражавшиеся в специфических знаниях, образе действия и формах политического сознания, обуславливавших коллективное действие?4.

Тем не менее, в отличие от того, что происходило во время Гражданской войны, крестьянские возмущения не выливались в масштабные повстанческие движения вроде тех, которые в 1920-1921 годах превратили целые губернии (Тамбовская, Тюменская, Тобольская и другие) в крестьянские бастионы, откуда полностью была изгнана советская власть5. В отличие от крестьян, бунтовавших в начале двадцатых годов, которые почти все были вооружены (большинство из них дезертировало из Красной армии или из белого движения) и которыми руководили политически грамотные эсеры, анархисты и даже большевики, порвавшие с партией, у крестьян, бунтовавших в 1930 году, не было ни оружия, ни вождей6. Оружие, имевшееся в деревне, поэтапно изымалось властями в двадцатые годы. В месяцы, предшествовавшие коллективизации, ОГПУ инициировало масштабную полицейскую операцию, направленную на нейтрализацию как можно большего числа потенциальных "вожаков" крестьян, называвшихся на полицейском жаргоне "контрреволюционным активом": зажиточные крестьяне, бывшие помещики, духовенство, бывшие видные эсеры и т. д. Около ста тысяч из них подверглось в 1929 году превентивному аресту. С января по середину апреля 1930 года было аресто

вано еще 140 тысяч человек, подпавших под определение "кулаков первой категории", "активно участвующих в контрреволюционной деятельности", и примерно столько же подверглось аресту во второй половине 1930 года.

Детальный анализ сообщений ОГПУ показывает, что собственно мятежи, то есть вооруженные выступления с целью насильственного свержения местной советской власти, и направленные на расширение территории, занятой повстанцами, оставались относительно немногочисленными: 176 выступлений за весь 1930 год, из которых 37 произошли в феврале, 80 - в марте и 24 - в апреле из общего числа в 13 754 крестьянских выступлений, ограниченных во времени (несколько недель) и в пространстве (в масштабе районов, а не целых губерний)7.

Волнения достигли кульминации в феврале-марте 1930 года. Самые серьезные прокатились по Западной Украине. В течение месяца (с середины февраля по середину марта) 110 округов (стратегически важная территория, граничащая с Польшей и Румынией, площадью примерно в 50 тысяч кв. км) вышли из-под контроля советской власти8. В этих регионах, которые в 1921-1922 годах были последним бастионом украинского национального сопротивления советизации, крестьянские мятежи часто принимали яркую антисоветскую, антимосковскую и националистическую окраску. Восставшие крестьяне, выбиравшие из своей среды советы, требовали не только роспуска колхозов, немедленного прекращения раскулачивания, открытия церквей, свободы торговли, но и призывали к независимости Украины, скандируя популярный лозунг "Ще не вмерла Украша!" ("Украина еще не умерла!"). Среди других регионов, объятых настоящими повстанческими движениями, фигурировали населенные казаками области Дона и Северного Кавказа, которые так же отчаянно сопротивлялись за 10 лет до этого политике "расказачивания" (массовые убийства и депортации казаков, считавшихся враждебными большевистскому режиму). В январе-феврале 1930 года десятки казачьих станиц, крупных поселков с многотысячным населением стали ареной вооруженных столкновений. Одно из самых масштабных в начале февраля имело место в Сальском округе. Толпы крестьян, вооруженных косами, вилами и топорами, громили сельские советы, в которых находились ожидавшие высылки арестованные кулаки. В течение нескольких дней были сожжены десятки сельсоветов, а их работников, не успевших скрыться бегством, убивали на месте. Восставшие избирали "крестьянские комиссии", в обязанности которых вменялось координирование действий станиц, возвращение кулакам

конфискованного у них имущества и составление программы требований. В их числе особо стоит выделить требование "настоящей советской власти, без коммунистов, без колхозов, с восстановлением церквей"9. Крупные восстания с участием нескольких тысяч человек, наконец, имели место на периферии, где позиции советской власти оставались непрочными: в Казахстане (Иргизский район Актюбин-ского округа, Кустанайский район, Кзыл-Ордынский округ), в Дагестане, Чечне, Азербайджане (Закатальский и Нухинский округа). Столкновения многотысячных отрядов повстанцев и подразделений О ГПУ, опиравшихся на поддержку частей Красной армии, превращались в настоящие военные операции, приводившие к сотням жертв в рядах восставших10. Как во времена Гражданской войны, как только поступало сообщение о выступлении крупных конных частей, многие райцентры осаждались отрядами вооруженных крестьян,, которые избирали своей целью государственные учреждения и отрезанных от внешнего мира советских чиновников.

Если не считать этих ярких, но все же ограниченных в пространстве и времени событий, в большинстве случаев крестьянское сопротивление заключалась в тысячах манифестаций, маршей протеста, волнений, импровизированных митингов, сборищах перед государственными учреждениями, в которых каждый раз участвовали от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Вопреки распространенному задолго до советского периода представлению о крестьянском "бунте, бессмысленном и беспощадном" (Пушкин), эти акции редко заканчивались актами насилия. Так, в 1930, особенно беспокойном году, согласно милицейским сводкам из 13 754 массовых выступлений 1616 были отмечены "физическим насилием со стороны выступавших"11.

Внешняя ограниченность этих действий, в которых крестьяне часто играли ведущие роли, не может скрыть масштаба социального травматизма, которым для массы сельского населения являлась лобовая атака режима и его представителей на культуру, образ жизни и вековые традиции. Атака, воспринимавшаяся, и это без обиняков признается в сводках О ГПУ, как второе издание крепостного права.

В 1930 году после "мартовской лихорадки"12 (более 6500 зарегистрированных бунтов, волнений и других коллективных выступлений, 2 ООО "террористических актов") активность крестьян сохранялась на высоком уровне в апреле и мае (около 2 ООО выступлений в апреле и 1400 в мае) и резко снизилась в летние месяцы, в сезон полевых работ (250 выступлений в августе, чуть более 150 в сентябре). Отказ вступать в колхоз был в 1930 году основной при

чиной крестьянских волнений (более половины выступлений, 7 400 из 13700). Солидарность сельских жителей с преследуемыми "кулаками" и другими "антисоветскими элементами" являлась второй причиной крестьянских волнений в 1930 году (более 2 300 фактов). Около 1500 случаев возмущения крестьян были вызваны закрытием церквей и конфискацией церковного имущества и антирелигиозным вандализмом комсомольских "активистов", одним из любимых развлечением которых была стрельба по иконам. Наконец, проблемы со снабжением, вызванные, несмотря на прекрасный урожай, обязательством, навязанным как тем, кто вступил в колхозы, так и тем, кто продолжал вести единоличное хозяйство, сдавать на государственные заготпункты значительные объемы зерновых и мяса, стояли у истоков более чем 2 200 инцидентов. Помимо этих проявлений коллективного протеста, документы ОГПУ упоминают 1400 "террористических актов", совершенных в 1930 году, - как индивидуальных, так и групповых. Речь шла в основном о поджогах госучреждений или домов, принадлежавших советским работникам (известно, что поджог дома соседа, с которым имелись разногласия, во все времена представлял собой форму сведения счетов, особенно часто встречающуюся в русских деревнях с ее деревянными домами), покушениях на убийство, избиениях, убийствах. По данным ОГПУ, около 10 тысяч "представителей советской власти", "активистов" и крестьян, вступивших в колхоз, стали в 1930 году жертвами "террористического акта", около 1200 были убиты13. Это насилие, хотя и носившее ограниченный характер по сравнению с крупными крестьянскими восстаниями 1919-1921 годов, в ходе которых "представители советской власти" убивались тысячами и зачастую со зверской жестокостью14, систематически эксплуатировалось властями для оправдания постоянной необходимости "новых ударов" по "кулакам" и другим "контрреволюционным элементам". Статистика четко фиксирует диспропорцию между крестьянским насилием: 1 200 убитых "представителей советской власти" и "активистов", 1100 раненых и более 7 000 подвергшихся оскорблениям и угрозам, и насилием, жертвой которого было крестьянство в ходе одного только 1930 года: полтора миллиона крестьян экспроприировано, 600 тысяч депортировано, 280 тысяч арестовано и приговорено к лагерям, 20 тысяч расстреляно по приговору трибуналов ОГПУ, многие тысячи восставших крестьян убиты в ходе столкновений с частями ОГПУ и Красной армии.

Сводки ОГПУ обрисовывают географию ареалов самого ожесточенного крестьянского сопротивления: Украина (30 % всех крестьянских волнений, зафиксированных в СССР15), Централь

но-черноземный район, Средняя и Нижняя Волга, Северный Кавказ - все это были богатые сельскохозяйственные районы, в которых крестьянство, испытывавшее нехватку земли, часто восставало не только против помещиков, но и против центральной власти. Изучение наиболее подверженных волнениям регионов показывает преемственность как в долгосрочной (XVIII-XIX века), так и краткосрочной перспективе (революции 1905 и 1917 годов, Гражданская война). Преемственность заключалась в сохранении определенных методов ведения повстанческой борьбы: "заградительные отряды", "связные" между восставшими деревнями, выявление "шпионов", организация деревенского ополчения, занятие стратегических пунктов.

1930 год - год "Великого перелома" - знаменует собой апогей крестьянского сопротивления. Впрочем, и следующие два года были довольно неспокойными: зафиксировано еще около 2 ООО "массовых выступлений" и приблизительно 7500 "террористических актов" в год. На Украине и Северном Кавказе, то есть в регионах, являвшихся главными производителями зерновых и с этой точки зрения представлявших стратегическую важность для режима, в 1931 -1932 годах было зафиксировано 60 % от общего количества волнений16. Причины этих волнений по мере укоренения колхозной системы серьезно видоизменялись: кампании по хлебо- и мясозаготовке, перебои с продовольствием являлись в 1931-1932 годах основными мотивами крестьянских выступлений. "Фокус борьбы" сместился: реже восставали против вступления в колхозы, которые считали временным явлением, против закрытия церквей (в этой области после массированного антиклерикального выступления весной 1930 года власти пошли на попятную17), или для защиты "раскулаченного" соседа. Отныне крестьяне борются против конфискации государственными заготпунктами остатков урожая или последней коровы, выступают с требованием хлеба, пытаются завладеть зерном, хранящимся в колхозных хранилищах и элеваторах, устраивают, зачастую в сговоре с колхозной администрацией (состоящей в основном из "выдвинувшихся" крестьян), систематические расхищения "коллективного" урожая при все более ухудшающейся экономической конъюнктуре, отмеченной неурожаями, ставшими провозвестниками голода в некоторых регионах. Для власти открытое противостояние с "врагом"-кулаком, постепенно трансформируется в "тихую войну"18, которую ведет крестьянское общество.

Спецсводки секретно-политического отдела ОГПУ содержат глобальную информацию, необходимую для оценки масштабов крестьянского сопротивления, но только рапорты с мест, телеграммы,

записки, детальные отчеты о том или ином происшествии позволяют историку - несмотря на очевидную ограниченность этих документов, обусловленную их бюрократическим форматом, - пойти дальше в более тщательном изучении эволюции крестьянского сопротивления, в определении и анализе самых различных форм протеста и неподчинения, хитростей, этого "оружия слабых", которое так замечательно описал, пусть и по другому поводу, Джеймс Скотт19. В этих документах - особенно когда в приложениях воспроизводятся листовки, найденные на местах (там вели тщательный их учет), и прошениях - зафиксированы наиболее часто выдвигаемые крестьянами требования: роспуск колхозов, возвращение всего, что было конфисковано "воровской властью", возвращение "раскулаченных" из ссылки, отказ "делить крестьян на классы, потому что кулаков давно уже нет", а также (особенно в период наиболее активного сопротивления в начале 1930 года) свободные выборы в сельские советы, легализация "крестьянских союзов"20, свобода вероисповедания и торговли, открытие церквей21. Со временем, как мы уже подчеркивали, говоря о крестьянских выступлениях, наблюдались изменения в требованиях, все чаще приобретавших экономическую окраску, поскольку на кону стояло само выживание крестьянина: отказ выполнять планы по заготовкам, обрекавший крестьян на голод. Что касается угроз в адрес представителей власти, они не стали менее свирепыми, и эта свирепость только росла на фоне ощущения собственной беспомощности.

Еще один пункт, на который в сообщениях ОГПУ обращалось особенное внимание, - исключительно важное место женщин в крестьянских выступлениях и волнениях22. Власти объясняли это явление тем, что крестьянками, этой "темной" и "отсталой" массой, умело манипулировали "кулаки". Внимательное чтение описаний происшествий, о которых рапортовали агенты ОГПУ, показывает, что крестьянки действительно часто извлекали выгоду из официальной точки зрения, согласно которой они были лишь безответственными игрушками в руках кулаков, для того, чтобы участвовать в выступлениях - зачастую с детьми - будучи убежденными в относительной безнаказанности, которую им обеспечивала их якобы "политическая несознательность". Столь значительное участие женщин в крестьянских выступлениях и "хлебных бунтах" в самые разные периоды истории страны, безусловно, объясняется и другими причинами, общими для всего крестьянства, но особенно высокой была ответственность матерей семейств перед домочадцами, которые после коллективизации единственной дойной коровы и конфискации последних запасов зерна находились на грани выживания. С 1932 года хищение "колхоз

ного" урожая становится не только одной из главных форм социального неподчинения в деревне, но и стратегией выживания, поскольку колхозники за труд на общественных полях получали смехотворную оплату. В это время женщины, дети и старики были в первом ряду "парикмахеров": так в народе не без сарказма называли этих "воров" новой формации, которые стригли колосья и прятали их в карманах одежды. Как показывает судебная статистика, по лицам, "осужденным" согласно закону от 7 августа 1932 года, предусматривавшему десять лет лагерей, а в некоторых случаях смертную казнь, за "хищение колхозного и общественного имущества", женщины, вопреки ожиданиям "простого народа", не пользовались никакими поблажками со стороны троек ОГПУ23.

Еще одна форма неподчинения и сопротивления - отказ части руководства колхозов, сельхозработников низового звена и даже членов партии в деревнях от сотрудничества с властями. Близкие к своим подчиненным, зачастую вышедшие из той же среды, руководящие кадры колхозов чаще других представителей новой советской бюрократии проявляли строптивость. Когда давление на колхозы превышало определенный порог, росли отказы сотрудничать. В целом эти отказы интерпретировать нелегко: какую роль играли недисциплинированность, некомпетентность, незнание того, что именно власти ожидали от "низов", действительная солидарность с "простым народом", намеренное сопротивление предписаниям "сверху"? Положение низшего руководящего звена было тем более двойственным: их то клеймили как виновников "перегибов" и "отклонений", то обвиняли в том, что они "плетутся в хвосте" и "заражены оппортунизмом, хвостизмом и кулацким духом"24. Вынужденные после первого этапа "раскулачивания" (февраль-май 1930 года) заниматься поиском еще не разоблаченных "кулаков", местные руководители разделяли господствовавшее в деревне настроение: "кулак ликвидирован как класс, его больше нет, у нас больше нет кулаков!" Меры "индивидуального воздействия", которые должны были ударить по не вступившим в колхозы крестьянам-"единоличникам", наталкивались на пассивность и даже сопротивление местного руководства. Ситуация оставалась сложной в 1931 и еще более - в 1932 годах, когда многие районные партийные комитеты (не говоря уж о низовых партячейках, сельских советах и колхозно-совхозной администрации), особенно на Украине и на Северном Кавказе, отказывались выполнять становившиеся все более нереальными планы по поставке государству зерновых и другой сельскохозяйственной и животноводческой продукции, обрекавшие десятки миллионов крестьян на голод. В 1932 году бо

лее трети директоров колхозов было сняты с должностей (и часто осуждены) за "срыв государственных поставок"25. Тяжелый кризис лета 1932 года на "фронте заготовок" и то, как с ним боролся Сталин, еще одна самая драматическая глава в истории противостояния сталинской власти и значительной части крестьянства, особенно украинского. Это неотъемлемая часть истории голода в Советском Союзе в начале 30-х годов, последнего великого голода в Европе, от которого погибли по меньшей мере 6 миллионов крестьян. Погибли вследствие хищнического отношения советской власти к сельскохозяйственному производству, вследствие политики, которая в случае с Украиной и Северным Кавказом сознательно ужесточалась, чтобы наказать крестьян, обвиненных Сталиным в ведении ""тихой" войны с Советской властью!"26

Примечания

1. См.: Шолохов М. А. Поднятая целина. Кн. 1. С. 146.

2. Цит. По: Зеленин И. Е. Осуществление политики ликвидации кулачества как класса // История СССР. 1990. - 6. С. 47.

3. Об актуальности этой тематики в 1920-х годах, изученной через призму писем крестьян "во власть" (индивидуальные, реже коллективные письма), см.: Орлов А. Лившин А. Власть и общество: диалог в письмах. М.: РОССПЭН, 2002. С. 175-181.

4. Shanin Т. Peasants and the peasant Society.Oxford, 1987. P. 329.

5. См.: Данилов В. П. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. Антоновщина. Документы и материалы. Тамбов, 1994.

6. О незначительном количестве оружия, изъятого у крестьян-повстанцев в 1930 году, см.: доклад контрразведывательного отдела ОГПУ от 29 апреля 1930 года в: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Ред. В. П. Данилов и др. М.: РОССПЭН, 2003. Т. Ш/1. С. 312-327. У 140 724 арестованных "к/р активистов" на 15 апреля 1930 года было изъято всего 5533 единицы огнестрельного оружия и 2250 единиц холодного оружия.

7. Danilov V. P. Berelowitch A. Les Documents de la VCK-OGPU-NKVD sur la campagne sovi?tique, 1918-1937 // Cahiers du monde russe. Vol. XXXV (3), juillet-septembre 1994. P. 674.

8. Об этим массовых выступлениях см. подборку документов из фонда Орджоникидзе в РГАСПИ (Российский Государственный Архив Социально-политической истории) с комментариями Андреа Грациози: Graziosi А. Collectivisation, r?voltes paysannes et politiques gouvernementales - travers les rapports du GPU d'Ukraine de f?vrier-mars 1930 // Cahiers du monde russe. Vol. XXXV (3), juillet-septembre 1994. P. 437-632.

9. См.: Трагедия советской деревни. Ред. В. П. Данилов и др. T. II (1929-

1930). М.: РОССПЭН, 2000. С. 237-241; Viola L. Peasant Rebels under Stalin.

Oxford: University Press, 1996. P. 165.

10. Советская деревня... Ред. В. П. Данилов и др. Цит. соч. T. II1/1. С. 519-527.

11. В результате этого "насилия", согласно справке ОГПУ о "формах и размахе классовой борьбы в деревне в 1930 году", пострадали 3155 работников совпартактива, из которых 147 было убито, 212 ранено и 2796 "избито".

12. Выражение Линн Виолы, посвятившей этому судьбоносному месяцу одну из глав своей книги. См.: Viola L. Op.cit. P. 132-180.

13. Danilov V. P. BerelowitchA. Art. cit. P. 675-676.

14. Osipova T. Peasant Rebellions: Origins, Scope, Dynamics and Consequences // V. Brovkin (ed.) The Bolsheviks in Russian Society. The Revolution and the Civil War. New-Haven/London: Yale University Press, 1997. P. 140-160.

15. И около 50 % крестьянских выступлений в марте 1930 года.

16. Для ознакомления с данными по первому кварталу 1932 года см. донесение секретно-политического отдела ОГПУ в: Трагедия... Ред. В. П. Данилов и др. Цит. соч. T. III. С. 420-427.

17. См.: Werth N. Le pouvoir sovi?tique et l'Eglise orthodoxe dans les ann?es 1930 // Revue des etudes comparatives Est-Ouest. Vol. 24. - 3-4. 1993. P. 9-28.

18. Любимое выражение Сталина. Об этом см. многочисленные публичные выступления Сталина, особенно на Пленуме ЦК, состоявшемся в январе 1933 г. а также его ответ (6 мая 1933 года) на письмо писателя Михаила Шолохова (для знакомства с этой примечательной перепиской см.: Courtois S. Werth N. et al. Le Livre noir du communisme. Paris: R. Laffont, 1997. P. 236-237).

19. ScottJ. Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. New Haven: Yale University Press. 1985.

20. "Крестьянские союзы", занимавшие промежуточное положение между профсоюзом и политической партией, пережили период расцвета в годы революции 1905-1906 гг. Требования воссоздать и признать эти "союзы", которые должны были в условиях однопартийной политической системы защищать интересы крестьянства, возобновились с новой силой в 20-е годы.

21. Советская деревня... Ред. В. П. Данилов и др. Цит. соч. С. 209-211, 234-236, 420-422, 544-550.

22. В 1930 году, согласно данным ОГПУ, женщины преобладали примерно в 30 % "массовых выступлений". В 1931 году их доля достигла почти 50 %. (Трагедия советской деревни. Цит. соч. T. III. С. 345). Об этих "бабьих бунтах" см.: Viola L. Babyi bunty // The Russian Review. 1986. ".45 P. 23-42.

23. ГА РФ. 1235/141/1005/67-91.

24. Советская деревня... Ред. В. П. Данилов и др. Цит. соч. T. III/1. С. 495-504.

25. ИвницкийН. Коллективизация и раскулачивание. М. 1994. С. 199-200.

26. Письмо Сталина Шолохову от 6 мая 1933 года. См. прим. 18.

ГЛАВА 5

Дорогой Калинушка..." Письма крестьян Калинину, 1930 год*

В первые месяцы 1930 года Всесоюзный Центральный Исполнительный Комитет получал адресованные на имя Михаила Ивановича Калинина десятки тысяч писем, настоящих "наказов" крестьянства, подвергшегося коллективизации и раскулачиванию.

Право на петицию", если вспомнить выражение Мерля Файн-зода, действовало как до, так и после революции 1917 года, и руководители страны - в особенности Калинин, номинальный глава советского государства и личность, которую считали до некоторой степени находящейся над партией - получали обильную корреспонденцию от простых граждан, которые жаловались на всевозможные притеснения со стороны местной администрации.

* "Cher Kalinouchka..." Lettres paysannes - Kalinine, 1930 // M?langes Marc Ferro. De Russie et d'Ailleurs. Paris: Institut d'?tudes Slaves, 1995. P. 233-243. Синтаксис и пунктуация авторов писем максимально приближены к современным нормам.

В решающие месяцы "Великого перелома" (январь-апрель 1930 года) волна жалоб достигла рекордных отметок: в среднем 2500 писем в день в первой декаде марта, 1500 - во второй декаде апреля. В фонде ВЦИК Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) и в фонде Калинина Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) сохранилась часть этих писем. Столкнувшийся с необъятностью "массива" писем, зачастую с трудом поддающихся расшифровке - многие тексты написаны карандашом на бумаге низкого качества - исследователь может познакомиться с этими документами с помощью сводок, регулярно (каждые 2-3 дня) составлявшихся информационным подотделом Орготдела ВЦИК. Эти сводки - строго для внутреннего пользования и под грифом "секретно" - представляют собой компиляцию (напечатанную на пишущей машинке) писем, которые сочли "наибо

лее показательными" с "шапкой", где характеризуются основные их темы. Эти сводки - составлявшиеся в лучшем случаев в нескольких десятках экземпляров - затем рассылались "для ознакомления" руководству, а также в прокуратуру, в различные наркоматы (внутренних дел, юстиции, земледелия) и в другие инстанции. Столкнувшись с заметным ростом сообщений о "перегибах" - особенно после публикации знаменитой статьи Сталина "Головокружение от успехов" (2 марта 1930 года) - ВЦИК предложил (15 марта) рассылать сводки не только для ознакомления, но и для "изучения и принятия решений" в различные судебные инстанции; затем (16 апреля) - осуществлять проверку силами собственных специальных комиссий.

