Кондрашин В. В. "Голод 1932-1933 годов: трагедия российской деревни" | Часть I

Посвящается памяти Виктора Федоровича и Владимира Федоровича Кондрашиных - поволжских крестьян

ПРЕДИСЛОВИЕ

Голод 1932-1933 гг. в СССР - одна из самых трагических страниц в мировой истории XX в. и отечественной истории. Он является одним из символов сталинской эпохи в истории России. Память о нем оставила неизгладимый след в сознании миллионов россиян, переживших его. Старожилы Поволжья, Дона и Кубани, так же как и крестьяне Украины, нарекли этот голод "г,олодомором", поскольку он выморил на огромных просторах России тысячи деревень. "В тридцать третьем году всю поели лебеду. Руки, ноги опухали. Умирали на ходу", - вспоминали очевидцы эту и многие другие горькие поговорки о голоде 1932-1933 гг. В некоторых поволжских деревнях старики и старухи, в молодости пережившие голод, на заросших травой общих могилах местных кладбищ до последних дней своих поминали невинные его жертвы. На многих сельских кладбищах в незатронутых голодомором районах Пензенской области доныне имеются могилы "странников" - безымянных людей, умерших в окрестностях села, на дорогах в голодные 1932-1933 гг. За этими могилами ухаживают деревенские женщины и, приходя на кладбище, не преминут помолиться у этих могил за погибших на чужой стороне безвестных людей и своих родственников, сгинувших на чужбине. В селе Козловка Лопатин-ского района Пензенской области в память о горестных событиях 1932-1933 гг. сложилась традиция: во время игры в лото фишку "33" называть "г,олодным годом"1. В районном центре Малая Сер-доба той же Пензенской области жителями сооружен скромный памятный знак жертвам сталинских репрессий, включая жертв голода 1932-1933 гг. А неподалеку от сельского кладбища, на месте общей ямы, куда сваливали умерших во время голодомора жите

лей Малой Сердобы и окрестных сел, установлен Православный крест с надписью "Здесь похоронены жертвы голода 1933 года".,..2 К сожалению, эта трагическая страница в отечественной истории приобрела в последние годы особый подтекст. Она превратилась в разменную монету в руках политиков и обслуживающих их лиц, устраивающих "пляску на костях", в заувалированной форме предъявляя претензии к России за события 70-летней давности. Речь идет о событиях в современной Украине, где в силу политической конъюнктуры появилась теория, разделившая трагедию всего советского крестьянства в 1932-1933 гг. на "г,еноцид голодо-мором в Украине" и голод в остальных регионах бывшего СССР, в том числе в России3. Получается, что было как бы два голода, один настоящий - "г,олодомор"для жителей Украины и другой, менее страшный, - просто "г,олод" для всех остальных. По циничной логике некоторых сторонников данного подхода, Россия должна согласиться с такой оценкой событий 1932-1933 гг. чтобы стать "д,емократической страной". Вот лишь один документ на эту тему, заявление Оксаны Пахлевской, завкафедрой украинистики Римского университета "Ла Сапьенца": "Почему Сталин уничтожал Украину" - один из ключевых вопросов прежде всего русской истории. Пока россияне не признают Голодомор геноцидом, - как это сделали немцы с Холокостом, - их страна никогда не станет демократической. А растущая дистанция между Россией и Европой станет пропастью?4. Мы категорически против такой постановки вопроса и считаем, что трагедия 1932-1933 гг. в СССР должна не разъединять, а объединять Россию и Украину, братские украинский и российский народы, как общая трагедия, уроки которой помогут укрепить исторические узы многовековой дружбы в сложное время возрождения и становления государственности, движения стран по пути демократии и прогресса. Этой благородной цели и посвящается наша книга.

В центре внимания настоящей монографии - события 1931-1933 гг. в аграрных районах России. При этом основной акцент делается на событиях в российских регионах - Поволжье, на Дону, Кубани, Южном Урале. Подобный подход обусловлен следующими причинами: во-первых, в течение многих лет автор занимался историей голода 1932-1933 гг. в Поволжье и на Южном Урале5, во-вторых, в 2002 г. совместно с американским историком Дианой Пеннер он опубликовал книгу о голоде 1932-1933 гг. в российской деревне, в которой широко представлены материалы о ситуации на Дону и Кубани в период голодомора6; в-третьих, автор являлся

одним из ответственных составителей 3-го тома пятитомной серии документальных сборников "Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание", полностью посвященного событиям 1931-1933 гг. что позволило ему использовать многочисленные документы по данной теме, выявленные в ходе работы над сборником7. Кроме того, наряду с традиционными архивными материалами автором изучены оригинальные источники. В частности, документы 65 районных и четырех областных архивов ЗАГС Поволжья и Южного Урала, весьма полезные для определения масштабов и демографических последствий голода в российской деревне, а также материалы проведенного им социологического обследования 102 селений Поволжья и Южного Урала, в ходе которых были записаны свидетельства о голоде 617 переживших его очевидцев8.

В этой книге мы попытаемся по-новому взглянуть на события начала 1930-х гг. в российской деревне и рассмотреть их не только в рамках внутреннего развития страны, но и в контексте геополитического давления на СССР империалистических стран. Причем особое значение имеет проблема альтернатив, поскольку последствия голода 1932-1933 гг. не ограничились 1930-ми гг. Коллективизация и голод имели более широкие последствия. По нашему мнению, из сталинской политики во время голода по отношению к крестьянству вырастали 1937 год, огромные людские потери в годы Великой Отечественной войны, стимулировались диссидентство и международный антикоммунизм9. В 1932-1933 гг. в полной мере проявилась сущность установившегося в стране сталинского политического режима, выражавшаяся, как точно подметил один из самых авторитетных знатоков сталинской эпохи О.В. Хлевнюк, в "избыточном терроризме". В итоге все это трагически сказалось на судьбе Советского Союза - величайшей державы XX столетия и коммунистической идеологии, на протяжении многих столетий будоражившей лучшие умы человечества.

К великому сожалению, голод не канул в лету с крушением социализма и колониализма. И в XXI в. эта проблема останется не менее острой, чем в 1930-е гг. в СССР или в 1980-е гг. в Индии. Так, например, как указывает лауреат Нобелевской премии за вклад в изучение голодных катастроф в развивающихся странах, профессор Гарвардского и Кембриджского университетов Амартиа Сен, в Индии даже в более благоприятные годы "постоянно и безропотно ложатся спать голодными или недостаточно сытыми" не менее трети сельского населения10. В период с 1990 по 1996 г. число лю

дей, испытывающих недоедание, увеличилось с 822 до 828 млн11. В трех частях света (Анголе, Центральной Америке и Афганистане)12 люди живут под угрозой призрака голода, "который убивает"13. Ежегодно 15 млн детей умирают от недоедания14. Эпицентры нищеты и голода сконцентрированы в Юго-Восточной и Южной Азии15.

Недоедание вызывает растущую тревогу даже в развитых странах мира, где продолжает расти пропасть между богатыми и бедными. Так, согласно данным Министерства сельского хозяйства США, 10,2 % американских квартиросъемщиков испытывают дискомфорт в связи с ограниченным доступом к продуктам питания. Около 10 млн человек, треть из которых - дети, живут в семьях, где по крайней мере некоторые члены испытывают недоедание16. Исследования Бостонского медицинского центра и Миннеаполис-ской медицинской клиники показали, что в период с 1999 по 2001 г. процент детей с признаками недоедания из числа обследованных повысился с 9 до 14 %17.

Печальным фактом повседневной жизни россиян в последние десятилетия стало значительное снижение уровня жизни преобладающего большинства из них. Характерными атрибутами современной России стали нищие на городских улицах и в метро, особенно малолетние дети из малообеспеченных семей, потерявших достаток вследствие непродуманных экономических реформ 1990-х гг. Больше половины граждан России, по официальным данным, живут за чертой бедности18. Лишь в последние годы наметилась тенденция к улучшению ситуации.

В России и на Западе давно уже ведется спор между представителями различных политических сил о наилучшем способе решения проблемы бедности в мире. Причем установлено, что факт экономического роста стран "третьего мира" не отражается существенным образом на благосостоянии беднейшей части их населения, но происходит процесс обогащения элитарных слоев19. Например, в Бразилии в период с 1968 по 1981 г. испытывавшей феноменальный рост темпов экономического развития, 5 % населения увеличили свою долю в национальном богатстве с 20 до 48 %. В это же время на 50 % беднейших граждан пришлось всего 12 % общенационального дохода. Неудивительно поэтому, что во время "бразильского чуда" уровень детской смертности на 1000 рождений вырос с 70 до 92 случаев20. К сожалению, и в современной России, переживающей динамичный экономический рост, существует пропасть между бедными и богатыми. Так, по официаль-

ной статистике, уровень доходов 10 % наиболее состоятельных граждан России в 22 раза превышает уровень доходов 10 % наименее состоятельных граждан (в США этот показатель равняется 10, в Швеции и Норвегии колеблется в пределах 4-6 %)21.

Есть и другие примеры. Так, поклонники социалистического Китая совершенно обоснованно подчеркивают его достижения в решении проблемы бедности по сравнению с Индией22. С момента получения Индией независимости и до конца 1980-х гг. ей удалось снизить уровень детской смертности со 140 случаев на 1000 рождений до 99 в 1987 г. Китайской Народной Республике, стартовавшей с худшего уровня в 236 детских смертей на 1000 рождений, к 1987 г. удалось добиться показателя 32 случая на 1000 рождений23. Или еще один пример: средний уровень продолжительности жизни в Китае за период с 1952 по 1982 г. вырос с 34 до 69 лет, а в Индии этот показатель составил 52 года24. Таким образом, Китай, в отличие от Индии, посредством ежедневных усилий сумел снизить порог бедности среди трудящихся классов25.

В связи с этим возникают еще два очень важных теоретических вопроса. Первый: почему коммунистические режимы, как образно сказал американский историк Юджин Дженоси, в "благородной попытке освободить человечество от насилия и гнета побили все рекорды по массовому убийству, накопив десятки миллионов трупов менее чем за три четверти столетия?"26 И второй: требует ли марксистская модернизация, а также и достижения технического прогресса в развивающихся странах жестоких репрессий и голода или их можно избежать, используя альтернативы" В данном контексте изучение опыта трагедии 1932-1933 гг. в российской деревне имеет несомненную практическую значимость. Она актуальна и в свете современной аграрной реформы в России, результаты которой не могут пока вселять оптимизма. Кроме того, заявленная тема имеет практическую значимость в свете современной ситуации в мире и России, где сохраняются левые коммунистические партии, претендующие на повторение "великого эксперимента" в новой исторической ситуации.

Таким образом, в центре внимания настоящей работы голод 1932-1933 гг. на территории таких зерновых районов России, как Поволжье, Южный Урал, Дон и Кубань, оказавшихся в начале 1930-х гг. в зоне сплошной коллективизации. Также в ней затрагиваются события 1932-1933 гг. в других регионах бывшего СССР, в частности на Украине. Проблема рассматривается в контексте мировой истории голодных бедствий и голода в истории России.

Глава 1

ИСТОРИОГРАФИЯ И ИСТОЧНИКИ

? 1. Историография

Тема голода 1932-1933 гг. на сегодняшний день имеет богатую историографию. Первыми ее разработчиками стали западные ученые и публицисты. С подачи эмигрантских кругов украинской диаспоры США и Канады в литературу прочно вошел миф об искусственном характере голода 1932-1933 гг. в СССР. Причем основания для такого заключения, на первый взгляд, были убедительными. Тайна катастрофы и ее самая видимая часть проявились в бесспорном факте - в 1932-1933 гг. чудовищный голод со всеми его ужасными проявлениями поразил самые хлеборобные житницы СССР, ранее никогда не переживавшие ничего подобного. Так, например, из двадцати районов Кубани, включенных Северо-Кавказским крайкомом ВКП(б) в феврале 1933 г. в список голодающих районов, почти все были районами, в которых ежегодно собирались богатейшие урожаи1. В предыдущие неурожайные годы российские крестьяне обычно бежали на Юг, особенно на Кубань. То же самое можно сказать и об Украине, оказавшейся в 1932-1933 гг. в аналогичной ситуации. Происходили невиданные вещи! Летом 1932 г. соседняя Белоруссия была заполнена голодающими сельскими жителями с Украины! Изумленные белорусские рабочие писали в "Правду" и высшему руководству страны, что они не помнят, чтобы когда бы то ни было "Белоруссия кормила Украину?!2

Исходя из этих фактов, а также основываясь на воспоминаниях очевидцев, как правило, представителей украинской диаспоры, а также иностранных журналистов, работавших в СССР в начале 1930-х гг. в западной литературе появилась гипотеза об искусственном голоде, организованном и осуществленном Сталиным и его приспешниками с целью подавить украинский национализм.

Так, например, почвой для нее стали мнения работавших в СССР журналистов Малколма Маггериджа, Вильяма X. Чемберлена, наблюдавших голод и уехавших из страны с твердым убеждением, что голод был "спланированным" и "умышленным".,

Кроме того, к этому же заключению пришли некоторые иностранные дипломаты, в частности посол Италии Градениго, проезжавший через Украину летом 1933 г3. Более важными для понимания проблемы были свидетельства крестьян, непосредственно соприкоснувшихся с трагедией.

На "организованный" характер голода указали многочисленные украинские эмигранты, как, например, Анна Бондаренко, бывшая колхозница Шахтинского района Северо-Кавказского края. "Советское правительство было хорошее, но плохо то, что оно создало голод", - вспоминала она ходившие между ее односельчанами разговоры4.

Наиболее полно и аргументированно гипотеза об "искусственно организованном голоде" изложена в трудах Роберта Конкве-ста5. С началом в СССР эпохи гласности, сопровождавшейся развязанной сверху резко критической кампанией по развенчанию "мифов советской истории", работы Конквеста стали активно публиковаться как в изданиях демократической ориентации, так и в академических журналах, в том числе на Украине6.

В монографии "жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом? Конквест коснулся и событий на Северном Кавказе и в Поволжье. В частности, применительно к Поволжью он указал, что голод разразился в районах, "частично населенных русскими и украинцами, но больше всего поражены были им немецкие поселения", "г,лавной мишенью террора голодом" стала Республика немцев Поволжья7. Конквест затронул вопрос о величине демографических потерь советской деревни во время голода и отметил, что "д,ля Центральной и Нижней Волги [...] потери пропорционально были так же велики, как и для Украины"8. Он привел высказывания на этот счет ряда западных журналистов, находившихся в СССР в 1930-е гг.9 Говоря о голоде в Республике немцев Поволжья, Конквест априорно утверждал о 140 тыс. немцев, умерших там от голода. Он полагал, что уровень смертности в Республике "не был таким высоким, как на Кубани" благодаря посылкам, полученным голодающими немцами из Германии и, "возможно, по другим причинам"10. Общее число жертв голода 1932-1933 гг. в советской деревне Конквест определил цифрой 7 млн человек. Из них на Украине, по его мнению, от голода погибло

5 млн человек, на Северном Кавказе - 1 млн человек, в "д,ругих местах" - 1 млн человек11.

Другим западным ученым, сыгравшим немалую роль в создании концепции об антиукраинской направленности голода 1932-1933 гг. был Джеймс Мейс12, активно выступавший с идеей геноцида голодомором Украины. По его мнению, первопричины трагедии следует искать в национальной политике Кремля. Он считал, что голод 1932-1933 гг. на Украине - это осуществленная на практике сталинистами политика геноцида, целью которой было уничтожение украинской государственности. В то же время Мейс указывал, что сталинский террор на Украине нацеливался не против людей определенной национальности или рода занятий, а против граждан Украинского государства, которое возникло во время распада Российской империи и пережило свою собственную гибель, возродившись в виде Советского государства13.

В конце 1990 - начале 2000-х гг. идеи Конквеста - Мейса получили поддержку и дальнейшее развитие в трудах современных украинских исследователей. Среди них прежде всего следует выделить публикации С. В. Кульчицкого, В. И. Марочко, Ю. И. Ша-повала, Р. И. Пирога и других авторов14.

К сожалению, трагедия 1932-1933 гг. приобрела политический подтекст и стала использоваться политиками Украины и антироссийскими силами ряда западных государств в конъюнктурных политических целях. Антироссийские силы на Украине и на Западе пытаются предъявлять претензии России, которая как правопреемник СССР должна, по их мнению, взять на себя ответственность за политику сталинского режима в Украине в 1930-е гг. В этом случае Украина может рассчитывать на материальную компенсацию от России за организованный руководством СССР на Украине геноцид голодом в 1932-1933 гг. Попытки провести данную резолюцию в ООН закончились неудачей15.

Ярким примером антироссийской направленности стала приуроченная к 60-летней годовщине голода международная научная конференция в Киеве в сентябре 1993 г. В выступлениях на конференции президента Украины Л. Кравчука и лидеров Руха прозвучали призывы предъявить России счет за якобы организованный ею в 1933 г. голод на Украине, аналогичный предъявленному Германии после разгрома нацистов за холокост. На конференции говорилось о голоде, "организованном чужим народом", о необходимости обладания Украиной ядерным оружием как гарантии против повторения 1933 г. о снятии проблемы Севастополя и Крыма в

двусторонних отношениях как компенсации за 1933 г. Однако в официальных опубликованных материалах конференции эти "идеи" не получили отражения16.

Позиция российских ученых, принимавших участие в работе конференции, была изложена в специальном письме в редакцию журнала "Отечественная история"17. Бывший тогда заместителем директора Института российской истории РАН В. П. Дмитренко не принял предложение И. Е. Зеленина, участвовавшего в работе киевской конференции, о публикации на страницах журнала всех вышеназванных обстоятельств под предлогом того, что журнал займет одностороннюю позицию, не опубликовав одновременно украинскую версию событий. Кроме того, В. П. Дмитренко руководствовался стремлением не обострять отношений с украинскими коллегами, понимая, что они попали под "идеологический пресс" политического руководства Украины.

16-18 октября 2003 г. в Италии (в г. Виченца) была проведена крупная международная конференция с целью "научно подтвердить" теорию геноцида Украины в 1932-1933 гг. со стороны сталинского руководства18. В ее работе приняли участие ведущие специалисты в области изучения голода из Италии, Украины, России, США, Канады и других стран. На конференции были представлены все существующие точки зрения по данной проблеме, в том числе сторонников и противников теории "г,еноцида-голодом? Украины (А. Грациози, Н. А. Ивницкого и др.). В результате дискуссии была принята резолюция, включившая в себя пункт о распространении голода в 1932-1933 гг. за пределы Украины, на территорию России и Казахстана. Антиукраинская версия трагедии 1932-1933 годов на Украине не была поддержана российской делегацией в составе крупнейшего российского исследователя коллективизации Н. А. Ивницкого и автора настоящей монографии.

Еще одной попыткой с украинской стороны обосновать теорию геноцида голодом в 1932-1933 гг. Украины со стороны руководства СССР стало научное заседание Российско-украинской комиссии историков, организованное Институтом всеобщей истории РАН и Институтом истории Украины Национальной академии наук Украины 29 марта 2004 г. в Москве, в здании Президиума Российской академии наук. Заседание было посвящено обсуждению темы "Голод в Украине 1932-33 годов: Причины и последствия". Оно проводилось в рамках семинаров российских и украинских ученых, а также по инициативе МИД России, который обратился к Российской академии наук за разъяснением относительно обстоя

тельств голода 1932-1933 гг. на Украине. В заседании участвовали ведущие российские историки, специалисты в области изучения Советской России сталинского периода из Института российской истории РАН, Института всеобщей истории РАН, МГУ им. М. В. Ломоносова, МПГУ: А. О. Чубарьян, В. П. Данилов, Е. И. Пивовар, А. А. Данилов, А. В. Шубин, В. С. Лельчук, В. Б. Жиромская, О. М. Вербицкая, Н. А. Араловец и др. С украинской стороны в заседании участвовали С. В. Кульчицкий, В. И. Марочко, Г. Г. Ефи-менко.

Для проведения дискуссии с основными докладами выступили С. В. Кульчицкий и В. П. Данилов. Доклад С. В. Кульчицкого назывался "Был ли голод 1932-1933 годов геноцидом?? В. П. Данилов выступил на тему "Голод 1932-1933 годов - кем и как он был организован"? Затем состоялась свободная дискуссия участников заседания. В результате открытого и эмоционального обмена мнениями российские историки не поддержали версию украинских коллег о геноциде голодом на Украине в 1932-1933 гг. со стороны сталинского режима. Российские участники пришли к заключению, что в научном плане следует говорить о недальновидной, безнравственной и в ряде моментов преступной политике Сталина, ответственного за голод в СССР в 1932-1933 гг. причем не только на Украине, но и в российских регионах19.

Кульминацией политизации всенародной трагедии стал принятый 28 ноября 2006 г. Верховной Радой Закон "Оголодоморе 1932-1933 годов в Украине", которым определяется, что эта трагедия является геноцидом украинского народа20. При этом "пляской на костях" можно назвать так называемые научные конференции, организованные накануне принятия вышеназванного закона и проходившие не только под антироссийскими, но и антисемитскими лозунгами, например "научная конференция", организованная в Киеве 24 ноября 2006 года Межрегиональной академией управления персоналом, Международной кадровой академией и другими организациями на тему: "Карательные органы еврейско-большевистского режима", где доказывался тезис об этническом геноциде украинского народа в 1932-1933 гг21.

Своеобразным итогом российско-украинской дискуссии по проблеме голода 1932-1933 гг. стал организованный журналом "Родина? 11 мая 2007 г. "круглый стол" на тему "Голод на Украине и в других республиках СССР. 1932-1933 гг. Организаторы и вдохновители". В его работе приняли участие наиболее авторитетные исследователи данной темы из России и Украины22.

В своих выступлениях на "круглом столе" украинские ученые С. В. Кульчицкий и Ю. И. Шаповал попытались в очередной раз обосновать ранее выдвинутую Конквестом - Мейсом, поддержанную ими и ставшую законом Украины теорию "г,еноцида - голодом", доказать антиукраинский характер голода 1932-1933 гг. в СССР.

В частности, С. В. Кульчицкий заявил, что на Украине ученые "признают голодомор геноцидом, то есть преднамеренным, отлично спланированным и тщательно замаскированным убийством миллионов людей, предпринятым в политических интересах одного человека - Сталина". На эту тему им написана специальная монография с характерным названием - "Почему он (имеется в виду И. В. Сталин. - В. К.) нас уничтожал""23 С. В. Кульчицкий утверждает, что "террор голодом был нацелен не просто на крестьян как представителей социальной группы, а именно на украинских крестьян - основу нации". Анализируя причины трагедии, С. В. Кульчицкий указывал, что голодомор 1932-1933 гг. на Украине имел своей главной целью "удержать в Советском Союзе расположенную на границе с Европой национальную республику", "которая могла воспользоваться катастрофическими последствиями подхлестывания экономики, чтобы выйти из СССР". По его мнению, трагедия стала возможной "вследствие принудительного насаждения искусственного, взятого из головы социально-экономического строя в многонациональной стране". Кроме того, ее причиной "было стремление сталинской команды отвести от себя вину за экономические провалы в "социалистическом строительстве", которые привели к голоду во всей стране". С. В. Кульчицкий считает, что "г,олодомор - это чисто советское народоу-бийство". Он разделяет трагедию 1932-1933 гг. на "г,олодомор"в Украине и голод в остальных регионах СССР, основываясь на несопоставимых, по его мнению, цифрах жертв (например, 3 млн на Украине и 300 тыс. в Поволжье при приблизительно равной по размерам территории)24.

Точку зрения С. В. Кульчицкого на "круглом столе" развивал другой украинский исследователь Ю. И. Шаповал, заявивший о том, что "антиукраинская направленность сталинского режима" была обусловлена "недоверием Сталина ко всей парторганизации УССР" и выразилась в прекращении "украинизации" и в более жесткой миграционной политике25.

Участники "круглого стола" с российской стороны в очередной раз не поддержали изложенную украинскими учеными концеп

цию голода 1932-1933 гг. в СССР. В то же время наиболее авторитетные российские и украинские историки остаются единодушны в том, что память о трагедии 1932-1933 гг. должна не разъединять, а объединять братские народы. Поэтому необходимо продолжение научного диалога по спорным вопросам данной темы26.

Следует особо подчеркнуть, что украинскими исследователями и публицистами проделана огромная работа по восстановлению реальной картины голода на Украине в 1932-1933 гг.27 Прежде всего заслуживают высокой оценки выполненные в лучших академических традициях документальные сборники на эту тему, в которых показано, как это было, на основе достоверных документов, в том числе ГПУ УССР28. Также несомненным достижением украинских исследователей стало издание работ, содержащих свидетельства о трагедии переживших ее очевидцев29.

Самым слабым местом концепции Конквеста - Мейса и их последователей является источниковая база. На это очень аргументированно указал прекрасный знаток советской истории Стефан Мерль30. Кроме того, он дал свою интерпретацию событий 1932-1933 гг. в СССР. По его мнению, голод был скорее результатом стечения обстоятельств, чем преднамеренной акцией власти. Он стал следствием неудачной экономической политики, просчетов в установлении квот обязательных зернопоставок, игнорирования региональных различий. Критикуя позицию Конквеста, Мерль задавался резонным вопросом: зачем коммунистическому правительству надо было специально организовывать голод, который коснется не только его врагов, но и союзников - беднейших крестьян, колхозников-ударников, бывших "красных партизан"и т. д.31

Наряду с Мерлем гипотеза Конквеста об искусственно организованном голоде была подвергнута критике и другими западными учеными32. Так, например, известный английский историк Алек Ноув выразил несогласие с Конквестом, заключая, что скорее это был "сокрушительный удар"по крестьянам, среди которых было много украинцев, чем по украинцам, среди которых было много крестьян33.

В ряду критиков Конквеста следует выделить Марка Таугера, впавшего в другую крайность. Если Конквест утверждает мысль о преднамеренном характере голода, отсутствии для него объективных причин, кроме субъективных антиукраинских устремлений сталинского режима, то Таугер заявляет, что голод произошел из-за "нехватки зерна", вызванной не столько неудачной экономической политикой, сколько плохими погодными условиями и нера

дивыми советскими чиновниками, "плохо информированными" и недостаточно гибкими34.

Подобная оценка Таугера размеров урожая 1932 г. вызвала критику со стороны ряда авторитетных исследователей. По их мнению, хотя урожай 1932 г. и не был впечатляющим, его вполне могло бы хватить, чтобы население дожило до следующего урожая. Кроме того, они утверждают, что голод был использован Сталиным, чтобы преподать урок крестьянам, сопротивляющимся коллективизации. Сталинскому режиму необходимо было выбить у крестьянина мысль о том, что зерно, которое он вырастил, - его собственность. Его надо было заставить работать в колхозе. А непокорных единоличников следовало загнать туда бесповоротно. В этом же ряду признается наличие у сталинистов мотива подавления с помощью голода украинского национализма, социальной базой которого было крестьянство35.

Критики Конквеста справедливо обвиняют его и других представителей "украинской школы искусственно организованного голода" в излишней политизации, использовании ими при анализе событий 1932-1933 гг. риторики ?холодной войны", следовании настроениям антисоветских эмигрантских кругов36.

Западные исследователи, воспринявшие идею "организованного голода", разделились между собой в истолковании самого этого понятия. Что значит "умышленный", "преднамеренный", "организованный" голод? Был ли у Советского правительства детальный план, выработанный заранее, по которому оно "управляло голодом", или голод стал результатом политики и использован сталинским режимом в собственных целях" "В голоде не было ничего случайного, непредвиденного, стихийного. Все было решено, предусмотрено и тщательно спланировано", - писал Петро Долина, сам переживший голод на Украине и опросивший в лагере для перемещенных лиц в Западной Германии в 1946-1947 гг. других свидетелей37. Его сторонники утверждают, что "политическое решение" развязать голод было принято в "д,алекой столице" за "банкетными столами" и во время официальных заседаний до начала хлебозаготовительной кампании 1932 г.38 В качестве доказательства они приводят ряд постановлений Советского правительства, принятых в период с июля 1932 г. по январь 1933 г. ограничивающих свободу передвижения крестьян в голодающих районах. Сделано это было для того, чтобы держать крестьянина "запертым в его деревне"39. Этот мотив был понятен каждому крестьянину в голодающих районах.

Подобные оценки до настоящего времени не получили документального подтверждения. Исследователями не обнаружено еще ни одного постановления Советского правительства и ЦК партии, приказывающих убить с помощью голода определенное число украинских или других крестьян40. Это намерение сталинского руководства не было подтверждено и итоговым отчетом Международной комиссии по расследованию голода на Украине 1932-1933 гг. Изучив всю совокупность представленных ей архивных документов, свидетельств очевидцев, мнений ученых, комиссия пришла к выводу, что она "не в состоянии подтвердить наличие преднамеренного плана организации голода на Украине с целью обеспечения успеха политики Москвы"41.

Среди западных специалистов, занимающихся проблемой коллективизации и голода 1932-1933 гг. в советской деревне, следует особо выделить ученых: Роберта Дэвиса, Майкла Левина, Стивена Уиткрофта, Линн Виолу и Шейлу Фицпатрик и др.42 Так, например, Виолу и Фицпатрик объединяет общий методологический подход - взгляд на проблему в рамках социальной истории, как бы снизу, через анализ крестьянского положения в годы коллективизации, восприятия коллективизации, изменения сущностных черт крестьянского мира в результате сталинской политики43. Голод 1932-1933 гг. выступает у них как результат противостояния крестьянства и государства в годы коллективизации. В то же время Фицпатрик, возлагая ответственность за трагедию на сталинское руководство и ссылаясь на авторитетнейшего специалиста в области изучения голода нобелевского лауреата Амартиа Сена, справедливо указывает, что голод 1932-1933 гг. был "скорее нормой, чем исключением, в современной истории голода?44.

Работы Стивена Уиткрофта в соавторстве с другим замечательным исследователем России Робертом Дэвисом, основанные на достоверных и солидных источниках, дают взвешенную оценку состояния сельского хозяйства СССР в 1931-1933 гг. Особую ценность представляют материалы Уиткфорта о хлебофуражных балансах СССР в начале 1930-х гг. а также демографических потерях советской деревни во время голода 1932-1933 гг.45 На данный момент Уиткрофт - наиболее авторитетный специалист по данным аспектам темы среди российских и зарубежных исследователей.

Выдающимся событием в историографии проблемы стала публикация в 2004 г. совместной монографии Р. Дэвиса и С. Уиткрофта, посвященной анализу ситуации в сельском хозяйстве

СССР в 1931-1933 гг.46 О ее научном значении можно судить хотя бы по тому факту, что, ознакомившись с содержанием монографии, Р. Конквест признал ошибочность своего тезиса о голоде-геноциде. В письме авторам книги он заявил, что Сталин специально не устраивал голод, хотя и ничего не сделал для предотвращения трагедии47. В своей монографии Дэвис и Уиткрофт дали глубокий и всесторонний анализ кризисного состояния сельского хозяйства СССР в результате сталинской коллективизации и связанной с ней политики хлебозаготовок и других госпоставок сельхозпродукции маломощными колхозами и единоличными хозяйствами. Аграрная политика сталинизма разрушила сельскохозяйственное производство и в конечном итоге привела к голоду. В то же время авторы указывают на непреднамеренный характер данной политики, показывают меры правительства по выходу из голодного кризиса. Они привели 35 партийно-правительственных постановлений о предоставлении продовольственной помощи голодающим регионам СССР. Первое из них датировано 7 февраля, а последнее - 20 июля 1933 г. Совокупный объем помощи составил 320 тыс. тонн зерна, из них в УССР и на Кубань было направлено 264,7 тыс. а во все другие регионы, вместе взятые, - 55,3 тыс. тонн48. Данные факты убедительно опровергают теорию геноцида голодом Украины.

Наряду с западными исследователями проблему голода 1932? 1933 гг. и коллективизации советской деревни освещали в работах ученые из Японии и Южной Кореи49. Среди японских исследователей следует особо отметить Хироси Окуду, написавшего прекрасную монографию о положении поволжской деревни в годы сталинской "р,еволюции сверху", не поддерживающего теорию "г,еноцида голодом?50.

Характеризуя работы иностранных специалистов, нельзя обойти вниманием публикации ученых "р,усского зарубежья". Среди них - фундаментальный труд эмигранта, известного русского экономиста С. Н. Прокоповича "Народное хозяйство СССР". В нем отмечалось, что в 1932-1933 гг. "вся черноземная Россия пережила тяжелый голод со всеми его демографическими последствиями". Причины голода автор связал с "принудительной коллективизацией крестьянских хозяйств и обложением их высоким натуральным налогом?51. В данной работе были приведены факты о положении на Нижней Волге накануне и во время голода из опубликованных на Западе воспоминаний иностранцев, находившихся в СССР в начале 1930-х гг.

Современные российские исследователи в целом положительно оценивают вклад зарубежных коллег в изучение советской коллективизации и голода 1932-1933 гг. указывая при этом на необходимость более пристального внимания к региональным аспектам и источникам52. В то же время они не приемлют политизации проблемы и выступают против оценок украинских и ряда западных ученых об антиукраинской направленности голода 1932? 1933 гг. в СССР, тем более его характеристике как "г,еноцида".,

Российские исследователи сформулировали свои подходы к данной проблеме, которые основаны прежде всего на достоверной источниковой базе, а также на результатах совместной работы над международными проектами по истории коллективизации, осуществленными в 1990-е - начале 2000-х гг. под руководством выдающегося историка-аграрника В.П. Данилова53. Кроме того, ими проделана значительная работа по изучению голода 1932-1933 гг. в российских регионах, в том числе в Поволжье, на Дону и Кубани.

Как известно, в советский период, начиная с 1930-х гг. и до середины 1980-х гг. голод 1932-1933 гг. замалчивался в отечественной исторической литературе, был запретным для исследователей, принадлежал к числу так называемых "белых пятен"советской истории. В работах историков-аграрников, занимавшихся историей коллективизации, в том числе в Поволжье и на Северном Кавказе, доминировал стереотип сталинской оценки влияния коллективизации, социально-экономической политики Советского государства на материальное положение крестьянства в 1932-1933 гг. Согласно этой оценке, высказанной И. В. Сталиным на январском 1933 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) и февральско-мартовском того же года Первом Всесоюзном съезде колхозников-ударников, в 1933 г. крестьяне "навсегда забыли о нищете, голоде и разорении" и "уверенно шли к зажиточной жизни"54.

В условиях запрета на исследование трагедии 1932-1933 гг. советские историки были вынуждены в публикациях, затрагивая события данных лет, замалчивать факт голода или, в лучшем случае, говорить о хлебозаготовительных трудностях 1931-1932 гг. в основных зерновых районах страны. Их возникновение они объясняли объективными причинами: погодными условиями, трудностями организационно-хозяйственного становления колхозов, саботажем кулачества.

"Саботаж кулачества" рассматривался в большинстве работ советских историков-аграрников данного периода как главная

причина трудностей колхозного строительства в основных зерновых районах страны в 1932-1933 гг. Так, например, С. П. Трапезников указывал: "Подавляющее большинство колхозов Северо-Кавказского, Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев в

1932 году из-за кулацкого саботажа, воровства и хищения хлеба

было лишено возможности оплатить выработанные колхозника-

ми трудодни"55. Он отмечал, что "путем вредительства, уничтоже-

ния производительных сил, срыва государственных заданий, раз-

ложения трудовой дисциплины классовый враг и его агентура

брали ставку на разрушение молодого только что возникшего кол-

хозного строя?56.

Тема голода 1932-1933 гг. в годы, предшествовавшие эпохе гласности в СССР, могла затрагиваться в исторической литературе лишь в одном-единственном контексте - в плане идеологической борьбы с так называемыми буржуазными фальсификаторами истории советской деревни. Так, в 1939 г. в Большой советской энциклопедии, в статье, посвященной Республике немцев Поволжья, было сказано, что "исключительные успехи НП АССР являются блестящим опровержением гнусной клеветы фашистов о якобы царящем в республике голоде?57.

В связи с 50-летием печальной даты - голода 1932-1933 гг. на Украине, привлекшей внимание общественности Канады и США, в советской исторической литературе появились публикации, касающиеся этой запретной темы. В них говорилось об эффективности помощи, предоставленной в эти годы Советским государством недородным районам Украины. Сам факт голода на Украине отрицался, а разговоры о нем на Западе расценивались как "очередная антисоветская пропагандистская кампания?58.

Несмотря на замалчивание обществоведами трагедии 1932-

1933 гг. советская историческая литература по проблеме коллек-

тивизации, выходившая в 1930-е - первой половине 1980-х гг. со-

держит сведения, непосредственно касающиеся ее и представляю-

щие поэтому значимость для исследователей.

По принятой в советской историографии периодизации истории колхозного строя в СССР, 1932-1933 г. относятся к периоду завершения сплошной коллективизации крестьянских хозяйств и начала организационно-хозяйственного укрепления колхозов. На эту тему опубликованы многочисленные статьи, монографии, коллективные труды, характеризующие ход коллективизации, колхозное производство, общественно-политическую жизнь советской деревни. Приведенные в них данные о размерах посевных

площадей, урожайности, валовых сборах и заготовках сельскохозяйственных культур, численности скота, деятельности в сельской местности партийных, советских органов, политотделов МТС и других фактах заслуживают доверия59. Их использование позволяет полнее осветить ряд аспектов взятой проблемы, например, уточнить состояние сельского хозяйства страны и региона в конце 1920-х - начале 1930-х гг. Это имеет важное значение для решения вопроса о причинах голода 1932-1933 гг. в советской деревне, в том числе в конкретных регионах.

Большой интерес для исследователей, занимающихся проблемами коллективизации и голода 1932-1933 гг. представляют вышедшие на закате ?хрущевской оттепели" под редакцией В. П. Данилова "Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках". В них впервые достаточно критически сказано о хлебозаготовках 1932 г. и непосредственной ответственности Сталина и его ближайшего окружения за принудительный характер их проведения60.

Также представляет интерес для специалистов, занимающихся темой голода 1932-1933 гг. подготовленный в секторе истории советского крестьянства и сельского хозяйства Института истории АН СССР краткий очерк истории советского крестьянства, изданный в 1970 г. В нем отмечалось, что выданный в 1932 г. за работу в колхозах хлеб "не мог покрыть потребности крестьянского хозяйства". Данное заключение основывалось на результатах расчетов хлебного баланса колхозной семьи по хозяйственным итогам 1932 г.61

О голоде 1932-1933 гг. в Поволжье и на Украине в период существования запрета на эту тему осмелились заговорить в своих произведениях писатели М. Алексеев и И. Стаднюк62. Михаил Николаевич Алексеев, лично переживший 1933 год в Поволжье, правдиво отобразил эту трагедию в своих автобиографических произведениях.

На рубеже 1980-х - 1990-х годов начинается новый, современный этап в развитии аграрной историографии России. Российские историки пытаются найти ключ к объяснению причин современного кризисного состояния аграрного сектора экономики страны и в целом всего российского общества.

Решающим фактором активизации исследований в данном направлении была политика гласности и демократизации общественно-политической жизни страны. Ликвидация идеологического диктата государственной власти и "архивная революция?

создали исследователям благоприятные условия для творческой работы. Поэтому 1990-е годы стали временем бурного всплеска интереса исследователей к аграрной истории советского периода. В центральных и местных изданиях публикуются десятки статей, появляются монографии и сборники документов, непосредственно посвященные или затрагивающие данную тему.

С началом в СССР гласности исследователи получили возможность обратиться и к истории голода 1932-1933 гг. Эта тема сразу же привлекла их внимание. В периодической печати появились многочисленные статьи об этой трагической странице советской истории63.

Факт голода 1932-1933 гг. в советской деревне на уровне высшего партийно-государственного руководства страны впервые был признан в докладе генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева на мартовском 1989 г. пленуме ЦК партии. Причинами его в докладе были названы результаты насильственных методов и форсированных темпов сплошной коллективизации, волюнтаристского вмешательства в процессы производства, обмена и распределения, а также - засуха64.

В исторической литературе эпохи перестройки впервые на факт голода 1932-1933 гг. в зерновых районах СССР было указано в вышедшем в 1986 г. под редакцией И. Е. Зеленина втором томе "Истории советского крестьянства?65.

Тема голода 1932-1933 гг. затронута в ряде статей ведущих историков-аграрников страны: В. П. Данилова, И. Е. Зеленина, Н. А. Ивницкого. В них были названы основные регионы СССР, оказавшиеся в 1932-1933 гг. пораженными голодом. Историки определили основные причины голода, которые вытекали из сталинской политики коллективизации и хлебозаготовок 1931-1932 гг.66 В последующие годы именно эти исследователи задавали тон в российской науке. Их публикации стали эталоном для любого российского специалиста67. Особенно следует отметить фундаментальные монографии Н. А. Ивницкого, общепризнанного в научном мире авторитета в области советской коллективизации68. Кроме названных исследователей стоит отметить и других, без знания работ которых невозможен объективный анализ истории советской коллективизации и голода 1932-1933 гг. Среди них М. А. Вылцан, Е. А. Осокина, Э. Н. Щагин и другие69.

Важное значение в деле активизации исследования голода 1932-1933 гг. имела встреча историков-аграрников и публицистов, посвященная проблеме коллективизации, состоявшаяся 24 октя

бря 1988 г. в редакции журнала "История СССР". На ней был обозначен круг первоочередных проблем (причины, масштабы, последствия голода) и определена основная задача дальнейшей исследовательской работы - изучение конкретно-исторического материала путем привлечения широкого круга источников70.

В конце 1980-х - начале 1990-х гг. российские историки начинают активно разрабатывать демографический аспект проблемы. В. П. Данилов был первым исследователем, который специально заострил внимание на данном аспекте и призвал ученых заняться объективным подсчетом числа жертв голода 1932-1933 гг. Причем подтолкнула его на это уже упомянутая монография Конквеста "жатва скорби". Кроме того, В. П. Данилов стал первым российским историком, указавшим, что голод 1932-1933 гг. может быть охарактеризован как организованный голод, поскольку уровень сельскохозяйственного производства, погодные условия не обусловили его наступления. По его мнению, этот голод был "самым страшным преступлением Сталина, той катастрофой, последствия которой сказывались во всей последующей истории советской деревни"71.

Демографический аспект проблемы в 1990-е гг. стал одним из наиболее активно разрабатываемых российскими учеными, в том числе на региональном уровне. Они сумели проанализировать материалы всех довоенных переписей (включая "р,асстрельную 1937 года?) и официальную статистику естественного и механического движения населения в 1930-е гг. В результате появились серьезные публикации на эту тему, в которых, вслед за В. П. Даниловым подверглись сомнению высокие цифры жертв голода 1932-1933 гг. приведенные в ряде работ западных исследователей. В первую очередь речь шла о работах "популярного в России" Конквеста72.

1990-е годы стали периодом активного осмысления российскими историками не только темы коллективизации и голода 1932-1933 гг. как таковых, но и всей аграрной политики Советского государства в период его существования. События начала 1930-х гг. в том числе сталинский голод, рассматривались в общем контексте взаимоотношений коммунистов и крестьянства. Исследователями сделаны выводы об антикрестьянской политике Советского правительства, целью которой была эксплуатация деревни, выкачивание из нее ресурсов ради индустриальной модернизации страны. Крестьяне оказались людьми "второго сорта", "сырым материалом" для строительства социалистического строя. Ценой

огромных жертв, лишений они обеспечили Советской России рывок в индустриальное общество, поэтому голод 1932-1933 гг. стал закономерным явлением в этой цепи событий. Историки указали на преступный характер сталинской политики раскулачивания, которая не могла быть оправдана никакими сиюминутными соображениями. Ее последствия, так же как и насильственной коллективизации в целом, негативно сказались на всей последующей истории советского общества и привели его к гибели73.

Одним из самых крупных (если не важнейшим) достижений российской историографии последнего десятилетия XX в. стала публикация документов по истории России ушедшего столетия, и особенно советского периода. "Предоставить слово документу" - так можно назвать это направление в современной российской исторической науке. Само выражение "предоставить слово документу" имеет давнюю историю, но применительно к аграрной тематике, можно сказать, что его авторство принадлежит крупнейшему российскому историку-аграрнику В. В. Кабанову. Автор настоящей монографии был очевидцем его выступления в начале 1990-х гг. на ученом совете Института российской истории РАН, где заслушивалась информация В. П. Данилова о ходе работы над международными проектами "Советская деревня глазами ВЧК? ОГПУ"НКВД", "Крестьянская революция в России", "Трагедия советской деревни". В.В. Кабанов высоко оценил идею и предварительные результаты работы участников проекта и назвал ее работой в рамках очень своевременного и ценного для науки направления - "предоставить слово документу".,

Для успеха "нового направления" решающую роль сыграла так называемая "архивная революция", то есть рассекречивание огромного массива архивных документов, ранее недоступных исследователям74. В 1990-е гг. в России вышло в свет немало документальных сборников, посвященных и затрагивающих историю коллективизации и голода 1932-1933 гг.75 Главная их ценность состояла в том, что они содержали документы, публикация которых в советские годы была невозможна по идеологическим соображениям76.

Крупнейшим достижением российской науки в 1990-е - начале 2000-х гг. стала, на наш взгляд, публикация серии документальных сборников, посвященных истории коллективизации и жизни советской деревни в 1930-е гг. под общим названием "Трагедия советской деревни: коллективизация и раскулачивание. 1927 - 1939". Эти публикации осуществлены совместными усилиями

российских и зарубежных историков. Руководителями большого коллектива исследователей стали ведущие специалисты по данной теме: В. П. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола77. В пяти томах вышедших в свет сборников опубликованы уникальные, ранее не доступные исследователям материалы, характеризующие причины, ход и последствия коллективизации78. В данных сборниках представлен широкий комплекс источников из центральных и местных архивов, позволяющий восстановить целостную картину основных аспектов коллективизации и голода 1932-1933 гг. Особый интерес представляют документы Центрального архива Федеральной службы безопасности РФ (ЦА ФСБ), содержащие уникальную информацию о реакции советской деревни на аграрную политику государства в годы коллективизации. В сборниках введены в научный оборот документы, раскрывающие подлинный механизм принятия решений сверху по реформированию деревни, показана персональная роль в этом Сталина и его ближайшего окружения. Названные документы знакомят читателя с большим массивом сведений, полученных непосредственно из крестьянской среды, что позволяет лучше понять крестьянское восприятие государственной аграрной политики. Третий том серии посвящен периоду 1931-1933 гг. и содержит документы, глубоко и всесторонне раскрывающие обстоятельства голода, характеризующего его как результат насильственной коллективизации и неразрывно связанных с ней принудительных хлебозаготовок79.

Успешное сотрудничество российских и зарубежных ученых в области изучения истории коллективизации и голода 1932-1933 гг. не ограничиваются этим примером. В 1990-е гг. увидели свет и другие замечательные издания на эту тему, среди которых особенно следует выделить сборники документов, посвященные "великому перелому" на Рязанской земле и Красной Армии в период коллективизации80.

В контексте изучаемой проблемы заслуживают внимания материалы теоретического семинара "Современные концепции аграрного развития", организованного под эгидой Института российской истории РАН и "Интерцентра" Московской высшей школой социально-экономических наук (МВШСН), руководителем которого является В. П. Данилов, где учеными-аграрниками, в том числе зарубежными, на протяжении 1990-х гг. рассматривались важнейшие проблемы крестьяноведения, непосредственно относящиеся к истории аграрных преобразований в России в XX в.81 Кроме того, проблемы аграрной истории обсуждаются на проходя

щем в МВШСН ежегодном международном симпозиуме "Куда идет Россия", историческую секцию которого возглавляет В. П. Данилов82. Важнейшим событием для российских специалистов, занимающихся проблемой голода 1932-1933 гг. стало заседание семинара "Современные концепции аграрного развития", посвященного обсуждению доклада Стивена Уиткрофта и Роберта Дэ-виса "Кризис в советском сельском хозяйстве (1931"1933 гг.)". Участники семинара пришли к выводу, что причины голода следует рассматривать в комплексе политических, социально-экономических и природно-климатических факторов83.

На рубеже 1980-1990-х гг. и в последующий период были сделаны первые значительные шаги в исследовании голода 1932-1933 гг. в отдельных регионах бывшего СССР. Появились статьи и монографии, посвященные трагедии 1932-1933 гг. на Украине, Северном Кавказе, в Белоруссии, Казахстане и других регионах84.

К истории голода обратились исследователи Казахстана. В своих публикациях они доказывают, что в начале 1930-х гг. Казахская АССР пережила подлинную трагедию. Бездумная насильственная коллективизация и чрезмерные госпоставки разорили казахских скотоводов и земледельцев, вызвали массовые откочевки в Китай, смертность от голода сотен тысяч жителей Казахстана. В то же время казахские ученые не пошли по пути их украинских коллег и рассматривают трагедию 1932-1933 гг. в русле подходов российских исследователей85.

На общесоюзный характер голода 1932-1933 гг. указывают и работы исследователей Республики Беларусь. Они отмечают, что в первой половине 1930-х гг. голод охватил преимущественно южные районы Белоруссии. В частности, в Ельском и Наров-лянском районах, граничивших с Украиной, к середине июня 1933 г. от голода умерли 130 человек, опухло 230. Белорусскими учеными приводятся также сведения о голоде в центральных районах республики - Пуховичском и Минском. Изучив документы Национального архива Республики Беларусь и проанализировав собранные воспоминания, они пришли к выводу, что в массовом сознании белорусских крестьян сложилось устойчивое представление о том, что голод возник не из-за погоды, а по вине государства. По их подсчетам, "только в одном Наровлянском районе за 1932-1933 годы от голода умерло до 1000 человек?86.

Применительно к изучению темы в российских регионах первооткрывателем можно считать замечательного ростовского историка Е. Н. Осколкова. На материалах местных архивов он первым

дал всестороннюю характеристику ситуации на Дону и Кубани в 1932-1933 гг. показал насильственный характер хлебозаготовок и весь ужас наступившего в регионе голода87.

Автор данной монографии искренне благодарен Е. Н. Оскол-кову за его согласие быть официальным оппонентом на защите его кандидатской диссертации, посвященной голоду 1932-1933 гг. в Поволжье. Евгений Николаевич Осколков всегда оставался порядочным человеком и принципиальным ученым. Об этом свидетельствует его выступление на состоявшейся в сентябре 1993 г. в Киеве вышеупомянутой международной конференции, приуроченной к 60-летию голода. В условиях антикоммунистических и антироссийских настроений, царивших на конференции, Е. Н. Осколков не побоялся специально заострить внимание участников конференции на факте массовых репрессий в период хлебозаготовок в отношении рядовых коммунистов. Он указал на необходимость учета и их в общем мартирологе жертв голода 1932-1933 гг. и сталинских репрессий.

Региональные исследователи однозначно связывали наступление голода в 1932-1933 гг. в зерновых районах страны со сталинской коллективизацией и политикой хлебозаготовок. В начале 1990-х гг. ими были произведены первые расчеты демографических потерь во время данного голода по отдельным регионам страны88.

Тема голода 1932-1933 гг. в Поволжье впервые была затронута в публикациях одного из самых авторитетных историков-аграрников последних десятилетий - И. Е. Зеленина. В них он охарактеризовал ход хлебозаготовительной кампании 1932 г. на Нижней Волге и работу там в декабре 1932 г. комиссии ЦК ВКП(б) по вопросам хлебозаготовок, возглавлявшейся секретарем ЦК партии П. Постышевым. По его мнению, действия Постышева на Нижней Волге носили "несколько иной характер по сравнению с тем, что осуществляли Каганович и Молотов на Северном Кавказе и Украине". И. Е. Зеленин считает, что крестьяне Нижней Волги в меньшей степени пострадали от голода, чем сельское население Украины, Северного Кавказа и центральных районов Казахстана89.

На состоявшейся в Москве 15-16 ноября 1989 г. Всесоюзной научно-практической конференции, посвященной проблеме советских немцев, было впервые публично заявлено, что немецкое население Поволжья тяжело пострадало "от принудительной коллективизации, изъятия зерна и последовавшего голода"90.

В 1990-е - начале 2000-х гг. в российских регионах, судя по опубликованной литературе, наиболее интенсивно тема голода 1932-

1933 гг. изучалась на Урале, в ЦЧО, Сибири и Поволжье. При этом на работы региональных исследователей несомненное позитивное влияние оказывали результаты международных проектов по аграрной истории России первой половины XX в. В. П. Данилова91.

Участие в проектах способствовало, прежде всего, творческому росту их непосредственных участников, в том числе из российских регионов, занимающихся проблемой голода. Так, например, автор монографии В. В. Кондрашин, благодаря участию в международных проектах, смог активно работать и над проблемой голода 1932-1933 гг. в Поволжье. На региональных материалах он подтвердил основные концептуальные идеи проектов "Трагедия советской деревни". В частности, он считает, что данный голод был организованным голодом, то есть результатом сталинской политики насильственной коллективизации и неразрывно связанных с ней принудительных хлебозаготовок. Именно сталинская аграрная политика, а не природные катаклизмы вызвали в стране глубокий кризис сельского хозяйства и массовый голод населения в зерновых районах страны, включая Украину92. В. В. Кондрашин активно выступает в СМИ93 и научных изданиях, в том числе за рубежом, против идеи украинских историков и политиков о "г,еноциде голодомором" в 1932-1933 гг. украинского народа94. В своих публикациях на эту тему он заключает, что голод 1932-1933 гг. является общей трагедией всех народов СССР, и эта трагедия должна не разделять, а объединять народы. В 2002 г. совместно с американским историком, профессором Д. Пеннер В. В. Кондра-шиным издана монография о голоде 1932-1933 гг. в советской деревне на материалах Поволжья, Дона и Кубани. В ней на основе широкого использования разнообразного комплекса источников показано, почему и как произошла эта трагедия. Проблема рассматривается в контексте мировой истории борьбы с голодом95.

Больших творческих успехов добилась Н. С. Тархова - одна из главных археографов документальных изданий международных проектов В. П. Данилова. В частности, осуществив глубокий и всесторонний анализ документальных материалов сборников серии "Трагедия советской деревни" и "Советская деревня глазами ВЧК"ОГПУ"НКВД", Н. С. Тархова подготовила докторскую диссертацию на тему: "Красная Армия и коллективизация советской деревни". В ней впервые в историографии выдвинуто положение о том, что в целом Красная Армия (за исключением отдельных случаев) оказалась изолирована властью от участия в коллективизации, поскольку по составу она была крестьянской. Активное ее ис

пользование в крестьянской стране против крестьянства могло иметь для власти непредсказуемые последствия. Именно поэтому семьи красноармейцев были выведены из-под удара репрессий: они получили специальные льготы от государства и т. п. Благодаря исследованиям Н. С. Тарховой, выполненным в русле традиций международных проектов, стали более ясными причины успешного проведения в СССР сталинской коллективизации и выхода режима из голодного кризиса. Во многом этот успех был обусловлен тем обстоятельством, что насилие над крестьянством осуществляли прежде всего органы ОГПУ, а не части Красной Армии, укомплектованные в большинстве своем выходцами из крестьянской среды96.

Особого внимания заслуживают работы С. А. Красильникова, также добившегося больших успехов в творческой деятельности благодаря участию в проектах В. П. Данилова. В ходе работы над этими проектами совместно с Даниловым он подготовил к печати серию документальных сборников о спецпереселенцах в Западной Сибири, а затем в 2003 г. выпустил в свет обобщающую монографию о крестьянской ссылке в 1930-е гг. В данной монографии на основе достоверных источников автором был рассмотрен весь комплекс проблем спецпереселенцев в Западной Сибири, в том числе их тяжелейшего положения во время голода начала 1930-х гг.97

К числу единомышленников и продолжателей идей международных проектов следует отнести и такого крупнейшего историка-аграрника, как Геннадий Егорович Корнилов, - ученика одного из самых авторитетных участников международных проектов, сподвижника В. П. Данилова, профессора И. Е. Зеленина. По его инициативе на базе Оренбургского государственного педагогического университета ежегодно проводятся крупные международные конференции на тему: "Аграрное развитие и продовольственная политика России в XVIII-XX веках: история и современность", в которых принимают участие ведущие историки-аграрники из регионов, в том числе участники международных проектов98. Именно благодаря его усилиям тема голода 1932-1933 гг. получила всестороннее освещение в Уральском регионе99. Прежде всего историки Урала первыми стали подходить к ней комплексно, рассматривать ее как часть более общей проблемы - продовольственной безопасности региона и страны в XX в. В связи с этим заслуживают самой высокой оценки подготовленные уральскими историками библиографический указатель и сборник документов "Продовольственная безопасность Урала в XX веке? (редакторы Г. Е. Корнилов,

В. В. Маслаков)100. Кроме того, следует особо выделить публикации ученика Г. Е. Корнилова Е. Ю. Баранова об аграрном производстве и продовольственном обеспечении населения Уральской области в 1928-1933 гг. в которых дается всесторонняя характеристика тяжелейшей ситуации в уральской деревне в начале 1930-х гг.101

Из исследований, посвященных голоду 1932-1933 гг. в других регионах России, заслуживают особого внимания работы воронежского историка П. В. Загоровского, тамбовского С. А. Есико-ва. На основе глубокого анализа многочисленных архивных документов ими убедительно показаны причины и социально-экономические последствия голода в Центрально-Черноземном районе102.

Активная работу по изучению истории коллективизации и голода 1932-1933 гг. проводилась в последнее десятилетие и продолжает вестись в настоящее время историками Поволжья103. Они составили карту голода, то есть наиболее пораженных в 1932-1933 гг. районов Среднего и Нижнего Поволжья, уделили внимание анализу региональной специфики коллективизации. Так, например, в работах Т. Ф. Ефериной, О. И. Марискина, Т. Д. Надь-кина и других историков Республики Мордовия показаны особенности коллективизации и голода в этой части Среднего Поволжья104. Причем наиболее плодотворно в этом направлении работают Т. Д. Надькин и Н. Е. Каунова, успешно защитившая кандидатскую диссертацию о голоде в начале 1930-х годов в Средне-Волжском крае105.

Положению в начале 1930-х гг. в Татарии посвящен специальный сборник документов, составленный казанскими историками А. Г. Галямовой и Р. Н. Гибадулиной106.

Серьезным исследователем истории голода 1932-1933 гг. в Республике немцев Поволжья является саратовский историк А. А. Герман. Он аргументированно заключает, что этот голод "привел к крупной гуманитарной катастрофе? АССР НП. По мнению А. А. Германа, главная причина голода коренилась "в крайней неэффективности экономической системы советского социализма, в презрении большевистской власти к интересам и судьбам конкретных "маленьких" людей". Он считает, что основная "беда" сторонников теории "г,еноцида" в том, что они абсолютизируют историю своих народов (украинцев, немцев), исследуют ее в отрыве от исторического контекста, не стремясь проводить объективный сравнительный анализ их положения с положением других

народов СССР, в том числе и русского. А. А. Герман выступает против абсолютизации национального фактора в политике сталинского режима и указывает, что в ее основе по отношению ко всем народам СССР лежал "пресловутый классовый подход и коммунистические доктринальные установки"107.

Тема голода 1932-1933 гг. в Поволжье получила отражение в краеведческой литературе. Среди опубликованных работ краеведов следует выделить публикации М. С. Полубоярова, в которых использованы оригинальные источники, еще не получившие на тот момент широкого распространения в научной литературе (документы архивов ЗАГС, воспоминания очевидцев)108.

Историки Сибири, обращаясь к проблеме коллективизации и голода, основное внимание сконцентрировали на двух аспектах: политике раскулачивания и демографических потерях сибирской деревни в начале 1930-х гг.109 Здесь особенно выделяются публикации Н. Я. Гущина и В. А. Исупова, содержащие взвешенные оценки демографических последствий коллективизации и голода в Западной Сибири, основанные на глубокой проработке источников.

В последнее десятилетие появились интересные исследования о жизни крестьянства Европейского Севера России в годы коллективизации. Однако историки ограничили круг своих интересов проблемами коллективизации как таковой, не уделяя специального внимания продовольственному обеспечению деревни. Тем не менее они добились значительных успехов в изучении государственных повинностей деревни в 1930-е гг. негативно сказывавшихся на материальном положении колхозников и единоличников110.

Совсем иная ситуация сложилась в Северо-Кавказском регионе. До настоящего времени на тему голода наиболее полными остаются работы уже упомянутого нами выше Е. Н. Осколкова и Д. Пен-нер111. Кроме того, в научный оборот введены и прокомментированы получившие большой общественный резонанс письма М. А. Шолохова Сталину о хлебозаготовках 1932 г. и голоде 1933 г.112

Заметным явлением в историографии проблемы стали последние публикации И. Е. Зеленина и А. В. Шубина. Так, например, И. Е. Зелениным опубликована монография, в которой он попытался подвести итог изучения истории коллективизации на основе анализа материалов документальных серий международных проектов В. П. Данилова "Трагедия советской деревни" и "Советская деревня глазами ВЧК"ОГПУ"НКВД". Обращаясь к проблеме го

лода 1932-1933 гг. он называет его "великим голодом", "организованным голодом" и заключает, что этот голод не был обусловлен какими-либо природными катаклизмами. По его оценке, картина общекрестьянской трагедии во всех переживших его регионах, была, по сути, идентична. "И если уж характеризовать голодомор 1932-1933 гг. как "целенаправленный геноцид украинского крестьянства", на чем настаивают некоторые историки Украины, - заключает И. Е. Зеленин, - то надо иметь в виду, что это был геноцид в равной мере и российского крестьянства - Дона и Кубани, Поволжья, Центрального Черноземья, Урала, и особенно скотоводов и земледельцев Казахстана - крестьянства всех регионов и республик СССР"113.