Отбор писем, содержащихся в сводках информационного подотдела Орготдела ВЦИК, был - как и любая выборка - достаточно произвольным. Можно ли из этого сделать вывод, что таким образом сглаживались острые углы? Сводки не приукрашивали картину: об этом свидетельствуют отчаянный тон и откровенность большинства писем. К тому же составители сами прямо признают, что почти все письма "касаются только теневых сторон происходящих в стране процессов... Подавляющее количество писем в главной своей части касается только перегибов... В части писем, очень небольшой... содержатся моменты демагогического, а порой и прямо контрреволюционного порядка. Они исходят как от явных врагов советского строя, так и от менее сознательной, отсталой части основного крестьянского населения...", но подлинность фактов не вызывает сомнений1. Как и ежедневные сводки местных органов ОГПУ, недавно увидевшие свет, письма сельских жителей во ВЦИК позволяют лучше понять, чем в основе своей была коллективизация.

Эти документы являются источником информации о различных аспектах коллективизации. Первый касается собственно сути этих писем: описание изложенных фактов позволяет в деталях восстановить процесс коллективизации и раскулачивания на местах. В этом смысле материалы, содержащиеся в этих жалобах, ходатайствах, просьбах о помощи, перечнях перегибов, в угрозах и доносах скорее подтверждают общеизвестные факты и не становятся откровением2. Тем не менее, даже в этом приближении всплывают малоизвестные аспекты. С мая 1930 года, например, в значительной (до трети) доле писем описывалось, по словам самих составителей сводки, "ужасное положение выселенцев и особенно их детей", среди которых "свирепствуют эпидемии заразных болезней", приводящие к тому, что "дети мрут десятками, сотнями и даже тысячами". По этим фактам данные до последнего времени были крайне отрывочными.

Во-вторых, эти документы позволяют составить представление об их авторах. Часть писем анонимна, но большинство посланий не просто подписано, они представляют собой краткие автобиографии, в которых авторы пытаются с самого начала подчеркнуть - дабы внушить к себе доверие - "правильное" социальное происхождение, "правильные" политические взгляды. Стиль писем, их синтаксис, сама конструкция позволяет создать типологию авторов, в которой выделяются "образованные" и остальные, находившиеся в контакте с большевистской политической культурой (выделяющиеся в первую очередь благодаря умению пользоваться определенными риторическими формулами и ориентироваться в социально-политических референциях) - бывшие красноармейцы или низовые работники, до сих пор не утратившие связь с крестьянством, и др.

Таким образом, выделяется множество "массивов" документов, в которых категория авторов часто связана с комплексом затронутых проблем: в первой половине марта 1930 года, например, шел вал писем от местных сельхозработников, полностью дезориентированных статьей Сталина от 2 марта и отказывавшихся служить "козлами отпущения" за "перегибы" коллективизации. В свою очередь, в течение всего рассматриваемого периода (январь-июнь 1930 года) закрытие церквей и преследование попов, как правило, осуждали крестьянки или сельские учительницы.

Узкие рамки статьи заставили избрать иной, ограниченный, угол анализа данных документов: как авторы этих писем интерпретировали с политической точки зрения то, что происходило в эти драматические месяцы, имевшие решающее значение для будущего советской деревни" Такой подход сокращает имеющуюся выборку: действительно, собственно политические вопросы затронуты в достаточно небольшом количестве писем. В жалобах сетуют на судьбу, описывают, зачастую подробно, свои трудности, но не анализируют ситуацию, будучи в состоянии шока от происходящих катаклизмов. Тем не менее, есть возможность, проведя филигранную работу, выделить достаточно широкий спектр более-менее четко сформулированных интерпретаций проблемы: от наивных (деланно наивных") попыток видеть в ней лишь "перегибы" местных властей до апокалиптических видений запрогра-мированного уничтожения крестьянства. Видений, возвещавших о бунте, об этих четырнадцати тысячах мятежей, волнений, манифестаций, прокатившихся по советской деревне в 1930 году3.

В рамках укоренившейся традиции - обращаться на самый верх, к царю, губернатору, Калинину, чтобы "обличить местные власти" - многие письма предстают "носителями информации" о фактах, "ко

торые скрывают от нашего дорогого всесоюзного старосты". Вот типичных примера этой, первой "интерпретации" событий*:

Здравствуй дорогой хозяин т. Калинин во первых строках моего письма я хочу поставить вас в известность посколько может наши низовые работники коммунисты и безпартейные может самливают-ся вам писать о своей работе и мнение крестьян и также настроение после таких перегибов 1930 года, раскулачивание кулаков как класса и при организации колхозов, но я т. Калинин как беспартейный прослуживший в Красной Армии должен интересаваться этим вопросом. Я вам пишу от всей души правду ничуть нескрываю посколько идут такие слухи (...)

У массы создается такое мнение что мол Сов-власть хотит сделать так высилить всех крестьян чтобы все с/х перешло рабочим и Сов-власть хотит только зажать в коллектив крестьян (...) Так пусть лучше будет война тогда мы будим с оружием иначе говорить потому что иначе говорят жить нельзя очень многие говорят хотьбы скоро война и так и так пропадать, раз Сов-власть задумала не так мучить. Некоторые говорят, что Сов-власть не причем а делают все ети коммунисты которые против Сов-власть вся работа проводит на месте а не из Центра, коммунисты некоторые наделали а в Центре никто ничего не знает об этом (...)

Я вам еще раз пишу чтобы вы узнали что делается и какое настроение у массы.

Мой адрес С. Феодосия, Коктебель, Тричеву Петру Пантелеевичу. Прослуживший 1 год и 3 мес. Пред с/совет. Уволился по болезни, сам бедняк, состою членом колхоза и член правление колхоза.

До свиданя т. Калинин шлю вам письмо секретно и если вам нужно на что ответить с удовольствием всегда отвечу.

29/IV/30 Тричев"4.

Описав, как ударный полк утопил в крови "наш митинг, собравший около 8000 чел.", продолжавшийся 2 дня и "состоящий в большинстве из женщин, которые были разогнаны 2-мя автомобилями, вооруженными пулеметами, и кавалерией", как "толпу митингующих душили лошадьми, побоями плетей и, наконец, винтовочными выстрелами", "коллектив угнетенных и обиженных" пишет Калинину:

* Сохранена орфография оригинала. - Авт.

"...Уважаемый наш хозяин России т. Калинин, пришли своего представителя из центра, пусть соберет общий митинг и узнает, как

на местах угнетается народ и исправит непорядки вовремя, пока еще не поздно, так как здесь, видимо, руководители далеки от советской власти.

Коллектив угнетенных, обиженных.

Да здравствует Власть Советов и его лучшее будущее. Только побольше женщин, они всю подноготную правду расскажут, потому что мужики уже настолько запуганы, что боятся говорить и на собрания ходить, т.к. кто пожелает высказаться, его берут.

Так и говорят, что ты не своим языком говоришь, а кулацким?5.

Помимо традиционного обращения к Центру, письма подобного характера отличает постоянное противопоставление "власти Советов" "власти коммунистов", уходящее корнями, без сомнения, в крестьянские войны 1919-1921 годов. Это противопоставление, которое некоторые проецировали на самый верх в виде предполагаемого противостояния Калинина и Сталина, всплывает на поверхность в 1930 году, который многим казался возвращением, в еще более жестокой форме, времен гражданской войны, продотрядов и "военного коммунизма".

Вопрос: "Кто несет ответственность за перегибы" - коммунисты на местах или Центр, - разумеется, основной во многих письмах, особенно после выхода 2 марта 1930 года статьи Сталина.

Товарищ Калинин, в последнее время в газетах пишут всякого рода постановления, указы, приказы, статьи Сталина и других организаций, но никто больше не верит тому, что пишут. Старики говорят, что все это очень похоже на то, что было в 1905 году. Когда Николая Кровавого приперли к стене, он издал Манифест о свободе, а дальше пришел Столыпин, повесил свободу за свой галстук, затянул петлю и задушил ее... Вот и сегодня говорят, что виноваты низовые работники. Конечно, легче всего взвалить на стрелочника! А остальные, районные, окружные - они не виноваты" Может, это мы сами коллективизировали на сто процентов" А что тогда делали райисполкомы и окрисполкомы? Строчили в стенгазетах и напивались! Или вы думаете, что это низовые работники придумали такие распоряжения: с каждого, кто откажется вступить в колхоз, взимали 5 пудов шерсти, 15 пудов льна, 100 пудов хлеба? Нет, это те, кто повыше сельсовета кричали: "Обложите, обыщите, конфискуйте!" И кто же раскулачивал? Когда осмеливались сказать: "У нас кулаков нет - Как нет кулаков" Значит, подкулачник. С работы выгоню" и т. д.... Власти больно много у нас: сов. власть, партия, союз безбожников - тоже власть, избач - власть. Плюнуть некуда - все власть. Если ратуют за едино

началие на фабриках, так надо и здесь, чтобы хозяин был один, а не сто. Ответственны с/с, а тут с боку-припеку - семь капралов, один рядовой, и тот кривой.

Власти надо меньше. Общему собранию власть, оно хозяин, а не какой-нибудь шлында - комсомолец, пионер, активист и т.п.

Черноусов Петр Семенович, Чернушинский район, Сарапульский округ 6.

В то время как низовые работники пытаются снять с себя ответственность за "перегибы" коллективизации и раскулачивания, критикуя тех, "кто спекулирует статьей т. Сталина", крестьянская масса осознает, что то, что ей пытаются навязать, не что иное как второе крепостное право. Соответствующая лексика (кабала, закабалить, барщина, оброк) присутствует почти во всех письмах. Ее разбавляют "советские реалии", такие как пайковая система распределения, вновь введенная в городах с осени 1929 года, с чем связано появление и широкое распространение выражения, резюмирующего две беды - старую и новую, - одновременно обрушившиеся на крестьян: закабалить и посадить на паек.

Как объяснить это возвращение к крепостному праву, кому оно выгодно, что происходит за кулисами большой политики" В некоторых письмах, пусть неумело, пытаются ставить эти вопросы:

ГОЛОС СНИЗУ? "Этим письмом я обращаюсь не к одной личности, а в целом к президиуму ЦИКа, который прошу и требую, чтобы данное письмо не постигла та участь, которая постигла тысячи ранее присланных Вам писем. Зачтите его на Президиуме ЦИКа и продумайте подобно те вопросы, которые так бессвязно и беспонятно, но прямо изложены в данном письме.

РЕКОМЕНДАЦИЯ. Данное письмо пишет боец РККА, красноармеец Корнеев Иван Михайлович. Просьба данное письмо со всеми перечисленными вопросами опубликовать в центральной газете, добавив к таковым свои правдоподобные ответы. Не сделав этого, вы будете жалкие обманщики трудового народа.

ВОПРОСЫ: 1) Как понять, чья в данный момент проводится диктатура? Пролетариата или партии" Если пролетариата, то зачем партия проводит такой позорный зажим крестьянства, не останавливаясь ни перед чем, лишь бы добиться того, что нужно для партии"

2) Из кого, главным образом, состоит коммунистическая партия, из людей с чистой совестью, сознательностью, добротой и трудолюбием, или из разгильдяев, хулиганов, несознательных и лодырей?

Какой процент коммунистов хотел бы в данный момент вернуть для своего удовольствия военный коммунизм" [...]

3) Верит ли партия в существование колхозов, созданных из-под бича партии" Если да, то зачем она смеется над ними, выслав 25000 рабочих-руководителей колхозов" Равносильно, нужно столько же крестьян послать на заводы руководителями цехов.

Что, собственно, для партии больше важно: помочь крестьянину-колхознику в коллективе или путем объединения хозяйств выжать из них как можно больше соку, которым питается партия?

Какая разница между крестьянином-колхозником в наше время и крестьянином-рабом помещика до освобождения крестьян" Мне кажется, только та, что раньше работали на помещика два дня, а третий себе, а теперь круглый год на партию. И голодали раньше меньше, а сейчас больше [...]

Не подумайте, что данное письмо пишу Вам лишь потому, что мне кем-либо сделана неприятность. Нет, ни от партии, ни от власти я плохого не получил, а просто мне больно смотреть на угнетенных крестьян. В их положение я вхожу и вполне сочувствую, потому что сам такой же и в такой же нужде живу.

Не подумайте, что среди бойцов РККА я один с таким мнением. Нет, таких, как я 90 %, а остальные ваши, так что от души советую на армию не рассчитывать, ибо она интересы партии защищать не станет.

Если у вас есть хоть одна сотая правды и сожаления к народу, то Вы на данные вопросы дадите ответы в газете "Правда" на 1/VI с. г.

Повторяю, что написанное мною - это слова миллионного народа, но не мои.

Красноармеец Корнеев И. М."7

В общем хаосе люди пытаются понять, кто захватил центральную власть: "буржуи", "бюрократы", "белоручки" или даже "контрреволюционеры"? Осуждают "диктатуру двадцатипятитысячников" и диктатуру "городских рабочих и совслужащих, решивших покончить с крестьянством". Впрочем, стоит оговориться: в своих письмах сельские жители проводят четкую грань между "бедными пролетариями, посаженными на паек" и "25000 командиров, присланных нас организовывать". В свою очередь, не дают себя одурачить и многие горожане, такие как "коллектив рабочих и служащих" из Вологды, "возмущенный такими неправильными действиями Правительства" по отношению к 35000 ссыльных и требующий "нормальных условий жизни для всех ссыльных и особенно для их детей8".

Процитируем одно письмо - из очень многих на ту же тему, - раскрывающее часто используемый в таких случаях механизм попыток объяснить необъяснимое:

Дорогой товарищ. Когда вы перестанете дурманить народ? Ведь вам видать, что система колхозов массе не подходит, а вы опять начинаете прижимать народ.

Вам же не секрет, что все белоручки пошли в партию. Вам не секрет, что у Николая П-го стоял позади Фредерике, а у вас позади буржуй, а вы его не видите. Свалили вину на крестьян-бедняков и середняков - все оказались кулаки [...] Вы, сколько ни крутите, а правый уклон признаете, и время признать его, потому что, что дали колхозы? Они дали обострение крестьян к власти..."9

Проще говоря, Великий перелом поначалу казался неким дворцовым переворотом, победой "людоеда", "монарха" или "узурпатора? Сталина. Об этом свидетельствуют - каждое по-своему - эти два письма, написанные соответственно беспартийным крестьянином и сельским коммунистом.

Дорогой Калинушка... Вижу, уроки прошлого тебе не впрок. Тебя сожрал людоед Сталин, который все загребает в свои грязные лапы и ведет страну к гибели. Открой глаза и пошли своих людей, чтобы они посмотрели, что творится в деревне. [...]

Ты должен знать, что советская власть нам по душе, но ты должен не забывать басни о Демьяновой ухе, где говорится, что даже самые вкусные и приятные кушанья, если их пихать насильно - становятся противными, а отсюда следствия выводи сам.

Бывший середняк, а теперь бедняк, а на будущий год, если не повесят, собираюсь перейти в рабочие.

И. Климов"10.

В свою очередь, Иван Слинько пишет:

Товарищ Калинин, ответьте на мое письмо через газету. Чтобы замаскировать свои ошибки и перегибы Центральный Комитет большевистской бюрократии пытается найти выход, идя на незначительные уступки. [...] В то время, как правительство действует, совершенно не задумываясь о желаниях монарха Сталина. [...] Наша задача организовать крупное коллективные хозяйства, чтобы извлечь из них максимум выгоды для прибыли для государства и продукции для государства. Коллективы сталинского типа могут быть только убыточными в отличие от коллективов ленинского типа, построенных на

прочной технической базе и на добровольной основе. Разве Ленин говорил о коллективизации лошадей и кнутов" Нет. Он говорил, что коллективы можно построить только с помощью трактаров, электричества, шаг за шагом, по мере того, как культурный уровень русского крестьянина поднимется хотя бы до уровня крестьянина немецкого, и что все это должно произойти только по инициативе самого крестьянства, под нашим руководством. [...]

Кто же был в эту зиму виновным в насильном коллективизме, как не узурпатор Сталин, а вину припаяли нам, рядовым партийцам. Это было подло и стыдно со стороны головотяпов из ЦК, которые бессознательно исполняют волю монарха Сталина.

Разве можно построить сплошную коллективизацию в 4 года в стране, где имеется 5 укладов народного хозяйства, где еще имеются дикие народности, которые нужно просветить, на что потребуется не один десяток лет. Нет - этого нельзя сделать.

Разве можно сквозь пальцы смотреть на массовые аресты крестьян, уже бедняков и середняков, даже красных партизан. Еще ни при одном правительстве так не были переполнены тюрьмы, как теперь. Тюрьма, построенная в Лубнах на 100 чел. а сидит сейчас 1350 чел. в Ромнах - на 180 чел. а сидит 2000 чел.

Как вы думаете, т. Калинин, это хорошо? Подумайте и ответьте. Ленин говорил: "крепость власти - доверие масс", а сейчас это есть? Конечно, нет никакого доверия. В связи с этой неверной политикой партии, я выбываю из таковой и вступаю в народную революционную, с которой вместе построим социализм в нашей стране и победим диктатуру бюрократии.

До свидания, с социалистическим приветом - верный идее социализма - Слинько Иван Г.

УКР - г. Миргород

Да здравствует свободный труд на свободной земле. Смерть тем, кто запрещает свободу трудящемуся народу"11.

Тем не менее, для этих писем характерны не такого рода неумелые попытки "найти объяснение". Чаще всего они исполнены ненавистью, бессильной ненавистью - провозвестницей спорадических вспышек насилия и безуспешного сопротивления. Спустя 12 лет после революции 1917 года крестьянство, сломленное Гражданской войной, уже не в состоянии ни организовать политическое сопротивление, ни сформулировать программу, ни увидеть перспективу. Два последних письма, цитаты из которых здесь приводятся, каждое по-своему свидетельствуют об этом безвыходном положении в условиях

того, что большинство считало наступлением эры нового государственного терроризма, терроризма револьверной партии:

Михаил Иванович Калинин, как возрадовалось крестьянство, когда Вы были избраны ПредВЦИК, так теперь оно настолько недовольно Вашим Сталиным. Вы привели страну к явной гибели [...]

По Вашему распоряжению, декретам получили крестьяне землю. Труженики взялись за работу, как вша за тело, начали работать, а тут еще начали устраивать выставки сельскохозяйственные, которыми развили аппетиты в любителях сельского хозяйства до невероятности. Каждый труженик старался довести свое хозяйство до тех экспонатов, какие ему нравились на выставке [...]

...Те, которые поклали свои силы на сельское хозяйство, стали у вас врагами. Своими постановлениями, секретными партийными заседаниями вы их на сегодняшний день считаете врагами, что якобы они опасны для Вас и страны. Так как с вашими постановлениями твердого, положительного, обуманного ничего нет, и декреты вы так часто меняете, что мы, крестьяне, говорим: "советские декреты как дышло, куда повернул, туда и вышло". Вы задумали: "все это стереть с лица земли". Конечно, стереть очень легко, в особенности, для тех, кто стирает - кому это нравится и смотрит на все это с хроническим смехом, но для патриотов страны русской, истинных детей России - это сильная боль. Сжечь, убить очень легко и минутное дело, но построить, вырастить - это нужно годы.

В смысле уничтожения у Вас дело обстоит очень организованно и энергично. Зачислил человека в партию, дал ему под бок РЕВОЛЬВЕР, и во имя презренного этого оружия он для вас все сделает. Если вы ему револьвер повесили под бок утром, то к вечеру он наделает столько контрреволюционеров, что прокуратуре за полгода с ними не разобраться [...] Безусловно, большим доверием пользуются эти люди, а человек, пользуясь большим доверием, начинает всевозможными способами выводить ложные кляузы из-за личных счетов. Это сколько угодно есть, и вы в центре все это знаете и даете поощрение лжекляузникам, т. к. ни один кляузник за свои проделки не ответил, как следует, а все принимается во внимание. Над мозолистым же крестьянином в этом году вы сыграли, как кот с мышкой. [...]

...У вас в центре, наверное, мнение такое: довести до того, чтобы никто и ввек не подумал про советскую власть.

Видно по всему, что у вас там буржуйчиков немало сидит. Но имейте в виду, что до царизма и помещиков вам России не довести. Еще прольется кровь, но царя с помещиками не БУДЕТ.

У кулаков все забрали по указам револьверподбочников, и их сослали, а приведено ли все в порядок? Об этом и думать никто не хо

чет. Нет скота ни у кулака - как револьвероносы называют, но нет и у того, кому он достался.

Приросту скота нет. Посев яровой упал в этом году на 70-80 %. Как вы в газетах ни расписывайте, но в этом отношении вам никто не поверит. Вам в центре хорошо только резолюциями сеять, а поле, где должно быть засеяно 3 недели тому назад, до сего времени не сеяно ни колхозом, ни одиночками. Последние боятся сеять потому, что осенью, говорит, револьверная партия (коммунистическую так называют) заберет, и мне все равно в ссылке придется пропадать [...]

Не подумайте, что вам пишет кулак или нэпман. Нет, я простой русский труженик и говорю вам то, что все думают и говорят. Я не люблю ни льстить, ни лгать, ни обманывать людей резолюциями, которые хороши только на бумаге.

Бедный крестьянин"12.

Теперь пусть ответит нам Сталин на наше письмо - кто прав, оппортунист Рыков или он сам - правоуклонник, потому что издавал декреты и своей дурной головой не обдумал. Россию растрепал за пять месяцев, а наладить не может.

Теперь крестьян не обдуришь. Они не доедали, не допивали, ходили голые и босые, а старались, чтобы развести скотинку и больше посеять. Теперь как вы ни уговаривайте, больше не обманете.

А на тракторах вам один пуд будет стоить 8 рублей. Это выгодно будет купить только пролетариям, которые сидят во власти и получают по 300 рублей в месяц [...]

А какие середняки - вы бы посмотрели" Имеет 1 лошадь, 1 корову, дом, бурей поваленный, 5 детей да их двое. Вот такой середняк [...]

А который сидит у власти, бывшего кулака сын - получает 200 рублей в месяц. И это пролетариат? Сидите здесь в ЦИКе до черта, а порядка нет.

Если не верите, приезжайте в Балашевский округ, в Самойлов-ский район, вы увидите.

Давай только войну - первая пуля Вам всем, чертям.

Просим, чтобы прочли все, весь Центральный Комитет"13.

Примечания

1. ГА РФ. 393/2/1875/ 59,176.

2. По этим аспектам см. замечательные работы Мерля Файнзода: Fain-

sod M. Smolensk - l'heure de Staline. Paris: Fayard, 1967. Chap. XII и Моше

Левина: Lewin M. La formation du syst?me sovi?tique. Paris: Gallimard, 1987.

Chap. V-VI.

3. См. статью "Сопротивление крестьян насильственной коллективизации в СССР" в данном сборнике.

4. РГАСПИ. 78/1/377/60-61.

5. ГА РФ. 393/2/1875/67.

6. Там же. 393/2/1875/182-183.

7. Там же. 393/2/1875/203-204.

8. Там же. 393/2/1875/193-194.

9. Там же. 393/2/1875/185-186.

10. Там же. 393/2/1875/178-179.

11. Там же. 393/2/1875/184-185.

12. Там же. 393/2/1875/179-182.

13. Там же. 393/2/1875/199-200.

ГЛАВА 6

Пораженческие слухи и настроения в СССР в 1920-1930 годы*

Ложная информация всегда рождается из коллективных представлений, существовавших до ее появления. Она случайна только внешне, или, точнее, все, что в ней случайного, - это первоначальный повод, неважно какой, заставляющий работать воображение; но этот процесс имеет место только потому, что воображение уже подготовлено.