Серьезным аналитическим анализом проблемы отличаются публикации А. В. Шубина. Он аргументированно указывает, что голод 1932-1933 гг. есть "р,езультат выбора сталинской группы, который мы должны правильно оценить". И этот выбор обусловился конкретно-исторической обстановкой, в которой оказался СССР на рубеже 1920-1930-х гг. Она возникла в результате избранной сталинским руководством стратегии и тактики осуществления объективно необходимой Советской России индустриальной модернизации. А. В. Шубин справедливо заключает: "Либо сколько-нибудь успешное завершение индустриального рывка, либо нехватка ресурсов и полный экономический распад, гигантская незавершенка, памятник бессмысленному распылению труда. И конечно, крах Сталина. Для того чтобы закончить рывок, достроить хоть что-то, Сталину нужны были еще ресурсы, и он безжалостно забрал их у крестьян. Вопреки распространенному мифу не найдено доказательств, что Сталин "устроил" голод, чтобы замучить побольше народу. Думаю, и не будет найдено". Он выступает против выдвигаемых украинскими учеными цифр жертв голода на Украине и считает, что на Украине непосредственно от голода погибли 1-2 миллиона человек, а в других регионах (Поволжье, Северный Кавказ, Сибирь, Казахстан) потери могут исчисляться сотнями тысяч людей в каждом. По его мнению, количество жертв голода 1932-1933 гг. в СССР насчитывается в размере 2-3 миллиона человек114.

Подводя итог историографическому обзору, следует обратить внимание на следующие положения. Российские историки проделали большую исследовательскую работу по изучению обстоятельств трагедии 1932-1933 гг. Главная их заслуга, на наш взгляд, состоит во введении в научный оборот огромного комплекса ис

точников по данной теме, а также ее осмысление в контексте исторического развития России в XX в. Кроме того, исследователи убедительно доказали крестьянское неприятие коллективизации, их активное противодействие ей в силу ее антикрестьянского характера. Они оказались единодушны в признании факта насильственного характера коллективизации и хлебозаготовок и их трагических последствий для деревни. При этом они по-разному понимают мотивы, которыми руководствовался сталинский режим при их проведении, и по-разному относятся к понятию "р,укотворный", "организованный" голод115. Например, некоторые из них полагают, что "р,укотворный голод" был частью "общей политики государства применительно ко всему крестьянству (шире - к народу в целом), а не только к кулачеству", то есть носил открыто антинародный характер116. Само понятие "р,укотворный голод" обосновывается следующим образом: "Отом, что голод носил рукотворный характер, а не был связан исключительно с засухой 1932 года, свидетельствуют следующие факты. Государственные заготовки хлеба в стране в 1932 году составили 1181,1 млн. пудов (83 % от уровня заготовок в 1931 году), а в 1933 году выросли до 1444,5 млн пудов. Таким образом, государство располагало запасами, необходимыми для прокорма голодного населения. Вместо этого за 1931"1932 годы было экспортировано около 70 млн пудов зерна"117. Исследователи вкладывают в понятие "р,укотворный", "организованный голод" тот смысл, что он наступил в результате деятельности людей, политиков, а не в связи с природными катаклизмами. То есть голод стал прямым результатом политики коллективизации и хлебозаготовок, которую проводили конкретные властные органы под руководством ЦК партии, Советского правительства и лично Сталина118. В то же время вопрос о правомерности данной терминологии остается открытым. Большинство российских историков объясняют мотивы сталинской политики коллективизации и хлебозаготовок потребностями индустриальной модернизации страны, необходимостью срочного решения зерновой проблемы. В то же время вопрос о влиянии на аграрную политику Сталина, в том числе во время голода 1932-1933 гг. международной обстановки не получил еще должного освещения в литературе119.

Некоторые исследователи голод 1932-1933 гг. рассматривют как переломный момент в тысячелетней истории крестьянской России. Организованный в угоду форсированным темпам индустриальной модернизации страны, он "нанес смертельный удар

крестьянству", после которого его "возрождение" как класса стало уже вряд ли возможно120. Обратного пути в крестьянскую Россию, с господством мелкого, единоличного, натурально-потребительского хозяйства, уже не было. Традиционное крестьянское общество было разрушено коллективизацией и голодом. Поэтому после событий 1932-1933 гг. это уже была другая страна и "д,ругое" крестьянство121. Такую позицию не разделяют некоторые историки. В частности, И. Е. Зеленин считает, что голод 1932? 1933 гг. коснулся лишь четверти всего сельского населения СССР, сосредоточенного в основных зерновых районах и поэтому не мог иметь столь серьезных последствий. Кроме того, в 1933-1935 гг. сталинское руководство пошло на компромисс с колхозниками и единоличниками, разрешив им развивать личное подсобное хозяйство. Поэтому, по его мнению, "конец крестьянства" так и не наступил в России, и задача его "возрождения" оставалась актуальной в последующие годы, в том числе в период хрущевских реформ122.

На региональном уровне, как видно из опубликованных работ по проблеме коллективизации и голода 1932-1933 гг. воспроизводятся выводы ведущих московских историков. Однако их ценность состоит в конкретизации известных положений на материалах провинциальных архивов. В то же время необходимо констатировать, что региональная историография бедна обобщающими работами на тему коллективизации и голода, содержащими глубокий и всесторонний анализ123.

Еще одним выводом, на наш взгляд, принципиального значения является вывод о совпадении оценок основных событий 1932? 1933 гг. в советской деревне, содержащихся в работах российских и зарубежных исследователей, основанных на солидной источни-ковой базе. Этот факт свидетельствует о плодотворности и целесообразности научного сотрудничества ученых разных стран в области изучения истории России, в том числе голода 1932-1933 гг. как на общероссийском, так и региональном уровне.

В то же время, на наш взгляд, абсолютно неприемлемо истолкование всенародной трагедии 1932-1933 гг. в рамках теорий "г,еноцида" и "г,олодомора", а также абсолютизации национального фактора в сталинской аграрной политике. В основе трагедии лежали политические и социально-экономические причины, связанные с осуществлением сталинского варианта индустриальной модернизации СССР. Об этом свидетельствуют многочисленные публикации отечественных и зарубежных исследователей, а также конкретно-исторический материал данной книги.

? 2. Источники и методология исследования

В данной монографии использованы документы четырех центральных и двенадцати местных архивов. Среди них: документы Российского государственного архива экономики (РГАЭ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Центрального архива Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ), а также региональных архивов Оренбургской, Пензенской, Саратовской, Самарской, Волгоградской областей.

В монографии использованы документы серийных изданий международных проектов по аграрной истории России первой половины XX в. осуществленных под руководством В. П. Данилова: "Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939" и "Советская деревня глазами ВЧК"ОГПУ? НКВД. 1918-1939".,

Особыми источниками стали документы архивов ЗАГС. В работе использованы документы 65 архивов ЗАГС: фонды 5 архивов районных администраций Пензенской области, 8 - Самарской, 8 - Оренбургской, 15 - Волгоградской, 25 - Саратовской областей. Наряду с ними использованы архивы ЗАГС областных администраций Пензенской, Волгоградской, Самарской и Саратовской областей124. Они позволили охарактеризовать динамику смертности и рождаемости в период с 1927 по 1940 гг. в 62 сельских районах Пензенской, Самарской, Оренбургской, Саратовской и Волгоградской областей, входивших в начале 1930-х гг. в состав Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев. Данный источник фиксирует демографическую ситуацию в сельской местности, составляющей примерно половину всей бывшей территории Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, пораженной в 1932-1933 гг. голодом. С его помощью удалось определить примерное число жертв голода в деревнях Нижней и Средней Волги, а также части Южного Урала.

Материалы местных архивов ЗАГС представляют собой источник, которому недостаточно внимания уделяют специалисты, занимающиеся аграрной историей, в том числе голодом 1932-1933 гг.125 В советский период это объяснялось тем, что сюжеты из истории деревни, которые данный источник мог бы осветить, в силу существовавших идеологических ограничений не могли быть востребованы для изучения. Речь шла о так называемых белых пятнах советской истории, к числу которых относилась и рассма

триваемая тема. Однако если в СССР по объективным причинам данный источник выпал из поля зрения историков, то за рубежом он был замечен. В частности, Конквест, обращаясь к трагедии 1932-1933 гг. сослался на документы ЗАГС, содержащие сведения о зарегистрированных фактах голодной смертности крестьян на Украине в указанные годы126.

В России интерес к этому источнику возник у исследователей в конце 1980-х гг. с началом перестройки в стране. Как показал анализ опубликованной литературы, первые шаги в данном направлении были сделаны местными историками и краеведами. Например, пензенский краевед М. С. Полубояров, используя документы архивов ЗАГС Пензенской области, рассчитал убыль населения Верхнего Посурья и Примокшанья в 1932-1933 гг.127 Появились и другие публикации, в том числе автора настоящей книги128. Использование документов ЗАГС, как правило, носило фрагментарный и иллюстративный характер. Они использовались прежде всего для подтверждения факта голода в том или ином районе страны или населенном пункте. Учитывая, что в нашем исследовании этот источник привлекается для анализа многих аспектов проблемы, представляется целесообразным остановиться на основных его параметрах.

В настоящее время в каждом регионе России действуют органы учета естественного движения населения - отделы ЗАГС районных и областных администраций, в которых имеются соответствующие архивы. В них хранятся документы о естественном движении населения на территории, обслуживаемой данными ЗАГС. Сведения о фактах естественного движения содержатся в специальных книгах ЗАГС. В них собраны акты о смерти, рождении, браках, разводах и другие по конкретным населенным пунктам, как правило, за последние 100 лет. Они содержат сведения о возрасте человека, его социальном положении, месте проживания, времени регистрации акта, учреждении, зарегистрировавшем данный акт и другие. Если речь идет о смерти человека, то указывается ее причина. Акты гражданского состояния выписывались работниками ЗАГС в двух экземплярах. Первый из них оставался в архиве местного ЗАГС, второй отправлялся в вышестоящие областные или краевые органы.

Состояние документальных фондов ЗАГС, как показал анализ изученных архивов, различается по годам и районам. В удовлетворительном состоянии находятся актовые книги за период с 1935 по 1990 г. Как правило, все они в наличии и содержат более полные по

сравнению с другими годами сведения о естественном движении населения в конкретных населенных пунктах. Большинство из них составлено в соответствии с принятыми правилами археографической обработки документов.

Иная картина характерна для документов, относящихся к периоду 1920-1935 гг. Их сохранность и содержательная сторона неравноценны по годам. Например, в архивах слабо отражены 1921? 1922 голодные годы. Актовых книг за этот период сохранилось мало. За вторую половину 1920-х годов актовые книги сохранились в достаточном количестве и находятся в удовлетворительном состоянии. Так же как и актовые книги за 1935-1990 гг. они сохранились в архивах большинства существующих ныне населенных пунктов. Однако их археографическая обработка заметно уступает по качеству актовым книгам за 1935-1990 гг. Например, актовые записи в них не всегда расположены по номерам и относящимся к ним населенным пунктам.

Особое место среди документов ЗАГС занимают актовые книги первой половины 1930-х гг. и в первую очередь 1933 г. Поскольку именно они интересуют нас, думается, целесообразно подробнее остановиться на их характеристике. В общей массе документов, хранящихся в исследованных архивах ЗАГС, эти документы в количественном отношении сохранились в меньшей степени по сравнению с другими годами. Для данной группы документов характерна ситуация, когда в архивах за 1933 г. книги записей актов гражданского состояния о рождении, браке и другим актам по конкретным населенным пунктам в наличии, а книг о смерти за этот год нет или они содержат отрывочную информацию. Например, это характерно для архива ЗАГС Новоорского района Оренбургской области, в котором не сохранилось актовых книг о смерти за 1933 г.129 Также в значительной массе книг о смерти за 1933 г. выявленных в архивах, акты о смерти по многим населенным пунктам сохранились частично. Нередко они имеются в наличии лишь за несколько месяцев 1933 г. или за полгода. В этом смысле характерен пример села Дитель Франкского кантона Республики немцев Поволжья. За 1933 г. актовые записи о смерти по этому селу сохранились только до 21 июля130. За остальные месяцы 1933 г. их не имеется.

Еще одной отличительной чертой книг записей актов гражданского состояния за 1930-1934 гг. является то, что в этот период намного хуже, чем в другие годы, проведена их археографическая обработка. Особенно это относится к актовым книгам о смерти.

Например, во многих книгах за 1933 г. не пронумерованы страницы, а акты о смерти сгруппированы не по принадлежности к конкретному населенному пункту или сельсовету, а хаотично. Если в предыдущие и последующие годы в актах о смерти указывалась причина смерти и заполнялись все графы, то в 1933 г. распространенным явлением стало отсутствие в них подобных записей. Например, типичными в этом отношении были случаи, когда в актах о смерти за 1933 г. указывались лишь личность умершего и его пол, а другие необходимые сведения (время и причина смерти, врачебное заключение о смерти, социальное положение умершего) не регистрировались. В отличие от последующих лет, в 1933 г. работники местных ЗАГС, видимо, недобросовестно выписывали наряду с первыми вторые экземпляры актов для их направления в вышестоящие органы учета. Об этом свидетельствуют книги записей актов гражданского состояния, хранящиеся в архивах областных отделов ЗАГС. По сравнению с актовыми записями второй половины 1930-х гг. и первыми экземплярами актовых записей, находящихся в районных архивах, вторые экземпляры этих записей в актовых книгах областных архивов ЗАГС за 1930-1934 гг. в особенности за 1933 г. сохранились в меньшем количестве. Подобная ситуация с документами за 1930-1934 гг. характерна для подавляющего большинства исследованных архивов ЗАГС. Необходимо отметить, что документы архивов ЗАГС за 1930-1934 гг. а также и вторую половину тридцатых годов в ряде районов Поволжья вообще не сохранились. Речь идет о части районов Волгоградской области, которые в годы Великой Отечественной войны подверглись оккупации. Документы погибли там при отступлении Красной Армии или во время эвакуации архивов в восточные районы страны. Возможно, были и другие причины.

Таким образом, документы архивов ЗАГС представляют собой массив источников, содержащих ценную информацию о естественном движении сельского населения в рассматриваемый период. Чтобы получить ее, была использована следующая методика.

Территориально архивы ЗАГС выбирались с расчетом, чтобы охватить всю территорию региона в 1932-1933 гг. пораженную голодом. Для восстановления общей картины демографической ситуации в голодающей деревне были исследованы архивы ЗАГС, расположенные в разных географических точках. Границы, в которых осуществлялось выборочное изучение архивов ЗАГС, проходили по бывшим пограничным районам Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев, граничащих ныне с территорией Ка

захстана, а также районами, не охваченными массовым голодом в 1932-1933 гг. Крайними точками на Севере региона стали Никольский район Пензенской области, Челно-Вершинский район Самарской области, Шарлынский район Оренбургской области, на Юге - Иловлинский район Волгоградской области, на Западе - Тамалинский район Пензенской области, Турковский и Романовский районы Саратовской области, Ново-Аннинский и Суровикинский районы Волгоградской области, на Востоке - Но-воорский и Домбаровский районы Оренбургской области. В пределах обозначенных границ выбор районов для изучения архивов ЗАГС осуществлялся по принципу равномерного охвата всей территории исследуемой области. В связи с этим следует пояснить причины разного количества районов областей, в которых было проведено исследование архивов ЗАГС.

Как уже отмечалось, были изучены документы 5 архивов ЗАГС районных администраций Пензенской области, 8 - Самарской, 15 - Волгоградской, 8 - Оренбургской, 25 - Саратовской. Такая ситуация с разным числом исследованных ЗАГС объясняется тем, что в начале поисковой работы было трудно выбрать оптимальное число архивов для получения наиболее полной картины демографической ситуации в деревне в 1932-1933 гг. Теоретически идеальным было бы полное исследование всех архивов ЗАГС, расположенных в сельских районах Нижней и Средней Волги. Однако такой возможностью мы не располагали. Кроме того, в этом не было необходимости с научной точки зрения. В исторической науке уже был апробирован выборочный метод исследования архивных материалов, который позволяет достаточно глубоко изучить ту или иную научную проблему. Поэтому в нашем случае необходимо было прежде всего определить репрезентативность архивных фондов ЗАГС для исследования, то есть выбрать их оптимальное число. Для этого было решено на примере одной из областей Поволжья, пережившей в 1932-1933 гг. голод, выяснить, в какой степени во время голода демографическая ситуация различалась в отдельных сельских районах этой области. Это давало возможность определить примерное число районов области, исследование которых будет достаточным для получения общей картины характера изменений демографической ситуации во время голода на ее территории.

Такой эксперимент был проведен в Саратовской области, где в 25 районах из 38 существующих были изучены районные отделы архивов ЗАГС. Эксперимент показал, что уровень смертности и

рождаемости в сельских районах, входивших в начале 1930-х гг. в состав Нижне-Волжского края и Республики немцев Поволжья, существенно различался не в единичных районах области, а в отдельных ее частях. И мера этих различий могла быть установлена не анализом всей группы районов, составлявших эти части, а анализом нескольких районов или даже одного. То есть выборка могла производиться не по принципу сплошного, а равномерного охвата всей территории исследуемой области. И результаты ненамного бы разошлись с результатами сплошного обследования всех районов. Поэтому в других областях региона пришлось исходить из этого вывода, полученного на материалах Саратовской области. Кроме того, выбор района для изучения документов архива ЗАГС определялся и полученной информацией о положении в нем в 1932-1933 гг. из других источников. Например, если становилось известно из архивных материалов, что какой-то конкретный район особенно пострадал от хлебозаготовок и коллективизации, там в первую очередь исследовался местный архив ЗАГС.

Основываясь на опыте работы в архивах ЗАГС Саратовской области в других областях (Волгоградской, Самарской и Оренбургской), было выбрано вполне репрезентативное количество районов для изучения указанных архивов. Это позволило восстановить наиболее вероятную динамику смертности и рождаемости в сельской местности во время голода. Избранные районы были распределены равномерно по всем географическим и экономическим частям региона. То есть исследованием оказались охвачены основные части Нижней и Средней Волги (Правобережье, Левобережье, лесная, лесостепная, степная зоны).

Основной акцент в ходе работы с документами ЗАГС был сделан на районные архивы, а не на областные потому, что в областных архивах, как уже отмечалось, вторые экземпляры актовых записей в количественном отношении сильно уступали первым, хранящимся в районных архивах ЗАГС. Кроме того, они содержали отрывочные сведения о состоянии смертности и рождаемости в рассматриваемый период. Если бы пришлось ограничиться только их анализом, то тогда бы не удалось получить объективной картины демографической ситуации в поволжской деревне в 1932-1933 гг. В то же время документы областных архивов ЗАГС также использовались при изучении демографической ситуации. Они использовались прежде всего для сопоставления и уточнения полученных в районных архивах сведений о масштабах смертности и рождаемости в голодающих районах, интенсивности голода и гра

ницах его распространения. В частности, на основе анализа отрывочных сведений, содержащихся во вторых экземплярах актовых записей, стало возможным уточнить районы Нижней и Средней Волги, где в 1932-1933 гг. наблюдалась смертность крестьян от голода и связанных с ним причин. Но, как уже говорилось, основу для определения размеров демографического потрясения поволжской деревни в 1932-1933 гг. составили первые экземпляры актовых записей районных отделов ЗАГС. В настоящей книге на примере Поволжья с помощью документов архивов ЗАГС показана география голода 1932-1933 гг. его интенсивность, определены примерные людские потери.

Важным источником настоящего исследования стали свидетельства очевидцев. На рубеже 1980-1990-х гг. в России стало набирать силу новое направление в исторической науке - устная история ("Ога1 History*). Самыми активными его проводниками стали молодые исследователи. Так, например, на Первой Всесоюзной конференции молодых историков, посвященной проблеме устной истории в СССР, состоявшейся в Кирове 28-29 ноября 1989 г. было заявлено, что ?целостная, достоверная история прошлого невозможна без многих устных рассказов - воспоминаний наших соотечественников. Живая коллективная память народа - это национальное богатство, величайшая культурная ценность общества"131.

В 1990-е гг. появилось немало публикаций, посвященных аграрной проблематике, источниковую базу которых частично или полностью составляли материалы устных опросов и социологических обследований. Наиболее ценными из них, на наш взгляд, стали публикации результатов социологического обследования российских деревень, проведенного в рамках российско-британского научного проекта Московской высшей школы социально-экономических наук132.

Не смогли обойти исследователи и одну из ключевых тем аграрной истории России XX в. - коллективизацию и неразрывно связанный с ней голод 1932-1933 гг. На эту тему появилось немало интересных публикаций133. Учитывая данное обстоятельство, а также будучи активными приверженцами "устной истории" в своей исследовательской работе, автор данной книги расширил ее источниковую базу за счет привлечения свидетельств очевидцев. На ее страницах предоставлено слово не только архивным документам, но и живым свидетелям эпохи, крестьянам, непосредственно пережившим голод.

В частности, важным источником исследования стали материалы проведенного автором в сельских районах Поволжья и Южного Урала анкетирования и опроса свидетелей голода 1932? 1933 гг. В 80 деревнях и 22 сельских районных центрах Пензенской, Самарской, Оренбургской, Саратовской и Волгоградской областей с помощью специально составленной анкеты и магнитофонной записи были проинтервьюированы 617 очевидцев, переживших в Поволжье голод 1932-1933 гг. записаны их воспоминания134. Запись воспоминаний очевидцев событий 1932-1933 гг. в деревнях Нижней, Средней Волги и Южного Урала была осуществлена в 1987-1990 гг. (см. приложение). Тогда ставилась задача провести социологический опрос населения на всей территории Поволжья, оказавшейся в 1932-1933 гг. пораженной голодом. Однако в полной мере осуществить ее не удалось вследствие огромной территории региона. Тем не менее, несмотря на это обстоятельство, была проведена определенная работа в данном направлении. Удалось охватить обследованием значительное число селений и опросить проживавших там свидетелей голода 1932-1933 гг.

Принципы выбора конкретных районов и населенных пунктов Поволжья для сбора воспоминаний были теми же, что и при выборе районов региона для исследования местных архивов ЗАГС. Основным средством извлечения информации из памяти сотен старожилов поволжских и южноуральских деревень стало анкетирование. Вопросы анкеты, с помощью которых оно проводилось, были составлены на основе изучения проблемы голода в отечественной историографии. Это позволило сформировать в общих чертах представление о том, что такое голод и какие основные параметры его характеризуют. Основываясь на полученных знаниях, в целях создания как можно более полной картины событий 1932-1933 гг. в поволжской деревне вопросы анкеты были составлены таким образом, чтобы выяснить те параметры, которые были характерны для голода в Поволжье в предшествующий период. Это давало возможность установить их наличие или отсутствие в регионе в 1932-1933 гг. и определить, с одной стороны, общие черты голода 1932-1933 гг. с другими голодными годами в истории Поволжья, а с другой - его характерные особенности. При составлении вопросов анкеты было уделено внимание такому аспекту проблемы, как отражение голода 1932-1933 гг. в Поволжье в народном фольклоре (поговорках, пословицах и т. д.), поскольку он является важнейшим источником истории поволжской деревни рассматриваемого периода, "зеркалом" крестьянского менталитета.

Анкета "Свидетеля голода 1932-1933 годов в деревне Поволжья" включала в себя три группы вопросов: причины голода, положение голодающего населения, последствия голода. Их содержание было следующим:

? Фамилия, имя, отчество.

? Год рождения.

? Национальность.

? Партийность.

? Назовите населенный пункт, где вы проживали в 1932-1933 гг. (деревня, район, область, край).

? Каково было ваше семейное положение в 1932-1933 гг. (назвать членов семьи, с которыми проживали в указанное время)?

? Каково было ваше и членов вашей семьи социальное положение в 1932-1933 гг. (состояли в колхозе, были единоличниками, работали в совхозе, МТС, сельском Совете, в партийных органах и т. д.)?

? Каковы были погодные условия летом и осенью 1932 г. накануне голода?

? Повторились ли на вашей памяти подобные погодные условия позднее? Если да, то примерно в какие годы"

? Принимались ли какие-либо меры руководством колхоза, сельсоветом, МТС и т. д. по борьбе с засухой в вашей деревне накануне голода? Да или нет" Если да, то какие? Если нет, то почему?

? Достаточным ли был урожай зерновых, собранный крестьянами вашего села накануне голода, чтобы обеспечить их семьи хлебом до следующего урожая и не голодать, или этот урожай полностью или частично погиб вследствие засухи и других причин"

? Весь ли урожай зерновых, выращенный крестьянами вашего села накануне голода, был убран с полей или его убрали не весь по каким-то причинам?

? Каким образом руководство колхоза, совхоза, МТС оплатило вам, членам вашей семьи ваш труд в 1932 г. накануне голода (сколько примерно на человека, или на всю семью, получили зерна и т. д.)?

? Повлияли ли хлебозаготовки или другие государственные поставки сельскохозяйственной продукции 1932 г. на продовольственное положение вашей семьи" Да или нет" Если да, то каким образом? Если нет, то почему?

? Кого вы можете вспомнить из тех, кто руководил хлебозаготовками в вашей деревне в 1932 г. накануне голода (назвать Ф.И.О. должность)?

? Какие методы использовали организаторы хлебозаготовок в вашей деревне для изъятия у крестьян хлеба и других сельскохозяйственных продуктов в счет госпоставок?

? Как организаторы хлебозаготовок (руководство колхоза, работники сельсовета, различные уполномоченные) объясняли крестьянам вашей деревни необходимость изъятия у них хлеба?

? Были ли в вашей деревне факты недовольства хлебозаготовками" Да или нет" Если да, то какие? Если нет, то почему?

? Высказывали ли вы, члены вашей семьи, жители вашей деревни недовольство руководству колхоза, работникам сельсовета, различным уполномоченным наступившим в деревне голодом? Да или нет" Если да, то кому конкретно и как они реагировали на это" Если нет, то почему?

? Была ли оказана какая-либо помощь вам, членам вашей семьи во время голода руководством колхоза, сельским Советом, МТС и т. д." Да или нет" Если да, то какая? Если нет, то почему?

? Болели ли вы, члены вашей семьи во время голода? Да или нет" Если да, то кто именно и чем?

? Была ли в вашей деревне больница в 1932-1933 гг." Работала ли она во время голода?

? Была ли оказана вам или членам вашей семьи какая-либо помощь во время голода медицинскими работниками (сельскими или районными врачами)? Да или нет" Если да, то какая? Если нет, то почему?

? Делали ли вам, членам вашей семьи прививки от оспы, холеры, тифа, малярии и других болезней накануне и во время голода? Да или нет" Если да, то кому конкретно и от чего" Если нет, то почему?

? Помогало ли руководство колхоза, совхоза и т. д. голодающим детям в вашей деревне, в вашей семье? Да или нет" Если да, то каким образом? Если нет, то почему?

? Чем питались вы и члены вашей семьи во время голода? Из чего и как готовилась пища?

? Была ли у вашей семьи корова, другая живность накануне и во время голода? Да или нет" Если да, то какая? Если нет, то почему?

? Были ли вы, члены вашей семьи на заработках в районе, городе во время голода? Да или нет" Если да, то на каких и помогли ли они вам и вашей семье во время голода? Если нет, то почему?

? Каковы были условия работы в колхозе, совхозе и т. д. во время голода?

? Бежали ли вы, члены вашей семьи, соседи из деревни в город, другие районы страны от голода? Да или нет" Если да, то кто именно и куда? Если нет, то почему?

? Ходили ли вы, члены вашей семьи, соседи собирать милостыню во время голода? Да или нет"

? Сколько в вашей семье было человек в 1932-1933 гг." Все ли пережили голод? Если не все, то кто умер и почему?

? Сколько примерно крестьян проживало в вашей деревне накануне голода?

? Сколько примерно умерло от голода?

? Где и как в вашей деревне хоронили умерших от голода?

? Выписывались ли в сельском Совете справки на умерших от голода?

? Известны ли вам факты людоедства или поедания трупов во время голода в вашей или соседних деревнях" Да или нет"

? Отпевали ли умерших от голода жителей вашей деревни" Да или нет"

? Были ли в вашей деревне случаи воровства продуктов у соседей, из колхозных амбаров и т. п." Да или нет"

? Был ли голод в 1932-1933 гг. в соседних деревнях" Да или нет" Если да, то в каких конкретно" Если нет, то почему?

? Помните ли вы частушки, пословицы, поговорки, анекдоты о коллективизации и голоде 1932-1933 гг." Да или нет" Если да, то какие? Если нет, то сочинял ли их народ тогда и знали ли их в вашей деревне?

? Каковы были причины голода 1932-1933 гг. в вашей деревне?

? Нужно ли знать полную правду о голоде 1932-1933 гг. современникам? Да или нет" Если да, то почему? Если нет, то почему?

Дата заполнения анкеты; Подпись

Печать сельского Совета135.

Выбор свидетелей голода осуществляется с таким расчетом, чтобы получить оценку событий 1932-1933 гг. в голодающих деревнях Нижней и Средней Волги от представителей различных социальных групп сельского населения: простых колхозников, руководства колхозов, сельсоветов, единоличников, членов КПСС, занимавших данное социальное положение в 1932-1933 гг.

Результаты проведенного опроса старожилов поволжских и южноуральских деревень позволили уточнить и конкретизировать различные факты из истории событий 1932-1933 гг. выявленные в документах центральных и местных архивов страны.

С их помощью появилась возможность в мельчайших деталях и подробностях увидеть реальную картину трагедии 1932-1933 гг. в российской деревне.

В качестве источниковой базы монографии были использованы опубликованные в конце 1920-х - 1930-е гг. ЦСУ СССР, Госпланом СССР и РСФСР статистические сборники, в которых нашли отражение показатели развития основных отраслей сельского хозяйства регионов в рассматриваемый период. К группе архивных материалов примыкают издания центральной и местной периодической печати.

В работе использованы свидетельства западных журналистов, специалистов-аграрников, представителей левого движения, работавших в СССР в 1930-е гг. или посещавших страну с краткими визитами136.

Важным источником, характеризующим позицию сталинского руководства в начале 1930-х гг. были опубликованные в последние годы сборники документов, содержащие официальные документы и переписку личного характера его главных представителей (И. В. Сталина, В. М. Молотова, Л. М. Кагановича). Большой интерес для понимания мотивов политических решений сталинского руководства в 1932-1933 гг. представляют интервью Молотова и Кагановича, данные ими уже в последующие годы писателю Феликсу Чуеву137. Именно они ближе всего стояли к Сталину и принимали самое непосредственное участие в выработке его политического курса, поэтому их мнение позволяет лучше понять истинные мотивы сталинских действий в 1932"1933 гг.

В монографии также используются воспоминания очевидцев голода из числа советских эмигрантов, оказавшихся в Канаде и США после окончания Второй мировой войны138.

Практически ни один сюжет в изучении голода не бесспорен и не политизирован, в том числе само понятие "г,олод". В российской историографии данный феномен, на наш взгляд, получил наиболее точное осмысление в работах П. А. Сорокина, который выявил формы голода и рассмотрел его влияние на поведение людей и социальную организацию139. П. А. Сорокин дал собственную типологию голода, определив его качественную и количественную стороны. Так, он считает, что нехватка в пище необходимых для жизнедеятельности человека веществ вызывает качественное голодание, а недостаточное поступление пищи в организм - количественное голодание. Количественная сторона пищи, по мнению ученого, измеряется ее калорийностью, а качественная - наличи

ем в ней белков, жиров, углеводов, витаминов. П. А. Сорокин качественно-количественное голодание определяет как состояние хронического недоедания, белкового и витаминного голодания. Основываясь на данной типологии голода, российские ученые ввели в научный оборот такие понятия, как "г,олодовка" и "латентный голод". "Голодовка" трактуется как "локальное проявление абсолютного голода или относительного количественного голодания". Под "латентным голодом" подразумевается хроническое недоедание140.

Важное значение для исследователей голода, в том числе 1932-1933 гг. в советской деревне, имеют идеи видного российского историка В. Т. Пашуто, высказанные им в докладе на Пятом межреспубликанском симпозиуме по аграрной истории141. Пашуто отметил, что проблема голода лежит в сфере контактов естественных и общественных наук. Это положение и другая его идея - о необходимости выяснения степени влияния естественно-географических условий на сельское хозяйство накануне и в период голодных лет - нацеливают исследователей на всесторонний анализ погодных условий, географической среды и производительных сил деревни.

В западной литературе наиболее часто цитируемое определение голода принадлежит Амартья Сену. Он проводит резкое разграничение между постоянным голоданием и "сильными вспышками голода". В последнем случае он определяет голод следующим образом: "Чрезвычайная и длительная нехватка продуктов, приводящая к повсеместному и постоянному голоду, сопровождающемуся потерей веса тела и истощением и увеличением уровня смертности от голодания или болезней, возникших в результате ослабленного состояния населения"142. Выделение Амартья Сеном в качестве главной характеристики голода смертности населения оспаривается рядом ученых, разделяющих разные политические взгляды143.

Так, например, Александр де Вааль выступает против того, чтобы связывать голод только с резко увеличивающимся уровнем смертности. Он считает, что это слишком "прямолинейная позиция", обусловленная "западным" видением проблемы в "позитивистском" ракурсе. По его мнению, голод - более сложное понятие, определяемое конкретно-исторической ситуацией, и должно включать в себя такие явления, как нищета, социальный упадок, а не только голодную смертность как главный критерий голода144.

Такая позиция также оказалась недостаточно убедительной, по мнению некоторых исследователей. В частности, Эндрю Нэтсиос

обвинил Александра де Вааля в слишком "упрощенном", на его взгляд, подходе к данному вопросу. Он подверг критике стремление де Вааля стереть различие между настоящим голодом и "обычным недоеданием"145. Причем подобная позиция основывалась на личном опыте Эндрю Нэтсиоса в период его работы на посту вице-президента ?World Vision". Находясь на этом посту, он занимался ситуацией в Северной Корее, где факт голода в конце XX в. требовалось доказать международным благотворительным организациям. Он считал, что средства этих организаций следует направлять на поддержку стран, действительно оказавшихся в катастрофическом положении, а не тратить их на "бедняков, которые всегда с нами"146.

Еще одним критиком определения Амартья Сена является Амрита Рангасами. В ее собственном определении голод - это "процесс, во время которого давление или сила (экономическая, военная, политическая, социальная, психологическая) влияет на общество-жертву, постепенно усиливаясь до тех пор, пока пораженные им не лишаются всего, что имеют, включая способность работать". Амрита Рангасами выделяет три основных периода протекания голода в нарастающей прогрессии: нехватка продуктов, когда у людей еще теплится надежда "вернуться к своей привычной бедности"; голодание, когда угроза смерти возникает реально и предпринимаются различные уловки, чтобы избежать ее; стадия заболевания, характеризующаяся "потерей всего, что есть у жертвы, включая способность работать"147. Данный подход Рангасами к понятию "г,олод" получил поддержку в научной литературе, в том числе среди наиболее авторитетных в этой области ученых148, а также автора данной монографии.

События 1932-1933 гг. в советской деревне соответствуют всем критериям понятия "г,олод", существующим в науке, включая перечисленные выше примеры149. Поэтому данная тема и оказалась в центре внимания настоящего исследования.

В чем особенность авторского подхода к заявленной проблеме? Прежде всего она состоит в попытке рассмотреть ее не только в узких рамках событий 1932-1933 гг. в зерновых районах СССР, но и в контексте всемирной истории голодных бедствий. Предпринята попытка проанализировать влияние геополитических интересов на выбор сталинским руководством модели политического поведения в условиях кризиса начала 1930-х гг. сравнить его с политикой доимпериалистических, империалистических и постсоциалистических режимов в период голода на подвластных им территориях. Кроме того, в монографии поднимается вопрос

об альтернативах сталинскому решению проблемы голода 1932-1933 гг. в СССР. Причем задача состояла не в том, чтобы оправдать или обвинить сталинский режим, а в том, чтобы разобраться, насколько адекватно ситуации действовал он.

В монографии осуществлена попытка сравнительного анализа советского голода 1932-1933 гг. с голодными бедствиями в других странах. Она правомерна, поскольку "стереотип российской исключительности" (так же, как и немецкой, африканской и т. д.) довлеет над российскими исследователями и не дает им выйти за его рамки, что не всегда способствует объективному осмыслению исследуемых проблем.

Предлагаемый в монографии сравнительный анализ допустим, поскольку он дает возможность поставить вопрос об альтернативах сталинской политики в период голодного кризиса. В этой связи утверждение Марка Таугера о том, что Советское правительство сделало все возможное, чтобы облегчить голод, возникший вследствие низкого урожая 1932 г. может быть проанализировано в более широком контексте150.

Еще одна особенность предложенного подхода к проблеме состоит в том, что она рассматривается в рамках социальной истории, где центральной фигурой является человек. В настоящей книге - это крестьянин и казак Поволжья, Дона и Кубани. Как они воспринимали события" Что двигало ими, когда они шли на "игру в итальянку" с Советским правительством" Что думали они о своей судьбе и власти, зажатые в тисках голода, запертые в своих деревнях сталинским режимом в 1933 г." Эти и другие вопросы нуждаются в ответах. Поэтому в монографии представлена крестьянская точка зрения, которая не всегда совпадает с оценками ученых, но которая, по нашему глубокому убеждению, имеет право на существование и не может не учитываться.

Предлагаемое издание основано не только на архивных источниках, но и, как уже отмечалось, на материалах "устной истории". В этой связи хотелось бы заострить внимание на одном важном аспекте. Ряд западных историков (например, Р. Конквест) справедливо критикуют коллеги за их чрезмерную увлеченность данным видом источников. И следует напомнить об излишней эмоциональности свидетельств очевидцев, особенно в вопросе об ответственности власти за наступление голода. Но переживших трагедию людей можно понять. Можно понять и политиков, использующих историю ради своих конъюнктурных интересов, в том числе голод (ирландский, советский и т. д.). Однако для спе-

циалистов, поставивших перед собой задачу добиться истины, такая позиция неприемлема. Они должны критически воспринимать содержащуюся в воспоминаниях очевидцев информацию, проверять ее по другим источникам151. Нами не отрицается ценность свидетельств очевидцев, особенно в нравственном отношении. Следует с огромным уважением относиться к людям, пережившим ужас 1932-1933 гг.. Но с научной точки зрения возможности данного источника в плане получения взвешенной и объективной оценки основных событий 1932-1933 гг. в советской деревне все же ограниченны. Поэтому в данной книге свидетельства очевидцев являются важным источником, но не единственным в своем роде. Они использованы в комплексе с другими, не менее значимыми. В то же время главное его предназначение - высветить крестьянскую позицию, в дополнение с архивными материалами сделать ее более достоверной. Благодаря ему можно лучше услышать и понять голос крестьян из далекого 1933 г.

В данной монографии проблема голода 1932-1933 гг. рассматривается в региональном разрезе, прежде всего на материалах Поволжья, Дона и Кубани - крупнейших аграрных районов России. В центре внимания оказались огромные многонациональные регионы, в начале 1930-х гг. территориально объединенные границами Северо-Кавказского, Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев. В настоящее время бывшие районы Северо-Кавказского края входят в состав Ростовской области, Краснодарского и Ставропольского краев, республик Дагестан, Адыгея, Чечня, Ингушетия, Карачаево-Черкесия, Северная Осетия, Кабардино-Балкария. В Поволжье территория бывших Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев разделена между Пензенской, Самарской, Саратовской, Ульяновской, Волгоградской, Оренбургской, Астраханской областями, республиками Мордовия и Калмыкия152. Это огромная территория, превосходящая по площади территории крупнейших европейских государств. Данный район многонационален. Русские, мордва, татары, ингуши и другие народы проживали тогда и проживают в настоящее время в указанных регионах России. В то же время в настоящей работе делается акцент на русское население Поволжья, Дона и Кубани, поскольку именно оно исторически оказалось связано с зерновым хозяйством и стало поэтому первоочередным объектом сталинской насильственной коллективизации. В отдельных случаях в монографии приводится материал и по другим регионам России, а также и по Украине в рамках сравнительно-исторического анализа.

Глава 2

1930-1931 годы: ПРЕДПОСЫЛКИ ОБЩЕКРЕСТЬЯНСКОЙ ТРАГЕДИИ

? 1. Голод в истории дореволюционной России и менталитете российского крестьянства

Голод - социальное бедствие, сопутствующее человечеству на протяжении всей его истории. Он проявляется в двух формах: явной (абсолютный голод) и скрытой (относительный голод: недоедание, отсутствие жизненно важных компонентов в рационе питания). Подлинной трагедией для государств, в том числе России, всегда был явный, абсолютный голод. Он поражал как отдельные местности, так и обширные районы страны, сопровождался массовой смертностью населения на почве голода, всеми присущими ему ужасами (людоедством и т. п.). Именно в этом смысле, как социальное бедствие, и следует понимать голод в истории дореволюционной России.

Всего за период XI-XX вв. на Европейской части России зафиксировано свыше 350 голодных лет, наиболее сильные голодовки отмечены в 1024, 1070, 1126-1128, 1214-1215, 1230-1231, 1279, 1420-1422,1601-1603,1732-1734,1785-1789,1833-1834,1873-1874, 1891-1892,1896-1898,1901-1902,1906-1907,1911-1912,1921-1922, 1924-1925,1932-1933,1946-1947 гг.1

Голод в России как социальное бедствие возникал в результате действия комплекса причин. Первую их группу составляли причины естественно-географического характера, связанные с воздействием непреодолимых сил природы (засуха, наводнение и т. п.), влекущие за собой невозможность сельскохозяйственного производства продуктов питания. К этой же группе причин относились военные нашествия внешних врагов, лишавшие население запасов продовольствия и возможностей его производства. Дру

гую группу причин определяли явления общественно-экономического и политического порядка (социальное устройство общества, формы личной или общественной зависимости, политика государственной власти и т. п.). Соотношение причин естественно-географического и общественно-политического характера не было равнозначным в различные исторические эпохи; существовали принципиальные различия в причинах и масштабах голода до и после начала в России индустриальной модернизации, до второй половины XIX в. Голодовки периода раннего и позднего Средневековья всегда были результатом природных катаклизмов (засух, града, нашествия саранчи и пр.) и войн и лишь в незначительной мере определялись политикой власти, как правило, действовавшей недостаточно эффективно в момент ликвидации их последствий.

Первое летописное известие о голоде, в Суздальской земле, относится к 1024 г. "Повесть временных лет" сообщает, что народ умирал и волновался, возбуждаемый волхвами и кудесниками, которые утверждали, что в голоде повинны старухи и чадь, сделавшиеся поэтому жертвами суеверия; реальной причиной голода был неурожай вследствие засухи: голод не закончился, пока из Булгарии не привезли хлеб. Другой случай голода относится к 1070 г. - в Ростовской земле. Здесь также его виновниками были объявлены волхвы. До начала XVII столетия на каждый век приходилось по 8 неурожаев, которые повторялись примерно через 13 лет; жестоких же голодов, характеризовавшихся массовой смертностью, по данным А. В. Романовича-Славатинского, за это время было 15. Особенно выделялись: новгородский голод 1214-1215 гг. о котором летописец сказал, что "такого голода никогда не бывало", 1230-1231, 1279 и 1570 г. когда "бысть глад во всю русскую землю, и много людей помроша". Наиболее трагичным по своим масштабам и последствиям был голод 1601-1603 гг. при Борисе Годунове. По свидетельствам современников, такого голода не помнили ни деды, ни прадеды. Люди уподоблялись голодным зверям и пожирали друг друга. По всей России от голода умерло около 500 тыс. человек. Голода повторились и в 1605, и 1608 г. При царе Михаиле Федоровиче сильные голода были в 1630 и 1636 г. Из множества неурожаев, которыми изобиловало царствование Алексея Михайловича, особенно заметен голод 1650 г. вызвавший бунт в Пскове, когда голодный народ жег помещичьи усадьбы, убивая их владельцев. XVIII век не избавил Россию от голодных бедствий2.

Довольно часто голода бывали при Петре I, особенно сильные в 1716 и 1722 гг. Из 34 неурожаев XVIII в. не менее семи пришлось на время царствования Екатерины II. Наиболее известным тогда был голод 1781 г. охвативший 16 губерний. В XIX в. специалист по изучению неурожаев в России, священник Словцов, только до 1854 г. установил 34 неурожайных года. Из них некоторые приводили к сильным голодовкам, особенно в 1833-1834 гг. В эти годы неурожай поразил территорию страны от Карпатских гор до Кавказа. В его эпицентре оказались земли Войска Донского, Юг Украины и России, Воронежская, Тамбовская, Саратовская губернии. В меньших размерах неурожай наблюдался в центральных губерниях и Белоруссии. В общей сложности голодало более 14 млн человек. В пятидесятые годы неурожайными стали 1850 г. и особенно 1859 г. поразивший голодом 26 губерний. В 1860-1870-е гг. выделились по неурожаю 1867-1868 гг. но особенно памятным был "Самарский голод? 1873 г.3

Вторая половина XIX - начало XX в. период активного проведения политики индустриальной модернизации, которая осуществлялась за счет мобилизации внутренних ресурсов страны, прежде всего сельского хозяйства, ознаменовался небывалыми ранее голодовками. Причем эпицентр голода (традиционно северные и северо-западные губернии России) переместился на юго-восток и восток, захватив начиная с 1890-х гг. и черноземный центр; голодовки поразили районы зернового производства. По сравнению с предшествующим периодом большинство из них носило масштабный общероссийский характер и сопровождалось массовой голодной смертностью населения. Несмотря на то что сельское хозяйство России за пореформенный период достигло несомненных успехов (почти на 1/2 увеличились посевы основных зерновых хлебов, валовые сборы выросли к 1913 г. по сравнению с 1880-1890 гг. в 1,9 раза - с 2,24 до 4,26 млрд пудов, почти на 1/3 повысилась товарность зернового производства, ежегодно экспортировалось от 13 до 18 % собранного урожая зерна), положение основной массы крестьянства, проживавшей как раз в зонах товарного зернового производства, существенно не изменилось. По оценке специалистов, в Европейской России в конце XIX в. больше половины всех крестьянских хозяйств своей земледельческой деятельностью не могли заработать необходимых средств пропитания. В урожайные годы большинство крестьянских семей лишь сводило концы с концами. Вовлечение крестьянских хозяйств в рыночные отношения происходило под давлением обстоятельств: необ

ходимости выплаты налогов, выкупных и арендных платежей за землю, погашения банковских кредитов. Чтобы заплатить налоги и всевозможные обязательные платежи, крестьяне были вынуждены продавать хлеб в ущерб своим собственным интересам. Массовый голод наступал из-за того, что у подавляющего большинства крестьянских хозяйств не оставалось никаких запасов зерна4.

Типичен в данном случае голод 1891-1892 гг. - первый в истории России общероссийский масштабный голод, получивший у современников название "Царь-голод". Он поразил 29 из 97 губерний Российской империи, основные зернопроизводящие районы черноземного центра, с населением 35 млн чел. (до него голода носили локальный характер и не имели столь трагических последствий, за исключением голода 1601-1603 гг.)5. Одним из основных факторов его возникновения была экономическая политика правительства. С целью накопления золотого запаса и укрепления национальной валюты (рубля) министром финансов И. А. Выш-неградским были увеличены налоги (прямые и косвенные) на крестьян и приняты меры по стимулированию хлебного экспорта, для наращивания которого в 1880-1890-е гг. в Европейской России создавалась железнодорожная сеть и одновременно осуществлялось государственное регулирование железнодорожных тарифов (вводились поощрительные тарифы для хлебных перевозок). Активизации хлебного экспорта способствовал повышенный спрос на зерно в Европе вследствие неурожаев (экспорт хлеба в 1887-1891 гг. составил 441,8 млн пудов, что было в 2,2 раза выше, чем в 1881 г.). Налоговая политика и потребности хлебного экспорта создали ситуацию, при которой из основных зернопроизводящих районов вывозились не только излишки хлеба, но и хлеб, необходимый для внутреннего потребления. Товаропроизводители стремились выбросить на рынок как можно больше хлеба: одни (крупные помещичьи хозяйства) - для получения прибыли, другие, составляющие большинство (крестьянские хозяйства), - чтобы выплатить налоги и расплатиться с многочисленными долгами (на 1 января 1892 г. недоимки крестьян 18 неурожайных губерний по государственному поземельному налогу и выкупным платежам составили около 62 млн руб.). В результате основная масса крестьянских хозяйств осталась без страховых запасов в условиях засухи 1891 г. Недород зерновых хлебов в эпицентрах засухи оказался повсеместным; не уродились также овощные культуры. Например, в Воронежской губернии в 1891 г. недобор хлебов на душу населения составил 3/i обычного сбора. Ситуация усугубилась

действиями перекупщиков и хлеботорговцев: зная о планах правительства ограничить и даже запретить экспорт хлеба, они стремились как можно скорее вывезти все накопленные запасы за границу (в 1892 г. экспортировано 172 млн пудов). Жертвами голода 1891-1892 гг. стали от 400 до 600 тыс. человек6.

В начале XX в. неурожайными, голодными годами были 1901-1902,1906-1907,1911-1912 гг. Особенно заметным был голод 1911? 1912 гг. Он возник как следствие гибели урожая на огромной территории в результате сильнейшей засухи при отсутствии страховых запасов зерна, которое на протяжении предшествующих лет уходило на рынок. В эпицентре неурожая оказалось 26 губерний, из них полному неурожаю подверглись 20 губерний и областей юго-востока Европейской России и Западной Сибири7.

Государство стремилось противодействовать угрозе голода и его последствиям различными мерами. В истории России наступление голода всегда было тяжелейшим потрясением прежде всего для крестьянства. Массовая смертность крестьян от голода и вызванных им болезней, гибель скота подрывали сельскохозяйственное производство, нередко приводили к опустошению целых районов. Поэтому главные усилия государства по борьбе с голодом были направлены на облегчение положения голодающего крестьянства. В эпоху крепостного права забота о поддержке крестьян возлагалась государством на помещиков: от них требовалась благотворительная помощь, они должны были следить за созданием силами крестьян так называемых сельских запасных магазинов, где хранился запас зерна на случай недорода. Боярский приговор 1606 г. подтвержденный статьями 41 и 42 Уложения 1649 г. и Указом Алексея Михайловича 1663 г. обязывал господ кормить своих холопов под угрозой дарования последним свободы8. Однако на практике во время голода крестьяне, как правило, оказывались предоставлены самим себе, и случаи благотворительной помощи были редкими (не случайно князь М. М. Щербатов во время голода 1787 г. советовал награждать орденами тех лиц, которые будут жертвовать хлеб для голодающих). После отмены крепостного права обязанности помещиков опекать своих крепостных в неурожайные годы отпали; устройство и содержание сельских запасных магазинов было отнесено к числу обязательных мирских повинностей, а назначение ссуд из этих магазинов предоставлено сельским сходам с разрешения местного начальства9.

Государство также пыталось предпринимать меры, способные если не предотвратить голод, то хотя бы ослабить его воздействие

и преодолеть последствия. Предметом особого внимания власти продовольственное дело стало при Петре I. Указом царя от 16 февраля 1723 г. на случай голода устанавливалась реквизиция - "опись у зажиточных лишнего хлеба, для раздачи неимущим в займы под расписки". Другим указом Петра I от 20 января 1724 г. повелевалось учредить казенные хлебные магазины в Петербурге, Риге, по Днепру, Дону, в Смоленске и Астрахани. Однако этот указ не был исполнен10. Мысль Петра о запасных хлебных магазинах возродилась при Елизавете Петровне и получила практическое осуществление при Екатерине II, повелевшей указом от 20 августа 1762 г. "завести магазины во всех городах, дабы цена хлеба в моих руках была". Хлебные магазины в городах должны были иметь годовой запас хлеба11.

В первой половине XIX в. деятельность всех органов власти в условиях голода стала регламентироваться законом. Была законодательно упорядочена уже сложившаяся практика борьбы с последствиями неурожаев. С этой целью были приняты специальные Продовольственные уставы (1822, 1834, 1836). На основании Устава от 14 апреля 1822 г. в 40 губерниях создавались запасные сельские хлебные магазины, а в 12 собирались денежные капиталы для оказания помощи голодающим12. Голод 1833-1834 гг. выявил недостатки Устава 1822 г.: определенные им запасы - хлебные и денежные - оказались далеко не соответствующими потребностям неурожайных районов. 5 июля 1834 г. принимается новый Продовольственный устав, по которому предусматривалось создание запасных хлебных магазинов и денежных капиталов во всех губерниях13. Вопросами продовольствия в губерниях должны были заниматься специальные комиссии продовольствия, подконтрольные губернатору. Данную систему подтверждал и Устав 1836 г. В пореформенной России к делу борьбы с голодом оказались привлечены земства, в компетенцию которых входил сбор средств для оказания помощи голодающим, а также закупка семян для организации посевной в недородных районах.

Наряду с вышеназванными одним из средств борьбы с голодом была организация общественных работ (впервые использовано Борисом Годуновым: колокольня Ивана Великого в Москве сооружена руками голодающих в 1601-1602 гг.; во время голода 1839-1840 гг. правительство также прибегло к организации общественных работ на строительстве "броварского шоссе". Помощь голодающим рассматривалась как моральный долг правящего класса. Так, в голодные 1867-1868 гг. был учрежден Особый комитет для

сбора пожертвований под председательством наследника престола. Однако результаты подобных мер были минимальными14. Государственная поддержка во время голода всегда запаздывала по срокам и была недостаточной по размерам для избежания голодной смертности сельского населения.

Особенно очевидным этот факт стал для российской общественности в 1891-1892 гг. во время "Царя-голода". В 1891-1892 гг. государство оказалось не готово адекватно отреагировать на угрозу голода и принять своевременные меры по его ликвидации. Губернские власти скрывали масштабы бедствия, препятствовали развитию общественной инициативы и деятельности земств в организации помощи голодающим. Неэффективно действовали сами земства: конкурируя друг с другом в закупке хлеба, они взвинтили цены, записав за крестьянами ссуды по повышенным ценам. Продовольственные и семенные ссуды, выданные правительством голодающим крестьянам (151,4 млн руб.), увеличили их долги государству; на 15 марта 1892 г. продовольственные долги крестьян 18 неурожайных губерний составили около 129 млн руб. Власти стремились не допустить случаев голодной смерти, однако в 1892 г. в голодающих губерниях на каждую тысячу жителей умерло около 50 человек15.

Малоэффективные действия власти, попытки "замолчать" масштабы голода обусловили активное участие различных общественных сил в благотворительной деятельности в целях борьбы с голодом. По всей России представителями либеральной и демократической интеллигенции, деятелями культуры и науки был организован сбор средств, в котором принимали участие в том числе Л. Н. Толстой, А. П. Чехов, В. Г. Короленко, В. О. Ключевский. На благотворительные средства было открыто 8 тыс. столовых и 1,5 тыс. пекарен, которые кормили свыше 5,5 млн человек. Голод 1891-1892 гг. дал толчок общественно-политической мысли. Вопиющие факты голода и связанных с ним правительственных злоупотреблений использовали теоретики и практики революционного движения (народники, социал-демократы) для выработки своих программ и тактики ведения антиправительственной агитации16.

После голода 1891-1892 гг. правительство наметило ряд мер по улучшению продовольственного дела: строительство элеваторов, мелиорационные мероприятия, развитие кредитной системы, упорядочение хлеботорговли, страхование посевов, регулирование цен на зерно и др. Однако эти меры не привели к ожидаемому ре

зультату, о чем свидетельствуют новые голодные годы конца XIX - начала XX в.

В крестьянском менталитете понятие "г,олод" занимало важнейшее место, поскольку для крестьянства проблема обеспечения средств к существованию всегда остается первостепенной проблемой. Принцип "г,лавное - выжить", обеспечить безопасное существование, избежать голода лежит в основе хозяйственной деятельности любой крестьянской семьи, определяет ее мотивацию. Страх перед голодом, его трагические последствия влияют на различные стороны жизни традиционного крестьянского общества, определяют многие особенности его экономической, социальной и моральной организации, формируют поведенческие стереотипы крестьян17.

Для российского крестьянства голод был старинным и жестоким врагом. В течение столетий у него сформировался особый менталитет (представления и поведенческие стереотипы) в отношении голода. Основные его черты можно охарактеризовать следующим образом18.

Угроза неурожая была постоянным спутником российской деревни из-за неблагоприятных природно-климатических условий на территории исторического центра Российского государства и в его черноземных районах. Они обусловили необычайно короткий цикл сельскохозяйственных работ (125 - 130 рабочих дней, с середины апреля до середины октября по старому стилю) и потребовали от российского крестьянства огромного трудолюбия, которое отнюдь не гарантировало ему стабильных урожаев19. В этих условиях крестьяне всеми силами стремились обеспечить устойчивость своего хозяйства. С этой целью они изучали особенности погодных условий в местности своего проживания, пытались их прогнозировать. Горький опыт неурожайных лет отложился в крестьянском земледельческом календаре. В нем были запримечены почти каждый день в году и почти каждый час в течение дня, объяснено появление каждого облака, дождя, снега, их свойства, вид. Использование земледельческого календаря позволяло проводить сельскохозяйственные работы исходя из агроклиматических условий каждой конкретной местности. Это снижало вероятность неурожая и ослабляло, таким образом, угрозу голода20. Вплоть до создания колхозного строя крестьянская Россия пахала, сеяла и убирала хлеб, основываясь прежде всего на земледельческом опыте предков.

Знание природных примет и трудолюбие не всегда могли оградить крестьянские посевы от недорода, поскольку силы природы

все же были не подвластны крестьянину. Нередко засуха иссушала его ниву, буквально политую потом, - и крестьянские семьи оставались без хлеба. В крестьянском сознании сформировалось устойчивое представление о том, что могущество природы связано с божественной силой, от воли которой зависит, будет ли обильный урожай на полях, или на них падет засуха и обрушатся полчища саранчи и грызунов. "Прогневали Бога, видно, за грехи наши", - говорили в русских деревнях во время засухи. "Господь захочет, так хлеб уродится и при поздней пахоте", - утверждали старожилы. Крестьянин обращался к Богу, сверхъестественным силам и духам природы с просьбами об урожае, надеясь умилостивить их молитвами, заклинаниями, жертвоприношениями и таким образом избежать недорода и голода. Этому служили ставшие традиционными в жизни российской деревни аграрные праздники, календарные песни, заказные молебны о дожде во время засухи, обрядовые игрища и увеселения21.

О голоде в крестьянском менталитете наиболее объективное представление дает устное народное творчество, народный фольклор - зеркало крестьянского менталитета. Народ сложил немало пословиц и поговорок о голоде. В крестьянском сознании голод ассоциируется с тяжелейшим потрясением, рассматривается как одно из самых трагических событий в жизни человека. Ему придается мистическое значение: "Царь-голод", то есть, всемогущий и беспощадный. В то же время в народных пословицах и поговорках нет панического страха перед голодом, скорее бесстрашие и лукавство: "Голод не тетка, заставит работать", "Голодной куме хлеб на уме", "Голодный праздник не считает". Народный фольклор досоветского периода российской истории связывает голод с бедностью крестьянства, ее широким распространением в дореволюционной России: "Работаешь в год - нечего класть в рот", "Ребята! Бери счеты - пойдем считать, сколько нищеты". В народных пословицах и поговорках доказывается необходимость трудолюбия как главного средства обеспечения материального благополучия крестьянской семьи: "Наездом хлеба не напашешь", "Деньги водом, добрые люди родом, а урожай хлеба годом", "Иглой да бороной деревня стоит"22.

Точно так же в народном фольклоре нашел отражение и голод 1932-1933 гг. Собранные пословицы, поговорки, частушки, слухи о голоде 1932-1933 гг. и его причинах дали оценку этой трагической страницы в истории России как бы снизу, с народной точки зрения. В них запечатлены масштабы голода: "В тридцать третьем

году всю поели лебеду. Руки, ноги опухали, умирали на ходу". Его наступление связывается с насильственным созданием в России колхозного строя: "Не боюся я морозу, не боюся холоду, а боюся я колхоза, уморят там с голоду", "Вставай, Ленин, умри, Сталин, мы в колхозе жить не станем". В народном фольклоре указывается на ответственность сталинского руководства за искусственно организованный голодомор 1933 г. в России: "Когда Ленин жил, нас кормили. Когда Сталин поступил, нас голодом морили"23.

Страх перед голодом и его трагические уроки были важнейшим мотивом консолидации крестьян в рамках традиционной крестьянской поземельной общины. В течение столетий, в условиях налогового гнета государства, помещичьей кабалы, община обеспечивала минимальное приложение трудовых сил своих членов, удерживала массу крестьянских хозяйств от быстрого разорения. Бедняк и средний крестьянин могли существовать, лишь ухватившись за общину24. Особенно очевидным это стало во второй половине XIX в. когда в результате развития рыночных отношений начался кризис натурально-потребительского, продовольственного крестьянского хозяйства и соответственно усилилась угроза голода.