Ложная информация - это зеркало, в котором "коллективное сознание" видит собственные черты.

Марк Блок1

Важная рубрика, озаглавленная "Пораженческие слухи и настроения", неизменно фигурирует в обзорах "положения в стране", которые информационный отдел ОГПУ в 1920-1930-е годы направляет высшему руководству СССР под грифом "совершенно секретно". В этой рубрике информаторы ГПУ и НКВД сообщали обо все, что они считали "пораженческими настроениями", проявлявшимися в частных разговорах, анекдотах, частушках, листовках и даже в надписях на стенах.

* Rumeurs d?faitistes et apocalyptiques dans l'URSS des ann?es 1920 et 1930 // Vingti?me Si?cle. Revue d'Histoire. Juillet-septembre 2001. - 71. P. 25-35.

Наряду с другими источниками, также ставшими сегодня доступными (сводки информационных отделов местных партийных организаций, отчеты инструкторов ЦК и ЦИК, сводка писем, перехваченных почтовой и военной цензурой), эти документы повествуют историку о продолжительности, масштабах, значении пораженческих настроений в СССР в 1920-1930-е годы - как выражения недовольства, протеста, идейного разброда и даже, как предлагает Шейла Фитцпатрик, "стратегии сопротивления"2 режиму, который устранил все политические альтернативы, уничтожил свободу слова и сделал конспирацию3 настоящим способом правления.

Мы не будем здесь поднимать многочисленные проблемы интерпретации, которые возникают при работе с документами советских органов безопасности, посвященными "настроениям в народе". Сводки ОГПУ/НКВД о положении в городе и деревне представляют собой бесценный, но очень деликатный источник. Без критического анализа эти документы не могут рассматриваться даже в качестве примитивного "барометра общественного мнения?4.

При нынешнем уровне знакомства с этим огромным корпусом документов, лишь малая часть которого подверглась изучению, трудно даже приблизительно количественно оценить пораженческий и апокалиптический дискурс (а апокалиптический дискурс для меня является радикальным "вариантом" пораженческого дискурса, наиболее ярко выраженным в деревне в моменты максимального противостояния режима и общества). Для начала необходимо выделить три момента.

В 1920-1930-е годы по различным причинам большая часть советского общества жила с мыслью о том, что война может разразиться в любой момент. В первое десятилетие еще были живы воспоминания о сменявших друг друга "империалистической" войне, революции и Гражданской войне, породившей режим; во второе - официальная пропаганда постоянно убеждала население страны в "опасности войны", "капиталистического окружения", эта тема педалировавалась Сталиным и его окружением как основное оправдание жестокости политики насильственной трансформации общества и экономики.

Эта война должна была закончиться поражением, которое повлекло бы за собой падение режима. Поражением, рассматривавшимся частью населения, особенно в деревнях, - после опыта насильственной коллективизации - как освобождение, как единственный выход из настолько невыносимого положения, что оно сохраняться больше не могло.

Пораженческие слухи, выражавшиеся самыми разнообразными способами, показывают необычайную живучесть того, что историк Томас Ригби назвал "теневая культура", а также высокую степень самостоятельности альтернативных источников информации (о которой в особенности свидетельствует сила слухов), с успехом сопротивлявшихся "государственной пропаганде"3. Углубленное изучение пораженческой и апокалиптической тематики должно равным образом позволить лучше понять сложные процессы, с помощью которых общество на свой лад интерпретировало ключевые элементы официального дискурса ("уязвимость России" или "угроза капиталистического окружения").

Пораженческая риторика, какой она предстает в сообщениях о настроениях населения, отличается крайним разнообразием. Адекватная интерпретация этой риторики предполагает ее анализ в соответствующем временном, пространственном, политическом и социологическом контексте. Три примера проиллюстрируют нашу идею. Летом 1927 года, когда сталинское окружение нагнетало "военный психоз", чтобы избавиться от "объединенной оппозиции"6, организуя посредством пропаганды по всей стране "неделю обороны", донесения военной разведки сообщали о многочисленных проявлениях "пораженческих настроений", особенно в отдельных регионах, в частности, на Украине: "Не пойдем погибать за москальско-жи-довскую власть7! Скоро будет война, нам дадут оружие, и будем сражаться с ними за Украину для украинцев!" - типичный отрывок из письма призывника из Одесского округа, перехваченного военной цензурой8.

А так выглядели "апокалиптические слухи", циркулировавшие в Смоленской области зимой 1929-1930 годов во время насильственной коллективизации: "Те, кто вступит в колхоз, будут отмечены печатью Антихриста. Белые всадники уже перешли границу. Там, где они побывали, вешают всех коммунистов. Большевистская власть рушится повсюду!"9

Третий пример - другая среда, другой "носитель информации", другая тематика: летом 1940 года информационный отдел Московского обкома ВКП(б) сообщает о наличии надписей на стенах заводских туалетов следующего содержания: "Да здравствует война, которая уничтожит жидов, начальство и коммунистов, отдающих под суд рабочего за двадцатиминутное опоздание!"10

Прежде чем кратко анализировать основные моменты пораженческой тематики, напомним некоторые очевидные факты. Эти темы поднимались в обществе, глубоко травмированном годами Первой мировой, революции и Гражданской войны, на исходе которых возникло новое большевистское государство, государство, которое большая часть населения достаточно долго воспринимала как временную и уязвимую конструкцию. 1920-е годы - это период неуверенности, нестабильности, беспокойства. Опыт 1914-1922 годов закрепил в коллективной памяти историческую константу: в России война и особенно поражение - единственный катализатор социально-политических изменений. Поражение в Крымской войне в 1855 году повлекло за собой упразднение крепостничества (1861), за поражением в войне с Японией (1904) последовали революционные потрясения 1905-1907 годов; Первая мировая война привела к революциям 1917 года;

поэтому только проигранная война может повлечь за собой социальные потрясения, которые сметут коммунистический режим.

С конца 1920-х годов тема "военной угрозы", "капиталистического окружения", становится одним из лейтмотивов сталинской политической пропаганды. Поднятие боевого духа, милитаризация повседневной жизни и экономики - неизбежность войны чувствуется во всем. В попытках мобилизовать общество на "строительство социализма в отдельно взятой стране? Сталин, не колеблясь, использует карту "синдрома битой России". В своей знаменитой речи от 4 февраля 1931 года он заявляет: "Нет, нельзя, товарищи! Нельзя снижать темпы!.. Задержать темпы - это значит отстать. А отсталых бьют... История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все - за отсталость... Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут"11.

Часть общества интерпретировала этот "синдром битой России" в смысле, несколько ином, который хотел придать ему Сталин.

Можно ли выделить "пики" пораженческих настроений для 1920-1930 годов" Существовали ли социальные группы или регионы, подверженные им в наибольшей степени" Представляется возможным обозначить три таких момента: 1927 год и "военный психоз", организованный Сталиным; далее 1929-1932 годы, в ходе которых деревня подверглась коллективизации, раскулачиванию, что привело в самых богатых регионах, - а значит, и наиболее пострадавших от насильственного изъятия урожая, - к ужасному голоду; в это же годы шло насильственное искоренение христианства. Гибель старого мира привела к активному распространению апокалиптических слухов. Наконец, в 1936-1941 годы, отмеченные ростом международной напряженности и сознательным его использованием в политических целях ("Большой террор", поиски "пятой колонны", шпиономания, преследование "саботажников"). Одновременный рост напряженности на внешнем и внутреннем фронтах (неурожай 1936 года, всеобщая перепись населения в январе 1937 года, принятие беспрецедентно суровых антирабочих законов в конце 1938 года и летом 1940 года) вызвал "подъем пораженческих настроений", о котором сообщали цитировавшиеся выше источники силовых структур.

При нынешнем уровне знаний можно лишь приблизительно набросать "географию" - пространственную и социальную - пораженческих настроений.

Что касается 1920-х годов, отметим, что сводки сообщают о "пораженческих настроениях" преимущественно в тех регионах, которые активно сопротивлялись большевизации в ходе Гражданской войны и были "усмирены" лишь в 1921-1922 годах (и даже позднее, в 1923-1925 годах): западные окраины Украины и Белоруссии, Крым, казачьи области Дона и Кубани, где сопротивление красным и жестокие репрессии оставили глубокий след; Поволжье, которое в 1921-1922 годах поразил жестокий голод, провозвестник конца света12; Сибирь, огромные пространства которой оставались вне контроля Москвы во время Гражданской войны; советский Дальний Восток, на который сильное влияние оказали русско-японская война 1904-1905 годов, иностранная интервенция в годы Гражданской войны, близость русской эмигрантской колонии - Харбина.

Во всех этих регионах, часто окраинных, приграничных или особенно пострадавших от Гражданской войны, слухи о войне, которая должна была закончиться разгромом большевиков коалицией, объединяющей "монархистов" и - в зависимости от места - поляков (на Украине и в Белоруссии), англичан или французов (Крым, казачьи области), американцев или японцев (Сибирь, Дальний Восток) - представляют собой отголоски Гражданской войны и иностранной интервенции. Эти слухи вспыхивали с новой силой по поводу того или иного события (болезнь, затем смерть Ленина13 в январе 1924 года, неурожай, убийство в Варшаве советского посла, разрыв дипломатических отношений между СССР и Великобританией в 1927 году и т. д.), свидетельствующего о росте международной напряженности или о потенциальном ослаблении советского режима.

В 1930-е годы география "пораженческих настроений" становится более "размытой". Эти настроения распространяются все шире в ходе того катаклизма, которым стала для деревни насильственная коллективизация, события, масштабы которого, как это показано в работах Линн Виолы14, выходят за рамки простого изменения формы земельной собственности, события, которое перевернуло традиционный образ жизни и всю крестьянскую цивилизацию. В это контексте "пораженческие настроения" предыдущих лет часто трансформируются в апокалиптические предсказания, в которых война и поражение - лишь элементы общей картины. Апокалиптические и пораженческие настроения присутствуют в той или иной форме почти во всех регионах. Достигнув апогея в 1929-1930 годах, они сохраняются на протяжении всего десятилетия. "Самый частый слух в советских деревнях 30-х годов, - пишет Шейла Фитц-патрик, - слух о грядущей войне, за которой последует вторжение иностранных войск и отмена колхозной системы"15.

С конца 1930-х годов ныне доступные нам сводки сообщали о "пораженческих настроениях" в городской среде, особенно среди рабочих, недовольных антирабочей политикой 1938-1940 годов, снижением уровня жизни, дефицитом продуктов питания и бытовыми трудностями, дезориентированных кампаниями по повышению бдительности, доносами, атмосферой подозрительности и страха эпохи "большого террора". Эти настроения, о которых доносили информанты, тем не менее, не всегда позволяют ясно отличить то, что является следствием "военного психоза", вызванного ощущением неизбежности "сползания в пропасть", от хаоса в умах населения перед лицом серьезных конфликтов, - зачастую противоречивых и непонятных - в собственной стране и на международной арене. Надо было дождаться лета 1941 года, поражений Красной Армии, чтобы лучше оценить масштаб пораженчества. Эти настроения в советском обществе в начале войны, несмотря на то, что они часто упоминаются в документах, которые нам удалось изучить, и в редких работах, посвященных состоянию общественного мнения в первые недели войны16, остаются, тем не менее, малоизученными, и их масштаб нам до сих пор не ясен.

Вкратце остановимся на трех пиках "пораженческих настроений", которые я упоминал выше, и на их специфике.

7 июня 1927 года в Варшаве был убит советский посол П. Л. Войков. Это убийство произошло через несколько недель после разрыва советско-британских дипломатических отношений. Сталин, находившийся тогда в Сочи, решил воспользоваться возможностью, чтобы "укрепить тыл, ...обуздать оппозицию". "Курс на террор, взятый агентами Лондона, - пишет он Молотову 17 июня, - меняет обстановку в корне"17. Пока по всей стране проходят масштабные операции по аресту "антисоветских элементов"18, сталинские сподвижники устраивают настоящий "военный психоз", организуя в национальном масштабе "неделю обороны", за которой последовала многомесячная политическая кампания, посвященная военной угрозе и неминуемому нападению "империалистических держав" на СССР. В ходе этой кампании информационному отделу ОГПУ поручили следить за "пораженческими настроениями" в "глубинке"19. Эти настроения, квалифицировавшиеся в основном как "кулацкие слухи", были широко распространены в самых разных социальных группах, особенно среди солдат, за которыми следила военная цензура. Многие, особенно на Украине, Северном Кавказе, Сибири, писали: "Не пойдем воевать за коммунистов! Нам нечего защищать. Пусть коммунисты идут на войну защищать свои привилегии!" В информсводках содержатся

указания и на более враждебные высказывания: Как только начнется война, отомстим коммунистам! (Пермский округ, 25 июля 1927 года); Скоро война, а значит, смена власти. Будем отрезать уши коммунистам, как в 1922-м! (Восточная Сибирь, начало августа 1922 года); Ждем мобилизации, чтобы получить оружие, и тогда посчитаемся с коммунистами. Вырежем им ремни со спины! (Казахстан, 10 августа 1927 года). На казачьих территориях (Дон, Кубань, начало августа 1927 года) ходили упорные слухи о смене власти в Москве. С помощью англичан Великий князь Михаил Романов пришел к власти... Всех коммунистов повесили. В Новониколаевске (Сибирь) агентурная сеть ОГПУ сообщала о появлении на стенах надписей следующего содержания: Да здравствует война! Долой коммунистические советы! Да здравствует мировой капитализм! Будем готовы ответить на призыв Чемберлена раздавить коммунизм! Процитируем еще одно высказывание, о котором донесли в начале сентября 1927 года, ставшем отправной точкой распространения пораженческих слухов в одном из уездов Тамбовской губернии: "Скоро должна быть обязательно война, и она необходима. Вспомните слова Ленина, который говорил, что мы только тогда придем к социализму, когда соввласть будет во всех странах, и вот теперь наши вожди сделают так, что война будет. Какое им дело до крестьян, которые подохнут во время войны? Они сами на фронт не пойдут, а лишь только издали будут наблюдать, как рабоче-крестьянская кровь польется рекой. Не нужно идти на войну, или же надо организоваться всем солдатам и сдаться, не хуже будет под властью какого-нибудь польского или английского правительства"20.

Использование "военного психоза" сталинской группой осуждали Бухарин, Рыков, Томский, которые подчеркивали опасность "игры с огнем" и "разжигания противоречий". Им удалось провести через Политбюро постановление, предлагавшее прессе "освещать факты без крикливости"21. Тем не менее, опыт лета 1927 года позволил Сталину и его окружению оценить масштаб неприятия режима частью общества. Этот урок не был забыт.

По своему масштабу волна "пораженческих" настроений, захлестнувшая общество во время коллективизации, не имеет прецедента. Она соответствовала уровню политического, социального и культурного шока, которым для крестьянства стала эта "третья революция". В советских деревнях 20-х годов, часто отрезанных от путей сообщений, лишенных газет и других источников информации, оживились эсхатологические и милленаристские слухи22.

Именно на этой почве с 1929 года начали усиливаться апокалиптические настроения, сопровождавшие насильственную коллективиза

цию. Этот катаклизм позволил милленаристским и эсхатологическим ожиданиям, представленным в крестьянском обществе, трансформироваться в социальные мифы в ходе процесса, "который включал в себя не только выраженные материальные конфликты, но и события, разрушавшие категории, позволяющие понять и организовать реальное"23. В своей работе "Крестьянский кошмар" историк Линн Виола выделяет три основные тематики "апокалиптических и пораженческих" слухов в ходе коллективизации: тематика собственно эсхатологическая, тематика пораженческая и тематика, относящаяся к "мерзости новой колхозной жизни"24. Специфика этого апокалипсиса - в его негативном, оборонительном и реакционном характере без реального ожидания Второго пришествия. Часто цитируются высказывания о том, что "советская власть - власть Антихриста", "тракторы - дьявольские орудия, отравляющие почву", "колхозы - проклятые места, где каждый будет отмечен печатью Антихриста". В наиболее распространенных слухах упоминалось об освободительной войне (которую - по обстоятельствам - объявит Польша, Великобритания, Франция, Япония, Китай, Соединенные Штаты и даже Папа): только поражение - неизбежное - режима приведет к восстановлению доколхозного порядка, освобождению крестьянства от "второго крепостного права", которое навязали ему коммунисты. В этом видении освободительного поражения, которое отсылает "к альтернативной символической вселенной" (Джеймс Скотт), смешано место и время, стерты границы между духовным и материальным. В Белорусском пограничье, где проживало католическое меньшинство, в январе 1930 года распространился слух о том, что "Папа Ррим-ский уже организовал крестовый поход, поэтому скоро выходите из колхозов. Всем колхозникам будет скоро Варфоломеевская ночь"25. В Смоленском округе в феврале 1930 года рассказывали, что корабли английского флота заблокировали Ленинград, город вот-вот сдастся. На английском военном корабле тысячи кулаков, сосланных на Соловки26. Весной 1931 года власти сообщали о циркулировавшем в Ленинградской области слухе, согласно которому "колхозы создали, чтобы восстановить поместья дворян, которые вернутся из эмиграции и придут к власти"27. Достигшие в 1929-1930 годах апогея слухи о войне и поражении сохранялись в деревнях на протяжении 30-х годов, оживая каждый раз, когда население узнавало о трудностях, с которыми сталкивается режим. Голод 1932-1933 годов, весть о котором дошла до самых отдаленных регионов, а главное, тот факт, что власти о нем умалчивали, интерпретировался как предвестник падения режима, вплоть до того, что грядет вторжение великих дер

жав28. Убийство Сергея Кирова, первого секретаря ленинградской партийной организации ( 1 декабря 1934 года), также вызвало - как в деревнях, так и в городах - волну "пораженческих слухов" и рассуждений о хрупкости системы, о чем свидетельствуют многочисленные частушки, предсказывающие неминуемый конец Сталину, "убитому врагом в будущей войне", частушки, которые так тщательно записывали агенты НКВД29.

С 1936 года рост напряженности, как внутренней так и внешней, игра режима на "угрозе войны" для ужесточения репрессий против широких слоев общества, способствовали распространению "пораженческих настроений": становившаяся все более вероятной война оставалась единственным катализатором ожидаемых перемен. Неурожай 1936 года привел к трудностям в снабжении городов и голоду в деревнях зимой 1936-1937 годов, что способствовало появлению "слухов о войне". В Саратовской области, особенно затронутой голодом, весной 1937 года циркулировал упорный слух, который в сводках НКВД упоминается под кодовым названием "Легенда о мешке с зерном, ведре с кровью и старце". Колхозники были убеждены в неизбежности войны, которая освободит их от колхозной системы: рассказывали, что крестьяне находили в разных местах мешок с зерном, такой тяжелый, что никто не мог его поднять. Рядом с этим мешком стояло ведро полное крови, а поодаль старец, который так "расшифровывал" загадку: скоро будет война, а после войны крестьяне снова станут свободными и смогут завладеть мешком с зерном, то есть плодами своего труда30.

Всеобщая перепись населения, проведенная в январе 1937 года (в особенности вопрос о вероисповедании) повлекла за собой в некоторых регионах, особенно в приграничных областях, бурные дебаты о будущем поражении СССР: не лучше ли объявить себя верующими, говорили колхозники из Смоленщины, раз уж поляки и немцы, которые неизбежно овладеют областью, подвергнут репрессиям тех, кто объявит себя атеистом? Напротив, считали жители Владивостока, предвидя будущее японское вторжение, лучше объявить себя атеистом, ибо "японцы казнят всех, кто записался православным"31. Доклад от 3 февраля 1937 года, направленный всем ответственным за проведение переписи, сообщал о многочисленных "пораженческих и апокалиптических слухах", ходивших в Белоруссии в предыдущие месяцы: "Все должны записаться верующими, и тогда откроют церковь, потому что та перепись пойдет на рассмотрение Лиги наций, а Лига наций спросит у тов. Литвинова, почему закрыли церковь, когда У нас много верующих"32. Эту перепись проводят, чтобы сослать всех

верующих, как это сделали с кулаками. Потом будет война, советскую власть сбросят, сосланные останутся в живых, а коммунистов повесят33. Несмотря на сгущающуюся атмосферу страха, на организуемых партийными инструкторами собраниях, посвященных "международному положению, угрозе войны и капиталистическому окружению", если верить донесениям органов безопасности, постоянно звучали "пораженческие идеи": от убежденности в неизбежности поражения СССР в войне до "выражений симпатии к гитлеровскому режиму"34. После принятия производственных законов от 28 декабря 1938 года и от 26 июня 1940 года, информаторы отмечали рост "нездоровых пораженческих настроений", характеризовавшихся "неуместным сравнением положения рабочих в СССР и рабочих в Германии в пользу последних"35. Распространившиеся в простом народе представления, согласно которым "Гитлера не устраивают только коммунисты и евреи" - в первые недели нацистского вторжения летом 1941 года эта тема поднималась повсюду - сильно беспокоили органы агитации и пропаганды.

Поражения Красной армии летом 1941 года представляли собой настоящий "момент истины", позволяющий попытаться оценить масштаб "пораженческих настроений" в советском обществе, о которых более двух десятилетий сообщали отчеты ОГПУ/НКВД. К сожалению, до сего дня на эту тему не было проведено ни одного серьезного исследования. Доклады о "военно-патриотическом духе" войск не изучались. Редкие работы о настроении общества в тылу - особенно сборник документов "Москва военная"36 - подтверждают существование пораженческих настроений, преимущественно в первые два-три месяца войны. Согласно Михаилу Горинову, москвичи тогда делились на три группы: "патриоты до гроба", "болото", восприимчивое ко всем слухам (большинство), и "пораженцы", для которых победа нацистов представляла собой возможность избавиться от позорного режима37. Но с октября 1941 года реальность нацистской угрозы, присутствие войск вермахта на подступах к Москве, осознание того, что нацистское варварство не направлено исключительно против "евреев и коммунистов", нанесли смертельный удар пораженчеству, сплотили нацию в борьбе за выживание и защиту универсальных ценностей. Хотя, конечно, оставались негативные чувства по отношению к привилегированным и осуждение трусости некоторых коммунистических номенклатурщиков, бежавших из Москвы во время "большой паники" 13-16 октября 1941 года38.

Что произошло в первые месяцы войны в коллективизированных украинских деревнях, где крестьянство больше всех страдало и со

противлялось насильственной коллективизации, ставшей причиной великого голода 1932-1933 годов" До сих пор не было проведено ни одного серьезного исследования, посвященного масштабам пораженчества и "коллаборационизма" в областях, оккупированных нацистами. Одно точно: освободительный апокалипсис, ожидавшийся некоторыми, не пришел с войсками вермахта. Немецкие танки, сжигавшие деревни, нисколько не походили на "белых рыцарей", о которых говорили старики. Апокалиптические слухи - форма символического протеста, когда не была возможна ни одна другая политическая агитация - казались отныне устаревшими. Однако едва закончилась война и была добыта столь дорогой ценой победа, с новой силой возобновились слухи о будущем роспуске колхозов, "благодаря вмешательству американцев и англичан", которые "надавят на Сталина и Молотова"39. Режим выиграл войну. Столь долго ожидавшиеся изменения уже не могли отныне быть следствием поражения и краха системы. Они должны были стать следствием победы.

Примечания

1. Block M. Reflections d'un historien sur les fausses nouvelles de la guerre // M?langes historiques. T. I. Paris: EHESS, 1983. P. 54.

2. Fitzpatrick S. Stalin's Peasants. Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivization. Oxford: University Press, 1994. P. 6. Об обсуждении концепции "сопротивления" общества применительно к сталинскому СССР см.: Werth N. Les formes d'autonomie de la "soci?t? socialiste? // Rousso H. (dir.) Stalinisme et nazisme. Histoire et m?moire compares. Bruxelles-Paris: "d. Com-plexe-IHTP, 1999. P. 145-185.