Как уже отмечалось, вовлечение подавляющего большинства крестьянских хозяйств в рыночные отношения происходило под давлением обстоятельств: необходимости выплаты налогов, выкупных и арендных платежей за землю, погашения банковских кредитов. Коммерциализации сельскохозяйственного производства способствовало строительство железных дорог. Чтобы заплатить налоги и всевозможные обязательные платежи, крестьяне были вынуждены продавать хлеб в ущерб своим собственным интересам. По оценке специалистов, в Европейской России в конце XIX в. больше половины всех крестьянских хозяйств своей земледельческой деятельностью не могли заработать необходимых средств для пропитания. В то же время они были вынуждены продавать урожай на рынок. Экспорт русского хлеба основывался на голодании миллионов крестьянских семей и справедливо назывался современниками "г,олодным экспортом"25. В условиях малоземелья, обострявшегося в связи с ростом численности крестьянского населения при сохранении архаичных орудий труда, все большего истощения почвы, вынужденного отчуждения хлеба на рынок, система коллективной безопасности в русской поземельной общине была пусть слабой, но все же гарантией для среднего и беднейшего крестьянина на случай голода. Так, например, система

земельных переделов общинной земли при существовавшем малоземелье позволяла распределять землю по качеству, череспо-лосно, а не сводить ее в одну полосу, в отруб. Это давало возможность обеспечить за каждым двором ежегодный средний урожай, так как в засушливый год участок, расположенный в низине, мог дать вполне сносный урожай, в то время как участки, сведенные в отруб, расположенные на пригорке, могли полностью выгореть26.

Следует оговориться, что для российского казачества ситуация была несколько иной. Получив от царя за службу самые плодородные земли, казаки имели возможность жить зажиточно и не испытывали тех затруднений, которые выпадали на долю крестьян помещичьих губерний. Их земли располагались в более благоприятных климатических зонах и давали прекрасные урожаи. Дон и Кубань были традиционными житницами Российской державы. Поэтому восприятие казаками голода неадекватно восприятию поволжского крестьянина, живущего в условиях малоземелья, привыкшего к нужде вследствие постоянных недородов и поборов со стороны государства и помещика. В то же время и в крестьянской, и в казачьей общине было много сходного в плане взаимопомощи в трудное время.

Моральная организация крестьянской и казачьей общины гарантировала для ее членов систему взаимоподдержки в случае голодного бедствия или других обстоятельств, обусловивших тяжелое материальное положение казака или крестьянина. Общественным мнением было освящено выживание слабейших в экономическом отношении семей. Во время голода члены общины сообща искали пути выхода из голодного кризиса (например, посылали на лучших лошадях за семенами, направляли ходоков в различные инстанции просить помощи и т. д.).

В истории России наступление голода всегда было тяжелейшим потрясением для крестьянства. Массовая смертность крестьян от голода и вызванных им болезней, гибель скота подрывали сельскохозяйственное производство, нередко приводили к опустошению целых районов. При том что крестьянское общество постоянно стремилось избежать голода, факт увеличения числа неурожайных, голодных лет в России в конце XIX - начале XX в. (1891, 1892, 1897, 1898, 1901, 1905, 1906, 1907, 1911, 1915 г.), огромные масштабы голодовок (число голодающих крестьян исчислялось миллионами) свидетельствовали о серьезной опасности, нависшей над крестьянством в данный период. Под влиянием рыночных отношений происходило разрушение крестьянского

натурально-потребительского хозяйства, а следовательно, шел процесс раскрестьянивания крестьянства, его уничтожение как класса. Одновременно шел процесс изменения менталитета российского крестьянства, которое постепенно осознавало нависшую над ним опасность. Подтверждением этого стало его массовое революционное движение в начале XX в. без которого крестьянская Россия прожила четыре пореформенных десятилетия27. Неурожай

1901 г. стал одним из основных поводов крестьянских волнений

1902 г. В 1905 г. крестьянские выступления происходили под лозунгами земли и хлеба28.

Угроза голода и сам факт его наступления вызывали массовое крестьянское движение лишь при определенных обстоятельствах29. История России знает немало примеров, когда крестьяне безропотно переносили ужасы голода и не поддерживали революционные партии, пытавшиеся использовать фактор голода в своих революционных целях (голод 1872-1873 гг. "хождение в народ", голод 1891-1892 гг.)30. Современники голода в России 1891-1892, 1897-1898 гг. отмечали примиренческое, фаталистическое отношение крестьян к своему положению. "Хлеб в Божьей воле", а неурожай и голод "Бог наводит на каждую страну по грехам ея", - говорили в голодающих деревнях31. В начале XX в. ситуация резко изменилась. В России началась аграрно-крестьянская революция. Огромным по масштабам голодовкам 1921-1922, 1932? 1933 гг. предшествовали массовые крестьянские выступления32.

Страх перед голодом и сам его факт лишь тогда становятся мощным катализатором крестьянского движения, когда ставятся под угрозу коренные интересы крестьянства, возникает опасность его существования как класса. Такая ситуация сложилась в российской деревне к началу XX в. Обнищание крестьянства в пореформенный период вследствие непомерных государственных платежей, резкое увеличение в конце 90-х годов XIX в. арендных цен на землю в условиях малоземелья и аграрного перенаселения деревни поставили основную массу крестьян перед реальной угрозой разорения, пауперизации и голода. Защитной реакцией крестьянства вполне закономерно и стало массовое революционное движение33.

В данном случае речь идет прежде всего о районах традиционного помещичьего землевладения. В Сибири и на Юге России, в том числе на Дону и Кубани, а также в зонах, свободных от крупного частновладельческого землепользования ситуация была несколько иной. Там и не было того страшного голода, который Россия познала во второй половине XIX - начале XX в.

В годы Гражданской войны и коллективизации крестьянство также всеми доступными средствами и методами активно боролось с государством за свои коренные интересы, так как продовольственная разверстка, насильственное насаждение коммун и колхозов, раскулачивание подрывали основы крестьянского хозяйства, обрекали деревню на голод34.

Хроническое недоедание в пореформенный период миллионов крестьян, периодически повторяющиеся и увеличивающиеся по масштабам голодовки способствовали формированию у беднейшей, пауперизирующейся части крестьянского населения России идеологии, основанной на уравнительных, коммунистически-социалистических принципах. В их осуществлении она увидела для себя путь избавления от нищеты и голода. Именно поэтому часть крестьянства, в основном из беднейших слоев, оказалась готова к восприятию идеологии большевизма и стала социальной базой в деревне для большевистской революции и сталинской коллективизации35.

Опыт многих поколений сформировал в крестьянском менталитете поведенческие стереотипы во время голода. Они не всегда гуманны, но глубоко рациональны, так как направлены на выживание, сохранение наиболее дееспособных членов семьи, способных к продолжению хозяйственной деятельности. Эта стратегия выживания сводится к следующим правилам, обычно проявляющимся в период голодного бедствия. Во время наступления голода трудоспособные мужчины покидали голодающие семьи и уходили на поиски заработков и продовольствия в районы, не пораженные голодом. Спешно распродавали скот и имущество для получения средств на покупку хлеба. В последнюю очередь продавали корову - главную надежду семьи во время голода - и рабочую лошадь. Женщины, старики и дети занимались нищенством. Оставшиеся в голодающей деревне члены крестьянской семьи использовали в пищу различные суррогаты (заменители хлеба), рецепты приготовления которых передавались из поколения в поколение. В пищу употреблялось и мясо павших животных. Для прокорма рабочей лошади и коровы нередко разбирали соломенные крыши крестьянских изб. Родственники старались помогать друг другу.

Наиболее отчаявшиеся и смелые крестьяне начинали заниматься воровством продуктов и скота у своих соседей и в других селениях. В доколхозной деревне воровство сурово осуждалось общественным мнением общины. Пойманных с поличным воров

нередко забивали до смерти всем миром. Воровство получило распространение в годы насильственной коллективизации. В колхозной деревне воровство общественного зерна не осуждалось подавляющим большинством колхозников и единоличников, поскольку Советское государство в ходе хлебозаготовок грабило их не хуже любого вора.

В крестьянских семьях во время голода в первую очередь умирали от истощения старики и малые дети. Нередко их переставали кормить, чтобы сохранить пищу для старших детей и взрослых членов семьи: детей запирали в чуланах, амбарах и не кормили, старики иногда сами уходили из семьи умирать. В крестьянской семье больше страдали от голода дети жены от первого брака, нелюбимые члены семьи, которых кормили меньше или вовсе переставали кормить. Вместе с тем матери всеми силами стремились спасти своих детей от голода и смерти и лишь в исключительных обстоятельствах шли на изложенные выше суровые меры. В большинстве же случаев они стремились использовать все средства, чтобы сохранить жизнь своим детям. Например, специально не открывали в избе целый день ставни, чтобы обмануть голодных детей. Мол, ночь, и поэтому рано кушать. Кульминация голода наступала, как правило, в конце зимы - весной, когда все запасы были съедены, а до новых еще было далеко. Поэтому в этот период смертность от голода достигала наивысших размеров, люди сходили с ума, вплоть до случаев людоедства. Весной, с началом полевых работ, все сколько-нибудь способные держаться на ногах взрослые члены семьи и подростки выходили в поле, чтобы заложить основу будущего урожая36.

Сложившимся в течение многих столетий стереотипом поведения российского крестьянства во время голода было ожидание помощи со стороны государства, а также действия, направленные на ее получение. В голодные годы крестьяне всегда обращались к представителям государственной власти на местах с просьбами об оказании помощи. Типичной картиной во время голода и в досоветский и в советский периоды российской истории были группы крестьян, как правило, женщин, стариков и детей, собравшихся у волостных правлений, сельских Советов и райисполкомов, просящих хлеба. На сельских сходах составлялись приговоры, в которых от имени общества в вышестоящие органы государственной власти направлялись просьбы об оказании помощи. Грамотные крестьяне, от себя лично и по поручению общества, писали письма, в которых просили чиновников и руководителей государства

о помощи. Крестьяне с благодарностью относились к деятельности во время голода российской общественности, всех добрых людей, помогавших им в лихую голодную годину. Например, в Поволжье и на Южном Урале, как показали результаты проведенного нами анкетирования, старожилы с благодарностью вспоминали благотворительную деятельность в их деревнях во время голода 1921-1922 гг. так называемой АРА (Американской администрации помощи Г. Гувера).

> Источники указывают, что государственная поддержка российских крестьян во время голода всегда запаздывала по срокам и была недостаточной по размерам для избежания голодной смертности в деревне. Государство предоставляло зерновые ссуды крестьянам не безвозмездно, а в долг. Целью государственной поддержки крестьян во время голода было стремление не допустить полного развала сельского хозяйства, возможного в случае срыва посевной кампании в голодающей деревне. Государство стремилось оттянуть предоставление помощи крестьянам до начала посевных работ. Помощь оказывалась уже умирающей деревне, хотя о масштабах предстоящего бедствия государственных чиновников информировали заранее37.

В народной памяти голодные годы оставляют неизгладимый след. В том числе такой след оставил и голод 1932-1933 гг. Например, в исследованных нами поволжских и южно-уральских деревнях старожилы хорошо помнили все пережитые ими в советское время голодовки. В их перечне голод 1932-1933 гг. занял особое место. И путь к нему проложила сталинская "р,еволюция сверху" - насильственная коллективизация крестьянских хозяйств. Поволжье, Дон и Кубань наряду с другими зерновыми районами страны стали ее первоочередными мишенями. Разразившийся в СССР в начале 1930-х гг. голод был новым явлением в череде многочисленных голодных лет в истории России.

? 2. Коллективизация. Раскулачивание. Хлебозаготовки

Сплошная коллективизация крестьянских хозяйств начала осуществляться в основных зерновых районах СССР в начале 1930 г. На Северном Кавказе, Украине, в Поволжье и в других традиционных житницах страны принудительно насаждались новые формы организации сельскохозяйственного производства - колхозы. В соответствии с постановлением ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. "Отемпе коллективизации и мерах помощи государства колхоз

ному строительству" завершение коллективизации в зерновых районах страны предусматривалось к весне 1931 г.38 Уже к концу 1930 г. Республика немцев Поволжья (АССР НП) первой в СССР завершила в основном сплошную коллективизацию39. В остальных зернопроизводящих регионах она была закончена к началу 1932 г. На Украине было коллективизировано 72 % крестьянских хозяйств, на Нижней Волге - 84,7, на Средней Волге - 64,4, в Северо-Кавказском крае - 81,5 %40. Колхозы объединили большинство сельского населения и стали основными производителями сельскохозяйственной продукции в указанных регионах.

Сами по себе колхозы как форма общественной организации производства не могли нести крестьянам разорения и голода. Напротив, кооперирование крестьянства, в том числе производственное, могло существенно поднять уровень их жизни и одновременно решить проблему подъема сельского хозяйства на современный уровень. Именно через кооперацию основатель Советского государства В. И. Ленин предлагал в многомиллионной крестьянской стране приобщить крестьян к социалистическому строительству. В развитии всех ее видов он видел путь избавления миллионов крестьян от нищеты и кулацкой кабалы41.

Идея коллективного труда на земле не была утопией для советской деревни в конце 1920-х гг. Она основывалась, с одной стороны, на традициях, восходящих к дореволюционной крестьянской общине, с другой - на практическом опыте доколхозной деревни, где имели место не только социальное расслоение, но и традиционное сотрудничество крестьянских семей в решении общих хозяйственных проблем42. Вполне закономерно поэтому выдающиеся русские экономисты А. В. Чаянов, Н. Д. Кондратьев и другие именно в развитии кооперации на селе видели для российского крестьянства путь к зажиточной жизни, а для государства - безболезненный способ включения в современную экономику огромной массы мелких крестьянских хозяйств43.

Новая экономическая политика, при всей непоследовательности и противоречивости ее замыслов и осуществления, была все же серьезной и результативной попыткой назревшего социально-экономического реформирования сельского хозяйства на основе постепенного и всестороннего его кооперирования, предоставления большей самостоятельности мелким земельным собственникам, внедрения элементов товарно-денежных отношений, самоокупаемости и т. д. Были достигнуты, причем в короткие сроки, впечатляющие результаты в восстановлении сельскохозяйствен

ного производства, в укреплении крестьянских хозяйств, развитии сельскохозяйственной кооперации44.

Ситуация стала резко меняться с конца 1920-х гг. По инициативе И. В. Сталина провозглашается курс на массовую коллективизацию крестьянсих хозяйств, не имеющую ничего общего с обозначенным в решениях XV съезда ВКП(б) планом развития в СССР колхозного движения. Этот курс официально закрепляется в конце 1929 г. на ноябрьском пленуме ЦК партии, в выступлениях Сталина 3 и 27 декабря, а затем конкретизируется в постановлениях ЦК ВКП(б) от 5 и 30 января 1930 г. и ряде последующих45.

Вместо добровольного кооперирования крестьянства по мере создания для этого необходимых условий, вариант которого отстаивали в конце 1920-х гг. Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и их сторонники и который был отражен в первоначальном плане первой пятилетки46, страна пошла по пути сталинской насильственной коллективизации, не имеющей ничего общего ни с ленинским кооперативным планом, ни с идеями выдающихся русских экономистов. Подобный исход стал прямым результатом победы сталинского большинства в коммунистической партии, отбросившего вариант постепенной индустриальной модернизации страны, предлагаемый оппозицией, и взявшего курс на ее форсированное проведение административно-командными методами за счет безжалостной эксплуатации деревни47. Созданная в годы нэпа разветвленная многообразная сеть кооперативов была окончательно ликвидирована или огосударствлена, развернулось безудержное форсирование коллективизации на основе насилия и массовых репрессий48.

Главной целью сплошной коллективизации стало стремление сталинского режима в самые сжатые сроки решить зерновую проблему. С помощью насильственного насаждения колхозов в основных зерновых районах страны сталинское руководство рассчитывало резко повысить товарность зерновых культур с целью расширения их экспорта. Так, первый пятилетний план предусматривал рост производства зерна с 731 млн ц в 1927-1928 годах до 1058 млн ц в 1932-1933 гг. то есть от 36 до 45 % среднегодового роста49. Колхозная деревня рассматривалась главным источником накопления средств для осуществления форсированной индустриализации. И если колхозы и кооперативы 1920-х гг. при всех их недостатках, объединявшие в основном энтузиастов общественного хозяйствования, не несли крестьянам никаких бед, то сталинские колхозы, создаваемые методами принуждения, ввергли деревню и всю страну в тяжелейшие испытания с самым трагическим исходом.

Антикрестьянский характер начавшейся "р,еволюции сверху" сразу же стал очевиден для подавляющей массы крестьянства. Поэтому первая половина 1930 г. ознаменовалась повсеместными антиколхозными выступлениями в районах сплошной коллективизации. В закрытом письме ЦК ВКП(б) от 2 апреля 1930 г. "Озадачах колхозного движения в связи с борьбой с искривлениями партийной линии" ситуация оценивалась следующим образом: "Поступившие в феврале месяце в Центральный Комитет сведения о массовых выступлениях крестьян в ЦЧО, на Украине, в Казахстане, Сибири, Московской области вскрыли положение, которое нельзя назвать иначе, как угрожающим. Если бы не были тогда немедленно приняты меры против искривлений партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших "низовых" работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение?50. По сути, речь шла уже не об угрозе, а о начале крестьянской войны против насильственной коллективизации, коммунистической партии и Советской власти.

Сталинскому режиму пришлось временно отступить. Грубейшие "ошибки и искривления", допущенные якобы только местными работниками и вопреки "правильной линии" партии, были тотчас же признаны, и приняты меры по их исправлению. Их первый результат - массовые выходы крестьян из ненавистных колхозов, резкое снижение уровня коллективизации к концу лета 1930 г. почти на 2/3 (по СССР - до 21,4 %, по РСФСР - до 19,9 %)51.

Затем наступило кратковременное "затишье", своеобразная стабилизация, когда "низы" добровольно не хотели возвращаться в колхозы, а тем более создавать новые, а временно растерявшиеся "верхи" на местах не решались начинать новое наступление на крестьян. Однако уже в сентябре 1930 года ЦК ВКП(б) в закрытом письме "Околлективизации", направленном местным партийным органам, резко осудил пассивное отношение к "новому приливу" в колхозы и потребовал "д,обиться нового мощного подъема колхозного движения". Подкреплением этой директивы было утверждение Декабрьским (1930 г.) пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б), а затем третьей сессией ЦИК СССР (январь 1931 г.) жестких заданий ("контрольных цифр?) по коллективизации на 1931 г. для всех регионов страны. Речь шла о "полной возможности" коллективизировать в течение года "не менее половины" всех крестьянских хозяйств страны, а по главным зерновым районам - не менее 80 %,

что означало для них "завершение в основном сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса?52.

Установление таких сроков для крестьянских хозяйств в огромной стране, а тем более придание им силы закона само по себе означало грубое попрание таких элементарных принципов кооперирования, как постепенность этого процесса, строгая добровольность вступления в кооперативы и т. д. Более того, местным партийным организациям не только не возбранялось, а настоятельно рекомендовалось "перевыполнять задания по коллективизации". Таким образом, курс на ее всемерное форсирование был продолжен, началось новое наступление на крестьянство.

Уже первый год коллективизации ясно показал те цели, ради которых она осуществлялась. В 1930 г. государственные заготовки зерна, по сравнению с 1928 г. выросли в два раза. Из деревень в счет хлебозаготовок было вывезено рекордное за все годы Советской власти количество зерна (221,4 млн ц)53. В основных зерновых районах заготовки составили в среднем 35-40 %. В 1928 г. они колебались в пределах 20-25 %, а в целом по стране равнялись 28,7 % собранного урожая54. Так, например, в 1930 г. в Северо-Кавказском крае валовой сбор зерна вырос до 60,1 млн ц, по сравнению с 49,3 млн ц в 1928 г. В то же время в счет хлебозаготовок было изъято 22,9 млн ц, по сравнению с 10,7 млн ц в 1928 году, то есть на 107 % больше. Причем Северный Кавказ выполнил не только первоначальный план, но и дополнительный, сдав в счет хлебозаготовок часть посевного материала, фуражного и продовольственного зерна55. В результате некоторые районы Северо-Кавказского края весной 1931 г. испытывали серьезные продовольственные трудности, и в них пришлось завозить семена для засева колхозных полей56. Таким образом, главной целью насаждения колхозного строя был товарный хлеб.

Изучение экспортных планов СССР показало, что в хлебозаготовительные кампании 1930 - 1931 гг. в счет экспорта зерновых планировалось направить до половины заготовленного зерна, особенно пшеницы. Причем ситуация усугубилась мировым экономическим кризисом, который привел к падению цен на зерно и потребовал увеличения его экспорта. На это прямо указал в своем выступлении на Октябрьском 1931 г. пленуме ЦК ВКП(б) нарком снабжения СССР А. И. Микоян: "Конечно, зерновую проблему мы разрешили. Но нам пришлось увеличить против первоначального плана экспорт хлеба в силу потребности в валюте на оборудование для индустрии. Мировой кризис привел к резкому падению цен на

с/х продукты, в том числе и на наш экспорт"57. Таким образом, очевидна неразрывная связь коллективизации, хлебозаготовок и индустриализации страны.

Причем высокая товарность колхозного хлеба была обеспечена не за счет преимуществ новой организации сельскохозяйственного производства, а в результате благоприятного стечения обстоятельств. 1930 год оказался чрезвычайно благоприятным для сельского хозяйства в погодном отношении. Такой мягкой весны и лета давно не переживали основные зерновые районы СССР58. Именно погодный фактор стал решающим в получении в 1930 г. повышенного ("р,екордного") урожая в основных зернопроизводящих районах страны (по официальным данным - 835,4 млн ц, в действительности же - не более 772 млн ц)59.

Что же касается состояния колхозного производства, то уже в первую колхозную страду, летом 1930 г. в полной мере проявились его очевидные недостатки. Повсеместно наблюдались огромные потери зерна при уборке урожая, составив по СССР, по данным НК РКИ, 177 млн ц (22 % валового сбора). Происходило это вследствие применения в период уборки так называемого конвеерного метода, целью которого было стремление власти вывезти из деревни как можно больше хлеба для государственных нужд, то есть обеспечить выполнение "первой заповеди" колхоза. "Конвейерный метод" применялся с целью "спасения" скошенного хлеба от расхитителей. Для этого зерно запрещалось скирдовать. Его сразу обмолачивали и, минуя колхозные амбары, свозили на заготовительные пункты. Но на практике "конвейер"все время буксовал, а разбросанный по всему полю хлеб портился и гнил в ожидании обмолота. Отсюда и огромные потери.

Для крестьян такой подход означал одно: главная цель коллективизации - это снабжение государства хлебом вне зависимости от учета интересов его непосредственных производителей. Попытки противодействовать спущенному сверху "конвейеру" заканчивались для них весьма плачевно. "В прошлом году, - говорил на Июньском (1931 г.) пленуме ЦК ВКП(б) председатель Колхозцен-тра Т. А. Юркин, - мы бросились на знаменитый газетный клич "конвеер" без разума и головы, до тех пор, пока не погиб хлеб". "Разум и голова" были тут ни при чем: противников "конвейера", как пояснил далее Юркин, обвинили в правом уклоне60.

Между тем Сталин исходя из сравнительно неплохого урожая 1930 г. даже не дожидаясь, когда зерно будет убрано в амбары, в докладе на XVI съезде партии заявил об огромных преимуществах

колхозного строя, благодаря которому успешно разрешается зерновая проблема61. Руководствуясь данной оценкой, директивные органы увеличили государственные планы хлебозаготовок на 1930 и 1931 гг. более чем в два раза по сравнению с 1928 г. Выполнение их означало искусственное завышение товарности колхозов и совхозов, подрывало основы зернового хозяйства страны и материального благосостояния производителей. Мало того, широкое распространение в этот период получили дополнительные ("встречные?) планы, предъявляемые хлеборобам после выполнения основных. В таких условиях вполне естественным становилось противодействие крестьян хлебозаготовительным органам, утаивание от них части выращенного урожая, его расхищение. Поэтому "р,ост товарности зернового производства" обеспечивался с помощью принуждения и насилия, применявшихся в отношении колхозов и единоличных хозяйств, не выполнявших планы хлебозаготовок.

Уже первый год сплошной коллективизации начался в условиях серьезных продовольственных трудностей, обусловленных последствиями самой коллективизации, а также прошедшими в 1928"1929 гг. хлебозаготовками, усугубленных плохим урожаем вследствие засухи в основных зернопроизводящих районах страны. Колхозцентр был завален сообщениями о фактах голода крестьян в Казахстане, Сибири, на Средней и Нижней Волге, в Татарии, Башкирии, на Северном Кавказе, в ряде районов Украины. Например, в Семипалатинском, Актюбинском, Павлодарском округах было учтено 109,8 тыс. голодающих; в восьми районах Балашовского, Аткарского, Сталинградского округов Поволжья не имели хлеба более 147 тыс. крестьянских хозяйств62. В Шахтинском, Черноморском и Ставропольском округах Северо-Кавказского края в города на заработки и в поисках продуктов ушло 10-17 % населения. Из-за отказа колхозников работать до выдачи продовольствия пришлось распустить ряд колхозов63.

В телеграммах и записках на имя зампредседателя ОГПУ Г. Г. Ягоды также сообщалось о голоде крестьян в Сибири, Казахстане, Поволжье, на Северном Кавказе, Украине. Крестьяне даже просили забрать у них весь хлеб и посадить на такой же паек, как в городе; требовали: "верните кулаков, они нас накормят"64. Так, например, о продзатруднениях в Сталинградском округе Нижне-Волжского края указывалось в докладной записке полномочного представителя ОГПУ по НВК Каширина и начальника информа

ционного отдела (ИНФО) ПП ОГПУ Илистанова от 28 января

1930 г.65 Об этом же шла речь в датированной 3 апреля 1930 г.

спецсводке - 27 ИНФО ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю66.

Положение еще больше ухудшилось к началу мая 1930 г. В это время, по сообщениям информаторов ОГПУ, в ряде районов Пугачевского, Камышинского, Вольского округов Нижне-Волжского края, в Республике немцев Поволжья (АССР НП), а также в Мордовской области и Оренбургском округе Средне-Волжского края на почве голода были "отмечены случаи опухания детей и взрослых". Более того, в Пензенском округе СВК наблюдались "отдельные случаи голодной смерти детей"67.

Не лучше складывалась ситуация в Северо-Кавказском крае. О "продовольственных и кормовых затруднениях" в крае также сообщалось в многочисленных сводках ОГПУ68. В этом плане показательной является справка ИНФО ОГПУ о продовольственных затруднениях на Северном Кавказе и в других регионах страны от 18 июня 1930 г. В ней говорилось, что на Северном Кавказе продовольственные затруднения "приобретают все большее распространение, особенно в неурожайных районах Ставрополья, Сальского и Кубанского округов", где на "почве питания суррогатами" зарегистрированы многочисленные случаи опухания от голода и отдельные случаи голодной смерти"69.

Продовольственные трудности стали одним из важнейших факторов крестьянского сопротивления коллективизации в начале 1930 г. заставившего власть пойти на временные уступки70.

Так же голодно, несмотря на, казалось, достаточные запасы хлеба в стране вследствие хорошего урожая 1930 г. начинался 1931 год. Из многих районов шли тревожные сигналы о серьезных продовольственных трудностях сельского населения. Так, в начале

1931 г. в секретной телеграмме руководства Средне-Волжского

края Сталину и В. М. Молотову было сообщено о голоде, насту-

пившем в ряде районов края. В другой телеграмме, датированной

февралем 1931 г. направленной Молотову и наркому Наркомата

снабжения СССР А. И. Микояну, указывалось, что в шести лево-

бережных районах края и в Ипатьевском районе Мордовской авто-

номной области "в результате, с одной стороны, большого недоро-

да, а с другой стороны, проведенных хлебозаготовок" положение

оказалось ?чрезвычайно тяжелым". "Во всех этих районах, - го-

ворилось в телеграмме, - в половине сел население [...] употребля-

ет в пищу разные суррогаты. В отдельных районах, особенно в

Мордовской области (Ипатьевский район), на почве недоедания

развиваются эпидемии тифа и других болезней, и в настоящее время больницы переполнены больными"71.

В редакции центральных газет шли многочисленные письма колхозников о тяжелом продовольственном положении, сложившемся в деревне в начале 1931 г. Вот выдержка из одного из них, полученного в марте 1931 г. редакцией газеты "Социалистическое земледелие" из села Алгай Новоузенского района Нижней Волги: "Вы хорошо пишете обо всем. У нас, дескать, в СССР все хорошо, строятся заводы, растет сельское хозяйство, крепнут колхозы и совхозы, но мы просим взглянуть во внутрь всего этого. Мы находимся в колхозе второй год. Был у нас недород, и сейчас толпы оборванных, полуголодных людей весь день толпятся и просят одежды и хлеба. Находясь уже в колхозе, мы добили скотину, много подохло от бескормицы, остальная взята на мясозаготовки. Никто этого почему-то не замечает... Мы видим, как у крестьян бедняков и середняков отнимают последнюю овцу, а потом ее губят. Твердые задания дают беднякам, тащат последнюю телку. Люди дышат огнем, проклинают самого т. Сталина, который создал эту скорбь"72.

Основными причинами возникших трудностей в других, подобных этому крестьянских письмах назывались хлебозаготовки, массовая гибель скота в колхозах и единоличных хозяйствах из-за "перегибов" в коллективизации. Причем, как следует из приведенного отрывка, нередко ответственность за это возлагалась крестьянами на руководство страны и лично И. В. Сталина.

1931 год стал годом вовлечения в колхозы основной массы крестьянских хозяйств: в зерновых районах - до 78 %, в целом по СССР - более 50 %73. Главными причинами, толкавшими единоличников в колхозы, обусловивших "новый подъем" колхозного строительства, были непосильные, фактически разорявшие их хозяйства налоги и задания по поставкам сельскохозяйственной продукции, а также страх перед раскулачиванием. Налоги, госпоставки, раскулачивание составляли единую цепь, с помощью которой затаскивали крестьян в колхозы, лишая их какой-либо альтернативы.