3. Определяя во времена подполья "конспиративные методы", которыми должны были руководствоваться все революционеры, практика конспирации пропитывала собой все методы управления большевиков, пришедших к власти. Она подразумевала - на всех уровнях принятия решений и их приведения в исполнение - самое широкое использование секретности и конфиденциальности.

4. Для критического анализа этих источников см.: Werth N. Moullec G. Rapports secrets sovi?tiques. La soci?t? russe dans les documents confidentiels, 1921-1991. Paris: Gallimard, 1995. P. 11-19; Werth N. Les svodki de la Tcheka/ OGPU: une source inedited // Revue des "tudes slaves. 1994. - 64/1. P. 17-29.

5. По выражению Питера Кенеза. См.: KenezP. The Birth of the Propaganda State. Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917-1929. Cambridge: University Press, 1985.

6. Эта оппозиция объединяла с 1926 года весьма разнородных представителей большевистского руководства, в первую очередь Троцкого, Зиновьева и Каменева.

7. Презрительная кличка, которую давали на Украине "людям из Моск-

вы", то есть представителям центральной власти.

8. РГВА (Российский государственный военный архив), 3356/2/43/16.

9. "Смоленский архив", WKP, 261/65.

10. Московский областной партийный архив, 3/51/39/144.

11. Сталин И. В. ПСС. М. 1952. T. XI. С. 113.

12. За хорошо известным голодом 1921-1922 годов, от которого погибло около 5 миллионов человек, в 1923-1924 годах последовали аналогичные бедствия местного масштаба, унесшие тысячи жизней и повлекшие за собой в поволжских деревнях ощущение крайней уязвимости, провозвестницы неисчислимых бедствий, которые очень часто связывались со слухами о войне и поражении.

13. Смерть Ленина породила волну слухов. Вот несколько примеров наиболее распространенных: "Т. Ленин умер уже 6 месяцев тому назад, и все время находился замороженным и только благодаря требованиям съезда советов, чтобы т. Ленин был им показан живым или мертвым, пришлось заявить о его смерти" (...); "После смерти тов. Ленина следует ожидать раскола в партии, на большевиков под руководством Бухарина и коммунистов, которых возглавят Троцкий и евреи (...); "Ленина, который был за НЭП и за крестьян, отравили евреи, которые захватили власть и хотят восстановить военный коммунизм" и т. д. В большей части слухов упоминалась будущая война, которая положит конец режиму, надломленному смертью вождя и расколом между его различными "наследниками". Об этих слухах в первую очередь см.: Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. В. П. Данилов и др. (ред.). T. II. 1923-1929. М.: РОССПЭН, 2000, особенно С. 174 сл.

14. Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance. Oxford: Oxford University Press, 1996; Id. The Peasant Nightmare: Visions of Apocalypse in the Soviet Countryside // Journal of Modern History. - 62, december, 1990. P. 747-770. О коллективизации, как "конце образа жизни предков" также см.: Fitzpatrick S. Stalin's Peasants. Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivization. Oxford: University Press, 1994.

15. Fitzpatrick S. Op. cit. P. 6.

16. Barber J. Popular Reactions in Moscow to the German Invasion of 22th June 1941; Hagen von, M. Soviet Soldiers and Officers on the Eve of the German Invasion: Towards a Description of Social Psychology and Political Attitudes // Soviet Union. 1991. - 18. P. 4-16, 17-31; Москва военная: мемуары и архивные документы, 1941-1945. К. Буков, М. Горинов (ред.). М. 1995.

17. АПРФ. 45/1/71/8. Цит. По: Трагедия советской деревни. Документы и материалы. Данилов В. П, Маннинг Р. (ред.). T. I. М. 1999. С. 25.

18. Начало этой кампании положило письмо И. В. Сталина главе ОГПУ В. Р. Менжинскому от 26 июня 1927 г. где, в частности, говорилось, "1) агенты Лондона сидят у нас глубже, чем кажется и явки у них все же останутся, 2) повальные аресты следует использовать для разрушения английских шпионских связей, для [внедрения] новых сотрудников из арестованных... и для развития системы добровольчества среди молодежи в пользу ОГПУ и его органов, 3) хорошо бы дать один-два показательных процесса по суду

по линии английского шпионажа...". В июле-августе 1927 года ОГПУ провело самую масштабную респрессивную акцию с конца гражданской войны (около 9000 арестов), которая за полгода до проведения мероприятий зимы 1927-1928 гг. положивших конец НЭПу, знаменовала собой резкую смену политического курса, по достоинству не оцененную до сих пор. Об этих событиях см. В. П. Данилов, Р. Маннинг. Цит. соч. С. 21-30, 72-88.

19. Мощный всплеск "пораженческих настроений" во второй половине 1927 года отсылает к одной из основных - в интерпретации сообщений органов госбезопасности - проблем: в какой степени резкий приток информации о пораженчестве отражает собственно рост масштабов этого явления в условиях "военного психоза"? Не отвечает ли он также специфическим запросам власти, желающей именно по этому вопросу иметь точные данные о состоянии общественных настроений? Только за июль-август 1927 года в документах ГПУ приводятся "неполные данные, относящиеся только к части территории СССР" о 7269 случаях "пораженческих слухов и настроений", о которых сообщили осведомители органов госбезопасности. Советская деревня... В. П. Данилов и др. (ред.). С. 628).

20. Там же. С. 580. По более ранним примерам см.: Там же. С. 559-570, 572-576; В. П. Данилов, Р. Маннинг (ред.). Цит. соч. С. 85-86. Другие многочисленные примеры см.: ЦА ФСБ (Центральный Архив Федеральной службы безопасности). 2/5/388, 389, 392, 394.

21. В. П. Данилов, Р. Маннинг (ред.). Цит. соч. С. 26.

22. В большинстве свидетельств и этносоциологических работ, посвященных жизни советской деревни 1920-х годов, сообщается об этих эсхатологических слухах. Последние вписываются в сложный процесс "регресса" и "архаизации" русской деревни по отношению к дореволюционному периоду. Для ознакомления с богатой литературой 1920-х годов и дискуссией вокруг концепции "архаизации" см.: Werth N. La vie quotidienne des paysans russes de la R?volution - la collectivization. Paris: Hachette, 1984. Особенно гл. VIII.

23. Scott J. Hegemony and the Peasantry // Politics and Society. 1977. - 3. P. 288.

24. Viola L. Art. cit. P. 760. Среди наиболее важных слухов на эту тему можно назвать такие как: возвращение крепостного права; обобществление женщин; стрижка женщин для продажи их волос в Китай; общие кровати и одеяла длиной в несколько сотен метров; детские городки для обобществленных детей. Слух, который ходил в Майкопском районе в конце 1929 года, вобрал в себя большую часть элементов этой тематики: "в колхозах всех пометят особой печатью, закроют все церкви, запретят молитвы, мертвых будут сжигать, детей не будут крестить, стариков и инвалидов будут убивать, не будет больше ни мужа, ни жены, всех заставят спать под одним стометровым одеялом, детей отделят от родителей, брат будет жить с сестрой, сын с матерью, отец с дочерью. Колхоз - это когда весь скот под одним навесом, а люди в одном бараке" (цит. по: Viola L. Peasant Rebels... P. 59).

25. Тема "избиения" всех коммунистов в различных вариантах (в том числе с явно библейскими мотивами, упоминающими "отряды белых всадников", предающих мечу коммунистов и колхозников) встречается в очень

многих регионах См.: Ивницкий Н. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. М. 1972. С. 106 сл. а также многочисленные сборники документов по коллективизации, опубликованные в различных регионах в 60-70-х годах XX века, напр.: Коллективизация сельского хозяйства в Северо-западном районе. Л. 1970; Коллективизация сельского хозяйства Центрального промышленного района. Горький, 1973; Коллективизация сельского хозяйства в Западном районе. Смоленск, 1968; Коллективизация сельского хозяйства Урала. Пермь, 1983 и др.

26. Fitzpatrick S. Op. cit. P. 67-68.

27. Ibid. P. 46.

28. ГА РФ. 1235/2/1348.

29. Fitzpatrick S. Op. cit. P. 291-294; Davies S. Popular Opinion in Stalin's Russia. Terror, Propaganda and Dissent, 1934-1941. Cambridge: University Press, 1997. P. 94,116-117,176-177.

30. Согласно сводкам НКВД, существовало по крайней мере пять вариантов этой легенды, ходившей во многих районах Саратовщины, зачастую отстоявших друг от друга на сотни километров, см.: Осокина Е. За фасадом "Сталинского изобилия". М.: РОССПЭН, 1998. С. 205-206.

31. Поляков Ю. Жиромская В. Киселев И. Полвека молчания: Всесоюзная перепись населения 1937 г. // Социологические исследования. 1990. - 7. С. 68.

32. Речь идет о Максиме Литвинове (1876-1951), народном комиссаре иностранных дел СССР в 1930 - мае 1939 гг.

33. ГА РФ. 1562/329/143/51-68.

34. См. напр.: "Смоленский архив", WKP, 362/240 (сообщение НКВД об инцидентах, имевших место на собраниях, посвященных международной обстановке в Вельском районе, 16 июля 1937 г.).

35. Сообщение о настроениях населения информотдела Ленинградского обкома партии приводило в марте 1939 года этот, считавшийся "пораженческим", анекдот, ходящий по городу: "В Германии у каждого рабочего своя машина. А у нас их целых две: "воронок" и "скорая помощь"". См.: Davies S. Op. cit. P. 97.

36. См. прим. 17.

37. Горите M. Динамика настроений москвичей: 22 июня 1941 г. - май 1942. Рабочий документ, представленный на V Съезде ICEES, Варшава, 6-11 августа 1995. См. также: Werth N. Moullec G. Op. cit. Р. 228-230. (Доклад организационно-инструкторского отдела Московского обкома партии о некоторых нездоровых настроениях среди рабочих и служащих Москвы, 6 сентября 1941 года).

38. Аналогичные явления, зачастую включающие в себя проявления насилия со стороны рабочих по отношению к руководству предприятий, упоминаются в некоторых тыловых городах при демонтированиии и эвакуации заводов. О событиях в Иванове в октябре 1941 года см.: Werth N. Moullec G. Op. cit. P. 230-238.

39. Зубкова E. Мир мнений советского человека, 1945-1948 // Отечественная история. 1998. - 4. С. 29-30.

ГЛАВА 7

Великий голод 1932-1933 гг. на Украине*

По случаю семидесятой годовщины великого украинского голода, которая нас сегодня собрала, я бы хотел подчеркнуть, насколько вырос в последние годы уровень знаний об этой трагедии, которую так долго замалчивали. Доступ к долгое время закрытым источникам, таким как секретные постановления Политбюро или Центрального комитета Коммунистической партии Украины, переписка Сталина с его самыми близкими соратниками Молотовым и Кагановичем, донесения органов безопасности о положении в деревнях и особенно на имеющих стратегическое значение "фронтах заготовок" (Украина, Кубань, Поволжье), позволил проанализировать и лучше понять политические механизмы и степень ответственности высшего советского руководства за появление и распространение такого явления как голод на Украине и на Кубани1. А также лучше оценить последствия украинского голода по сравнению с теми, которые в 1931-1933 годах имели место в ряде других регионов СССР: в Казахстане (1,1-1,4 миллиона погибших, или почти треть автохтонного казахского населения!), в Западной Сибири, в Поволжье (несколько сотен тысяч погибших)2.

* La grande famine ukrainienne de 1932-1933. Communication pr?sent?e au colloque "La famine ukranienne: 70 ans apr?s", tenu en Sorbonne (texte non publi"). Текст выступления автора на конференции в Сорбонне в 2003 г.

Прежде чем отметить значение недавних работ, посвященных голоду на Украине, отдадим дань пионерским трудам, которые пытались снять завесу молчания, окружавшую это чудовищное событие: нельзя не выделить роль, которую сыграла вышедшая в 1986 году книга "Урожай скорби" Роберта Конквеста, подчеркивавшего важность связи голода с национальным вопросом. Последний был всесторонне освещен на основании новых документов усилиями американского историка Терри Мартина3. Напомним также работы Джеймса Мейса, опубликованные до открытия советских архивов4, такие как свиде

тельства жертв голода, собиравшиеся с пятидесятых годов Украинской ассоциацией жертв террора5.

В свете последних исследований, сегодня мы можем проследить процесс принятия политических решений, последовательность развития событий, приведших к голоду 1932-1933 годов на Украине. Именно эти процессы я попытаюсь резюмировать здесь, прежде чем упомянуть новый источник по истории голода - сообщения органов безопасности о положении в деревне и в качестве заключения поделюсь размышлениями о специфике украинского случая как примера массового преступления.

В 1931 году государственным заготпунктам удалось с весьма низкого урожая (69 миллионов тонн) собрать рекордный объем зерна в 23 миллиона тонн, из которых более 5 миллионов пошло на экспорт. Из-за неурожая в Западной Сибири и Казахстане, основной удар был нанесен по Украине, Северному Кавказу и Центрально-Черноземному району. Так, на Украине было изъято 42 % урожая, что привело к дезорганизации производственного цикла, уже серьезно нарушенного насильственной коллективизацией и раскулачиванием. Для выполнения плана 1931 года многие колхозы были вынуждены сдать государству часть семенного фонда, необходимого для посевов, тем самым, ставя под угрозу свое будущее. С февраля-марта 1932 года в сообщениях секретно-политического отдела ОГПУ советскому руководству, упоминалось об "отдельных случаях продзатруднений?6, что подтверждал и первый секретарь ЦК украинской компартии С. Косиор в письме, отправленном 26 апреля 1932 года Сталину. По мнению Косиора, эти "отдельные случаи и даже отдельные села голодающие (...) результат местного головотяпства, перегибов, особенно в отношении колхозов. Всякие разговоры о "голоде" на Украине нужно категорически отбросить?7. В течение следующих недель, совпадавших с традиционным перерывом между урожаями, ситуация со снабжением значительно ухудшилась, причем до такой степени, что Г. Петровский, председатель ЦИК Украины, и В. Чубарь, глава украинского правительства решились 10 июня 1932 года адресовать, каждый со своей стороны, длинное письмо Сталину и Молотову, в котором описывали ставшую критической ситуацию в украинских деревнях. "Сейчас уже можно считать минимум 100 районов (вместо 61, считавшихся к началу мая), нуждающихся в продовольственной помощи, - писал Чубарь. - Я был во многих селах и везде видел, что порядочная часть села охвачена голодом (...) Бабы плачут, а бывает и мужики. Иногда критика создавшегося положения заходит очень глубоко и широко - зачем создали искусственный голод, ведь у нас был урожай; зачем

посевматериал забирали - этого не было даже при старом режиме?8. Чубарь, как и Петровский, объяснял ситуацию "перегибами", "головокружением от успехов" местных чиновников, забывая о том, что те повиновались четкому указанию - выполнить план любой ценой. Украинские руководители указывали на опасность проводимой в отношении деревни политики: если мужик ослабеет настолько, что не сможет работать, урожай 1932 года будет катастрофическим. Чубарь требовал срочной помощи. Впрочем, достаточно скромной: в миллион пудов (16 тысяч тонн) зерна. Петровский осмелился просить чуть больше: полтора-два миллиона пудов (24-32 тысячи тонн)9.

Эти просьбы остались без ответа. Неделей позже (18 июня 1932 года) Сталин делится Кагановичем своими впечатлениями: по его мнению, положение на Украине - результат "механистического отношению к последнему заготовительному плану... В расчет не приняли реальное положение каждого колхоза"10. Впрочем, речи о том, чтобы скорректировать план на 1932 год, объяснял он, не шло. 21 июня Сталин и Молотов посылают руководству Украинской компартии очень жесткую телеграмму, напоминающую, что не может быть речи о снижении плана поставок колхозами и совхозами, и им не будет предоставляться никакая дополнительная отсрочка11.

На III конференции украинской компартии, собравшейся вскоре в Харькове (6-10 июля), подавляющее большинство выступавших (секретари райкомов и обкомов) назвали "нереальным" план заготовок, навязанный Москвой. Тем не менее, под давлением Молотова и Кагановича, поспешивших в Харьков и грубо вмешивавшихся в дискуссию, заявляя, что "любая попытка снизить план есть антипартийный и антибольшевистский поступок", делегаты конференции утвердили план Москвы на 1932 год: Украина должна поставить 356 миллионов пудов зерна (или приблизительно 6 миллионов тонн)12.

Открытое противодействие со стороны украинского руководства, очевидно, не осталось незамеченным Сталиным, что подтверждает недавно опубликованная переписка генерального секретаря с Кагановичем. В июле 1932 года, в первый месяц заготовок по новому плану, "хлеб не пошел": к концу июля было поставлено всего 48 тысяч тонн, то есть в семь раз меньше, чем в июле 1931 года13! 11 августа Сталин направил Кагановичу длинное письмо, имеющее первостепенное значение для понимания истории украинского голода, в котором он, в частности, писал: "Самое главное сейчас Украина. Дела на Украине из рук вон плохи. Плохо по партийной линии. Говорят, что в двух областях Украины (кажется, в Киевской и Днепропетровской) около 5-ти райкомов высказались против плана хлебозаготовок, признав

его нереальным. В других райкомах обстоит дело, как утверждают, не лучше. На что это похоже? Это не партия, а парламент, карикатура на парламент. Вместо того, чтобы руководить районами, Косиор все время лавировал между директивами ЦК ВКП и требованиями райкомов и вот - долавировался до ручки... Плохо по линии советской. Чубарь - не руководитель. Плохо по линии ГПУ. Реденсу не по плечу руководить борьбой с контрреволюцией в такой большой и своеобразной республике как Украина. Если не возьмемся теперь же за выправление положения на Украине, Украину можем потерять. Имейте в виду, что Пилсудский не дремлет, и его агентура на Украине во много раз сильнее, чем думает Реденс или Косиор. Имейте также в виду, что в Украинской компартии (500 тысяч членов, хе-хе) обретается немало (да, немало!) гнилых элементов, сознательных и бессознательных петлюровцев, наконец - прямых агентов Пилсудского. Как только дела станут хуже, эти элементы не замедлят открыть фронт внутри (и вне) партии, против партии. Самое плохое это то, что украинская верхушка не видит этих опасностей"14. Далее Сталин предлагал Кагановичу возглавить украинскую партию, заменить на посту главы ГПУ Украины Реденса Балицким, уволить Чубаря.

Письмо Сталина завершалось следующим образом: "Поставить себе целью превратить Украину в кратчайший срок в настоящую крепость СССР, в действительно образцовую республику. Денег на это не жалеть. Без этих и подобных им мероприятий (хозяйственное и политическое укрепление Украины, в первую очередь - ее приграничных районов и т. п.), повторяю - мы можем потерять Украину".

Для Сталина Украина уязвима, но не из-за неминуемого голода, который угрожает смертью миллионам украинцев, она уязвима политически. Она выглядит слабым звеном системы. Сталин не забыл, что за два года до того советский режим на несколько недель потерял контроль над сотней граничащих с Польшей округов, в которых проходили наиболее массовые выступления против насильственной коллективизации деревни; что на одной только Украине имело место более 6500 массовых выступлений и беспорядков, зарегистрированных ОГПУ в марте 1930 года; что восставшие украинские крестьяне шли с откровенными лозунгами "Ще не вмерла Украина!". Требовалось вмешательство из центра, которое заключалось бы в подчинении украинского крестьянства целям общего развития СССР, то есть, в обозримом будущем, в выполнении в четкие сроки первого пятилетнего плана. А ведь тот основывался на программе экспорта сельскохозяйственной продукции; в этом контексте ежегодная кампания по заготовкам, по выражению С. Кирова, одного из самых близких

соратников Сталина, выглядела "пробным камнем нашей силы или слабости, силы или слабости наших врагов"15.

На "фронте заготовок" сентябрь и октябрь 1932 года стали катастрофой. В сентябре месячные планы были выполнены на Украине лишь на 32 %, на Северном Кавказе на 28 % . В октябре темпы поставок снизились еще более: 25 октября на Украине было собрано лишь 22 % от месячного плана, на Северном Кавказе меньше 18 %16. В донесениях секретно-политического отдела (СПО) ОГПУ описывались многочисленные уловки, к которым прибегали крестьяне, зачастую в сговоре с колхозной администрацией, чтобы утаить часть урожая от государственных заготпунктов: только что собранное зерно зарывали в яму, прятали в "черных амбарах" (подпольные хранилища, рассеянные за деревенской околицей), мололи на "ручных мельницах", расхищали во время транспортировки к элеваторам или в момент взвешивания; детей, женщин и стариков, к которым, как крестьяне считали, закон будет более снисходителен, посылали ночью стричь колоски (таких на селе не без юмора называли "парикмахеры"). Именно с этим сопротивлением, с этим "кулацким вредительством" собиралось покончить Политбюро, решившее 22 октября направить на Украину и на Северный Кавказ две "чрезвычайные комиссии", одну из которых возглавлял Вячеслав Молотов, другую Лазарь Каганович. В течение трех решающих месяцев (конец октября 1932 - конец января 1933 годов) эти комиссии, в которые входило высшее руководство ОГПУ, сыграли ключевую роль в увеличении масштабов голода. Исключительно важные, ныне доступные нам источники, - телеграммы, посылавшиеся обоими "уполномоченными" Сталину; телеграммы, которыми они обменивались с руководством украинской компартии; речи, которые Молотов и Каганович произносили перед местными партийными и колхозными руководителями; путевой дневник Лазаря Кагановича17 - позволяют подробно рассмотреть политические, и идеологические аргументы посланников Сталина, эскалацию репрессивных мер, все более широкое использование голода для подавления сопротивления украинского крестьянства.

29 октября, перед отъездом в Ростов-на-Дону, Каганович представил Политбюро "Проект постановления", определяющий цели его миссии на Северный Кавказ. Эта цель - "усилить заготовки", то есть "принять все меры по слому саботажа сева и хлебозаготовок, организованного контрреволюционными кулацкими элементами"18. Прибыв в Ростов 1 ноября, Каганович объявил, выступая на заседании бюро крайкома, что "мы не можем пойти на скрупулезные расчеты баланса хлеба. Нас обманут в том случае, это будет означать

отказ от заготовок. Проблему хлебозаготовок надо решать в борьбе с контрреволюционными кулацкими элементами"19. Из Краснодара Каганович 5 ноября писал Сталину: "Контрреволюционеры сидят спокойно. Да и обстановка, и наша негодная работа, т. е. работа местных организаций, либерализм, бездействие и оппортунизм благоприятствуют созданию антисоветских организаций... Во всяком случае, главная задача здесь сейчас - это сломить саботаж, несомненно, организованный и руководимый из единого центра... Сейчас еду из Краснодара в станицы. Думаю направиться в самую злостную, Полтавскую, где имеется 400 человек учителей, врачей и техников + полковники, есаулы и т. п."20 Миссия Кагановича и Молотова (который выступал с аналогичными заявлениями, едва прибыв в Харьков, а затем во время поездки в Одесскую и Днепропетровскую области) походила на настоящую военную кампанию против восставших. Сотни отрядов "активистов" и "уполномоченных" с неясными компетенциями при поддержке агентов ОГПУ были направлены в деревни, "изымать хлеб".