Раскулачивание, или так называемая политика "ликвидации кулачества как класса", стало одним из самых тяжких преступлений сталинского режима, в значительной степени обусловившим трагедию 1933 г. Как известно, призыв к политике "ликвидации кулачества как класса" был провозглашен Сталиным в декабре 1929 г. в речи на конференции аграрников-марксистов, объявившей о "настоящем наступлении на кулачество"74. К этому времени,

накануне сплошной коллективизации, 21 мая 1929 г. СНК СССР определил признаки кулацких хозяйств, достаточно расплывчатые и неопределенные, которые были несколько уточнены при разработке Закона о едином сельскохозяйственном налоге на 1930 г.75

Политика ликвидации кулачества, наиболее активно проводившаяся в начале 1930 г. привела к тому, что большинство кулацких хозяйств (если даже исходить из признаков, обозначенных в постановлении ЦК), прекратили свое существование. В таких условиях выявление новых кулацких хозяйств становилось нелегкой задачей для финансовых органов, которым перешла пальма первенства при определении социальной принадлежности крестьянских дворов. Однако термин "р,аскулачивание" применительно к периоду после февраля 1930 г. неправомерен, поскольку кулака в деревне после массовой чистки начала 1930 г. уже не было не только как класса, но и как социального слоя. В 1931 г. "р,аскулачивали" и ликвидировали, как правило, зажиточных крестьян и середняков, даже некоторых бедняков, заподозренных в сочувствии кулакам и противодействии властям, получивших ярлык "подкулачников".,

В конце 1930 г. ЦИК и правительство сделали попытку в Законе о едином сельскохозяйственном налоге на 1931 г. по-новому определить признаки кулацких хозяйств. Однако, по свидетельству М. И. Калинина, они не увенчались успехом, так как "старые признаки кулачества почти отпали, новые не появились, чтобы их можно было зафиксировать"76. Поэтому выход из этого тупика был найден такой: постановлением ЦИК и СНК СССР от 23 декабря 1930 г. местным Советам предписывалось самим устанавливать признаки кулацких хозяйств "применительно к местным условиям?77. Типичным в этой связи является постановление Северо-Кавказского крайисполкома от 1 января 1931 г. дополнившего признаки кулацких хозяйств такими, как получение дохода от занятия извозом, содержание постоялого двора и чайного заведения и т. п.78 При таком подходе социальные грани между кулачеством и зажиточными слоями крестьянства размывались, на первый план выступали имущественные различия.

По указанию правительства, Наркомфин СССР и его органы на местах устанавливали численность и удельный вес крестьянских хозяйств, подлежащих "индивидуальному обложению? (то есть кулацких). Постановлением СНК СССР от 23 декабря 1930 г. было дано указание районам, не завершившим сплошную коллективи

зацию, выявить не менее 3 % таких хозяйств79. Руководители районов, отстававших в выявлении кулацких хозяйств, обвинялись в проведении "правооппортунистической линии", а нередко и отдавались под суд. На всем протяжении 1931 года финансовые органы продолжали ревностно "выявлять" и "д,овыявлять" кулацкие хозяйства. По данным весенней переписи колхозов 1931 г. 26,6 % всех колхозов страны исключили "кулацкие хозяйства", в том числе в Нижне-Волжском крае - 68,9 %, в Средне-Волжском крае - 45,3, на Северном Кавказе - 21,5 % колхозов80. Причем с юридической точки зрения это были уже бывшие кулацкие хозяйства.

Исключенные хозяйства немедленно облагались индивидуальным налогом, а если они не в состоянии были его уплатить, против них применялись репрессивные меры, вплоть до выселения в отдаленные районы страны. В 1931 г. было выявлено и обложено индивидуальным налогом 272,1 тыс. крестьянских хозяйств, в первой половине 1932 г. - 80 тыс.81

Осенью 1930 г. возобновилось выселение раскулаченных крестьян. Общее руководство и контроль осуществляла созданная в марте 1931 г. Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) во главе с А. А. Андреевым. В целом по СССР на протяжении 1930 г. было раскулачено и выслано в отдаленные районы страны 115 231 крестьянская семья, в 1931 г. - 265 795, а всего за два года - 381 026 семей. Основная часть спецпереселенцев направлялась в малонаселенные, часто почти не пригодные для жизни районы. К январю 1932 г. в этих районах было расселено около 1,4 млн человек, в том числе на Урале - 540 тыс. в Сибири - 375 тыс. в Казахстане - более 190 тыс. в Северном крае - свыше 130 тыс.82 Среди депортированных оказались и многие крестьянские хозяйства, отнесенные к третьей категории (подлежащие расселению в пределах районов проживания), поскольку в ряде случаев не было возможности выделить им землю вне колхозных полей. Большинство из них работали на лесоповале, в горнодобывающей промышленности, меньшая часть использовалась в сельском хозяйстве. По примерным оценкам, от четверти до трети депортированных крестьян погибли в "кулацкой ссылке".,..83

Политика "ликвидации кулачества как класса" была важнейшим фактором осуществления сплошной коллективизации. Причем осуществлялась она не на основе сплошной коллективизации, как утверждал Сталин, а значительно опережала ее, стимулируя последнюю экономически и психологически. В частности, эконо

мически раскулачивание "укрепляло" материальную базу колхозов, так как средства производства и имущество раскулаченных семей поступали в колхозный фонд или даже отдельным бедняцко-середняцким хозяйствам. Психологически оно являлось фактором "последнего предупреждения" и устрашения единоличников.

Политика раскулачивания нанесла колоссальный урон сельскому хозяйству, лишив деревню тысяч самых опытных хлеборобов-тружеников. Как очень верно и образно выразился А. И. Солженицын, искореняли "самых трудолюбивых, распорядливых, смышленых крестьян, тех, кто и несли в себе устойчивость русской нации"84. В общей сложности искоренили около 6 млн человек. Из них более 400 тыс. были высланы в отдаленные районы страны, большинство остальных "самораскулачились" - бросив все имущество, перебрались в город85.

Нажим на крестьян был столь силен, что задания по коллективизации, установленные Декабрьским пленумом 1930 г. и Январской 1931 г. сессией ЦИК на весь 1931 г. были выполнены уже весной. "В итоге весны 1931 года, - отмечалось в резолюции Июньского пленума ЦК ВКП(б) 1931 года, - коллективное движение одержало решающие победы в большинстве районов и областей по основным отраслям сельского хозяйства СССР?86. "Завершена коллективизация в основных зерновых районах [...], колхозное крестьянство уже превратилось в центральную фигуру земледелия, колхозы стали основными производителями не только в области зерна, но и важнейшего сельскохозяйственного зерна", - оптимистически звучало в данной резолюции87.

О том, что подобный результат стал следствием административного нажима на крестьян, свидетельствуют многочисленные документы, в том числе факты, приведенные в докладе инструктора ЦИК СССР Н. И. Короткова. Побывав в Сосновском районе ЦЧО в связи с проверкой жалоб крестьян, посланных на имя Калинина, он пришел к следующему выводу: "По своему характеру и глубине ошибки превосходят даже ошибки 1929-1930 гг. [...] Сплошная коллективизация, как правило, проводилась в жизнь независимо от результатов голосования крестьян. В селе Зеленом почти все единоличники при голосовании воздержались, никто не голосовал ни за, ни против коллективизации". Тем не менее президиум собрания объявил: "Раз голосующих против нет, сплошная коллективизация принимается". Если же единоличники упорствовали, применялись "всевозможные репрессии" - под разны

ми предлогами у них отбирали лошадей, коров, фураж, вплоть до усадебной земли. По мнению инструктора, во всех сельсоветах Со-сновского района не было создано никаких предпосылок для коллективизации. И тем не менее партийные ячейки проводили курс "на 100 % коллективизацию?88. Точно такая же ситуация была зафиксирована национальным бюро Колхозцентра в ряде районов Казахстана, Татарской АССР, автономных областей и республик Поволжья и Северного Кавказа89.

Наспех созданные колхозы оказались в чрезвычайно сложном положении. В них была слаба организация производства, не отлажен механизм учета и распределения труда. В результате раскулачивания деревня лишилась наиболее умелых, знающих хлеборобное дело крестьян, способных возглавить колхозы. Поставленные сверху взамен этих потенциальных руководителей и специалистов общественного хозяйства так называемые рабо-чие-двадцатипятитясячники умели лишь давать команды и слепо проводить спущенные сверху директивы. Такая ситуация была вполне закономерна, так как городские жители в силу объективных причин не могли научить крестьян лучше, чем они могут сами, сеять и убирать хлеб, работать на земле. Показательно в этом плане свидетельство старожила села Солодушино Николаевского района Волгоградской области В. Н. Литвинова. "Были двадцатипятитысячники, они ничего не разбирали. Спрашивали: "Почему просо сеете, а почему сразу пшено не сеете"", - вспоминал он90. Не только двадцатипятитысячники руководили колхозами, но и выдвиженцы из числа бедноты, партийно-комсомольского актива. Их подбор осуществлялся партийными органами по принципу политической благонадежности и способности кандидатов беспрекословно исполнять распоряжения сверху. Причем способность председателя колхоза обеспечить выполнение директив вышестоящих органов была главным критерием оценки его деятельности. А поскольку главная задача любого новоиспеченного председателя - выполнение колхозом государственных поставок сельхозпродукции, то их положение было незавидным. Их безжалостно снимали с работы в случае невыполнения колхозом плана и на их место назначали других, более решительных. Поэтому в первые годы колхозной жизни текучесть кадров была массовым явлением во всех регионах страны. Так, например, по сообщению инструктора Президиума ВЦИК М. И. Чинчевого, в 1931 г. по Репьевскому сельскому Совету Сердобского района Нижне-Волжского края за год сменилось 24 председателя и 15 председателей сельсовета91.

В ходе сельскохозяйственных кампаний 1931 г. основная ставка местным руководством была сделана на административное принуждение колхозников. Насильно загнав большинство из них в колхозы, местные руководители нередко вели себя по отношению к ним как самые настоящие помещики-крепостники. Трудно в это поверить, но в 1931 г. в период весенней посевной в советских колхозах пороли крестьян, как в незапамятные времена крепостного права! Такие факты имели место в Колышлейском, Романовском, Турковском, Бековском, Самойловском и других районах Нижне-Волжского края. Порки колхозников организовывали состоявшие из местных активистов так называемые "Союзы для борьбы за дисциплину". Пользуясь безнаказанностью и попустительством со стороны вышестоящего районного руководства, активисты "Союзов" пороли колхозников за опоздание на работу, за огрехи в пахоте, за поломку инвентаря, за плохой уход за лошадьми, за то, что "отбил чужую жену", пришел на работу в валенках, просто "г,улял на улице" и т. д. Порка, как указывают документы, обычно происходила следующим образом: "Присужденного силой клали на землю и били ладонью, ложкой, а чаще вожжами, ремнем, прутьями [...], били мужчин и женщин"92. Наряду с порками отдельные сельские активисты куражились над людьми и другими способами. Например, в колхозе села Колычеве Турковского района Нижне-Волжского края женщин-колхозниц принуждали целоваться с дурачком, которого предварительно "заставляли целовать лошадь"93. Конечно, все эти факты были проявлением крайности и местного самодурства, и их организаторы привлекались к ответственности. Но они передают ту атмосферу административного произвола и бесправия, которая царила в колхозной деревне в рассматриваемый период.

Трагическим по своим последствиям стало еще одно нововведение - принудительное обобществление коров и личного скота колхозников. Источником этого беззакония стало постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 30 июля 1931 г. "Оразвертывании социалистического животноводства", в котором выдвигалась ?центральная задача ближайшего времени в области сельского хозяйства" - добиться в 1931-1932 гг. решительного перелома в развитии животноводства путем создания колхозных ферм и увеличения поголовья скота в совхозах94. Таким образом была разработана и стала проводиться в жизнь авантюристическая программа "большого скачка" в животноводстве, нацеленная на то, чтобы за один-два года на базе общественного хозяйства решить живот

новодческую проблему. На практике все это вылилось в банальную реквизицию скота с крестьянских подворий. Повсеместно у отказывавшихся обобществлять скот колхозников его отбирали силой: взламывали замки на скотных дворах, загоняли на общий двор коров колхозников, пасшихся вместе с общественными. Когда же колхозники требовали вернуть отобранный скот, им выдавали квитанции о том, что скот обобществлен или сдан заготовителям95. Все эти акции были грубейшим нарушением 4-й статьи примерного Устава сельскохозяйственной артели.

Ответом на такого рода действия стали массовые выходы крестьян из колхозов с требованием вернуть им скот, инвентарь, часть посевов. Крестьяне уничтожали скот, подрывая тем самым основы не только животноводства, но и продовольственной безопасности. По данным Наркомзема СССР, в колхозной деревне повсеместно происходил "массовый убой молочного скота и разбазаривание рабочих лошадей". Базары и городские рынки были переполнены рогатым скотом и лошадьми. Были зарегистрированы случаи "оставления лошадей на постоялых дворах в уплату за ночлег". Не продав на базаре и не желая просто так отдать скот колхозу, крестьяне нередко бросали его на дороге, в поле, прикрепляя к брошенным лошадям и быкам надписи: "Ничьи, кому нужно - берите"96.

"Новый подъем" колхозного движения едва дотянул до осени 1931 г. С конца года повсеместно начались массовые выходы из колхозов, а пик их пришелся на начало 1932 г. когда число коллективизированных хозяйств в РСФСР сократилось на 1370,8 тыс. а на Украине - на 41,2 тыс.97

Важнейшим фактором спада колхозного движения в конце 1931 - начале 1932 гг. наряду с авантюрным обобществлением скота стала хлебозаготовительная кампания, еще более жесткая и циничная, чем все предшествующие. Именно ее результаты в значительной степени предопределили ситуацию 1932 г. и голодомор 1933 г.

1931 год выдался не совсем благоприятным по погодным условиям. Хотя не такая сильная, как в 1921 г. но все же засуха поразила пять основных районов Северо-Востока страны (Зауралье, Башкирию, Западную Сибирь, Поволжье, Казахстан). Это самым негативным образом сказалось на урожайности и валовых сборах зерновых хлебов. В 1931 г. был получен пониженный урожай зерновых, 690 млн ц (в 1930 году - 772 млн ц)98. Однако государственные заготовки хлеба не только не были сокращены по сравне

нию с урожайным 1930 г. но даже повышены. В частности, предусматривалось изъятие из деревни 227 млн ц зерна по сравнению с 221,4 млн ц в 1930 г." Например, для пораженных засухой Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев план хлебозаготовок составил соответственно 145 млн пудов и 125 млн пудов (в 1930 г. они равнялись 100,8 млн пудов и 88,6 млн пудов)100.

Таким образом, не считаясь с тяжелым организационно-хозяйственным состоянием колхозов, усугубившимся недородом, сталинское руководство установило рекордные планы хлебозаготовок за все годы Советской власти. Загнав крестьян в колхозы, он рассчитывало теперь выжать из них как можно больше хлеба.

Хлебозаготовки 1931 г. оказали важнейшее влияние на темпы сплошной коллективизации в основных зерновых районах СССР. Для единоличных хозяйств устанавливались повышенные ("твердые?) задания по обязательной сдаче государству хлеба. За невыполнение их широко применялось раскулачивание. У единоличников конфисковывали имущество, выселяли за пределы района и края, осуждали по ст. 61 УК РСФСР101. В этих условиях вступление в колхоз было едва ли не единственным способом избежать раскулачивания и репрессий. Причем местные власти не скрывали того, что политика хлебозаготовок и политика коллективизации неразрывно связаны между собой и стимулируют друг друга. Например, в постановлении президиума Нижне-Волжского крайисполкома от 31 июля 1931 г. говорилось: ?Хлебозаготовки должны на деле обеспечить дальнейшее закрепление коллективизации, поднять ее на высшую ступень, содействовать полному завершению коллективизации и окончательной ликвидации кулачества как класса"102.

Начавшаяся уборочная кампания 1931 г. сразу же показала, что спущенные сверху планы были завышены и нереальны для выполнения, наносили огромный ущерб интересам колхозов. Например, в Республике немцев Поволжья, по сообщению ОГПУ АССРНП, планы оказались "выше обмолоченного хлеба"103. Завышенный характер хлебозаготовительных планов особенно очевидным был для руководителей колхозов и различных уполномоченных районного и более высокого звена. Им сразу стало ясно, что в случае выполнения плана их хозяйства останутся без продовольственного и семенного зерна. Поэтому многие из них сразу же стали сигнализировать в вышестоящие органы о нереальности планов, а в ряде случаев и противодействовать их выполнению. Например, в селе Воскресенка Федоровского кантона Республи

ки немцев Поволжья колхозное правление во главе с председателем Гусевым "активно противодействовали сдаче хлеба". "План селу дан нереальный, хлеба больше сдавать не будем, иначе население помрет с голоду", - заявляли они104.

В то же время планирование хлебозаготовительных планов осуществлялось на основе данных о размерах посевных площадей, которые направлялись региональной властью в вышестоящие органы планирования. И здесь свою негативную роль сыграла политика "подстегивания" коллективизации, когда местные власти в угоду Центру стремились "отрапортовать об успехах" и нередко, чтобы удержаться на своих постах, шли на прямой обман и приписки. Так, например, в письме писателя В. П. Ставского в редакцию газеты "Известия", датированном 28 марта 1931 г. о посевной кампании на Северном Кавказе приводились следующие факты: "По данным крайфинуправления приписки посевных площадей составили 900 тысяч га. [...] Край "наврал Центру!". [...] эти данные, преувеличенные, легли в основу всех дальнейших расчетов, в частности хлебозаготовительных... На самом деле рост посевов в крае был 7-9 %. Так же было и в других областях, скажем, на ЦЧО или Нижней Волге"105.

У многих участников хлебозаготовительной кампании 1931 г. возникало сомнение, что такие планы могли быть одобрены центральной властью. Уж больно они были похожи на происки классового врага, решившего развалить молодые колхозы. В этой связи в августе 1931 г. на слете районного актива в г. Балашове Нижне-Волжского края районный уполномоченный по хлебозаготовкам Н. С. Чиркунов в своем выступлении представил цифры, убедительно подтверждающие нереальность плана хлебозаготовок в закрепленных за ним колхозах. Он прямо заявил, что эти планы больше похожи на "г,рабеж крестьянства", так как после их выполнения колхозы останутся без хлеба, семян и фуража, что приведет к срыву весенней посевной. Такое планирование, по его мнению, могли осуществить только вредители. Чиркунова исключили из партии и сняли с должности заведующего Балашовского педагогического техникума106. Все попытки председателей колхозов и других низовых советских и партийных работников оспаривать перед краевым руководством планы хлебозаготовок заканчивались в лучшем случае строгим предупреждением, в большинстве же - снятием с работы и исключением из партии. На уровне местного районного и сельского руководства все разговоры о нереальности планов были запрещены. А нарушители запрета, как правило,

объявлялись "оппортунистами" и "проводниками антипартийной кулацкой линии". В официальных заявлениях региональные руководители не ставили под сомнение контрольные цифры хлебозаготовок. Местным советским и партийным органам следовало выполнять их невзирая на погоду.

В то же время краевые и республиканские власти, решительно пресекая все движения снизу, осознавали сложность ситуации и пытались доказать ее перед ЦК партии и Советским правительством. В частности, руководство Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев неоднократно обращалось в ЦК ВКП(б) и СНК СССР с просьбами снизить план хлебозаготовок, мотивируя эти просьбы резко ухудшившимися в процессе уборки климатическими условиями, а также катастрофическим положением с тяглом107. Подобные же просьбы шли и из других регионов. В этом плане типична докладная записка секретаря Средне-Волжского крайкома ВКП(б) М. М. Хатаевича и председателя крайисполкома Брыкова в Наркомснаб и Наркомзем СССР от 26 августа 1931 г. В ней говорилось: "В 23-х из 35 районов Левобережной части нашего края полностью в текущем году погибли от засухи и суховея все посевы овса. <...> Состояние живой тягловой силы в левобережной части нашего края в данный момент крайне тяжелое. Вследствие истощения, вызываемого очень большой загрузкой и крайним недостатком концентрированных кормов, от 15 до 25 % лошадей по Левобережью в данный момент не может быть использовано ни на какой работе. Сильно увеличился падеж лошадей от менингита... являющегося результатом крайнего истощения, вызванного перегрузкой и недостатком питания..."108

О реакции Сталина на просьбы региональных руководителей о снижении плана хлебозаготовок можно судить по его репликам и выступлениям на проходивших в это время пленумах ЦК партии, директивам местным партийным органам в связи с хлебозаготовками.

Так, например, 30"31 октября 1931 г. состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором заслушивались сообщения секретарей местных партийных организаций (С. В. Косиора, Б. П. Шеболдаева, И. М. Варейкиса, М. М. Хатаевича, В. В. Птухи и др.) о ходе выполнения плана хлебозаготовок. Просьбы секретарей Средне-Волжского и Нижне-Волжского крайкомов о сокращении хлебозаготовок в связи с недородом (при этом приводились конкретные данные об урожайности) Сталин отверг в резкой форме, поиронизировав над тем, "какими точными в последнее время" стали се

кретари, приводя данные об урожайности. А присутствующий на пленуме нарком Микоян, непосредственно отвечавший за снабжение населения продуктами питания, подводя итоги заслушанным сообщениям, подчеркнул: "Вопрос не в нормах, сколько останется на еду и пр. главное в том, чтобы сказать колхозам: "в первую очередь выполни государственный план, а потом удовлетворяй свой план""109.

Вскоре после Октябрьского пленума первоначальные планы хлебозаготовок были несколько снижены. Но это снижение не было принципиальным, планы по-прежнему оставались чрезвычайно напряженными110. Они должны были выполняться, невзирая ни на какие причины. Виновных в срыве хлебозаготовок ожидали самые суровые меры наказания. Об этом прямо было указано в телеграмме Сталина и Молотова крайкомам и обкомам партии от 5 декабря 1931 г. В ней к колхозам, не выполнившим план хлебозаготовок, предписывалось применять такие репрессивные меры, как досрочное взыскание всех кредитов, прекращение обслуживания МТС, принудительное изъятие имеющегося зерна, включая семенное, "не останавливаясь перед продажей государству всех фондов таких колхозов"111. Таким образом, давление на колхозную деревню шло с самого верха. Сталин и его ближайшее окружение несли личную ответственность за все действия местных властей по реализации решений и их трагические последствия.

А то, что эти решения обрекали деревню на голод, - было очевидно. И одним из примеров, подтверждающих эту мысль, стало дело бывшего секретаря Челно-Вершинского райкома партии Средне-Волжского края Ткачева. По его указанию в районной газете была опубликована та самая секретная телеграмма Сталина и Молотова от 5 декабря 1931 г. о хлебозаготовках. Этим необычным шагом секретарь райкома решил объяснить районному активу и рядовым колхозникам причины, вынуждавшие руководство района "фактически подчистую выгребать хлеб из деревни". Он не желал, чтобы колхозники посчитали его "вредителем", по вине которого в колхозах берут хлеб "д,о основания". Он не виноват в этом! Такая директива дана району ЦК ВКП(б) и Советским правительством. Поэтому секретарь райкома снимает с себя ответственность за все последствия, которые возникнут в районе после выполнения плана хлебозаготовок. Решением бюро Средне-Волжского крайкома партии от 16 декабря 1931 г. Ткачева за попытку "перевалить в глазах колхозников Челно-Вершинского района ответ

ственность за серьезные меры нажима, которые надо было в районе принять в целях усиления хлебозаготовок, на партию в целом и на ее Центральный комитет" сняли с занимаемой должности и исключили из партии112.

14 января 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает постановление, которое требует от регионов проведения сверхплановых хлебозаготовок: "Обязать нац. ЦК, крайкомы и обкомы по выполнении установленного для области (края, республики) годового плана хлебозаготовок продолжать заготовки сверх плана... Весь хлеб, заготовленный сверх годового плана, за исключением 40 %-го отчисления, зачислять в централизованные ресурсы"113.

Подобные директивы центра не оставляли местной власти выбора в применении средств для их выполнения. Поскольку к декабрю 1931 г. в счет хлебозаготовок был вывезен уже весь хлеб, то их продолжение означало изъятие у колхозов хлеба, выданного на трудодни в качестве аванса или оставленного на семена. Подобная акция могла иметь успех лишь при условии широкого применения принудительных и репрессивных мер. Так и случилось. Зимой 1931-1932 гг. повсеместное распространение получили обыски, проводимые сельскими активистами, уполномоченными по хлебозаготовкам в домах колхозников и единоличников. Специально составленные из их числа так называемые штурмовые бригады, нередко с участием "милиционера с винтовкой", "д,нем и ночью" производили обыски, "не разбираясь, бедняк, середняк или зажиточный" и забирали обнаруженное зерно114. Так, например, по сообщению работника ОГПУ, в селе Н. Буяне Красноярского района Средне-Волжского края "председатель колхоза Тамбовцев и председатель сельсовета арестовали 8 колхозников". В том числе была арестована "беднячка-колхозница? Шерстнева, мать шести детей, у которой в ходе обыска был "отобран последний хлеб". В колхозе Ново-Котласского сельсовета Чаадаевского района того же края председатель колхоза Зотов избил, арестовал на трое суток и оштрафовал на 30 рублей колхозника Казакова за то, что он осмелился просить хлеба "за выработанные трудодни". Хлеба не было, так как он ушел в счет хлебозаготовок115.

Принудительный характер хлебозаготовок не мог не вызвать негативной реакции со стороны крестьян. Они прекрасно понимали, что эти хлебозаготовки оставят их без хлеба. Показательно в этом плане донесение начальника ОГПУ Республики немцев Поволжья Адамовича в центр о настроениях крестьян Немецкой республики осенью 1931 г. "Голод будет еще хуже, чем в 1921 году.

У крестьянина нет ничего, хлеб весь сдали, скотину тоже забрали", - шли разговоры в селениях АССРНП116.

Осознавая последствия, крестьяне пытались противодействовать хлебозаготовкам имеющимися в их распоряжении средствами. В ходе хлебозаготовительной кампании 1931 г. на почве недовольства хлебозаготовками, продовольственным положением и принудительным обобществлением скота во всех регионах страны имели место факты массовых выступлений, так называемых "волынок". Средством защиты своих интересов стало неорганизованное отходничество, убой и продажа скота, отказ единоличников от засева полей под новый урожай. Особенно активными эти выступления стали с осени 1931 г. когда в полной мере проявились негативные последствия хлебозаготовок и коллективизации в целом. Именно с этого времени в деревне резко усиливается недовольство крестьян своим материальным положением117. Например, в селе Воскресенка Федоровского кантона АССРНП 26 сентября 1931 г. женщины-колхозницы попытались помешать вывезти из колхоза хлеб. Около 100 человек сбежались к колхозному амбару, где шла погрузка хлеба на фуры и в категоричной форме заявили: "Мы вывозить хлеб не дадим, вы хотите нас поморить с голоду!? Женщины также потребовали освободить арестованных за невыполнение плана хлебозаготовок председателя колхоза и председателя сельского Совета. Выступление было разогнано с помощью милиции, инициаторы и активные участники подверглись аресту118.

Массовым явлением в зерновых районах стали факты укрытия зерна единоличниками, их бегство из селений, отказ от выполнения плана засева своих участков зерновыми культурами. Вот л ишь несколько примеров из уже упомянутой докладной записки начальника ОГПУ Республики немцев Поволжья Адамовича о положении в республике осенью 1931 г. Так, в докладной записке сообщалось, что в Золотовском кантоне массовым явлением было "укрывательство хлеба", который крестьяне прятали "в разных местах, чтобы нашли не всё". В селе Лапоть этого кантона, где 40 % населения составляли единоличники, почти все их дома "были заколочены наглухо", сами они, "чтобы не беспокоили разные комиссии", днем находились "в садах, в лесу, в поле", а на ночь заходили в дом ?черным ходом" или влезали в окно, ночевали в сараях, спали "в забитом доме и под замком". Ежедневно из селений Золо-товского кантона выезжало "по 100 - 200 хозяйств". В другом кантоне республики, Мариентальском, как сообщалось в записке, настроение населения было "паническое". Единоличники, бедняки,

середняки прятали хлеб, "боясь, что отберут весь", не хотели больше сеять, отдельные семейства "без ведома сельсовета" оставляли дом, инвентарь и уезжали119.

Судя по документам, изъятия зерна "под гребенку" зимой 1931-1932 гг. вызывали протест не только у рядовых колхозников и единоличников, но и районных руководителей, озабоченных за положение вверенного им в управление населения. Чтобы не допустить голода, они пытались оставить часть зерна на внутреннее потребление, санкционируя его раздачу колхозникам в счет заработанных ими трудодней. Кроме того, они руководствовались положением об оставлении в районе 40 % зерна из заготовленного сверх плана. Результаты данных действий хорошо видны на примере Нехаевского района Нижне-Волжского края. 3 февраля 1932 г. бюро ВКП(б) и президиума крайисполкома НВК исключило из партии и отдало под суд секретаря Нехаевского райкома Мартынова, председателя райисполкома Родионова и председателя райколхозсоюза Гудко "за обман партии и государства", выразившийся в срыве плана хлебозаготовок из-за "оппортунистической практики" "авансирования колхозников"120.

План хлебозаготовок 1931 г. силами уполномоченных и местных активистов, организовавших ?хлебозаготовительные штурмы", с помощью принуждения и репрессий был выполнен в большинстве регионов СССР. Несмотря на то что в 1931 г. по сравнению с 1930 г. хлебозаготовки уменьшились (например, в Нижне-Волжском крае - на 13,4 %, в Средне-Волжском крае - на 12 %), из деревень было вывезено огромное количество хлеба по отношению к валовым сборам. На Нижней Волге, например, в счет хлебозаготовок отправили половину урожая, на Средней Волге - почти 40 %. В то же время сами валовые сборы зерновых снизились по сравнению с 1930 г. соответственно на 27,8 и на 22,4 %121.

Это означало, что в заготовки ушел хлеб, предназначенный для продовольственного обеспечения крестьянских семей и на семена. Оставшийся в деревне хлеб не мог обеспечить необходимых минимальных потребностей в нем миллионов крестьян до нового урожая. Например, по официальным отчетам колхозов Нижне-Волжского края, составлявших 65 % общего их числа в крае, в 1931 г. на одно хозяйство было выдано 450 кг хлеба122. Всего в колхозах края в 1931 г. поданным сельскохозяйственного налога, насчитывалось 605 409 хозяйств с населением в 2698,2 тыс. человек. Если рассчитать на все колхозное население Нижней Волги количество хлеба, выданного ему в 1931 г. за работу в колхозах, исходя из отчетных

данных 65 % колхозов края, то окажется, что на одного человека могло быть выдано не более 101 кг зерна. Это значит, что до следующего урожая каждый член колхозной семьи мог употребить в сутки всего 280 г хлеба. По принятым же нормам хлебного потребления на одного сельского жителя региона в 1920-е гг. приходилось в среднем 210 кг зерна в год, или 575 г в сутки123.

Следует отметить, что хлеб, оставленный в колхозных деревнях в счет оплаты заработанных колхозниками трудодней, включил в себя количество хлеба, израсходованного на общественное питание во время полевых работ. Это означает, что на руки колхозникам выдали из указанного в колхозных отчетах хлеба еще меньше или вообще не выдали, так как он уже был съеден в ходе уборочной кампании. Кроме того, часть этого заработанного на трудодни хлеба вернулась в государственные закрома в ходе кампании по засыпке семян под урожай 1932 г. Особенно это касается единоличников, которых принудительно заставляли создавать семенные фонды в ущерб продовольственным запасам семьи. В 1931 г. в ходе хлебозаготовительной кампании колхозы и единоличные хозяйства свезли на элеваторы не только товарное, но и значительную часть продовольственного зерна. Попытки местного руководства протестовать против подобной практики и завышенных планов хлебозаготовок оказались безрезультатными из-за жесткой позиции Сталина и его ближайшего окружения. Итогом всего этого стали серьезные продовольственные трудности и местами голод в основных аграрных районах страны зимой 1931-1932 гг.