Среди первых мер, принятых Молотовым и Кагановичем, фигурирует приостановка снабжения промтоварами районов, не выполнивших план. Самые "злостные" станицы заносились на "черную доску". Занесение в черный список влекло за собой прекращение поставок продовольственных и промышленных товаров, закрытие магазинов, полную остановку торговли, прекращение всякого рода кредитования и досрочное взыскание кредитов и других финансовых обязательств, исключительно высокое обложение (а конкретнее полная конфискация последних крестьянских припасов), массовые аресты всех "саботажников плана по заготовкам". Количество арестов на Украине и Северном Кавказе росло лавинообразно: 20 ООО - в ноябре только за "саботаж хлебозаготовок", более 30 ООО - за "хищение колхозного и общественного имущества" (каравшееся согласно закону, принятому 7 августа 1932 года, десятью годами лагерей и даже смертной казнью); 72 ООО - по этим двум пунктам обвинения в декабре21. В ходе арестов, проводимых "заготовительными отрядами", были открыты тысячи тайников с зерном. Тем не менее, согласно данным самого Всеволода Балицкого, нового шефа ГПУ Украины, результаты "охоты" были удручающими: едва десяток тысяч тонн зерновых - или 0,2 % плана заготовок22! С осени 1932 года стало очевидно, что украинские деревни лишены своих последних запасов. Из деревенских магазинов исчезли последние продукты. Последний этап эскалации репрессий: коллективная депортация всех жителей "злостных" деревень, "вступивших в войну с советской властью", как заявил 6 ноября

1932 года Каганович, выступая перед жителями станицы Медведов-ская. Несколькими неделями позже за невыполнение навязанного им нереального "плана заготовок" все жители трех крупных кубанских станиц (Медведовская, Урупская, Полтавская), более 45 ООО человек были коллективно высланы в Сибирь, на Урал и в Казахстан23.

Целью этих принудительных мер было также подавить сопротивление со стороны некоторых руководителей украинской компартии и заставить их выполнить любой ценой план по заготовкам. Особенно показательна в этом смысле переписка Молотова и Хатаевича, первого секретаря Днепропетровского обкома. Последний в письме, направленном Молотову 23 ноября 1932 года, пытался объяснить, что экономически нецелесообразно лишать колхозы последних запасов: "для того чтобы производство хлеба увеличивалось соответственно нуждам и потребностям пролетарского государства, мы должны заботиться о том, чтобы основные производственные и потребительские нужды колхозов и колхозников были удовлетворены, иначе они сеять и расширять производство не будут". "Ваша позиция, - отвечал Молотов в тот же день, - в корне неправильна, небольшевистская. Нельзя большевику отодвигать удовлетворение нужд - минимальных нужд, по строго и неоднократно проверенному партией решению - нужд государства на десятое и даже на второе место, на удовлетворение этих нужд из колхозных и других "озадков". Большевик, продумав и проверив их размер и обстановку в целом, должен поставить удовлетворение нужд пролетарского государства во первоочередном порядке"24.

Роковые меры, обрекшие десятки миллионов украинских крестьян на голод, были приняты во второй половине декабря 1932 года. 19 декабря Политбюро потребовало "усиления заготовок". Каганович в сопровождении десятка руководителей партии и ОГПУ отправился в качестве "уполномоченного" на Украину с задачей "занять стратегические области" и принять все меры к выполнению плана заготовок до 15 января 1933 года25. Несколько дней спустя Каганович в письме Сталину из Одессы предложил отменить постановление украинской компартии, которым предусматривалось, что только облисполком может в исключительных случаях дать указание о конфискации "семенного фонда" колхозов и его включении в обязательные поставки государству26. Заручившись согласием Сталина, Каганович 29 декабря навязал эту меру руководству КП(б) Украины. Последняя уступила в еще одном важном пункте: колхозы, не выполнившие "план по заготовкам", обязаны в пятидневный срок отдать свои семенные фонды, последние запасы, позволяющие обеспечить будущий

урожай, пусть даже минимальный, или оказать помощь голодающим колхозникам27. Тремя днями позже, 1 января 1933 года руководство украинской компартии приняло резолюцию, в которой оговаривалось, что все колхозники и единоличники, у которых найдут "укрытые запасы", будут приравнены к "расхитителям социалистической собственности" и осуждены "по всей строгости закона от 7 августа 1932 года". Репрессии вышли на новый уровень.

7-12 января 1933 года в Москве состоялся пленум Центрального комитета, важное ежегодное событие, собиравшее руководство партии. В своем выступлении Сталин признал, что, несмотря на то, что в 1932 году урожай был в целом лучше, чем годом ранее, заготовительная кампания прошла с немалыми трудностями. Последние явились следствием "подрывной работы", проводимой "враждебнымиэлементами, проникшими в колхозы", "потери боеспособности сельскими коммунистами", их "немарксистским отношением к коллективному сельскому хозяйству"28. Как и все выступавшие, руководители украинской компартии, в том числе и те, кто пытался сопротивляться давлению Москвы, воспевали "триумф социализма" и "грандиозный успех первого пятилетнего плана, выполненного за 4 года и 3 месяца", обходя молчанием реальное положение дел на Украине.

В то же самое время, когда проходил пленум, исход крестьян из голодающих районов принял массовый характер. Для руководства ОГПУ этот исход был "сознательно организован контрреволюционными организациями". "Мы арестовали за неделю 500 подстрекателей, подговаривавших крестьян к уходу", писал Всеволод Балицкий Генриху Ягоде, главе ОГПУ29. 22 января 1933 года Сталин лично составил секретную директиву "о предотвращении массового выезда голодающих крестьян", в которой предписывалось немедленно положить конец массовому исходу крестьян, бежавших с Украины и Кубани "за хлебом". "ЦК ВКП и Совнарком СССР", - писал Сталин, - не сомневаются, что этот выезд крестьян, как и выезд из Украины в прошлом году, организован врагами Советской власти, эсерами и агентами Польши с целью агитации "через крестьян" в северных районах СССР против колхозов и вообще против Советской власти"30. В тот же день Генрих Ягода направил областным руководителям ОГПУ циркуляр, в котором предписывалось ставить, особенно на вокзалах и железных дорогах, специальные заслоны или опергруппы, которые должны были задерживать "беглецов" с Украины и Северного Кавказа. После "фильтрации" арестованные "кулацкие и контрреволюционные элементы", "лица, распространяющие к/р слухи о так называемых продовольственных трудностях", а также все те, кто от

назывался вернуться домой, должны были быть арестованы и депортированы в "спецпоселения" (или, "самые злостные", отправлены в лагерь). Других беглецов предписывалось возвращать на место, что обрекало их на неминуемую смерть в деревнях, охваченных голодом и полностью предоставленных своей судьбе без продовольственной помощи извне31.

На следующий день, 23 января, распоряжение, направленное на воспрепятствование бегству голодающих (и распространению новостей о голоде, существование которого отрицалось властями), было дополнено директивами о приостановлении продажи железнодорожных билетов крестьянам32. В последнюю неделю января 1933 года арестовали около 25 ООО беглецов. Спустя два месяца после начала операции было задержано более 225 ООО человек, из которых 85 % отправили домой33. Еженедельные донесения ОГПУ "О мероприятиях по прекращению массового выезда крестьян", направлявшиеся напрямую Сталину и Молотову, разумеется, умалчивают о физическом состоянии задержанных.

Редкие, очень интересные документы относительно того, что происходило в голодающих украинских деревнях, составленные руководством ГПУ Украины, относятся к периоду с февраля по июль 1933 года, когда голод достиг апогея. Уточним сразу относительную скудость этих источников. В этом отношении показательны инструкции, данные Всеволодом Балицким своим подчиненным: "Информировать о вопросах, связанных с прод. затрудениями, только первых секретарей обкомов и только устно, после тщательной проверки передаваемых сведений для того, чтобы наши записки не "бродили" по аппаратам и в свою очередь не стали источниками различных слухов (...) а также не составлять специальных докладных записок для ГПУ Украины, а информировать только меня своими личными письмами"34. Документы, открытые в Центральном архиве ФСБ35 (интересно сравнить их с другими внутренними донесениями по данному сюжету, написанными чиновниками различных уровней, более красноречивыми, демонстрирующими, что "тайна" голода была секретом Полишинеля36), отражают полицейское представление о "продовольственных трудностях", которые приписывались саботажу, устроенному в сельском хозяйстве Украины кулацкими и контрреволюционными элементами, внедрившимися в колхозы, совхозы37. Особенно показательными в этом смысле являются свидетельства главы днепропетровского ГПУ С. Крауклиса, касающиеся вскрытий, проводимых его службой для определения "точных причин смерти" голодающих (Действительно ли они умерли от голода? Не имела ли

место "вражеская провокация") или случаев каннибализма и поедания трупов, о которых рассказывается с равнодушием этнолога, описывающего "дикие нравы примитивного народа"38.

Призрак восстания голодных крестьянских масс, об "антисоветских" настроениях которых систематически сообщали информаторы и агенты ОГПУ, ясно проявляется в донесения руководства ОГПУ в Москву. Особенно пугающе ситуация в деревне выглядела в сводках выдержек из писем, написанных крестьянами и перехваченных бдительной цензурой39- В разгар голода продолжались депортации десятков тысяч голодных крестьян, разрабатывались "грандиозные" планы депортации миллионов "кулацких, контрреволюционных и социально опасных элементов"40 при одновременном усилении силового давления из страха перед крестьянскими восстаниями41.

Из донесений ОГПУ видно также, насколько условна бухгалтерия жертв голода: зачастую сотрудники сельских советов, сами голодающие из-за настоящей блокады целых районов за невыполнение "священных обязательств перед государством", не вели записи актов гражданского состояния; нередки были случаи, когда мертвецов не хоронили, даже в общих могилах42.

Среди других важных вопросов, поднятых этими новыми источниками, и вопрос о продовольственной помощи, предоставляемой некоторым регионам, затронутым голодом. Как показали недавние исследования43, в период с января по июнь 1933 года, когда голод достиг наибольших масштабов, центральные власти приняли не менее 35 постановлений о помощи регионам, испытывающим "продовольственные трудности". Реально оказанная помощь составляла приблизительно 320 ООО тонн, что в пересчете на 30 миллионов голодающих составляло лишь 10 килограммов зерна на человека, или едва 3 % общего среднегодового потребления крестьянина! В 1932 году СССР экспортировал 1 730 тысяч тонн зерновых; в 1933 - 1680 тысяч тонн. Кроме того, государственные запасы на начало 1933 года превышали 1 800 тысяч тонн44. Какая часть этой смехотворной продовольственной помощи дошла до деревень? Без сомнения, минимальная, поскольку ее большая часть была направлена в города Украины и Северного Кавказа, также страдавшие от голода (Харьков за год потерял более 120 000 жителей, средние города, такие как Краснодар и Ставрополь, соответственно 40 000 и 20 ООО)45. Инструкции Всеволода Балицкого "О мерах в связи с продовольственными трудностями" от 19 марта 1933 года уточняли, что срочная продовольственная помощь, предоставляемая "на классовой основе", предназначалась исключительно тем, "кто ее заслуживает, и в первую очередь колхоз

никам с большим количеством трудодней, бригадирам, трактористам, семьям красноармейцев, колхозникам и единоличникам". По сути, в циркуляре Балицкого перечислялись репрессивные меры, которые должны были быть приняты против "к/р, антисоветских, кулацких и другие враждебных элементов, которые, как уже установлено в ряде случаев, пытаются использовать продтрудности в своих к/р целях, для сего они умышленно распространяют слухи о голоде, вымышляют различные нужды, подолгу не хоронят умерших"46.

Весной 1933 года в донесениях ГПУ Украины чувствуется беспокойство по еще одному поводу: как добиться проведения посевной кампании в голодающих регионах" Вспоминается предупреждение, адресованное в ноябре 1932 года вторым секретарем украинской компартии Хатаевичем Молотову: "Скоро они сеять и расширять производство не будут". Несколько месяцев спустя это стало реальностью. Ослабшие колхозники, пережившие голод, с трудом, как не без цинизма признают авторы донесений, возвращались к работе: "те немногие, кто еще работает, не способны выполнять нормы, вследствие этого они получают недостаточно хлеба и начинают пухнуть?47. Чтобы справиться с острой нехваткой рабочей силы на селе, власти мобилизовали часть городского населения, отправленного на поля48, а затем приступили к массовым переселениям "колонистов" из других регионов СССР: в 1933-1934 годах в опустошенные голодом края было перемещено более 200 ООО крестьян, причем в основном это были уволенные в долгосрочный отпуск красноармейцы.

Последний, упоминаемый в донесениях ОГПУ пункт касающийся положения в украинских и северо-кавказских деревнях в 1932" 1933 годах - необычайное ожесточение, сопровождавшее голод. Оно выражалось всплеском сельского бандитизма и ростом насилия в повседневной жизни в мире, травмированном постоянным голодом: линчевания воров, в том числе детей, пойманных при попытке стащить несколько овощей с грядки; самосуды, устраиваемые самими крестьянами; пытки; вымогательства, брошенные дети; каннибализм и поедание трупов... Исключительное по своим масштабам насилие, которое режим и его представители осуществляли по отношению к населению, привел к тому, что его жертвы сами стали его проводниками.

В мае 2003 года парламент Республики Украина официально признал голод 1932-1933 годов геноцидом сталинского режима против украинского народа. Термин, которым сегодня на Украине пользуются для обозначения голода, голодомор, недвусмысленен: это результат слияния двух слов, голод и морить ("убивать лише

нием пищи, истощать"): таким образом, ясно акцентируется искусственный характер явления.

Не все историки, как русские и украинские, так и западные, занимавшиеся данным вопросом, единодушны в определении голода 1932-1933 годов как геноцида. Схематично можно выделить два основных течения. С одной стороны, историки, которые видят в голоде явление, искусственно организованное сталинским режимом для подавления сопротивления украинских крестьян колхозной системе и уничтожения украинской нации, которая представляла собой серьезное препятствие на пути трансформации СССР в империю нового типа с преобладающим влиянием России. Эти историки поддерживают тезис о геноциде. С другой стороны, есть историки, которые, признавая преступный характер сталинской политики, считают необходимым изучение всех случаев массового голода 1931-1933 годов (казахского, украинского, западносибирского и поволжского) как сложного явления, в котором помимо "имперских устремлений? Сталина сыграли важную роль многочисленные факторы - от геополитической ситуации до необходимости ускорения индустриализации и модернизации49. Для этих историков термин "геноцид" к голоду 1932-1933 годов на Украине и Кубани неприменим. До последнего времени я сам был склонен разделять эту точку зрения50. Недавние работы Терри Мартина, особенно его воспроизведение "национальной интерпретации" голода Сталиным, недавно рассекреченная переписка Сталина с Кагановичем, опубликованные Юрием Шаповалом и Валерием Васильевым документы, которые я здесь в изобилии цитировал, убедили меня в специфичности украинского голода по отношению к другим явлениям такого порядка 1931-1933 годов. Те являются прямыми, но непредвиденными, не-запрограммированными последствиями политики, проводимой с конца 1929 года: насильственной коллективизации, раскулачивания, введения колхозной системы, конфискации урожая и скота. До лета 1932 года украинский голод имеет те же причины, но с лета 1932 года, как только Сталин решает намеренно увеличить его масштабы, чтобы наказать украинских крестьян, сопротивлявшихся "новому крепостному праву" его характер меняется. Крестьян наказали тяжелее всех - голодом и мучительной смертью миллионов человек. Другому виду репрессий, на этот раз полицейских, одновременно подверглись местные чиновники, интеллигенция, которых арестовывали и сажали в тюрьмы. В декабре 1932 года двумя тайными постановлениями Политбюро на Украине - и только на Украине - был положен конец политике "коренизации" кадров,

проводимой с 1923 года во всех федеративных республиках; украинский "национализм" перестал существовать51.

Ныне, основываясь на новых данных, мне кажется справедливым квалифицировать как геноцид действия сталинского режима, направленные на наказание голодом и террором украинского крестьянства, действия, следствием которых стала гибель более 4 миллионов человек на Украине и Северном Кавказе.

Тем не менее, голодомор сильно отличался от холокоста. Речь не шла о полном уничтожении украинского народа. Он не основывался на прямом убийстве своих жертв. Он разрабатывался, исходя из политических, а не этнических или расовых соображений. Тем не менее, по количеству жертв голодомор, рассматриваемый в историческом контексте, единственное событие XX века в Европе, которое можно было бы сравнить с двумя другими геноцидами: геноцидом армян и Холокостом.

Примечания

1. Среди наиболее значимых из последних работ, вышедших в последнее время, и использующих в том числе эти источники, упомянем: третий том (1930-1933 гг.) монументального труда "Трагедия советской деревни" под ред. В. П. Данилова, опубликованный в 2001 году издательством РОССПЭН; переписку Сталина и Кагановича (под ред. Олега Хлевнюка, опубликованную в 2001 году издательством РОССПЭН), а также четыре сборника документов под редакцией С. В. Кульчицкого: Голод 1932-1933 роюв на Украши: очима историюв, мовою докуменпв. Киев, 1990; он же. Голодомор 1932" 1933 pp. в Украши: причины и наслщки. Киев, 1993; он же. Колектив1защя и голод на Украши, 1929-1933. Киев, 1993; он же. Украина м1ж двумя вшнами (1921-1939). Киев, 1999; Шаповал И. Васильев В. Комащцры Великого голоду: по13дки В. Молотова и Л. Кагановича в Украшу та на Швшчный Кавказ, 1932-1933. Киев, 2001. Вспомним также имеющий важное значение сборник переписки итальянских дипломатов, опубликованный Андреа Грациози: Graziosi A. Lettres de Kharkov: la famine en Ukraine et dans le Caucase du Nord - travers les rapports des diplomates italiens, 1932-1934 // Cahiers du monde russe et sovi?tique. Vol. 30 (1-2), janvier-juin 1989 ( на ит.: Lettere da Kharkov, La carestia in Ucraina e nel Caucaso del Nord nei rapporti dei diplomatici italiani, 1932-1933. Turin, 1991).

2. О голоде в Казахстане см.: Абылхожин 3. Б. Алдазуманов К. С. Козы-баев М. К. Коллективизация в Казахстане: трагедия крестьянства. Алма-Ата, 1992; Ohayon I. Du nomadisme au socialisme. S?dentarisation, collectivization et acculturation des Kazakhs en URSS, 1928-1945. Paris: Maisonneuve, 2006; Малышева M. К. Познанский В. С. Казаки-беженцы от голода в Западной Си

бири, 1931-1934. Алматы, 1999; Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне. 1928-1933. М. 2000.

3. Martin Т. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca, New York: Cornell University Press, 2001.

4. Mace J. Communism and the Dilemmas of National Liberation: National Communism in Soviet Ukraine, 1918-1933. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

5. The Black Deeds of the Kremlin. A White Book, vol. 2: The Great Famine in Ukraine in 1932-1933. Detroit, 1955.

6. ЦА ФСБ 2/10/53/42-50.

7. Голод 1932-1933 роюв на Украши: очима историюв, мовою документе.

Кульчицкий С. В. (ред.). Киев, 1990. С. 147-148.

8. РГАСПИ. 82/2/139/162-165.

9. Письма Чубаря и Петровского входят в сборник Ю. Шаповала и В. Ва-

сильева, Комащцры... Цит. соч. (прим. 1). С. 206-215

10. РГАСПИ. 81/3/99/67-68.

11. Шаповал Ю. Васильев В. Цит. соч. С. 93.

12. О III Партконференции КП(б)У см. статью, которую посвятил этому "прологу к трагедии голода? Юрий Шаповал в работе, цитировавшейся в прим. 1 (Комащцры...), сс. 152-178.

13. Шаповал Ю. Васильев В. Цит. соч. С. 98.

14. Сталин - Каганович. Переписка. О. В Хлевнюк (ред.). М.: РОССПЭН, 2001. С. 273-274.

15. На фронте сельскохозяйственных заготовок. 1932. - U.C. 1.

16. Шаповал Ю. Васильев В. Цит. соч. С. 104.

17. См. документы, собранные Ю. Шаповалом, В. Васильевым. Цит. соч. С. 204-367.

18. РГАСПИ. 81/3/214/214.

19. РГАСПИ. 81/3/214/8.

20. РГАСПИ. 558/11/740/180.

21. Шаповал Ю. Васильев В. Цит. соч. С. 125 (об арестах за саботаж заготовок). Количество осужденных за "хищение общественного имущества" рассчитывается по данным докладной записки председателя Верховного Суда СССР А. Н. Винокурова о практике применения закона от 7 августа 1932 года (ГА РФ. 1235/141/1005/67-91).

22. См. оперативное сообщение о конфискациях хлеба, украденного и укрытого на Кубани от 10 ноября 1932 г. в: Bulletin de l'IHTP. - 81-82. 2003. P. 203-205.

23. Осколков E. H. Голод 1932-1933 в зерновых районах Северо-Кавказского края // Голодомор 1932-1933 pp. в Украши: причины и наслщки. ]УНждународная конференщя. Киев, 1995. С. 120-121.

24. РГАСПИ. 82/2/141/7476.

25. РГАСПИ. 17/3/912/54.

26. РГАСПИ. 81/3/232/62.

27. РГАСПИ. 81/3/215/25-33.

28. РГАСПИ. 17/2/514, вып. 1, 6-9.

29. АПРФ. 3/30/189/3-10.

30. РГАСПИ. 558/11/45/109.

31. Директива ОГПУ - 50031 от 22 января 1933 г. ЦА ФСБ. 2/11/6/51-52.

32. РГАСПИ. 17/42/80/9.

33. Докладная записка ОГПУ - 50145 "О мероприятиях по прекращению массового выезда крестьян" от 25 марта 1933 г. // Bulletin de l'IHTR - 81-82. 2003. P. 246.

34. Телеграмма В. Балицкого Г. Ягоде от 22 марта 1933 г. ЦА ФСБ. 2/11/3/12-14.

35. Публикуются в сборнике документов под редакцией В. П. Данилова "Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД". Т. Ш/2 (1932-1934). Подборку этих документов в переводе на французский язык с комментариями Н. Верта можно найти в "Bulletin de l'IHTP". - 81-82. 2003. P. 340.

36. См. напр. донесения работников ЦИК с мест, охваченных голодом в: Werth N. Moullec G. Rapport secrets sovi?tiques. La soci?t? russe dans les documents confidentiels, 1921-1991. Paris: Gallimard, 1995. P. 152-159.

37. См. письмо В. Балицкого руководителям местных отделений ГПУ от 19 марта 1933 г. ЦА ФСБ 2/11/971/145-147.

38. Письмо С. Крауклиса В. Балицкому от 5 марта 1933 года (ЦА ФСБ 2/11/56/207/209); письмо руководителя киевского ГПУ В. Балицкому от 12 марта 1933 года (ЦА ФСБ 2/11/971/131-133). Он пишет в том числе: "В ряде случаев, людоедство переходит даже "в привычку". Имеются факты, когда отдельные лица, замеченные в людоедстве в прошлом году, употребляют в пищу человеческое мясо и сейчас, для чего совершают убийство детей, знакомых и просто случайных людей. В пораженных людоедством селах с каждым днем укрепляется мнение, что возможно употреблять в пищу человеческое мясо. Это мнение распространяется особенно среди голодных и опухших детей" (В. П. Данилов, А. Берелович (ред.). Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ. НКВД 1918-1939. М.: РОССПЭН. Т. 3. Книга 2. 2005. С. 332).

39. См. напр. сводку (от 1 марта 1933 года) выдержек из писем, отправленных молодым красноармейцам, проходящим службу в Северо-Кавказском военном округе, перехваченных военной цензурой. ЦА ФСБ. 2/11/56/51-64.

40. См. напр. план депортации в Сибирь и Казахстан 2 миллионов человек, предложенный в начале февраля 1933 года Сталину руководителем ОГПУ Генрихом Ягодой и шефом Гулага Матвеем Берманом. Что касается этого проекта и его частичного осуществления, позволю себе отослать читателя к моей последней работе: L'ile aux cannibales. 1933, une deportation-abandon en Sib?rie. Paris: Perrin, 2006.

41. См. протокол заседания Политбюро ЦК от 12 марта 1933 года, в ходе которого было решено расширить полномочия украинского ГПУ в области "борьбы с массовыми волнениями" и "расширения применения высшей меры социальной защиты" (смертной казни // РГАСПИ. 17/162/14/89-96.

42. См.: ЦА ФСБ. 2/11/880/1-3: там же, 2/11/971/112-118.

43. Davies R.W. Tanger M. В. WheatcroftS. Stalin, Grain Stocks and the Fam-

ine of 1932-1933 // Slavic Review. 1995/3. P. 642-657; Гинзберг Л. И. Массо-

вый голод в сочетании с экспортом хлеба в начале 1930 годов. По материалам

особых папок Политбюро // Вопросы истории. 1999. - 10. С. 36-52.

44. См. предисловие Зеленина И. Е. к третьему тому сборника докумен-

тов под ред. В. П. Данилова "Трагедия русской деревни". Цит. соч. (прим. 1).

С. 7-47.

45. Васильев В. Шаповал Ю. Цит. соч. С. 104-105. О том, что лишь незначительная часть выделенной помощи действительно достигала пунктов, охваченных голодом, сошлемся на примере Казахстана на письмо видного казахского политического деятеля Турара Рыскулова Сталину от 9 марта 1933 года. Перевод и комментарии см. в: Werth N. Une famine m?connue: la famine kazakh de 1931-9133 // Communisme. - 74-75. 203. P. 8-42.

46. Письмо В. Балицкого от 19 марта 1933 года, см. прим. 37.

47. Доклад полномочного представителя Северо-Кавказского ГПУ о продовольственных затруднениях в Ейском округе от 21 апреля 1933 года. ЦА ФСБ. 2/11/56/95-98.

48. Вот что писал по этому поводу (20 июля 1933 года) консул Италии в Харькове: "Мобилизация городских сил приняла неслыханные масштабы. [...] На этой неделе в село направили по меньшей мере 20 тысяч человек. [...] Позавчера окружили рынок, взяли всех трудоспособных людей, мужчин, женщин, подростков обоего пола отвели на вокзал под охраной ГПУ и отправили на поля" (Graziosi A. Lettres de Kharkov... Art. cit. P. 77).

49. По развитию историографии голода на Украине см. увлекательную статью Андреа Грациози: Graziosi A. Les famines sovi?tiques de 1931-1933 et le Holodomor ukrainien. Une nouvelle interpr?tation est-elle possible et quelles en seraient les consequences" // Cahiers du monde russe. Vol. 46/3, juillet-septembre 2005. P. 453-472.

50. Позволю себе отослать читателя к своей статье "Comment Staline a-t-il affam? l'Ukraine"? // L'Histoire. - 188. P. 78-86 и к главе "La grande famine" в: Livre noire du communisme. Paris: R. Laffont, 1997. P. 43-295.

51. См.: Martin T. Op. cit. Chap. VII. P. 273-308.

ГЛАВА 8

Примитивные бунты" в СССР*

В сентябре 1947 года Сталин получал от министра внутренних дел Сергея Круглова тревожные сообщения о росте сельского бандитизма в некоторых областях Центральной России (Тамбовской, Воронежской, Орловской) и Украины. Банды вооруженных людей нападали на ссыпные пункты, в которых хранился колхозный урожай, собранный в рамках "обязательных поставок государству", на грузовики, перевозившие зерно, на сельские кооперативные магазины. Эти акции, отмечалось в донесениях МВД, отличал ряд особенностей: награбленное часто распределялось бандитами, которые называли себя "мстителями", между колхозниками. Многие нападения в действительности симулировались; у грабителей, очевидно, были сообщники среди шоферов грузовиков, трактористов, сторожей и даже колхозного правления.

В то же время бандиты проявляли необычайную жестокость по отношению к работникам, которые пытались выполнить "колхозные обязательства перед государством": их не только убивали, но и сам способ убийства отличался особой демонстративностью: труп уродовали до неузнаваемости, а рядом с жертвой подчеркнуто клали официальные документы, касающиеся планов по поставкам.

Ликвидация этих банд, которые, как правило, насчитывали не более десяти человек, была особенно трудной, поскольку они пользовались поддержкой местного населения. Многие из них попадали в руки милиции только тогда, когда покидали свою территорию и нападали на магазины и зернохранилища в райцентрах или даже на окраинах крупных городов1.

* Les "rebelles primitives" en URSS // Communisme. 2002. - 71-72 (num?ro special: Histoire sovi?tique. Nouvelles archives et renouveau histo-riographique). P. 57-87.

Это явление послевоенного сельского бандитизма интересно во многих отношениях. В качестве индикатора настроений в советской деревне в контексте неурожая (и местами голода), слухов о буду

щем роспуске колхозов и ожесточения, вызванного четырьмя годами войны. В качестве последней волны крестьянского сопротивления, дважды достигавшего апогея: в ходе гражданской войны и в первой половине 30-х годов вследствие насильственной коллективизации деревни и раскулачивания. В качестве замечательного примера "примитивного бунта", как его определил историк Эрик Хобсбаум в своем фундаментальном труде "Примитивные бунтари"2.

В послесловии к последнему изданию работы "Бандиты"3 Эрик Хобсбаум остановился на дискуссии вокруг его труда, высказывая сожаление о "вульгаризации" концепции "социального бандитизма", согласно которой любая форма бандитизма является проявлением "примитивного бунта". Приведем здесь предложенное Эриком Хобсбаумом разграничение между "социальными бандитами", единственными аутентичными проводниками "примитивного бунта" - преступившими закон крестьянами, принадлежащими сельской общине, которая считает "мстителей", нападающих на представителей власти, навязывающей деревне свой контроль, борцами за права угнетенных, и "обыкновенными бандитами", оторванными от корней, действующими вне своей среды, действия которых осуждаются обществом. Понятно, что линия водораздела между этими двумя типами бандитизма - именно это стало основной мишенью для критики модели "примитивных бунтов" Хобсбаума - часто размыта. В смутное время - а данное явление достигало наибольших масштабов в момент социальных и политических потрясений, революций, войн, таких кризисов в сельском мире как голод - значительная масса маргиналов деструктурированного традиционного общества, среди которых дезертиры зачастую играли ключевую роль, образовывала связь между "социальным бандитизмом" и "обычным бандитизмом".

История бандитизма - или, точнее, бандитизмов - как социальная история, подчеркивает Эрик Хобсбаум, имеет смысл только в контексте истории власти, отмеченной стремлением современного государства осуществлять все более полный контроль над обществами и территориями, ограничивать и даже устранять все формы маргинальное", следить за границами. Это история, таким образом, и социальная и политическая. Хобсбаум черпал материалы и примеры для своего очерка в истории многих стран - от Южной Италии до Китая, от Бразилии до Мексики (уделив особое внимание крестьянской революции Сапаты и Панчо Вильи, в ходе которой традиционный сельский бандитизм сыграл важную роль в революционной динамике). Единственная глава, посвященная России, касается особой формы бандитизма - бандитизме в политических целях: речь

идет о "революционных экспроприациях", осуществлявшихся в 1906-1907 годах на Кавказе, самой известной из которых было вооруженное ограбление Тифлисского банка, совершенное знаменитым большевистским деятелем Камо (Тер-Петросяном).

Что касается советской истории, ее в очерке Хобсбаума нет. Поскольку речь идет о марксистском историке, писавшем в конце 60-х годов, удивляться нечему. Помимо проблем с источниками, тогдашнее видение истории СССР, которое сводилось к неудержимому движению "первой в мире социалистической страны" к модернизации, ни в коей мере не способствовало изучению таких, на первый взгляд периферических, явлений советской истории как сельский бандитизм - признак архаизма и социального регресса4. На протяжении последнего десятка лет социальная история, возродившаяся благодаря доступу к ставшим доступными источникам, занимается как раз определенными аспектами регресса в советское время, особенно в ходе трех десятилетий между революциями 1917 года и концом 40-х годов. Так, история Гражданской войны, более не ограничивается военно-политической составляющей противостояния "красных" и "белых" историки обращаются к тому, что происходило "за линиями фронта?5, показывают важную роль крестьянских войн в исходе конфликта. В этой новой истории Гражданской войны, в том числе, освещены конфликт города и деревни, процесс распространения социального насилия из зон насилия военного, формы регресса, "брутализации" (в том смысле, который вкладывал в этот термин Джордж Моссе), "архаизация" городов и деревень. В эти сюжетные рамки вписывается и всплеск сельского бандитизма в 1918-1922 годах. Исследователи советской истории 1930-х годов, долгое время зависевшие от схем и тем для изучения, выводившие на первый план, несмотря на "трудности, связанные со строительством социализма в отдельно взятой стране", модернизаторские достижения сталинского проекта, начали анализировать активные и пассивные формы сопротивления крестьянского мира, интересоваться маргиналами, деклассированными элементами, оставшимися на обочине сталинской революции, изучать политику социального исключения. "Большой террор", например, сейчас рассматривается уже не только как чистка политической, военной, экономической и интеллектуальной элиты страны, сколько как радикальное завершение масштабной кампании, направленной на окончательную ликвидацию отклонений, "беспорядков", "социально опасных элементов" и маргиналов, которым не было больше места в новом социалистическом обществе6. В этом отношении особое значение имеет изучение бандитизма, расцветшего

в тех регионах СССР (Сибирь, Урал, Казахстан), куда депортировались ссыльные (особенно "кулаки" и "социально опасные элементы" из крупных городов, регулярно "очищавшихся" от маргиналов). Наконец, история послевоенных лет включает также анализ аспектов до сих пор плохо изученного процесса "выхода из войны": таких как ожесточение социальных отношений вследствие военного опыта, упадок деревень, вновь охваченных неурожаем и даже голодом, и формы сопротивления советизации (особенно на западных окраинах СССР), организованного прибалтийскими и украинскими партизанами-националистами, которые советская власть квалифицировала как бандитов.

Приняв во внимание эти новые векторы исследования, мне представляется интересным проверить на примере СССР хобсбаумовскую модель "примитивного бунта". Бандитизм, и особенно "социальный бандитизм", на протяжении трех первых десятилетий советского периода русской истории (1917/1918 - конец 1940-х годов) оставался возобновляемым явлением, более-менее широкого масштаба. Со своей стороны, государство не оставляло попыток ликвидировать то, что казалось настоящим вызовом "порядку управления". Примечательно, что борьба "со всеми формами бандитизма" возглавляла список приоритетов Министерства внутренних дел в официальном документе, датированном 10 января 1946 года, в котором речь шла о послевоенной реорганизации государственных силовых структур7. Из всех отделов МВД самым важным был отдел по борьбе с бандитизмом, численность сотрудников которого в 1946 году составляла 100 ООО человек. Действительно, в глазах советской власти галактика бандитизма была поистине бескрайней - от дезертиров до прибалтийских и украинских партизан. Естественно, хобсбаумовской модели "социального бандитизма" и "примитивного бунта" соответствует лишь небольшая часть преступлений, квалифицированных советскими властями как "бандитизм". Определить контуры бандитизма, избежать ловушек терминологии, подразумевающей различные реалии, - необходимое условие исследования этих еще мало изученных тем.

В целом, в документах отделов силовых структур, в обязанности которых входила борьба с различными формами бандитизма, различаются три его основных типа, на которые, в зависимости от периода, накладывались другие, переходные формы.

Уголовный бандитизм, в основном крестьянский, присущий большому числу сельских районов и особенно развитый на Западной Украине, на Нижней и Средней Волге, на Северном Кавказе, в Сибири. Согласно данным силовых структур, этот сельский бандитизм,

направленный против советских учреждений и их сотрудников, изолированных в "крестьянском океане", был наследием крестьянских банд, состоявших из тысяч человек, которые в 1919-1922 годах установили контроль над "глубинкой" и оказывали ожесточенное сопротивление сначала "белым", затем "красным". Этот бандитизм, хотя и квалифицированный как уголовный, был в глазах властей настоящим вызовом "порядку управления". В качестве такового он входил в компетенцию не только милиции и обычных судов, но и органов ОГПУ и НКВД. Как в 1924 году объяснял Георгий Благонра-вов, глава транспортного отдела ОГПУ8, несущий ответственность за безопасность железных дорог, нападая на поезда с целью грабежа, эти бандиты становятся не просто грабителями, а контрреволюционерами, наносящими ущерб железнодорожной сети, путям сообщения и советскому государству в целом9. Несмотря на неоспоримую "идеологическую" окраску уголовного бандитизма, в милицейских сводках проводилось четкое разграничение между ним и другой формы бандитизма,

Политбандитизм, якобы связанный с антисоветскими иностранными организациями, представленный более всего в приграничных районах: западных (украинские и белорусские округа, граничащие с Польшей), северных (районы Карелии и Ленинградской области, граничащие с Финляндией) и дальневосточных (Приморье, Забайкалье, Приамурье, граничащее с Маньчжурией). Согласно полицейским источникам, пересекающие границу банды, действовавшие в этих регионах, были напрямую связаны с русскими эмигрантскими группировками, обосновавшимися в Польше, Финляндии или Китае, и даже с секретными службами враждебных государств (Польша, Финляндия, Япония). Каким бы маргинальным он ни был, приграничный бандитизм расценивался как реальная угроза, опасность которой оправдывала самые радикальные меры (в том числе депортацию "подозрительного в национальном отношении населения" и установление "особого режима" в приграничных полосах)10.

Бытовой" бандитизм, свирепствовавший на национальных окраинах, которые, по крайней мере, до середины 30-х годов не находились под реальным контролем центральной власти (в первую очередь из-за тесного взаимодействия, в том числе благодаря семейным узам, главарей банд и представителей местной власти). Речь шла об обширной зоне, включавшей Среднюю Азию и часть Закавказья (Дагестан, Чечня, Ингушетия). Эти регионы, входившие в сферу ответственности особого отдела ОГПУ ("Восточный отдел" до 1934 года), рассматривались как настоящие "зоны бытового бандитизма". Специальные

отряды ОГПУ, а затем НКВД при поддержке артиллерии и авиации регулярно устраивали там карательные экспедиции, целью которых было "уничтожение бандитских гнезд" (Чечня в августе-сентябре 1925 года, Дагестан и Ингушетия в апреле-мае 1930 года, затем вновь Чечня и Дагестан в апреле 1932 года). Эти регионы во многих отношениях напоминали "разбойничьи районы" в том смысле, который вкладывало в этот термин уголовное законодательство Китайской империи, проводившее четкое разграничение между этими районами и всеми остальными.

Согласно милицейским сводкам, к этим трем основным вариантам можно прибавить другие, специфические формы бандитизма. Так, в 30-х годах власти сообщали о росте "кулацкого бандитизма". Его основными акторами были сотни тысяч "бывших кулаков", которые или жили за колхозными землями, будучи лишенными всего своего имущества, либо покинули место ссылки в Сибири, Казахстане, на Урале и Крайнем Севере. Эти парии в 1937-1938 годах были основной целью массовых репрессивных операций, проводимых НКВД. В годы Великой Отечественной войны отдел по борьбе с бандитизмом зафиксировал еще одну категорию "потенциальных бандитов": речь шла о сотнях тысяч дезертиров и уклонистов от воинской службы (с июля 1941 по июль 1944 года НКВД было задержано 1 200 ООО дезертиров и 450 тысяч уклонистов), настоящем "рассаднике преступности", по мнению руководства силовых ведомств11. В конце 1944 года оккупация Советской армией Западной Украины и Прибалтийских стран натолкнулась на ожесточенное сопротивление различных национальных движений, борющихся с советизацией этих регионов и стран. До конца 40-х годов борьба с партизанскими движениями (УНА на Западной Украине, "Лесные братья" в Прибалтийских странах) расценивалась НКВД как борьба с "антисоветским националистическим бандитизмом".

Такое же расширение понятия "бандитизм" мы находим в уголовной статистике, которую сложно интерпретировать однозначно. Хотя бандитизм входил в компетенцию органов внесудебной расправы, реальность была сложнее: некоторых "бандитов" судили военные трибуналы и даже обычные суды по разным пунктам обвинения (разбой или бандитизм), в которых не всегда проводилось различие между покушением на личное имущество или на государственные интересы. Что касается так называемых оперативных данных, которые мы находим в донесениях "рабоче-крестьянской милиции" и ОГПУ (в 20-е и первой половине 30-х годов) или отдела по борьбе с бандитизмом Министерства внутренних дел (с конца 30-х по начало 50-х годов),

они не отличаются полнотой даже с точки зрения местного руководства. Действительно, эти данные принимали во внимание только банды, находящиеся на учете. А последние, разумеется, представляли собой лишь верхушку айсберга. Отрывок из доклада главы информационного отдела ОГПУ "О движении бандитизма в СССР за период с 1 января по 1 октября 1925 года" дает представление о масштабе проблемы: "Общее количество ликвидированных в течение истекших месяцев 1925 г. бандитов (убито, ранено, сдалось добровольно, расстреляно и пр.) достигает 10 352 чел. (...) На 1 октября числилось активно действующих 2435 (194 банды). Несоответствие, наблюдаемое между наличным числом действующих банд и бандитов с количеством ликвидированных банд объясняется тем, что действующими регистрируются банды с определенным составом и поддающиеся учету ("учетные банды"). Большая цифра "захваченных и арестованных" бандитов (8636) относится к бандам "неучетным"12.

Разумеется, полицейские и судебные источники указывают, в первую очередь, на масштаб, тенденции и эволюцию того сложного и многообразного явления, контуры которого мы сейчас попытаемся обрисовать, сконцентрировав все внимание на социальном бандитизме и формах "примитивного бунта".

Во время Гражданской войны появлению социального бандитизма благоприятствовало множество факторов:

- бесконечные реквизиции и мобилизации, которым подвергается крестьянское общество, - как со стороны большевистской власти, так и эфемерных белых режимов, причем оба лагеря пытаются мобилизовать все экономические и людские ресурсы и силой навязать контроль над производством;

- нестабильность власти на местном уровне в условиях постоянных изменений линии фронта и оперативной обстановки;

- общая пауперизация, приведшая во многих регионах к голоду, который вызвал милленаристские ожидания.

Социальный бандитизм был составляющей различных противостояний, которые теперь стали лучше известны благодаря публикации оперативных данных войск ЧК, в обязанности которых входила борьба с крестьянскими восстаниями, дезертирством и бандитизмом13. Эти военно-полицейские источники освещают различные способы крестьянского сопротивления в ходе гражданской войны. Последнее проявлялось в трех основных формах.

1. Бунт, кратковременная вспышка насилия в масштабах деревни или станицы. Чаще всего насилие выражалось в разграблении продовольственных складов, погромах государственных учреждений,

избиении или убийстве советских работников. Голодные бунты, бунты против города (направленные против всех лиц, чуждых деревне, торговцев, чиновников, горожан, обзаведшихся здесь землей), эти акции вписывались в многовековую историю, отмеченную глубоким расколом между Россией городской, промышленной, и Россией сельской, занимающей подчиненное положение и замкнутой в своих общинных структурах.

2. Крупное крестьянское восстание в масштабе нескольких районов и даже губерний. Впервые со времени создания советского режима единичные крестьянские выступления переросли (март 1919 года) в настоящее восстание в Самарской и Симбирской губерниях, в наибольшей степени пострадавших от продразверстки, отнявшей только у них в предыдущие месяцы до 30 % всех реквизированных зерновых. Армия из восставших крестьян, насчитывавшая 20-30 тысяч человек, руководимая крестьянским штабом, состоявшим из ветеранов Первой мировой, на протяжении нескольких недель удерживала под своим контролем многие округа. Одновременно во многих украинских губерниях вспыхнули крестьянские восстания, получившие известность благодаря харизме их руководителей: достаточно вспомнить два имени - Нестор Махно и Николай Григорьев. В 1920 году два новых фактора внесли вклад в беспрецедентный рост крестьянских восстаний: разгром белых армий, исключавший отныне угрозу возвращения к старому порядку - борьба с красными отныне уже не представлялась столь неразрешимой задачей; и усиление продразверстки. В этот год имели место два крупных восстания. В феврале-марте 1920 года на части Казанской, Уфимской и Самарской губерний, подвергшихся после разгрома адмирала Колчака особенно тяжелым реквизициям, вспыхнуло восстание "Черного орла и пахаря". Одной из особенностей этого восстания, устроенного настоящей крестьянской армией из десятков тысяч человек, вооруженных вилами и пиками, было то, что оно объединило татар, башкир и русских, боровшихся против политики большевиков. На протяжении нескольких недель с повстанцами воевало десятитысячное войско ЧК при поддержке бронепоездов и артиллерии. С осени 1920 года огромные территории накрыла новая волна крестьянских войн: первый очаг охватывал земли от Тамбовской губернии до Средней Волги; второй - губернии Западной Сибири. И на этот раз размах крестьянских выступлений напрямую зависел от масштабов продразверстки. В Тамбове и Западной Сибири крестьянские повстанческие армии, насчитывавшие десятки тысяч человек, на протяжении многих месяцев контролировали "глубинку" и даже захватывали крупные города (так, например, в февра

ле-марте 1921 года Народной революционной армией был захвачен крупный сибирский город Тобольск). Эти крестьянские армии, организованные лучше, чем считалось, взяли за образец Красную армию: прибегали к рекрутскому набору, организовывали сложную систему продовольственного снабжения, которая не должна была ущемить интересы местного населения, поддерживавшего повстанцев. Невзирая на огромные расстояния, разделявшие повстанцев Тамбовщины и сибирского Тобольска, они выдвигали одни и те же требования: отмена продразверстки, свобода торговли, прекращение преследования верующих, "советы без коммунистов" и т. д. На борьбу с крестьянскими армиями были брошены карательные отряды (называвшиеся, что примечательно, "истребительные отряды"), которыми зачастую командовали офицеры, обучавшиеся в царских военных училищах и перешедшие на сторону большевиков в момент, когда новый режим начал выглядеть в их глазах, как последний оплот против крестьянских орд. Эти отряды использовали самую современную военную технику, опробованную на полях сражений Первой мировой14. В феврале 1921 года в шести районах крестьянских восстаний, имевших мощную поддержку местного населения, были мобилизованы войска "защиты Республики": в Тамбовской губернии (40 ООО повстанцев), в Западной Сибири (60 ООО повстанцев), на Западной Украине (5000 повстанцев), в Средней Азии, и особенно в Ферганской долине (25-30 тысяч басмачей или джигитов)^, в Дагестане (5000 повстанцев) и в Чечне (около 5000 повстанцев). Летом 1921 года были ликвидированы лишь первые три очага крестьянского сопротивления; причем в крах крестьянских восстаний внес вклад и голод. На остальных территориях борьба крестьян против советизации продолжалась с разной степенью интенсивности на протяжении всех 20-х годов.

3. В 1917-1922 годах широкое распространение получил феномен, который в сводках органов безопасности обозначался термином "бандитизм". Последний, разумеется, объединяет в себе различные реалии. Речь может идти об уголовном бандитизме, расцветшем на почве Гражданской войны, всеобщего хаоса, распада социальных связей и брутализации моделей поведения. Бандитизм, ставший заметным явлением с весны 1917 года (амнистия, объявленная Временным правительством, и облегчение условий содержания позволили значительной части преступников обрести свободу), был прерогативой мелких банд, численность которых, как правило, не превышала десятка человек; в них входили маргиналы, ското- и конокрады, другие преступники, не пользующиеся поддержкой в деревнях. Подчеркнем, что эта же категория лиц составляла основу продовольственных от

рядов, настоящего ополчения на службе режима, и даже особых отрядов ЧК - что объясняет криминализацию этих структур, призванных установить "советский порядок" в деревне.