О том, что произошло именно так, свидетельствуют многочисленные письма крестьян, адресованные Сталину и другим руководителям государства. Приведем некоторые из них, наиболее типичные.

Колхозник П. Е. Хромоножкин из села Шумейковка Покровского района Средне-Волжского края писал в ноябре 1931 г. Сталину: "В нашем колхозе около 400 членов с семьями, а хлеба намолотили всего около 90 тыс. пуд. Задание по хлебозаготовкам - 85 тыс. пуд. Правление колхоза поставило в известность исполком, но тот предписал безоговорочно выполнять план. Когда сдали 50 % плана, председатель колхоза, видя, что хлеба остается только для собственного потребления, заявил, что колхоз больше не может сдавать хлеб. Исполком снимает этого председателя. Второй председатель сдавал хлеб до тех пор, пока осталось только семенное зерно, а потом отказался. Назначили третьего, который вывез весь хлеб... Колхозникам стали давать 400 г хлеба в день и больше

ничего. А ведь у колхозника есть и семья, которая сидит дома без куска хлеба [...] Дорогой тов. Сталин, Вы должны взгреть тех, кто подрывает авторитет и доверие к партии и Советской власти"124.

Из письма рабочего А. П. Никишина Калинину о положении в колхозе имени рабочих завода Фрунзе Екатериновского сельского Совета Приволжского района Средне-Волжского края: "Под 1931 год была земля вся запахана и весной засеяна, и урожай был ничего, хороший. Пришла уборка хлеба, колхозники урожай сняли благополучно [...], но стали возить государству и вывезли весь хлеб. И в настоящее время колхозники с малыми детьми пропадают с голоду [...]. Народ стал пухнуть с голоду. Колхозники с большим трудом добывают денег, бросают семьи и малых ребят и сами скрываются. И весь мужской пол разъехался, несмотря на то, что в скором будущем наступит весенний посев. Конная сила почти вся пала, на 360 домохозяев осталось 80 лошадей, и те, нынче-завтра, смотрят в могилу. И колхозники, не нынче-завтра, ожидают гибели от голода"125.

"Тов. Сталин, я прошу Вас посмотреть, как в колхозе живут колхозники, - писал колхозник из Татищевского района Нижне-Волжского края. - У нас в Николаевском колхозе колхозники голодают. Хлеба не дают, а заставляют колхозников работать. Несмотря на голод, колхозники все же идут на работу. На общих собраниях нельзя говорить, если станешь говорить, то скажут, что ты - оппортунист"126.

В письме председателя Курганского сельского Совета Ртищев-ского района Нижне-Волжского края Калинину сообщалось: "Согласно плану хлебозаготовок, который был дан более всего валового сбора всех культур в колхозе, сейчас из колхоза вывезен весь хлеб и даже не оставлено ни фунта на площадь в 2305 га семян и фуража для лошадей. Хлеба более месяца не выдавали хорошим колхозникам, пенсионерам и семьям красноармейцев, отчего сейчас даже примерные колхозники, у кого много трудодней, сидят с детьми более двух месяцев на одном картофеле. От этого все бросают на произвол судьбы и разбегаются в разные стороны только для того, чтобы спасти от голодной смерти себя и детей"127.

Вопиющие факты тяжелейшего положения колхозников, с одной стороны, и циничного отношения к ним местных руководителей с другой, были приведены в коллективном письме Калинину 62 членов колхоза имени Блюхера Каменского сельского Совета Самойловского района Нижне-Волжского края: "Колхоз не имеет семенного материала ни одного килограмма [...], на питание не

имеется ни зерна [...], питание колхозников заключается в следующем: корнеплоды, то есть картофель и свекла. И такое питание не у каждого [...]. Некоторые питаются от голода падалью лошадей и свиней, несмотря на то, от какой боли животное погибло. Несколько раз было предупреждено колхозникам, чтобы падаль не ели, но отвечали: "Все равно нам помирать от голода, а употреблять падаль будем, хотя бы и заразная скотина. Или же нас расстреливайте, нам жизнь не нужна". На каждом заседании просим правление ходатайствовать о питании, хотя бы по 100 граммов на едока в день, у кого имеется большое количество трудодней. Но правление посмеется, а особенно предправления с жандармским криком отвечает: "Спасайся, кто может! Хотя бы померли несколько человек, от этого социализм не пострадает""128.

Если Поволжье и другие районы страны поразила засуха, то совсем иная ситуация сложилась в Северо-Кавказском крае. В 1931 г. урожай побил там все рекорды урожайности за годы Советской власти. Он составил приблизительно 69,7 млн ц. Из них государству было сдано 30,6 млн ц, что составило порядка 43 % и втрое превысило показатель 1928 г.129 Но для крестьян радости от такого достижения было мало. В результате выполнения хлебозаготовок оставшегося зерна оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить минимальные потребности крестьян в хлебопродуктах, а скот в фураже130. Для Северного Кавказа сложилась необычная ситуация. Впервые на Кубани, получившей приличный урожай, к началу весны колхозники остались без хлеба. "Мы работаем, но понятия не имеем за что", - заявил в связи с этим один из делегатов Третьей краевой конференции колхозников. "Мы работали целый год, и все, что мы получили за наши труды, - одни трудодни", - замечали другие колхозники131. Многочисленные источники засвидетельствовали факты заболеваний колхозников в начале 1932 г. в районах Дона и Кубани на почве недоедания132.

О начавшемся в 1932 г. голоде на Кубани и в Поволжье шли письма крестьян не только непосредственно "вождям", но и в центральные газеты, в надежде донести до руководства страны трагизм своего положения. Но и эти письма не публиковались и в большинстве своем не рассматривались. Они откладывались в "бюро читки" редакций центральных газет, а затем включались в так называемые "политические сводки неопубликованных писем". Среди них сводки газеты "Известия ЦИК" за февраль - март 1932 г. Приведем некоторые выдержки из них о ситуации в деревне в начале 1932 г:

Аноним:

"Положение Немреспублики нужно признать критическим. В Марксистском кантоне, села Золопурт, Гатунг, Шенень, осталось 20 % населения. Крестьяне оставляют постройки и уходят на заработки, чтобы никогда не возвратиться. У колхозников и единоличников все отобрали, мы не сможем засеять поля, не сможем увеличить стада. Москва должна взять на буксир Немреспублику, накормить население и наказать всех вредителей, которые с плодородной Немреспублики сделали пустыню"133.

Ст. Чамлыкская Северо-Кавказского края, колхозник, красноармеец В.М. Ковальчук:

"Я пишу не как пасующий перед трудностями, не как враг Советской власти, а как человек, который ее завоевал.

В Чамлыкском районе есть один колхоз, по величине второй в крае, выполняющий 300 тыс. пуд. хлебозаготовок, но беда в том, что это социалистическое хозяйство тает, как весенний снег, люди из колхоза бегут кто куда. В колхозе забрали весь хлеб и оставили немножко кукурузы, которой и люди питаются. Это и есть результат неизбежного развала колхоза..."134

Новочеркасский район Северо-Кавказского края. Без подписи.

"Газета "Известия", ответь на вопрос - правда ли, что есть распоряжение, чтоб колхозники все на производство, а на их место поселить иностранцев" Поэтому будто бы власть забирает весь хлеб и не оставляет на пропитание и на посев, чтобы колхозники сами побросали колхозы и ушли на производство...

Мы, колхозники, не верим, чтоб высшая власть забрала у нас весь хлеб, даже семенной... Газета "Известия", не отнимай ты у нас веру в то, что колхозы ведут нас не к погибели, а к лучшей жизни, и что если мы голодаем, не виновата власть, а местные заправилы. Газета "Известия", хочь для грудных бы детей пшеничного хлебушка, хотя бы поесть, а то еще хуже будет"135.

Наступивший в 1932 г. голод в Поволжье и Северо-Кавказском крае зафиксировали информационные службы ОГПУ.

Из спецсправки Секретно-политического отдела ОГПУ не ранее апреля 1932 г.:

"Средне-Волжский край:

Продзатруднения начали проявляться с января месяца 1932 года, главным образом, по районам Левобережья Средне-Волжского края, причем в марте месяце продзатруднения еще более усилились, увеличились случаи употребления в пищу суррогата (желуди, картофельная кожура, травы, листья и т. д.) и павших живот

ных. За последнее время зарегистрированы опухания и два случая смерти на почве голода..."136 "Нижне-Волжский край:

Продзатруднения по Нижне-Волжскому краю начали проявляться с декабря месяца прошлого года. Так, в декабре учтено 45 колхозов по 20 районам, преимущественно северной части края, где 1230 семей испытывали острые продзатруднения. Отмечено было на этой почве 3 случая смертности, одно покушение на самоубийство, случаев опухания - 20, употребление в пищу павших животных и разных суррогатов..."137

"Северо-Кавказский край:

Продзатруднениями охвачены 5 районов СКК: Лабинский, Миллеровский, Краснодарский, Тарасовский и Майкопский. На 4 апреля в этих районах зарегистрировано смертей от голода - 6, опуханий - 6 случаев, употребления в пищу падали и суррогатов - 45 случаев, заболеваний - 1100 случаев, покушений на самоубийства - 2 случая, голодающих - 1869 чел."138

Таким образом, в результате хлебозаготовок 1931 г. пострадали и районы, пораженные засухой (Поволжье), и районы, где погода была нормальной (Севро-Кавказский край). Хлеб вывезли, не считаясь с положением колхозов и колхозников и невзирая на погоду.

Куда был вывезен хлеб, несмотря на, казалось бы, очевидные негативные последствия такой акции для сельского населения и колхозов" Конечно, основная его часть направлялась на удовлетворение внутренних потребностей страны (для нужд городского населения, армии и т.д), в 1930/31 г. на эти цели из поступившего в результате хлебозаготовок хлеба ушло - 62,5 %, в 1931/32 г. соответственно 71,4 %. В то же время, несмотря на то, что в 1931 г. валовой сбор зерновых хлебов оказался на 77,2 млн ц ниже, чем в 1930 г. на экспорт было отправлено 47,9 млн ц (21 % всего поступившего хлеба), лишь на 10,6 млн ц меньше, чем в урожайном 1930 г. (в этом году экспорт составил 58,4 млн ц)139. Именно этого хлеба и не хватило, чтобы не допустить продовольственных трудностей и голода в деревне в начале 1932 г. С колхозников и единоличников государство сняло "сверхналог" в форме экспорта зерна, а полученная в связи с этим валюта использовалась на закупки промышленного оборудования, осуществлявшейся на основе договоров с западными фирмами. "Голодный экспорт" снова вернулся в Советскую Россию. Новым режимом в новых исторических условиях начала реализовываться известная формула царского министра Вышне-градского: "Не доедим, но вывезем". Крестьянская Россия стала

заложником форсированных планов индустриализации новых реформаторов, и в 1932 г. в полной мере испытала на себе последствия их антикрестьянской политики.

Таким образом, в 1930-1931 гг. складывались предпосылки общекрестьянской трагедии - голодного мора 1933 г. В чем же они состояли" Прежде всего в 1930-1931 гг. казаки и крестьяне получили горький опыт реальной, а не декларируемой сталинской пропагандой жизни в колхозах. Главный урок первых двух колхозных лет состоял в том, что государство рассматривало колхозы лишь как источник для выкачивания средств на нужды индустриализации, не считаясь при этом с интересами крестьянства. Сами колхозы оказались экономически слабыми, созданными методами принуждения, ценой раскулачивания самых трудолюбивых крестьян и превращения остальных в крепостных государства. Неоспоримым свидетельством этого стала хлебозаготовительная кампания 1931 г. когда в условиях недорода был вывезен из деревни необходимый хлеб. В 1931 г. за работу в колхозах подавляющее большинство колхозников ничего не получило. Ситуация усугубилась бездумным обобществлением личного скота, еще больше ухудшившим положение крестьян. Эти факты оказали несомненное воздействие на психологическое состояние деревни. Поскольку в колхозах не платили за труд, и они на практике становились, как об этом точно стали говорить в деревнях, "вторым крепостным правом большевиков" - формулировка дана по буквам названия коммунистической партии - ВКП(б), добросовестный труд для большинства колхозников становился бессмысленным. В условиях бесхлебия зимы 1931-1932 гг. неизбежным становилась массовая гибель скота от бескормицы и некачественного ухода за ним в колхозах. К этому следует добавить реальный голод, наступивший уже в основных зерновых районах страны. Все эти факторы не могли не отразиться на ситуации 1932 г. в колхозной деревне.

Глава 3

1932 ГОД: ХЛЕБОЗАГОТОВИТЕЛЬНЫЙ БЕСПРЕДЕЛ

? 1. Урожай 1932 года. Вырастили, но не убрали

В 1932 г. в полной мере проявились негативные последствия насильственной коллективизации и хлебозаготовок. Прежде всего они сказались на состоянии колхозного производства и настроениях крестьян. Как уже говорилось, первый колхозный урожай

1930 г. в силу благоприятных погодных условий оказался богатым.

Это утвердило Сталина в мысли, что зерновая проблема в стране

может быть решена в ближайшей перспективе. И самое главное,

обильный урожай 1930 г. уверил вождя в преимуществах так на-

зываемого социалистического земледелия над мелким крестьян-

ским хозяйством. Поэтому в 1930-1931 гг. в несколько раз был уве-

личен экспорт зерновых культур, а в 1931-1932 гг. даны колхозам и

другим секторам аграрной экономики огромные планы обязатель-

ных зернопоставок. Но в 1932 г. произошел существенный спад

урожайности зерновых хлебов, и режим столкнулся с серьезней-

шими трудностями в период хлебозаготовительной кампании.

В конечном итоге логика развернувшихся событий привела к тра-

гедии 1933 г. Тому, как это было, и посвящается настоящая глава.

* - *

В феврале-мае 1932 г. на проведение посевной кампании Центром были выделены семенные и продовольственные ссуды1. Официальным поводом для данной акции была названа засуха

1931 г. резко понизившая урожайность зерновых хлебов.

Первые решения об оказании помощи недородным районам

СССР были приняты Политбюро ЦК ВКП(б) 3-8 февраля 1932 г. Беспроцентная семенная ссуда предоставлялась колхозам районов, подвергшихся засухе, на условиях возврата осенью натурой и составляла 27 млн 250 тыс. пудов. Из них Нижняя Волга получала

2 млн пудов, Средняя Волга - 5,8 млн пудов. Кроме того, колхозам районов, "пострадавших от засухи", отпускалась "продовольственная помощь" в размере 6 млн пудов ржи (в порядке ссуды с возвратом осенью натурой), в том числе: Средней Волге - 1500 тыс. Нижней Волге - 300 тыс. Особое внимание было уделено зерновым и семенным совхозам. Им для посева выделялось 6 млн 750 тыс. пудов зерна, в том числе Нижней Волге 500 тыс. пудов пшеницы, Средней Волге - 600 тыс. пудов пшеницы и 100 тыс. пудов овса. Отпуск производился в порядке беспроцентной ссуды с возвратом осенью натурой2.

7 марта 1932 г. вышло очередное постановление Политбюро "Осеменной ссуде", которое основывалось на осознании властью факта более серьезных последствий недорода 1931 г. чем представлялось ранее. Оно предусматривало выдачу колхозам недородных районов дополнительной семссуды в количестве 13 850 тыс. пуд. в том числе для НВК - 2350 тыс. пуд, для СВК - 2300 тыс. пуд. При этом оговаривалось, что помощь дается при условии "обязательного выполнения посевного плана Наркомзема"3.

Зерно для организации посевной изыскивалось не только из государственных резервов, но за счет его внутреннего перераспределения. В частности, для Нижней Волги его следовало получить с Дона. Об этом прямо указывалось в шифрограмме секретаря Нижневолжского крайкома В. В. Птухи из Москвы в Саратов 7 марта 1932 г.: "Необходимо немедленно мобилизовать машины тракторцентра и организовать вывоз пшеницы с Дона, командировав специальных уполномоченных"4. Подобная мера не способствовала улучшению положения в донских районах, поскольку они лишались 2 млн 350 тыс. пудов хлеба, который мог бы уйти на продовольственные нужды населения.

Выделение продовольственных и семенных ссуд происходило под личным контролем И.В. Сталина и его ближайшего окружения. Так, например, 29 мая 1932 г. ознакомившись с шифротеле-граммой секретаря Нижне-Волжского края В. В. Птухи с просьбой об отпуске дополнительной продовольственной и семенной ссуды колхозам края, Сталин вынес резолюцию: "Нужно дать"5.

Документы свидетельствуют об осознании сталинским руководством сложной ситуации, сложившейся в сельском хозяйстве СССР в начале 1932 г. По-другому нельзя объяснить постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 января 1932 г. "Озакупке семян заграницей" (в США, Европе и Северной Африке) на сумму 550 тыс. руб. а также пункт постановления ПБ от 7 марта 1932 г. о

прекращении отгрузки "на экспорт продовольственных культур (85 тыс. т)?6.

Выделенные ссуды не покрывали потребностей весенней посевной. Например, в Нижне-Волжском крае дефицит семян оставался в пределах 75 %, в Средне-Волжском крае - 79 %. Оставшуюся часть зерна изыскивали на местах7.

> Продовольственные ссуды также были минимальными с точки зрения потребностей деревни. Например, в Поволжье в 1932 г. трудоспособное население, работавшее в колхозах, составляло приблизительно 2 444 ООО человек8. Весенняя посевная в среднем продолжалась месяц и чуть больше. На указанное число колхозников из выданной продовольственной ссуды должно было идти ежесуточно примерно 300 граммов зерна на человека. Полученные зерновые ссуды в самой незначительной степени улучшили положение крестьян. И это улучшение они ощутили лишь в апреле, с началом посевной, когда государственное зерно стали выдавать выходившим на работу в поле колхозникам. На неработающих колхозников и единоличников данные ссуды не распространялись.

Таким образом, до начала посевной 1932 г. никакой продовольственной помощи колхозам Поволжья, Дона и Кубани Советским правительством оказано не было. Напротив, как уже говорилось, в селениях активно проводилась кампания по засыпке семян под урожай 1932 г. В соответствии с постановлением СНК СССР от 7 февраля 1932 г. основная часть семян, предназначенных на посевную, должна была быть собрана в колхозах. И местное руководство приняло все меры к выполнению данного решения правительства. К этому времени часть семян уже была заготовлена из урожая 1931 г. Однако значительное количество зерна, необходимого для семян, ушло в счет государственной хлебосдачи. Поэтому получить оставшуюся его часть, запланированную на посев, было возможно только за счет изъятия зерна у колхозников и единоличников.

Колхозникам было объявлено, что Советское правительство решило оказать им "помощь", но для этого оно ожидает и встречных шагов от них. Например, в постановлении бюро Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) от 22 февраля 1932 г. указывалось, что в "ответ на решение ЦК и СНК о семенной помощи", колхозники должны организовать "встречную волну по засыпке семян"9. Поскольку продовольственное положение большинства из них было тяжелым, то взять хлеб у крестьян можно было только с помощью административного давления и прямого насилия. Боль

шинство местных партийных органов вынуждено было пойти именно по этому пути. Так, например, Мало-Сердобинским райкомом партии Нижне-Волжского края была дана установка на "изъятие в семфонды хлеба сверх полутора пудов на едока"10. На деле во многих колхозах активисты производили конфискации всего найденного у крестьян продовольственного зерна. Местные власти принимали решения о возвращении так называемого переполученного хлеба на трудодни за 1931 г. "лодырями и рвачами", что позволяло подвести под это понятие широкую массу колхозников11. Его "возвращали" как от "лодырей", так и от колхозников-ударников.

Кампания по засыпке семян под урожай 1932 г. значительно ухудшила положение сельского населения, так как в ходе ее проведения было изъято значительное количество зерна, предназначенного на пропитание крестьянских семей и прокорм скота. Весной 1932 г. на поля вышли ослабленные недоеданием колхозники. Продовольственная ссуда, выдаваемая колхозам за выполнение плана посевных работ, не могла досыта накормить работавших в поле. Это не могло не отразиться на качестве полевых работ.

Вступая в третью колхозную весну, краевое руководство на основании распоряжений ЦК ВКП(б), Советского правительства, государственных органов управления сельским хозяйством принимало решения, направленные на организацию успешного проведения посевной кампании. Основной упор в колхозах предполагалось сделать на создание производственных бригад с постоянным числом колхозников, с закреплением за ними рабочего скота, сельхозинвентаря, производственного участка12. Для усиления партийного влияния на производстве предусматривалось создание в колхозных бригадах партийного звена из числа колхозников-коммунистов13. На места давались директивы, чтобы при составлении производственно-финансовых планов колхозов на 1932 г. планировалось за счет сокращения других расходов увеличение натуральной и денежной стоимости трудодня. Колхозные производственные бригады призывались к борьбе за достижение урожая выше среднего по колхозу. За это обещалась добавочная выдача премий натурой и деньгами. Предлагалось вывешивать специальные плакаты на колхозных станах с конкретными указаниями размеров премий. Партийные органы принимали решения о развертывании в деревне социалистического соревнования за успешное проведение полевых работ14. В центральной и местной печати публиковали статьи, в которых напоминалось крестьянам о причинах "временных трудностей" колхозного стро

ительства. В конечном итоге они сводились к вредительской деятельности "кулака", который открыто или тайно вредил колхозному производству. Однако данные меры не привели к ожидаемому результату. Весенняя и уборочная кампании прошли крайне неудачно. Возник кризис хлебозаготовок, а в 1933 г. наступил ужасный голод.

Важнейшая проблема истории советской деревни начала 1930-х гг. - вопрос о размерах урожая 1932 г. В какой мере он повлиял на наступление голода? Для этого необходимо проанализировать ход основных сельскохозяйственных работ в 1932 г. влияние на них объективных и субъективных факторов. Важнейшим из них традиционно был природно-климатический фактор. И вопрос о погоде в 1932 г. и размерах выращенного урожая является ключевым для рассматриваемой темы. По этому вопросу, как отмечалось в историографическом обзоре, существуют разные мнения специалистов15. Попытаемся разобраться в нем на основе изученных архивных и других источников.

Итак, какой же в действительности была погода в 1932 г. в Поволжье, на Дону и Кубани" На этот счет имеются очень важные свидетельства специалистов, непосредственно наблюдавших за погодой и урожаем 1932 г. в зерновых районах СССР. Приведем наиболее важные из них. Комиссия президиума ЦИК по изучению хода советского, экономического и культурного строительства на территории Северного Кавказа в отчетном докладе, написанном в январе 1933 г. затрагивая вопрос об урожае 1932 г. заключила, что окончательные цифры урожайности каждой зерновой культуры (за исключением ржи) показывают, что валовой сбор с гектара был значительно ниже в 1932 г. по сравнению с 1931 г. В докладе названы многочисленные причины пониженной урожайности в 1932 г. кроме погодных условий. Комиссия посчитала, что погодный фактор не заслуживал внимания с точки зрения его включения в итоговый отчет16.

Другим, на наш взгляд, наиболее объективным наблюдателем урожая зерновых культур 1932 г. в момент их созревания был Эндрю Кэрнс, шотландско-канадский специалист по пшенице, который провел около трех месяцев в СССР - с 10 мая по 22 августа 1932 г. объезжая основные сельскохозяйственные районы, включая Поволжье и Северный Кавказ. Кэрнс считал, что, путешествуя по стране, он сможет получить более объективное представление, нежели если бы он оставался в Москве и полагался на официальные источники17. Кэрнс был высококвалифицированным специалистом в области агрономии, имел большой опыт работы. Поэтому

он вполне объективно мог оценить урожайность пшеницы в тех районах, где ему удалось побывать. В этом ему помогало и хорошее знание русского языка. Кэрнс мог сравнить ситуацию с 1930 г. поскольку тогда он также наблюдал выращенный урожай18.

В 1932 г. большую часть созревавших хлебов Кэрнс увидел через окна поезда, в которые он непрерывно смотрел, пока имелась такая возможность во время его путешествия по стране. Кроме того, он совершил автомобильные поездки из нескольких городов в деревни, расположенные неподалеку от образцовых колхозов, которые ему специально показывали. Он активно использовал свои знания русского языка, беседуя с людьми или слушая их разговоры. Нередко он рано поутру уходил без сопровождения советских чиновников, чтобы повращаться среди крестьян и рабочих на городских рынках19. Так вот, в итоговом отчете, написанном в августе 1932 г. Кэрнс акцентировал внимание на многих факторах, но ни один из них не имел отношения к погоде. Более того, он указал на проходившие дожди и не привел никаких сведений о природных катаклизмах типа засух, наводнений и т. д.20

Оценивая значение погодных условий в 1932 г. следует напомнить, что плохие урожаи необязательно связаны с погодой. Их размеры могут определять и другими факторы, в том числе политические, например прямые военные действия (Греция, 1941), вражеская блокада (Индия, 1943) и т. д. Кэрнс отмечал, что, хотя зерновые хлеба вокруг Киева и Днепропетровска были довольно бедными, цвет пшеницы говорил о том, что она вовремя получила необходимое количество осадков. В Днепропетровске он заметил прекрасную пшеницу там, где земля была хорошо обработана21.

Известно, что расположенные рядом земли при одинаковых погодных условиях, но разной обработке посевов дают урожаи, резко отличающиеся друг от друга по качеству. Аналогичную ситуацию наблюдал Кэрнс на Кубани в 1932 г.. В пятидесяти километрах от станицы Кавказская располагалась совместная немецко-российская семеноводческая кампания, созданная на условиях концессии в середине 1920-х гг. известная как "Друсаг". Ею управляли немецкие специалисты, которые нанимали на работу местных крестьян и переселенцев, в том числе бывших кулаков, занимавших должности бригадиров. Кэрнс имел возможность сравнить посевы пшеницы "Друсага" и расположенные рядом с кампанией посевы пшеницы соседнего совхоза. Контраст был разителен, поскольку поля располагались по разные стороны дороги. На стороне "Друсага", по словам Кэрнса, было "великолепное поле пшеницы".,

Издали казалось, что оно даст урожай не менее 20 ц с гектара. Совершенно иная картина открывалась по другую сторону. Там простиралось красивое поле чертополоха вперемежку с пшеничными колосьями, способное дать урожай в пределах 1-2 ц22. В Саратове на экспериментальной станции Института зерна урожай пшеницы в 1932 г. в среднем составил 15 ц с гектара, в то время как самое лучшее хозяйство во всем Поволжье дало в этом году урожайность 6 ц с гектара23.

Однако идеальной погода никогда не была для всех районов Дона, Кубани или Поволжья. Даже в благоприятные годы хотя бы одна какая-то часть регионов страдала от несвоевременных дождей или продолжительной засухи24.

В 1932 г. на Северном Кавказе были отдельные районы, пострадавшие от одного или действовавших в комплексе нескольких природных бедствий: суровый ноябрьский мороз (Сальск, 1931), летняя засуха в нескольких районах Кубани, 10-20 дней непрерывного дождя в период уборки урожая (Морозовск, Вешенская, Сальск)25. В то же время на снижение урожайности зерновых хлебов в 1932 г. оказали влияние не столько данные климатические факторы, сколько иные, о которых пойдет речь дальше. Например, в упомянутом Вешенском районе, несмотря на дожди, непрерывно шедшие три недели, в 1932 г. было собрано 57 тыс. тонн зерна, почти столько же, сколько в 1931 г.26 На Украине, за исключением жарких сухих ветров на юге центральной части, погода в 1932 г. была в основном благоприятной для урожая зерновых культур27.

Особое значение для урожая зерновых хлебов имеет погода в Поволжье. До начала 1930-х гг. наступление голода в регионе всегда обусловливалось засухой и недородом. И это неудивительно. Засуха в Поволжье - явление обычное. В естественно-историческом отношении значительная часть Нижней и Средней Волги характеризуется резкой континентальностью климата, малым количеством выпадающих осадков, высокой температурой летом. Большая часть территории Поволжья располагается в центре засушливой области и часто подвержена засухам, резкому снижению, а иногда и полному уничтожению урожая. Засухи и недороды нередко обусловливали наступление массового голода в поволжских деревнях.

По принятой в климатологии и метеорологии классификации, засухи подразделяются на три вида: очень сильная, сильная и средняя засуха. Сильная и средняя засухи вызывают частичный недород. Засухи в Поволжье 1890-1891,1921 г. приводившие к гибели урожая и массовому голоду, относились к числу очень силь

ных засух. В 1931"1933 гг. специалистами-метеорологами установлена следующая характеристика погоды в весенне-летний период, определяющий созревание сельскохозяйственных культур. 1931 г. - средняя засуха в районе городов Саратова и Сталинграда, сильная - в районе г. Безенчука. В 1932 г. - засухи нет. По мнению специалистов, этот год можно охарактеризовать, как "благоприятный для урожая всех полевых культур". 1933 г. - очень сильная засуха в районе г. Безенчука, в остальных районах Нижней и Средней Волги погода нормальная28.

Известными российскими исследователями засух В. Ф. Ко-зельцевой и Д. А. Педью по 40 метеостанциям, расположенным в Европейской части страны, в том числе и в рассматриваемых регионах, был рассчитан индекс засушливости, характеризующий интенсивность атмосферной засушливости за май - август 1900-1979 гг. Было установлено, что в 1931 г. индекс атмосферной засушливости в районе городов Саратова, Оренбурга, Астрахани был значительно слабее, чем в 1921,1924 гг. В 1932 г. индекс атмосферной засушливости не показывал засухи в Поволжье, на Дону и Кубани. На несильную по интенсивности засуху индекс засушливости указал в 1933 г. в районе г. Оренбурга29.

В бывшем Всесоюзном научно-исследовательском институте сельскохозяйственной метеорологии по методике, разработанной доктором физико-математических наук О. Д. Сиротенко, сотрудницей института В. Н. Павловой с помощью математического моделирования была определена урожайность одной из основных зерновых культур Поволжья - яровой пшеницы за период с 1890 по 1990 г. исходя из агроклиматических условий данных лет30. Гипотетически был определен средний уровень урожайности яровой пшеницы за 100 лет и ее отклонения от этого уровня за каждый из данных 100 лет31.

Было установлено, что в 1931 г. на территории Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев должно было произойти существенное снижение урожайности яровой пшеницы вследствие засухи. В частности, в сельской местности современной Волгоградской области урожайность яровой пшеницы должна была понизиться на 20 % по сравнению со средней урожайностью за период с 1890 по 1990 г. Саратовской области - на 30 %, Самарской - на 50, Оренбургской - на 40, Ульяновской - на 30 %. В 1932 г. ситуация уже складывалась по-другому. Гипотетически урожайность яровой пшеницы должна была равняться средней за 100 лет в сельских районах современных Волгоградской и Ульяновской областей, незначительно снизиться в современных районах Сара

товской (на 30 %) и Самарской (на 10 %) областей и более серьезно упасть в Оренбургской области (на 40 %). В 1933 г. в Волгоградской области она должна была увеличиться по сравнению со средней урожайностью за 100 лет на 60 %, в Саратовской - на 10 %. В то же время в Самарской и Оренбургской областях урожайность яровой пшеницы в 1933 г. понизилась бы соответственно на 40 %32.