Впрочем, бандитизм, о котором идет речь в донесениях ЧК, был чаще всего делом рук тех, кто называл себя "мстители". Эти банды нападали на представителей советской власти, громили государственные учреждения, символы "городской" власти, уничтожали налоговую документацию, перерезали пути сообщения, грабили ссыпные пункты, в которых хранилось конфискованное зерно, впоследствии перераспределявшееся между крестьянами. Они состояли в основном из дезертиров, уклонистов от воинской службы и крестьян, выступавших против реквизиций; естественно, присутствовали в них и уголовные элементы. В губерниях Центральной России, на Украине (и, конечно, в Средней Азии и на Кавказе, где "бытовой" бандитизм был естественной формой сопротивления русификации) большая часть банд пользовалась поддержкой местного населения. Это потворство представляло собой несомненный козырь; но оно же могло сослужить дурную службу, когда части, ведущие борьбу с бандитизмом, подвергали жителей коллективным наказаниям или оказывали на них давление, которое чаще всего заключалось в захвате и казни заложников в случае отказа выдать "бандитов", действующих в окрестностях.

В малонаселенных окраинных регионах - степях Дона и Заволжья, лесах Урала и Сибири - действовали так называемые "летучие" банды, гораздо более разнородные, состоявшие из маргиналов, преступников, дезертиров, ссыльных (особенно бывших офицеров белой армии) и людей, лишенных корней, стремившихся вернуться в давно оставленные ими места. Превосходно описанные Борисом Пастернаком ("Доктор Живаго") эти банды, часто состоявшие из сотен конных и пеших, перемещались с оружием и обозами на огромные расстояния - до 1000 километров.

Как радикальное отрицание нового режима, так и военный опыт, приобретенный на полях Первой мировой, и последовавшая за ней брутализация, объединяли в этих полувоенных формированиях абсолютно разные людские судьбы. Самые организованные и оказывавшие наиболее упорное сопротивление банды по преимуществу состояли из взбунтовавшихся частей Красной армии. Пользующиеся военной техникой (они применяли в сражениях и артиллерию) под командованием опытных офицеров, они обнаруживали между собой общие черты. Их возглавляли в основном крестьяне, мобилизованные во время Первой мировой. "Вступившие в политику" в солдатских

комитетах в 1917 году, они стали членами эсеровской или большевистской партии, прежде чем стать офицерами Красной армии. Разгромив белых, они, после того как угроза реставрации старого порядка была устранена, порвали с тем, что считали "предательством революционных идеалов" лжебольшевиками. В воззвании Григория Мас-лакова, руководителя одного из крупных отрядов (900 кавалеристов, действовавших в степях Дона с февраля по сентябрь 1921 года), провозглашалось: "Мы не идем против Соввласти, а боремся за нее. Не идем мы против товарищей коммунистов, которые идут по правильному пути, но против бумажных коммунистов. Вперед, товарищи, против наших кровопийцев! Да здравствуют свободные советы, но только такие советы, которые будут правильно выбраны народом, а не назначены свыше! Долой всех диктаторов!"16

Крестьянские отряды под руководством бывшего красного командира Андрея Сапожкова назвали себя "Первой Армией "Правды"". В своем обращении (13 июля 1920 года) Реввоенсовет "Первой Армии "Правды" утверждал, что в "Советской России власть трудового крестьянства давно исчезла". Всеми "якобы советскими" учреждениями в действительности заправляют "враги революции - помещики, буржуи и офицеры"17. В это "смутное время" тема самозванства власти, - всегда бывшая одной из первых причин крестьянских мятежей, сотрясавших Российскую империю на протяжении веков, - начала звучать с новой силой. Представляя себя "мстителями", "настоящими защитниками угнетенных крестьян", "бандиты" с особой жестокостью расправлялись с представителями власти "лжекоммунистов": попавшие им в руки совпартработники предавались смерти со зверской жестокостью с целью устрашить противника: их зимой замораживали заживо, облив водой, сажали на кол или зарывали по шею в землю, оставляя на съедение животным. Нельзя забывать и об антисемитской составляющей этого насилия: в Белоруссии и на Западной Украине, в регионах с высокой концентрацией еврейского населения, обязанного при царской власти жить в местечках и городках черты оседлости, банды, руководимые Булак-Балаховичем, Орлом-Галичевским, Василием Поповым и другими, при поддержке местного крестьянства осуществляли погромы, жертвы которых исчислялись десятками тысяч. Эти погромы "оправдывались" следующим образом: Пока ваше жидовско-большевиистское племя будет сохранять власть и продолжать отнимать урожай у честных православных крестьян, мы будем продолжать вас истреблять!18 Как отмечалось в отчете комиссии, которой было поручено расследовать погром в местечке Любань Бобруйского уезда 26 мая 1921 года

(28 погибших, 40 раненых, 45 изнасилованных), устроенный бандой из 120 вооруженных человек, единственным лозунгом бандитов было уничтожение всех евреев под предлогом того, что они мешают истинно православным организоваться и скинуть жидо-большевистскую власть, которая грабит крестьян и ведет Россию к гибели19.

На протяжении 20-х годов сельский бандитизм оставался, согласно одному важному докладу ОГПУ от октября 1925 года, "постоянным явлением"20. Борьба с бандитизмом оставалась одним из основных видов деятельности ОГПУ, в которой участвовали четыре его самых важных отдела: транспортный отдел, оперативный отдел, секретный отдел и Восточный отдел. Железные дороги - главный способ сообщения, перевозки людей и товаров - часто становились основной мишенью бандитских групп. Вот что писал 7 ноября 1924 года сотрудник ОГПУ, ответственный за Московско-Курскую линию: "Части Киевской, Черниговской, Брянской и Харьковской губерний, связанные железнодорожной линией, которую я охраняю, долгое время засорены бандитами [...] В июне 1923 года в связи с ростом бандитских нападений была сформирована специальная резервная часть, которая эффективно защищала поезда от бандитских нападений. В феврале 1924 года эта часть была расформирована. С тех пор бандиты возобновили нападения с новой силой, серьезно нарушая график движения [...]: 13 августа нападение на пассажирский поезд - 4 из Москвы; 24 сентября нападение на пассажирский поезд - 8 из Одессы"21. В 1923 году ОГПУ зафиксировало 240 нападений на поезда, в 1924 - 280. В этот год в столкновениях с частями ОГПУ и милиции не менее 16 тысяч бандитов было арестовано, убито или ранено. В 1925 году силами ОГПУ было "ликвидировано" более 10 000 бандитов22. К этому времени уже не существовало - не считая Чечни, Дагестана и некоторых районов Туркестана - банд, состоявших из сотен пехотинцев или кавалеристов, державших под контролем "глубинку" в начале 20-х годов. Большая часть этих формирований была раздроблена в ходе военных операций, проводимыми специальными отрядами ЧК в 1921-1922 годах, на сотни мелких банд, численность которых не превышала 10-20 человек. Устранение "остаточных" банд было, согласно полицейским источникам, особенно сложным, поскольку местное население "не помогало властям, вплоть до того, что укрывало бандитов[...], вышедших на 80 % из крестьянской среды"23. Популярность этих банд, отмечали власти, росла благодаря тому, что они нападали в основном на чиновников и советские учреждения (совхозы, кооперативы, государственные ссыпные пункты), не связываясь с конокрадами, особенно презираемыми кре

стьянами. Помимо "бытового бандитизма с политической окраской", который, по мнению самого же милицейского руководства, стимулировался "плохими урожаями, голодом, перенаселенностью деревень и их общей бедностью", и особенно распространенного на Нижней и Средней Волге и в Центральной России, власти выделяли "приграничный политический бандитизм", процветающий на западных (Белоруссия, Западная Украина) и дальневосточных окраинах (Советский Дальний Восток). Согласно источникам ОГПУ, приграничные банды развязали "настоящий политический террор в отношении совпартработников". В 1924-1925 годах, в годы расцвета нэпа, более 150 из них были убиты только в украинских округах, граничащих с Польшей. Среди наиболее ярких акций этих банд в 1925 году фигурировали нападения на военные аэродромы и арсеналы Красной армии, расстрел пароходов на Березине, погромы в десятке приграничных местечек и городков в Белоруссии и на Западной Украине, которые сопровождались казнями местных коммунистов и комсомольцев24. На другом конце страны, в Приморье, Забайкалье и Приамурье аналогичные акции осуществлял десяток банд, которые, якобы, были связаны с колонией русских эмигрантов в городе Харбин.

Тем не менее, основными очагами бандитизма по-прежнему оставались Туркестан, Дагестан, Чечня и Ингушетия. "В этих районах (...), - отмечалось в отчете Восточного отдела ОГПУ за 1924 год, - мы находимся во вражеском окружении. За пределами городов нет никаких прочных советских структур и ни одного социального слоя нам твердо "вполне искренне сочувствовавшего во всех наших мероприятиях"25. Сюда, в эти "разбойничьи районы" власти время от времени посылали настоящие карательные военные экспедиции. Так, в конце августа 1925 года Красная армия провела масштабную операцию, направленную на "уничтожение бандитских элементов" в Чечне: в "очистке"26 региона были заняты 7000 человек, применялось 25 пушек и 8 самолетов. На протяжении двух недель 117 аулов, считавшихся "бандитскими гнездами", подвергались артобстрелам и бомбардировкам. Успех операции был недолговечным: в 1930, затем в 1932 и 1941 годах Чечня стала ареной многочисленных восстаний. Лишь депортация в феврале 1944 года всего чеченского населения, на которой еще в середине 20-х годов настаивал маршал Тухачевский27, имевший опыт жестокого подавления крестьянского восстания в Тамбовской губернии, смогла на несколько десятилетий урегулировать вопрос "чеченского бандитизма".

Отказ от НЭПа и возобновление в начале 1928 года политики "государственных заготовок", имевших немало общего с настоящими

реквизициями, напомнившими крестьянам времена "военного коммунизма" и тем более начавшиеся два года спустя насильственная коллективизация деревни и раскулачивание, придало новый импульс сельскому бандитизму.

Критикуя возвращение к принудительным мерам по отношению к крестьянству, писатель Михаил Шолохов в письме Сталину от 20 июня 1929 года напоминал, что для того, чтобы разжечь пожар бандитизма, недостатка в горючем материале нет. Как показывает вся история России, чем больше государство озлобляет крестьянина, тем больше ему грозит ответ бандитизмом28. С 1929 года сельский бандитизм расцвел пышным цветом в Западной Сибири, плохо контролируемом центральной властью обширном регионе, где государственные заготовки у предприимчивого и независимого крестьянства, которое в ходе гражданской войны поднималось против белых, а затем против красных, осуществлялись с помощью военной силы. Согласно полицейским источникам, на конец 1929 года, когда регион был официально объявлен "небезопасным из-за бандитизма" и переведен на военное положение, в Западной Сибири свирепствовало 456 банд. Среди наиболее мощных фигурировала банда, возглавляемая неким Кошкиным, который с 1927 года терроризировал "представителей соввласти" в деревнях Иркутского района. Прозванный крестьянами "черный царь? Кошкин во главе вооруженной банды из нескольких десятков человек нападал также на коллективные хозяйства, которые систематически поджигал29. В 1930 году было зарегистрировано 880 банд, причем признавалось, что "речь идет только об учтенных формированиях"30. К этому времени бандитизм распространился на многие регионы СССР. Это явление представляло собой наиболее серьезную реакцию на насильственную коллективизацию деревни и раскулачивание. С марта 1930 года донесения ОГПУ сообщают о появлении крупных конных банд в несколько сотен сабель на Нижней Волге, Северном Кавказе, в Казахстане, Киргизии, Карабахе, Чечне, Дагестане. В конце апреля многие городки - Микоян Шахар (Карачаевская автономная республика), Нуха, Белоканы (Азербайджан), Иргиз (Казахстан) - были на короткое время заняты бандами вооруженных крестьян, которые вырезали в них всех местных советских и партийных работников. Среди регионов, в которых бандитизм был особенно развит, фигурировали, в том числе, Украина (особенно Западная), Южный Урал и Западная Сибирь. Только в Барабинском районе (Сибирь) в марте 1930 года специальные части ОГПУ уничтожили более 500 бандитов31. Подводя итог "контрреволюционным" выступле

ниям в Западной Сибири за 1930 год, руководитель местного ОГПУ оценивал количество "бандитов", действующих в регионе, в более чем 12 ООО. Организованные в банды из нескольких десятков человек бандиты во второй половине 1930 года напали на 130 колхозов (захватив сотни лошадей32, главный трофей, который обеспечивал им мобильность, особенно в борьбе с милицией, испытывавшей недостаток в оружии и транспорте), разграбили или сожгли более 200 магазинов и ссыпных пунктов, разгромили 65 сельсоветов. Примечательно, что в лозунгах бандитов ("За настоящую советскую власть без коммунистов!", "Да здравствует настоящая власть!") вновь подразумевалось "самозванство власти", так же как и ценности "единого и неделимого крестьянского мира", противостоящего власти города ("Да здравствует равенство и братство трудового крестьянства!", "Нет делению крестьян на классы!").

Согласно источникам органов безопасности, бандиты в основном рекрутировались из "кулаков", успевших спастись бегством до ареста и ссылки. Вводя новую категорию лишенцев, исключенных из сельского сообщества, раскулачивание напрямую способствовало всплеску сельского бандитизма. Как и во времена Гражданской войны, появилось два основных типа банд: оседлые банды, действующие в ограниченном периметре, состояли в основном из раскулаченных крестьян "3-й категории". Считавшиеся "менее опасными", чем "кулаки 2-й категории", которых арестовывали и ссылали в отдаленные районы СССР (Сибирь, Крайний Север, Казахстан, Урал), "кулаки 3-й категории" лишались имущества, им приказывалось "расселяться в пределах района на новых, отводимых им за пределами колхозных хозяйств участках". Большинство из них растворилось в городах или нанялось на стройки первой пятилетки. Меньшинство осталось на отведенных для поселения территориях, влившись в банды, состоявшие в основном не более чем из десятка человек, которые пользовались сочувствием и даже поддержкой определенной части колхозников, особенно когда "бандиты" распределяли между крестьянами зерно, украденное из государственных ссыпных пунктов. Одним из факторов, стимулирующих бандитизм, который никогда не испытывал недостатка в кадрах, было широко разделяемое в первой половине 30-х годов мнение о том, что колхозная система недолговечна: об этом свидетельствуют бесчисленные слухи о грядущем роспуске колхозов, неизбежности войны (вторжение Польши на Западную Украину, японцев в Сибирь), неминуемом падении режима33. Милленаристские ожидания, как мы знаем, часто сопровождали зарождение и рост сельского бандитизма.

>Летучие банды", более внушительные, чем банды "оседлые", свирепствовали в традиционных районах "бытового бандитизма" - на бескрайних пространствах Урала, Казахстана и Сибири, куда депортировали и зачастую предоставляли собственной судьбе посреди степи или тайги сотни тысяч "раскулаченных" крестьян34. Согласно отчету полномочного представителя ОГПУ по Западной Сибири (15 августа 1931 года), практически все бандиты, арестованные в предыдущем году, были ссыльными крестьянами, которые превратили огромный Нарымский край, населенный почти исключительно "раскулаченными", в настоящее пространство "без советской власти", где не отваживалась появляться милиция. Это, отмечало руководство ОГПУ, было одним из "негативных последствий плохо спланированной и абсолютно непроизводительной с экономической точки зрения" депортации35. С конца 1931 года режим проживания депортированных в "спецпоселениях" был изменен, и отныне они были прикреплены к лесоперерабатывающим, сельскохозяйственным или горнодобывающим предприятиям. Помимо экономических требований, одной из целей этой реорганизации, решение о которой было принято на самом высоком уровне комиссией Политбюро (Комиссия Андреева), было ограничение бегства раскулаченных, ставших питательной средой бандитизма, который рассматривался как растущая угроза общественному порядку. Эти меры лишь частично достигли своей цели: в последовавшие годы количество "раскулаченных", бежавших с места проживания, оставалось очень высоким: около 630 ООО в 1932-1938 годах - согласно централизованной статистике органов безопасности36. В одной только Западной Сибири в 1932-1935 годах бежало более 133 ООО депортированных. Менее 15 % из них было арестовано 37. Естественно, лишь часть этих лишенцев, на которых все чаще ссылались, как на "социально опасные элементы", пополняла весьма специфическое преступное сообщество, в котором желание свести счеты с политической системой представляло собой не меньшую мотивацию, чем поиск хлеба или любовь к приключениям. Эти "мстители" (как они сами себя называли) нападали в первую очередь на местных представителей советской власти, председателей колхозов, советских работников, коммунистов и "активистов" (в 1930 году было убито около 1200 из них, а в 1931 - 800), на почтовые отделения, кооперативные магазины, машинно-тракторные станции, ссыпные пункты. В 1931 году 40% западносибирских колхозов пострадали от "бандитских нападений" или "терактов". По всей стране весной того года вооруженному нападению подверглись 17 % колхозов38.

До крупных репрессивных операций 1937-1938 годов, направленных в том числе на окончательное устранение "социально опасных элементов" в масштабе страны, бандитизм цвел пышным цветом на советском Дальнем Востоке (Сибирь, Казахстан, Северный Урал) с его плохо контролируемыми властью обширными малонаселенными пространствами, куда к тому же высылалось маргинальное население. За волнами депортации "раскулаченных" крестьян (1930-1933) последовали, начиная с 1933 года в рамках операций по паспортизации, направленных на "чистку" крупных городов Европейской части СССР, высылка маргиналов, "социально чуждых элементов" (представители "бывших людей" - буржуа, царские чиновники, "деклассированная" интеллигенция и т. д.), а также преступников-рецидивистов, нищих, цыган и других "нежелательных элементов"39. В 1933-1937 годах сотни тысяч этих нежелательных элементов были выдворены из городов, которые должны были оставаться витринами социализма (Москва, Ленинград, Киев, Харьков, Днепрострой, Магнитогорск и т. д.), и депортированы на советский Дальний Восток. На протяжении этих лет бандитизм со специфически сельским характером, доминировавший к концу 20-х годов, начал трансформироваться по мере того как видоизменялся состав банд, в которых перемешивались преступники-рецидивисты, выдворенные из крупных городов, молодые бродяги, потерявшие семью в ходе раскулачивания или голода, и "раскулаченные" крестьяне, бежавшие с места жительства и поставившие себя вне закона. К тому же сохранялся бандитизм в среде этнических меньшинств: в Чечне и Дагестане в ходе многочисленных масштабных военных операций весной 1932 года пытались без особого успеха уничтожить сотни банд, по-прежнему сохраняющих контроль над "глубинкой". Одновременно банды казахских кочевников, состоявшие из тысяч человек, бежавших от голода, нападали вдоль Турксиба (строящаяся железная дорога Сибирь-Туркестан) на государственные скотобойни, где содержался экспроприированный скот40. В следующем году эти банды были замечены несколькими сотнями километров севернее, на Алтае, где устраивали рейды на животноводческие хозяйства, по пути вырезая "всех коммунистов"41.

В 1934-1936 годах НКВД, руководимый Генрихом Ягодой, сделал борьбу с общественным беспорядком, бытовой преступностью и особенно с бандитизмом, который рассматривался как "самая опасная форма классовой борьбы, против социалистической собственности и порядка управления?42, основным приоритетом. Силы милиции, до тех пор в деревнях и маленьких городах весьма скромные, были значительно укреплены, равно как и ряды органов безопасности

и железнодорожных войск. Были значительно расширены полицейские полномочия в сфере ареста и депортации "социально опасных элементов". Высшая партийная инстанция, Политбюро, несколько раз (июль-август 1933, февраль 1934, март 1935) принимала постановления об усилении борьбы с бандитизмом, предписывая органам безопасности шире использовать смертную казнь в отношении бандитов и публиковать в прессе списки казненных бандитов43. Общей для режимных городов стала практика милицейских облав на рынки и особенно на вокзалы. В борьбе с преступностью и бандитизмом власти добились там неоспоримого успеха44. В прочих местах, которые все больше становились мусорным ящиком страны и где вследствие депортаций росло число "социально опасных элементов", бандитизм в различных формах - как в городах, так и в деревнях - продолжал процветать. В многочисленных тревожных донесениях высших политических и полицейских инстанций Западной Сибири в 1935, 1936 и 1937 годах сообщалось о росте бандитизма в Новосибирске, Томске, Омске, Барнауле, Кемерове, Бийске, Каменске. В этих одновременно горнодобывающих и сельских регионах высокая концентрация "опасного" контингента и особенно "спецпереселенцев" и бывших кулаков, бежавших с предписанного им места жительства, была причиной, по мнению властей, особенно высокого уровня преступности45. Эта преступность, считало руководство НКВД, была тем более опасной, что она была связана с террористическими сетями эмигрантов и тайными службами враждебных держав (Японии в том числе). "Концентрация бывших кулаков и других преступных элементов", таким образом, представляла собой "настоящий повстанческий резервуар", потенциальную "пятую колонну" перед угрозой военного конфликта, который с конца 1936 года становился все более вероятным. В этой обстановке Сталин и Ежов в июле 1937 года начали самую важную из секретных террористических операций "Большого террора" (инициированную приказом НКВД - 00447 от 30 июля 1937 года). Целью этой операции было "самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов". В эту "банду", против которой был направлен приказ - 00447, входили "бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков,.. уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой,. или наиболее активные антисоветские элементы.. которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и продолжают вести там (sic!) активную антисоветскую подрывную работу?46. Среди регионов, где репрессии

были наиболее жестокими, фигурировали все области советского Дальнего Востока, там бандитизм процветал более всего47.

Согласно итоговому отчету, составленному отделом по борьбе с бандитизмом в июле 1944 года48, в годы, предшествовавшие Великой Отечественной Войне (1939 - лето 1941) в СССР было отмечено снижение уровня бандитизма. Вследствие крупных репрессивных операций 1937-1938 годов количество действовавших банд значительно уменьшилось. В момент вступления в войну СССР в оперативных досье отдела фигурировало менее 200 банд49; в 1940 году все суды (военные и общей юрисдикции осудили за бандитизм 2 255 человек), что в 5-10 раз меньше цифры осужденных за те же преступления в первой половине 30-х годов50. Передышка была недолгой. Хаос, вызванный отступлением Красной Армии в первый год войны, затем расширение партизанского движения, как и увеличение числа дезертиров и уклонистов от воинской службы, привели к новому всплеску бандитизма. За первые шесть месяцев войны отдел по борьбе с бандитизмом сообщал о ликвидации 218 банд (6684 человек), в 1942 году - 1381 банды (11 220 человек), в 1943 - 4875 банд (30 312 человек). За 3 года (июль 1941 - июнь 1944) была обезврежена 7161 банда общей численностью 54 130 лиц51. Уточнялось, что речь шла исключительно об уголовных бандах "без политической окраски", поскольку эти последние (особенно отряды украинских националистов, расценивавшиеся НКВД как "политические банды") учитывались отдельно52. Согласно милицейским сводкам, дезертиры и уклонисты от воинской службы являлись основным поставщиком бандитов во время войны. С июля 1941 по июнь 1944 годов было задержано более 1 200 000 дезертиров, а также 456 000 уклонистов53. При этом число дезертиров сокращалось по мере того как улучшалось положение Красной армии, в то же время число уклонистов имело тенденцию к увеличению (71 541 во втором полугодии 1941 года, 174 512 в 1943 году)54. Оно было особенно высоким в традиционно неспокойных регионах Средней Азии, Чечни, Ингушетии, Дагестана и в автономных Карачаевской и Кабардино-Балкарской республиках. Сообщая о различных формах неподчинения советскому режиму в некоторых автономных республиках Кавказа (от уклонения от призыва до роста бандитизма), отдел по борьбе с бандитизмом - помимо невероятных обвинений в "сотрудничестве с нацистскими оккупантами", выдвинутых режимом по отношению к этому населению, - объяснял мотивацию, которой руководствовались советские власти, депортировавшие в конце 1943 - начале 1944 года всех чеченцев, ингушей, балкарцев и карачаевцев. Эти депортации представляли собой последний этап

очищения бандитских гнезд", начатого, в случае с Чечней, например, в начале 20-х годов, и продолжавшегося в ходе масштабных военных операций в августе-сентябре 1925 года, апреле 1930 года, апреле 1932 года, октябре-ноябре 1941 года.

Однако всплеск бандитизма в военные годы не ограничивался регионами "бытового бандитизма". В отчетах отдела по борьбе с бандитизмом сообщается о бесчисленных бандах дезертиров, мародеров и других преступных элементов на линии фронта и в тылу, равно как в регионах, более-менее контролируемых партизанами. С 1940 по 1944 годы количество приговоров обвиненным в бандитизме, вынесенных всеми судами (обычными, военными и особыми), увеличилось вчетверо55. Этот рост еще более ускорился в 1945-1946 годах. В милицейской статистике за эти два года сообщается об аресте 57 503 бандитов и о гибели в столкновениях с силами правопорядка еще 1329; помимо этого 67 201 член банды из числа дезертиров или уклонистов сдался властям в обмен на обещание амнистии56. Эти данные относятся исключительно к "бытовому бандитизму". Масштабы "антисоветского политического бандитизма" (в основном группы украинских и прибалтийских националистов) были еще более внушительными (102 272 арестованных и 72 232 убитых)57. Эти цифры красноречиво свидетельствуют о размахе и продолжительности сопротивления советизации на западных окраинах СССР, о чрезвычайной болезненности еще мало изученного процесса выхода из войны, продолжавшегося на Западной Украине и в Прибалтийских странах до начала 50-х годов58. Поскольку тема национального сопротивления советизации не является предметом данной работы, здесь вкратце будет рассмотрен лишь вопрос роста социального бандитизма в первые послевоенные годы, подтверждающегося судебной статистикой59.

У этого роста, разумеется, было множество причин. Первой, наиболее общей, безусловно, являлась "брутализация" моделей поведения, ставшая следствием четырех лет войны. И если судить по многочисленным донесениям, адресованным Сталину и Молотову в 1945-1946 годах Министерством внутренних дел60, преступность в среде действующих или демобилизованных военных достигла тревожного уровня: так, в Белоруссии 60 % вооруженных нападений и актов бандитизма во второй половине 1945 года было осуществлено военнослужащими; в Молдавии - 46 %; в областях советского Дальнего Востока - 42 %. Второй, тесно связанной с первой, причиной было значительное количество оружия на руках населения (и, нужно подчеркнуть, значительное число людей, умеющих с ним обращаться).

До конца 1948 года регулярные отчеты Министерства внутренних дел Сталину о росте преступности в СССР упоминали о впечатляющем количестве оружия, попавшего в руки милиции; речь шла в основном о боевом оружии (пулеметы и автоматы), которое незаконно присвоили себе во время войны партизаны и дезертиры, оружии, радикально отличавшемся от двустволок, которые конфисковывали у "кулаков-бандитов" в 30-е годы61. Третья причина, объясняющая в первую очередь рост сельского бандитизма, - разочарование и даже отчаяние вернувшихся в деревню фронтовиков, убежденных, что после войны "все изменится", что тиски, в которые зажаты колхозы (нереальные планы обязательных поставок государству, драконовские ограничения на индивидуальные участки), немного ослабнут, но столкнувшихся по возвращении с крайней жесткостью системы, которая во многих регионах не обеспечивала им даже прожиточного минимума. "Раз государство у нас ворует и обрекает нас на смерть от голода, нам остается только вступить в банду", - эти слова "бандита", бывшего партизана и ветерана Красной армии, арестованного в 1947 году в охваченной голодом Воронежской области62, напоминали схожие высказывания, о которых сообщалось в сводках ЧК в 1921-1922 годах и ОГПУ в начале 30-х годов. Похоже, что в действительности многие солдаты и офицеры Красной армии, партизаны и "репатриированные" из Германии крестьяне, которых немецкие оккупационные власти отправили в рейх в качестве рабочей силы, надеялись, что после войны колхозы распустят. В месяцы, последовавшие за победой, во многих областях распространились упорные слухи о неминуемом роспуске колхозов и возвращении к частной торговле, свидетельствуя о настроении и ожиданиях сельского мира. Эти слухи, сильно отличавшиеся от пораженческих и апокалиптических слухов, прокатившихся по деревне во время коллективизации, свидетельствовали о чрезвычайном влиянии, которое на миллионы советских людей оказал их "первый выход" за границы СССР и открытие зарубежья. Какими бы разоренными они ни были, прибалтийские, польские, а тем более немецкие деревни казались им процветающими в сравнении с коллективизированными советскими деревнями. Как отмечало в июле 1945 года внутреннее сообщение Центрального Комитета о политическом настроении в деревнях, среди демобилизованных активно распространяются слухи, касающиеся будущего роспуска колхозов. Они горячо обсуждают преимущества личных ферм, скота и ухоженных домов, которые они видели в Прибалтике или в Восточной Пруссии63. Чем больше было надежд, тем сильнее разочарование. Как показал историк Вениамин Зима, возрождение сельского

бандитизма в 1946-1947 годах было напрямую связано с усилением колхозов после относительного ослабления контроля в ходе войны, когда власти закрывали глаза на "обгладывание" коллективных земель и расширение индивидуальных участков64. Урожай 1946 года был катастрофическим вследствие засухи, которая наложилась на ужасные последствия войны; в тот год он не составил и половины последнего предвоенного урожая. Отказываясь видеть истинные причины фиаско, оправдывая неурожай расширением личных участков, правительство решило "ликвидировать" нарушения колхозных уставов и жестоко преследовать "враждебные элементы", которые "растаскивают" колхозное имущество и "незаконно захватывают земли". Отказ снизить масштабы поставок зерна при урожае, который в некоторых регионах, пораженных засухой (Молдавия, Ростовская, Курская, Тамбовская, Воронежская и особенно Орловская области), едва достигал 2,5 центнеров с гектара, во многом был причиной настоящего голода, унесшего по меньшей мере миллион жизней. В этом контексте и развился специфический сельский бандитизм, мишенью которого были государственные элеваторы, кооперативные магазины, а также считавшиеся особенно рьяными советские работники (председатели колхозов или сельсоветов). Представлявшие себя как "мстители", "бандиты" привлекали на свою сторону многочисленных сообщников не только среди колхозников, но и среди бухгалтеров, шоферов и охранников ссыпных пунктов, в чьи обязанности входили соответственно пересчет, транспортировка и хранение зерна и другой сельскохозяйственной продукции, предназначенной для "государственных заготовок?65. Эти "мстители" рекрутировались не в среде профессиональных преступников, рецидивистов или маргинальных элементов общества. По большей части это были колхозники, пережившие войну и особенно партизанские действия - настоящую школу свободы и неподчинения66.

В связи с этим становится понятно, почему география послевоенного сельского бандитизма существенно отличалась от географии 30-х годов. Эта форма бандитизма была особенно развита в наиболее пострадавших от войны регионах (долгое время оккупированных немцами и являвшихся центрами крупных партизанских движений), которые к тому же долгое время находились вне контроля советской власти, где процесс "выхода из войны" был наиболее болезненным и сопровождался нищетой, неурожаем и даже голодом. Речь шла в основном о западных регионах страны: так, на Украину, Белоруссию, Прибалтику, западные и центральные облас

ти России в 1945-1947 годах приходилось около 90 % случаев сельского и 75 % случаев бытового бандитизма. На Западной Украине и в Прибалтийских странах сельский бандитизм наложился на борьбу крестьян-националистов со специальными отрядами Министерства внутренних дел, расцветая на почве насилия и хаоса, тем самым часто компрометируя политическую борьбу, которую вели партизаны. Последние хорошо осознавали проблему; тем не менее, сами формы гражданской войны, глубоко укоренившиеся в сельской почве, размывали границы между сельским бандитизмом и войной партизан, защищавших политические и национальные интересы67. В первые послевоенные годы лишь 3 % случаев бандитизма пришлось на Сибирь, являвшуюся его эпицентром в 30-е годы, около 5 % - на Среднюю Азию, 6 % - на Закавказье - бастионы "бытового бандитизма" в предвоенные годы. Во многих отношениях эта география совпадала с географией периода Гражданской войны. Эта последняя вспышка традиционного сельского бандитизма, которой способствовали крайняя нищета села, ожидание "больших перемен" (конца колхозной системы), временное ослабление в ходе войны государственного контроля, за которым последовал его возврат в еще более жесткой форме, вписывалась в тридцатилетний цикл ожесточения и регресса, оставивший глубокий след в этой части Восточной Европы, на этом "восточном фронте" двух мировых войн, в этой зоне боев и массовых убийств, где насилие никогда не поддавалось контролю.

Широкая репрессивная кампания, отмеченная значительным усилением полномочий борцов с бандитизмом и принятием указов от 4 июня 1947 года, которые по личной инициативе Сталина значительно ужесточали наказание за любую форму хищения (частной, но главное, "общественной" собственности), каравшегося отныне 7-25 годами лагерей (максимальный срок применялся по отношению к любому групповому или вооруженному преступлению), позволили с конца 40-х годов сдержать, а затем достаточно быстро свести на нет и сельский и городской бандитизм68. Ужесточение репрессий, общая надежда населения покончить, наконец, с беспрерывным циклом насилия, а также неизбежное "вырождение" банд, которые отныне были вынуждены действовать вне своей территории, сыграли важную роль в постепенном исчезновении сельского бандитизма. В более фундаментальном смысле речь шла об эволюции самой советской деревни, об уходе в города ее наиболее динамичных элементов, об "обнищании" колхозников и о запоздалом возвращении к политике, направленной на снижение грабительских поставок сельскохозяйственной

продукции, которые, в конечном итоге, и были основной причиной "примитивных бунтов" в стране "победившего социализма".

В своем замечательном исследовании сельского бандитизма в царской России69 Дениз Экоуте пришла к выводу, что отмена крепостного права, быстрая модернизация, широкое строительство железных дорог и появление слоя крестьян-собственников в западном смысле слова нанесли в конце XIX века удар по традиционному сельскому бандитизму, который долгое время процветал на огромных, плохо контролируемых пространствах Российской империи. Как и многие другие страны, вступившие в процесс экономической модернизации и усиления государства, Россия после Италии, Испании и Балкан была готова покончить с этим одновременно маргинальным и универсальным явлением "примитивного бунта", важного индикатора взаимоотношений государства и крестьянского мира.

По завершении 7 лет войны, революций и гражданских войн новое советское государство оказалось, по выражению Моше Левина, "затоплено крестьянством, которое лишилось всего, что дало ему до этого капиталистическое развитие?70. Разумеется, большевики и, в меньшей степени, другие силы, участвовашие в Гражданской войне, значительно поспособствовали архаизации крестьянского общества в это новое смутное время. Сельский бандитизм возродился в условиях крестьянских войн, ожесточения, неурожая и голода, которые сопровождались милленаристскими ожиданиями. Этот "примитивный бунт" вписывался в универсальный ряд крестьянских восстаний, сопровождавших распад политического и общественного порядка. Десятью годами позже новая волна "примитивных бунтов", последовавших за насильственной коллективизацией деревни, которая большей частью советского крестьянства воспринималась как введение "второго крепостного права?71, выявила своего рода "окостенение" этой формы крестьянского сопротивления, выражавшееся в появлении прежнего рефлекса к бегству от растущего контроля государства над всеми аспектами крестьянской жизни. Но сталинское государство начало отрезать выходы к отступлению. 15 лет спустя последние участники "примитивных бунтов" попытались в последний раз воспользоваться хаосом долгого и болезненного выхода из войны. Потребовалось, без сомнения, ждать 50-х годов - три поколения после объявленного конца "бандитизма", - когда Советский Союз, наконец, "избавился" от своих "примитивных бунтов", но по-прежнему стоял перед неразрешимыми проблемами коллективного сельского хозяйства.

Примечания

1. ГА РФ. 9401/2/171/164-169; 372-374; 384-387.

2. Hobsbawm Е. Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19-th and 20th Centuries. New-York: Norton, 1965.

3. Hobsbawm E. Bandits. New-York: The New Press, 2000. Этот труд - исправленный и дополненный вариант центральной части "Primitive Rebels ".

4. Модернизация - экономическое развитие, развитие транспортной ин-фрастурктуры и коммуникаций, появление централизованной администрации - объясняет Эрик Хобсбаум, основываясь на многочисленных примерах истории Европы, Китая и Латинской Америки, - подписывает смертный приговор "примитивному бунту" (Bandits. Op. cit. P. 22).

5. См.: Brovkin V. Behind the Front Lines of the Civil War.Princeton, 1995.

6. См. статью "Переосмысление "Большого террора" в данном сборнике.

7. Лубянка, 1917-1960. А. И. Кокурин, Н. В. Петров (ред.). М.: "Демократия", 1997. С. 46-47.

8. Этот отдел по численности штатного состава (около 30 % всех сотрудников органов безопасности) был самым важным отделом ОГПУ в годы НЭПа. См.: Werth N. L'OGPU en 1924. Radoigraphie d'une institution - son niveau d'?tiage // Cahiers du monde russe. ".42/2-4, avril-d?cembre 2001. P. 397-422.

9. РГАНИ. 76/3/306/50.

10. О статусе различных "пограничных зон" см.: Martin Т. The Affirmative

Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca,

LondomCornell University Press, 2001. P. 312-316.

11. ГА РФ. 9478/1/63/3.

12. Доклад Г. E. Прокофьева, руководителя информационного отдела ОГПУ "Эволюция бандитизма в СССР с 1 января по 1 октября 1925 г." // Bulletin de l'IHTP. - 78, juillet-d?cembre 2001. P. 142.

13. См.: Werth N. Le pouvoir sovi?tique et la paysannerie dans les rapports de la police politique (1918-1929) // Bulletin de l'IHTP. - 78, juillet-d?cembre 2001. P. 12-52.

14. Данилов В. П. Шанин Т. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921, "антоновщина". Тамбов, 1994. С. 179-180.

15. "Басмачи", или разбойники, было определением, которое давали большевики; сами бойцы мусульманского сопротивления считали себя джигитами ("воинами").

16. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. T. I (1918-1922). В. П. Данилов, А. Берелович (ред.). М.: РОССПЭН, 1998. С. 796.

17. Там же. С. 803.

18. ГА РФ. 1339/1/449/56.

19. ГА РФ. 1339/1/449/68.

20. Доклад Г. Е. Прокофьева, руководителя информационного отдела ОГПУ "Об эволюции бандитизма в СССР в 1925 г." (ЦА ФСБ. 2/4/54/41-57,

частичный перевод приводится в "Le pouvoir sovi?tique et la paysannerie dans les rapports de la police politique (1918-1929)? // Bulletin de l'IHTP. ".78, juillet-d?cembre 2001. P. 141-145).

21. РГАСПИ. 17/87/180/29-30.

22. РГАСПИ. 76/3/294 (1924); ЦА ФСБ. 2/4/54/41-57 (1925).

23. "Не более 20 % из них - преступники-рецидивисты" - признавалось

в уже цитировавшемся докладе Г. Е. Прокофьева (см. прим. 20).

24. ЦА ФСБ. 2/4/56/1-21.

25. РГАСПИ. 76/3/307/166-170.

26. Этот термин, "очистка", как правило, использовался в инструкциях

(Источник. 1995. - 5. С, 149-150).

27. В серии статей о ведении борьбы с "контрреволюционными восстаниями", опубликованных в 1926 году в журнале "Война и революция", маршал Тухачевский писал: "В районах, где укоренился мятеж, речь уже идет о ведении не боев или операций, а тотальной войны на уничтожение [...], цель которой - помешать населению сформировать бандитские отряды. В целом война должна вестись не с бандами, но со всем гражданским населением. [...] Таким образом, поголовная высылка является самым радикальным и самым эффективным решением." (Тухачевский М. Борьба с контрреволюционными восстаниями // Война и революция. 1926. - 9. С. 15-16).

28. Цит. в: Viola L. Peasant Rebels under Stalin. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 178.

29. Гучкин H. Ильиных В. Классовая борьба в сибирской деревне, 1920-е - середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 197-198.

30. Viola L. Peasant Rebels... Op. cit. P. 178.

31. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Т. Ill, 1930-1931.

B. П. Данилов и др. (ред.). М.: РОССПЭН, 2002. С. 185, 212.

32. В сообщении уточнялось, что с тех пор, как скот был коллективизирован, колхозники больше не оказывают никакого сопротивления ското- и конокрадам, полагая, что отныне скот никому не принадлежит.

33. См. статью "Пораженческие и апокалиптические слухи в СССР в 1920-1930 годы" в данном сборнике.

34. О "депортации в никуда" кулаков в 1930-1931 гг. см.: Werth N. D?plac?s sp?ciaux et colons de travail dans la soci?t? stalinienne // Vingti?me si?cle. Revue d'histoire. - 54, avril-juin. 1997. P. 34-50.

35. Нарымская хроника. Трагедия спецпереселенцев, 1930-1945. M. 1997.

C. 25.

36. Земское В. Спецпоселенцы, по документации НКВД-МВД СССР // Социологические исследования. 1990. ".11. С. 6-7.

37. Спецпереселенцы в Западной Сибири. T. III. В. П. Данилов, С. А. Кра-сильников (ред.) Новосибирск, 1994. С. 197.

38. Fitzpatrick S. Stalin's Peasants. Resistance and Survival in the Russian Village After Collectivization. Oxford University Press, 1994. P. 234.

39. Примеры "облав-депортаций" приведены в: Werth N. Moullec G. Rapports secrets sovi?tiques. La soci?t? russe dans les documents confidentiels,

1921-1991. Paris: Gallimard, 1995. P. 43-47.0 "социально опасных элементах" см.: Werth N. De quelques categories d'exclusion dans l'URSS des ann?es 1920 et 1930: "gens du pass"? et "?l?ments socialement nuisibles" // Actes du colloque "L'Apog?e des r?gimes totalitaires en Europe, 1935-1953". Paris: Rocher, 2003. P. 51-74.

40. Спецсправка СПО ОГПУ "Об отрицательных моментах и политическом состоянии отдельных районов Союза 1.4.1932, ЦА ФСБ 2/10/169/1-57.

41. Сообщение ОГПУ о положении в Западной Сибири, 25 апреля 1933 года.

42. ГА РФ. 9474/1/91/133-134; Shearer D. Crime and Social Disorder in Stalin's Russia // Cahiers du monde russe. - 38 (1-2), janvier-juin. 1998. P. 119-148.

43. ГА РФ. 17/3/961/59.

44. Hagenloh P. Socially Harmful Elements and the Great Terror // Fitzpatrick S. Stalinism. New Directions. London-New-York, 2000. P. 292.

45. Shearer D. Social Disorder, Mass Repression and the NKVD during the 1930s // Cahiers du monde russe. ".42/2-3-4, avril-d?cembre 2001. P. 524-525.

46. Об этой операции см. статью "Переосмысление "Большого террора" в данном сборнике.

47. Binner R.,Junge M. Wie des Terror gross wurde: Massenmord und Lager-haft nach Befehl 00447 // Cahiers du monde russe. - 42/2-3-4, avril-d?cembre 2001. P. 595-607.

48. ГА РФ. 9478/1/63.

49. Там же. Л. 11. Среди регионов, где бандитизм еще не был "полностью искоренен", фигурировали Чечня, Ингушетия, Дагестан и Карачаевская автономная республика. В отчете подчеркивалось, что количество банд, состоявших "на учете" в этих регионах, по-прежнему соответствовало лишь небольшому количеству действовавших банд.

50. ГА РФ. 7523/89/4408/20-22.

51. Там же. 9478/1/63/1.

52. По данным на 1 июля 1944 года Отдел по борьбе с бандитизмом заявлял о ликвидации 34 878 "украинских бандитов-националистов", из которых 16 338 погибли в вооруженных столкновениях или были казнены, а остальные арестованы (ГА РФ. 9478/78/1/63/5).

53. Там же.

54. ГА РФ. 9478/1/63/10, 9478/1/63/55.

55. Рассчитано по данным ГА РФ. 7523/89/4408 и 9492/6s/14.

56. ГА РФ. 9478/1/710/10 (доклад начальника Главного управления по борьбе с бандитизмом Н. Полякова от 3 января 1947 года).

57. Там же.

58. Об этом "выходе из войны" см. статью "Сопротивление общества в сталинском СССР" в данном сборнике.

59. В 1945 году все советские суды осудили 8387 человек за уголовный бандитизм (или в 4 раза больше, чем в 1940 году). В 1946 - 9 622, в 1947 - 12 332 (или почти в 6 раз больше, чем в 1940 году). Рост количества при-

говоров за "разбой" был менее впечатляющим, но не менее устойчивым: в 1945 - 16 333 (что на 20 % больше, чем в 1940 году), в 1946 - 30 461, в 1947 -35 983 (ГА РФ. 7523/89/4408/30-32).

60. ГА РФ. 9401/2/98/11-14; 9401/2/98/193-203; 9401/2/100/1-33;

9401/2/104/26-50, 119-120; 9401/2/105/133-139; 9401/2/105/376-382;

см. также РГАСПИ. 17/88/904/68-70.

61. См. напр.: ГА РФ 9478/1/710/10 (где подводится количественный ба-

ланс оружия, изъятого у "бандитов" в 1945-1946 годах. Упомиинаются в том

числе два миномета, 890 огнеметов, 8895 пулеметов, 28 682 автомата, 151 688

гранат...) См. также: ГА РФ 9401/2/139/489-494; ГА РФ. 9401/2/169/350-

356.

62. ГА РФ. 9478/1/663/45.

63. РГАСПИ. 17/122/122. Об этих слухах см. также ЗубковаЕ. Ю. Послевоенное советское общество. М: РОССПЭН, 2000. С. 61-68.

64. Зима В. Ф. Голод в СССР 1946-1947 годов. М.: Институт российской истории, 1996.

65. ГА РФ. 9401/2/171; 9478/1/661-668; 8131/37/3600-3604.

66. По "социологии" сельского бандитизма мы располагаем лишь отрывочными данными, которые необходимо дополнять и углублять. Можно найти интересные биографии "бандитов" в особых папках по бандитизму, направлявшихся Министерством внутренних дел руководству страны, (ГА РФ. 9401/2/171, 172), в архивах Прокуратуры, где хранятся сводки самых примечательных дел (ГА РФ. 8131/37/3600-3604) и в частично рассекреченных архивах отдела по борьбе с бандитизмом (ГА РФ. 9478/1/585, 661, 662, 663, 664, 665, 668,710, 764).

67. Для ознакомления с примером симбиоза сельского бандитизма и партизанской войны см.: Weiner A. Making Sense of War. Princeton: University Press, 2001. P. 180-181.

68. Ср. резкое снижение количества приговоров по статьям "бандитизм" и "разбой" в статистике Верховного Суда (ГА РФ. 7523/89/4408) и в докладных записках МВД на имя Сталина и Молотова в 1948,1949,1950,1951 годах о криминогенной обстановке в СССР (ГА РФ. 9401/2).

69. Eeckoute D. Les brigands en Russie du XVII-e au XIX-е si?cle // Revue d'histoire moderne et contemporaine. 1965 (2). P. 161-202.

70. Lewin M. La Formation du syst?me sovi?tique. Paris: Gallimard, 1987. P. 427.

71. См.: Violai. Op. cit. P. 10.