Для того чтобы представить реальное влияние погоды на урожайность в 1931-1933 гг. мы сравнили ее с 1921 г. во время которого наблюдалась засуха, действительно погубившая урожай (см. таблицу).

Таблица

Гипотетическое отклонение урожайности яровой пшеницы в Средне-Волжском и Нижне-Волжском краях в 1931-1933 гг. от ее средней нормы за период с 1890 по 1990 г. (в процентах)

Из таблицы видно, что урожайность яровой пшеницы в 1931? 1931 гг. в Поволжье и на Южном Урале хотя и должна была снизиться по сравнению со средней за 100 лет (за исключением 1932 г.), особенно в 1931 г. и в 1933 г. в Самарской и Оренбургской областях, но все же это снижение не могло идти ни в какое сравнение с 1921 г. породившем "Царь-голод".,

В ходе социологического обследования деревень Поволжья и Южного Урала старожилам был задан вопрос, касающийся влияния погодных условий на наступление голода. В составленной анкете он звучал следующим образом: "Достаточным ли был урожай зерновых, собранный крестьянами вашего села накануне голода, чтобы обеспечить их семьи хлебом до следующего урожая, или этот урожай полностью или частично погиб вследствие засухи"? Из 617 опрошенных человек уверенно ответить смогли 293 человека. Из них 206 ответили утвердительно и 87 - отрицательно. То есть из числа сумевших дать ответ на указанный вопрос преобладающее большинство свидетелей событий 1932-1933 гг. в Ниж-не-Волжском и Средне-Волжском краях (70,2 %) не признали влияния погодных условий на наступление голода. В то же время почти 30 % заняли иную позицию. Но здесь следует оговориться, что и эти 30 % не отрицали негативных последствий хлебозаготовок для судеб крестьянства и подчеркивали, что хлеб вывезли из деревни, несмотря на засуху33. Таким образом, очевидцы рассматриваемых событий подтвердили данные других источников о характере погодных условий в Поволжье в 1932 г.

В целом можно заключить, что в 1931"1933 гг. погода в Поволжье была не совсем благоприятной для сельского хозяйства. Однако при сохранении существовавшего уровня агротехники она не могла вызвать в регионе массового недорода, подобного 1890-1891, 1921, 1946 г. Как таковая засуха не могла стать причиной страшного "г,олодомора 1933 г.", цоскольку в 1932 г. большая часть территории Нижней и Средней Волги вообще не была поражена ею. Еще более благоприятной была погода на Дону и Кубани. О том, что все было именно так, свидетельствует шифротелеграм-ма Л. М. Кагановича И. В. Сталину от 4 июля 1932 г. где приводится текст сообщения заместителя наркома земледелия А. М. Мар-кевича о видах на урожай в СССР по данным на 20 июня 1932 г. Эти виды Маркевич определял как "среднее" состояние. Он считал, что ожидаемый сбор с гектара по Союзу составит 46 пудов против фактической урожайности с гектара прошлого года 41 пуд. В целом, по его мнению, валовой сбор урожая зерновых должен

быть на 380 млн пудов выше фактического сбора 1931 г. Маркевич привел следующие виды на урожай по отдельным краям и областям: Московская область, Башкирская АССР, Средне-Волжский край, ЦЧО - "выше среднего", по всем прочим краям и областям - "среднее"34.

Таким образом, причины голода следует искать не в "воле Божьей", а в "р,уке человеческой". И если быть точнее: в "р,уководящей и направляющей руке" существовавшего в России политического режима. Впервые в истории России голод не был обусловлен естественными причинами. Данный фактор не играл существенной роли. В 1932 г. в зерновых районах страны не было засухи, аналогичной по своей интенсивности и границам распространения засухам XIX - первой половины XX в. приводившим к повсеместной гибели посевов.

Почему же тогда в 1932 г. пониженная урожайность зерновых хлебов стала свершившимся фактом? Причины, приведшие к этому, следует искать не в природных явлениях, а в сложившейся в 1932 г. ситуации в колхозной деревне.

Самым очевидным фактором снижения валового сбора зерновых стало сокращение засеянных площадей в 1932 г. Оценки незасеянной площади в 1932 г. по отношению к 1931 г. колебались от 14 до 25 %. Кэрнса постоянно поражало количество необработанной земли на Украине и Северном Кавказе, "р,анее бывшей под урожаем"35.

Другой причиной пониженного урожая стало то, что поля оказались засеяны меньшим количеством зерна на гектар, чем это предусматривалось нормой36. В Вешенском районе Северо-Кавказского края, как подметил Шолохов, весной 1932 г. колхозники высеяли лишь часть зерна, предназначенного на посев. Остальное зерно было просто разворовано. Этот факт признал на ноябрьском совещании директор Глубокинского совхоза, констатировав, что его работники весной 1932 г. стащили значительную часть посевного зерна. Количество недосеянного зерна на гектар посева в ряде случаев достигало 40 %37.

Третьим фактором низкого урожая в 1932 г. стала долгая весенняя посевная кампания. В России, в силу ее климатических усло-вияй, весенняя посевная всегда была короткой по срокам, обычно неделю или чуть больше. В 1932 г. согласно отчету комиссии ВЦИК, на Северном Кавказе она растянулась на 30-45 дней. В совхозе "Верблюд? Сальского района, по признанию канадского друга Кэрнса Мак Дауэлла, на проведение посевных работ потре

бовалось четыре недели вместо обычных двух. На Украине впечатление Кэрнса, что яровая пшеница была посажена с большим запозданием, подтвердила случайно увиденная им на столе председателя отделения колхозцентра таблица с цифрами о темпах весенней посевной. В ней указывалось, что на 15 июня 1932 г. план посевных работ был выполнен лишь на 72,7 %38. Данное обстоятельство имело чрезвычайно негативные последствия для вызревания урожая. Кэрнс, как опытный специалист, узнав о реальном положении дел, с сожалением констатировал, что "пшеница, засеянная позднее конца мая", даже при нормальных погодных условиях "д,аст очень низкий урожай". Более того, чем позже засеяна пшеница (и яровая, и озимая), тем она более уязвима ранними морозами и августовскими дождями. В "Друсаге", например, где озимая пшеница была посеяна вовремя, ноябрьские морозы не погубили ее39.

Имеющаяся в источниках оперативная информация позволяет говорить о большом опоздании с началом весеннего сева в 1932 г. во всех зерновых районах СССР. Например, на Украине только 8 млн гектаров было засеяно к 15 мая 1932 г. (для сравнения: 15,9 млн в 1930 г. и 12,3 в 1931 г.). В 1931-1932 гг. ход сева яровых на Украине проходил намного хуже, чем в 1930 г. Если в 1930 г. к 15 мая там было засеяно 85,4 % площадей, то в 1932 г. - всего 48,8 %40. На крайне неудовлетворительные темпы весенних полевых работ, на низкое их качество указывалось в многочисленных решениях бюро крайкомов Нижней и Средней Волги. Во время посевной имели место огрехи, просевы, сознательное уменьшение норм высева, хищение семян, невыходы на работу, безобразное отношение к рабочему скоту и сельхозинвентарю41.

Четвертой причиной пониженной урожайности в 1932 г. как отметил Кэрнс и вышеупомянутая комиссия ВЦИК, было необычайно высокое засилье сорняков на полях, засеянных хлебами. Этот фактор в решающей степени способствовал уменьшению валового сбора зерна. В 1932 г. сорняки просто съедали урожай. Данный факт признавался многими специалистами, работавшими тогда на селе, и самими крестьянами42. Например, в зоне Ново-Деревенской МТС Старо-Минского района в 1933 г. сумели получить по 12-14 ц зерна с гектара, поскольку четырежды проводили прополку посевов. В то же время с участков, прополотых всего один раз, урожайность оказалась в пределах 5-7 ц с гектара. Начальник политотдела Больше-Орловской МТС Васильев свидетельствовал, что даже старожилы не помнили такого количества

сорняков на полях, по крайней мере за последние 15 лет. О том значении, которое придавали крестьяне борьбе с сорняками, можно судить по ситуации в 1933 г. в Больше-Орловском колхозе. Даже опухшие от голода колхозники из последних сил выходили на поля, чтобы несколько раз прополоть посевы. Как указывал начальник политотдела МТС Васильев, они не желали "снова остаться без хлеба?43. Такие действия были необходимы, чтобы обеспечить высокую калорийность зерна (сорняки забирают питательные вещества у зерновых злаков), а также не допустить затяжки уборочной из-за засилья сорной травы. Некоторые виды сорняков, вырастая, становились очень высокими и толстыми. В результате при уборке ломались серпы и забивались уборочные механизмы комбайнов. Типичной в этом плане была в 1932 г. ситуация в одном из лучших в СССР совхозов "Гигант", где в период уборочной практически все комбайны остановились, поскольку оказались забиты сорняками44.

О повсеместной засоренности полей в 1932 г. сорняками и широком распространении различных болезней растений было хорошо известно высшему руководству страны, в том числе Сталину. 26 июля 1932 г. ему было направлено письмо К. Е. Ворошилова следующего содержания: "Дорогой Коба, здравствуй! Я тебе рассказывал о своих впечатлениях от виденного из окна вагона на пшеничных полях Северо-Кавказского края [...] тяжелейшую картину безобразной засоренности хлебов [...]. Северный Кавказ переживает величайшее бедствие: я смею утверждать, что в этом году только по С. К. сорняки сожрали у нас не меньше 120-150 млн пудов, если не все 200! Климатические (метеорологические) условия текущей весны и лета на С.К. были исключительно благоприятны. Мы должны получить превосходный урожай, а получили в лучшем случае средний, если не хуже?45. В многочисленных информационных сводках НКЗ СССР шла речь о появлении на полевых и огородных площадях разного рода вредителей (саранчи, мотылька и т. д.), уничтожавших большие массивы посевов. Например, 20 августа 1932 года Крайколхозсоюзу было сообщено с Нижней Волги, что "р,азвитие спорыньи ржи принимает угрожающие размеры"46. В спецсводках ОГПУ указывалось, что основной причиной гибели хлебов и понижения урожайности было низкое качество сева и слабое внедрение агрокультурных мероприятий. Некоторые колхозы производили посев на явно негодной земле, заросшей сорняками, семена не протравливались, не высевались нормы. Из-за срыва прополочных работ всходы глушились сорняками.

Другим фактором, повлиявшим на урожайность 1932 г. было повсеместное сокращение поголовья рабочего скота, создавшее серьезнейшие трудности для проведения сезонных сельскохозяйственных работ. Из-за недостатка фуража, обусловленного последствиями хлебозаготовок, зимой 1931/32 г. произошло самое резкое сокращение поголовья рабочего и продуктивного скота с начала коллективизации: пало 6,6 млн. лошадей - четвертая часть из еще оставшегося тяглового скота, остальной скот был крайне истощен. Общее поголовье рабочих лошадей и быков сократилось в СССР с 27,4 млн в 1928 г. до 17,9 млн в 1932 г.47 В Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях в 1932 г. наблюдалась аналогичная картина. Произошло самое большое за все годы коллективизации сокращение поголовья скота. Если в 1931 г. по сравнению с 1930 г. на Нижней Волге численность лошадей сократилось на 117,0 тыс. на Средней Волге - на 128,0 тыс. то в 1932 г. по сравнению с 1931 г. этот показатель на Нижней Волге составил 333 тыс. лошадей, на Средней Волге - 300 тыс.48

Частично это сокращение восполнялось быстрым ростом количества тракторов, совокупная мощность которых увеличилась в СССР с 0,27 млн л.с. в 1928 г. до 2,1 млн в 1932 г. Одна тракторная л.с. эквивалентна более чем одной рабочей лошади. Но даже с учетом этого совокупная тягловая сила в 1932 г. составляла лишь порядка 21-22 млн л.с. в сравнении с 28 млн в 1928 г.

Поэтому, по данным Наркомзема СССР, в весеннюю посевную кампанию 1932 г. например, в Нижне-Волжском крае нагрузка на одну рабочую лошадь в среднем составила 23 га, в левобережных районах Средне-Волжского края - 18 га (вместо, соответственно, 10 и 7 га до начала коллективизации)49. В частности, в таких районах Нижне-Волжского края, как Сердобский, Ртищевский, Вязовский, Петровский, нагрузка на одну рабочую лошадь колебалась в пределах от 24 до 27 га50. И хотя в 1932 г. на Нижнюю Волгу было завезено 2845 тракторов, а на Среднюю Волгу - 2069, они не могли компенсировать колоссальные потери деревни в рабочих лошадях. Именно в результате этих потерь в 1932 г. произошло снижение качества основных полевых работ в колхозах региона.

Таким образом, к началу посевной 1932 года стал очевиден тот невосполнимый урон, который понесло животноводство в результате коллективизации. Страна лишилась половины поголовья, потеряв примерно столько же животноводческой продукции. Только в 1958 г. в СССР был превышен уровень 1928 г. по основным видам поголовья скота51.

Массовая миграция наиболее здоровых и молодых крестьян в города сначала от страха перед раскулачиванием, а затем из колхозов в поисках лучшей доли также существенно ослабила производственный потенциал деревни в 1932 г. Вследствие тяжелого продовольственного положения зимой 1931/32 г. из сельской местности началось бегство в города и на заработки наиболее активной части колхозников и единоличников, прежде всего мужчин трудоспособного возраста. Значительная часть колхозников пыталась выйти из колхозов и вернуться к единоличному хозяйствованию. Пик массовых выходов пришелся на первое полугодие 1932 г. когда число коллективизированных хозяйств в РСФСР сократилось на 1370,8 тыс. на Украине на 41,2 тыс.52

Ситуация, сложившаяся в начале 1932 г. в нижневолжских и средневолжских деревнях, оказала самое негативное влияние на состояние сельскохозяйственного производства в регионе. Пережив тяжелую зиму, многие крестьянские семьи стали выходить из колхозов. Основной причиной выходов было их нежелание еще один год испытывать судьбу, оставаться в колхозе и голодать. Единоличное хозяйство могло обеспечить им лучшую жизнь. Прежде всего выходили крестьяне, вступившие в колхозы в 1931 г.

В специальной докладной записке "Об отливах из колхозов за период октября 1931 - февраля 1932 года", подготовленной инструкторами ВЦИК, сообщалось, что в Нижне-Волжском крае в начале 1932 г. "наблюдается бегство из колхозов [...]. В Хвалынском районе самотеком ушло 6000 человек". В данной записке были проанализированы основные причины, вынуждавшие крестьян уходить из деревни. Среди них были названы "перегибы в вопросах обобществления скота (последняя корова)", "обезличка и уравниловка в распределении доходов", "погоня за дутыми цифрами коллективизации". Например, в колхозе Карельско-Полянском Сердобского района Нижне-Волжского края в 1931 г. "р,аспределения доходов в колхозе не было, и кто сколько заработал, никто не знает"53.

В указанной выше записке сообщалось о причинах массового выхода из колхозов зимой 1931-1932 гг. колхозников Республики немцев Поволжья. В ней говорилось, что в ноябре"д,екабре 1931 г. из колхозов вышла ?часть колхозников, мало выработавшая трудодней и не обеспечившая себя хлебом", остальная часть колхозников в начале следующего года "вышла по причине, что мало получила при распределении доходов"54.

Местное руководство всячески препятствовало выходам: не отдавало лошадей, сельскохозяйственный инвентарь. Поэтому нередко они проходили, как указывалось в документах Саракташского райкома партии Средне-Волжского края, "с самовольным растаскиванием лошадей, сельхозинвентаря, с побоями и оскорблениями колхозного актива?55. Особенно активными выходы крестьян из колхозов были после постановления ЦК ВКП(б) от 26 марта 1932 г. осудившего такой перегиб коллективизации, как принудительное обобществление скота. С 1 мая по 1 июня 1932 г. из колхозов Нижне-Волжского края вышло 7,4 тыс. крестьянских хозяйств, из колхозов Средне-Волжского края - 14,6 тыс.56 Но все же основная масса колхозников, рассчитывая на государственную помощь, опасаясь репрессий, и по другим причинам вынуждена была оставаться в колхозах. Тем не менее 1932 г. стал годом самого резкого сокращения численности сельского населения в регионе за годы первой пятилетки. В Нижне-Волжском крае она сократилась на 430,6 тыс. чел. в Средне-Волжском крае - на 38,0 тыс. чел. в АССРНП - на 66,0 тыс. чел.57

Особенно тяжелым в начале 1932 г. было положение сельского населения Республики немцев Поволжья. В 1931 г. АССРНП сдала в счет хлебозаготовок 50,6 % зерна от полученного валового сбора. Оставшись без хлеба, крестьяне республики устремились в соседние районы Поволжья на поиски продовольствия. На начало 1932 г. за пределы АССРНП выехало 60 тыс. чел. составляющих 32 % трудоспособного населения58.

Таким образом, к началу весенней посевной 1932 г. советская деревня подошла с подорванным животноводством и тяжелым продовольственным положением населения. Поэтому посевная кампания по объективным причинам не могла быть проведена качественно и в срок. Недостаток тягловой силы и нарушения правил агротехники в ходе сельскохозяйственной кампании 1932 г. были предопределены последствиями пагубной для сельскохозяйственного производства аграрной политики сталинского руководства. Так, сокращение тягловой силы привело к серьезным затяжкам всех основных полевых работ, снижению их качества. Упорные усилия власти по расширению посевных площадей зерновых культур для роста их товарности, без введения прогрессивных севооборотов, внесения достаточного количества навоза и удобрений, неизбежно вели к истощению земли, падению урожайности, росту заболеваемости растений. Огромное сокращение тягловой силы при одновременном увеличении посевных площадей

не могло не иметь своим результатом ухудшение качества вспашки, засева и уборки, а следовательно, снижение урожайности и увеличение потерь.

Тем не менее, по оценкам источников и свидетельствам очевидцев, в 1932 г. урожай был выращен средний по сравнению с предыдущими годами и вполне достаточный, чтобы не допустить массового голода. Но убрать его своевременно и без потерь не удалось59. Только по данным годовых отчетов колхозов и совхозов потери зерна при уборке в 1932 г. достигали 50 млн т, то есть почти 30 % выращенного урожая60.

В конечном итоге урожай 1932 г. оказался хуже, чем в 1931 г. хотя официальные цифры свидетельствуют об обратном. В начале 1930-х гг. они основывались на биологических оценках урожайности (69 млн т в 1931 г. 67,1 млн т в 1932 г.)60. При исчислении валовых сборов в основу расчетов бралась биологическая (видовая) урожайность, а не фактически собранное зерно. В этом заключалась "большая политика". Необходимо было показать рост сельскохозяйственного производства и скрыть провалы коллективизации. Так, 9 октября 1932 г. СНК СССР приняло секретное постановление за - 1551, предписавшее ЦУНХУ и Наркомзему СССР "прекратить дискуссию о размерах посевных площадей

1931 и 1932 годов, публикуя в качестве официальных данных о

посевных площадях цифры, показанные в посевных сводках

НКЗема СССР, опубликованных в печати"61. Было запрещено пу-

бликовать какие-либо данные без разрешения вышестоящего ру-

ководства.

Специалисты пришли к выводу, что система биологических урожаев завышала истинный урожай не меньше чем на 20 %. Это значит, что валовой сбор 1932 г. составлял примерно 53-58 млн ц, а не 69,87 млн, как утверждал Сталин на XVII партийном съезде62. В частности, С. Уиткрофт рассчитал, что реальный урожай в

1932 г. убранный колхозами, совхозами и единоличными хозяй-

ствами, составил приблизительно 566 млн ц.63 Это значит, что к

1932 г. вместо 1058 млн ц, запланированных первым пятилетним

планом накануне сплошной коллективизации, собрали почти в

2 раза меньше и даже в 1,3 раза меньше, чем до начала коллективи-

зации (731 млн ц в 1927-1928 г.)64.

В этой связи становится понятным тот огромный дефицит зерна в стране после окончания уборки и хлебозаготовительной кампании 1932 г. Но возник он не из-за погодных условий, а в силу объективных и субъективных обстоятельств.

Если к объективным причинам можно отнести последствия двух лет коллективизации, сказавшиеся на уровне агротехники в 1932 г. то субъективными причинами стало, во-первых, крестьянское сопротивление хлебозаготовкам и, во-вторых, сталинская политика хлебозаготовок. В полной мере это проявилось в ходе уборочных работ 1932 г. Фактор крестьянского противодействия хлебозаготовкам наложился на объективные трудности, связанные с недостатком тягла, рабочих рук, последствиями некачественного ухода за посевами, и обусловил получение в ходе уборочных работ пониженного урожая.

Уборочная страда 1932 г. как и посевная и прополочная кампании, прошла крайне неудовлетворительно с точки зрения соблюдения правил агротехники. Срывы сроков уборки, качество молотильных работ и небрежная перевозка убранного хлеба обусловливали огромные потери урожая65. Если в 1931 г. по данным НК РКИ, при уборке было потеряно более 150 млн ц (около 20 %) валового сбора зерновых, то в 1932 г. потери урожая оказались еще большими66. Например, на Украине они колебались от 100 до 200 млн пудов. По данным годовых отчетов колхозов и совхозов, потери зерна от засухи и при уборке в 1932 г. достигали 50 млн т, то есть почти 30 % выращенного урожая67. В целом по стране не менее половины выращенного урожая осталось в поле68. История поволжской деревни не помнила, чтобы до начала коллективизации во время уборки урожая на полях было потеряно столько хлеба, сколько в 1932 г. На Нижней и Средней Волге при наличии минимально необходимого количества рабочих рук и в целом нормальных погодных условий (без страшных засух и суховеев) во время уборки 1932 г. было потеряно просто огромное количество зерна. На Июньском 1933 г. пленуме Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) была названа цифра потерь в 72 млн пудов, то есть 35,6 % всего валового сбора зерновых в крае в 1932 г. Если бы эти потери были сокращены хотя бы наполовину, то в нижневолжской деревне осталось бы достаточно хлеба, чтобы, по принятым нормам потребления хлебных продуктов, накормить до нового урожая 2,5 млн чел. На Средней Волге потери при уборке урожая 1932 г. составили примерно 60 млн пудов, или 21,2 % валового урожая зерновых. Сокращение наполовину данных потерь накормило бы хлебом до нового урожая 2 млн чел.69

Многочисленные источники рисуют крайне негативную картину хода уборочных работ 1932 г. Так, в информационной сводке НКЗ СССР от 24 июля 1932 г. сообщалось, что на Северном Кавка

зе "есть колхозы, которые ни одного гектара не скосили, несмотря на все возможности"70. Сводки ОГПУ фиксировали как повсеместное явление разрыв между косьбой и скирдованием, когда убранный хлеб почти повсюду не скирдовался. Вследствие несвоевременного покоса отмечались факты перестаивания созревшего зерна и осыпания его на корню. Кроме того, плохо заскирдованная рожь начинала прорастать. Одновременно наблюдались массовые хищения колхозного урожая. Так, например, по УССР на 5 августа 1932 г. было заскирдовано 13,5 % скошенного хлеба, по Татарии - 11,7, по Западной области - на 10 августа - 23,7 %71.

Почему так случилось" Как могли земледельцы, испокон веков бережно относящиеся к земле-кормилице, нарушить эту традицию и допустить противоестественную крестьянской природе ситуацию в 1932 г." Ответ на этот вопрос очевиден. Все нарушения агротехники - результат насильственной коллективизации, политики сталинского руководства, проводимой в деревне в начале 1930-х гг.

Связь между коллективизацией, пониженной урожайностью зерновых хлебов и голодом 1933 г. самая тесная. Именно в основных районах сплошной коллективизации, являвшихся главными житницами страны, в полной мере сказались ее негативные последствия. Главными из них, с точки зрения сельскохозяйственного производства, были два. Во-первых, это крестьянское неприятие колхозов, их активное сопротивление политике коллективизации и хлебозаготовок. Во-вторых, это разрушение основных производительных сил аграрного сектора экономики: подрыв животноводческой отрасли, массовая гибель рабочего и продуктивного скота, сокращение трудовых резервов села вследствие миграции и раскулачивания. Вторая причина была неразрывно связана с первой, но обе вытекали из сталинской насильственной коллективизации.

Мы уже говорили об антикрестьянском характере коллективизации. Поэтому хотелось бы обратить внимание лишь на один ее аспект. Почему крестьяне не восприняли саму идею коллективного труда в предложенном сталинским режимом варианте? Ведь его суть состояла в создании крупного механизированного сельского хозяйства, более оптимальной формы производственной организации по сравнению с мелким крестьянским хозяйством. Произошло это не потому, что крестьяне по натуре были косными и невосприимчивыми к техническому прогрессу людьми. Как раз наоборот, они поддерживали в период нэпа курс партии на меха

низацию и тракторизацию сельского труда, внедрение в крестьянскую среду агрономических знаний72. В принципе они не были и против идеи коллективного труда, но при одном условии - в результате перехода на новые формы организации производства их жизнь должна была измениться в лучшую сторону. Поэтому главной ошибкой инициаторов коллективизации были ее поспешность и принудительный характер проведения. Крестьяне Поволжья, Дона и Кубани сопротивлялись коллективизации прежде всего потому, что жизненные условия в колхозах оказались хуже, чем при единоличном хозяйствовании. Кроме того, им претило превращение в бесправные винтики, слепое подчинение новым хозяевам, требовавшим от них добросовестного труда при нищенской оплате. И лучшим аргументом в пользу их негативного отношения к колхозам была хлебозаготовительная политика Советского государства. Поэтому крестьянское противодействие коллективизации стало важнейшей причиной нарушения традиционных правил агротехники, о которых шла речь выше.

Самым печальным последствием разочарования крестьян, вступивших в колхозы, было их безразличное и нередко даже враждебное отношение к колхозной собственности, в том числе сельскохозяйственным орудиям и скоту. Буквально за несколько дней после принудительного вступления в колхоз они теряли прежние навыки и превращались в отпетых лодырей. Осенью 1932 г. типичными становились следующие картины колхозного быта: "Большое количество инвентаря и машинного оборудования, с которыми когда-то их владельцы обращались, как с драгоценностями, лежали разбросанными под открытым небом, грязные, ржавеющие, требующие ремонта [...] лошади стояли по колено в грязи, скот в стойлах без корма?73.

Изменившееся отношение крестьян к выполнению основных сельскохозяйственных работ в 1932 г. - красноречивое свидетельство произошедшей перемены в крестьянской психологии в результате коллективизации. В 1928 г. когда многим казакам Дона и Кубани было запрещено работать на своих полях, пока они не выполнят нормы государственной хлебосдачи зерна, они искренне переживали, что пшеница на полях зарастала сорняками, в то время когда был дорог каждый день. В начале 1930-х гг. когда большинство из них загнали в колхозы, ситуация была принципиально иной. Так, например, в мае 1930 г. студенты Новочеркасской сельскохозяйственной академии, побывавшие на практике в ста

нице Воронежской, наблюдали, что пока некоторые взрослые работали в своих садах, большинство слонялись без дела. В хорошие солнечные дни, когда сотни гектаров зарастали высокими сорняками, совершенно здоровые люди с удочками в руках тянулись вдоль берегов Кубани74.

Основная масса колхозников и единоличников, имея крайне негативный опыт 1931 г. когда в результате выполнения хлебозаготовок они остались без хлеба и вынуждены были пережить голодную зиму, не желала и, в силу объективных условий (недостатка тягла прежде всего), не могла добросовестно работать в колхозах и своих хозяйствах. Колхозники предпочитали работе в колхозе любые другие заработки: в личном хозяйстве, совхозах, городе.

Уже весной 1932 г. по стране прокатились так называемые "волынки" - коллективные отказы от работы в колхозах. В этих условиях, чтобы заинтересовать крестьян в своевременной уборке урожая, в мае 1932 года выходят постановления СНК, ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), согласно которым сокращается государственный план хлебозаготовок и после их выполнения (с 15 января) разрешается свободная торговля хлебом и мясом (в случае регулярного выполнения поставок в централизованные фонды). В весенние и летние месяцы 1932 г. следуют постановления о недопустимости ликвидации личных подсобных хозяйств колхозников, о возвращении им ранее реквизированного для общественных ферм скота, о соблюдении законности и прекращении беззаконий в деревне75. Секретарь ЦК КП(б)У М. М. Хатаевич, так же как и другие региональные руководители, рассматривал эти постановления как попытку партии повысить производительность труда колхозников76.

Однако все эти меры так называемого "неонэпа" не могли дать результата, поскольку они были приняты слишком поздно. В частности, постановление о "свободной торговле", на которое рассчитывало Советское правительство, не сработало, так как на начало мая 1932 г. у колхозников просто не осталось хлеба для его продажи на рынок. Его не хватало для собственного потребления77. Не случайно поэтому даже иностранные наблюдатели понимали, что это постановление вышло слишком поздно, чтобы дать результат. Голодавшими крестьянами владела одна мысль: как пережить зиму и весну. Задавленные многолетним произволом казаки и крестьяне уже не верили власти, и после четырех лет обманутых обещаний изменить ситуацию, то есть восстановить доверие кре

стьян, могло только "д,олгосрочное и неуклонное следование этому курсу?78.

Казаки и крестьяне меньше всего думали о судьбе урожая на колхозных полях. И если они на что-то рассчитывали, так это на сокращение планов обязательной поставки государству производимой ими продукции. Они надеялись, что это позволит им улучшить свое материальное положение. Например, М. А. Шолохов сообщал, что колхозники Вешенского района пребывали в ожидании получения пониженного плана хлебосдачи, обещанного партией79.

Но эти надежды не оправдались. Поэтому летом 1932 г. с начала уборочной кампании в колхозах получили повсеместное распространение небывалое ранее воровство колхозного зерна с полей, массовый уход из деревень трудоспособного населения на заработки. Продолжались самороспуски колхозов, сопровождавшиеся, как говорилось в сводках ОГПУ, "р,азбором скота, имущества и с/х инвентаря", "самочинным захватом и разделом в единоличное пользование земли и посевов". Колхозники и единоличники отказывались работать в поле без обеспеченности общественным питанием. В ряде мест вспыхивали массовые волнения, которые власти подавляли вооруженной силой80.

В 1930 и особенно в 1931 г. непосильными хлебозаготовками и перегибами в коллективизации была подорвана вера многих крестьян в колхозное производство. Большинство из них увидели бесполезность добросовестной работы в колхозах. Весной 1932 г. колхозники выходили на посевную и выполняли объемы полевых работ в зависимости от выдачи общественного питания. Только продовольственная ссуда удерживала большинство из них от бегства из деревни. Именно поэтому в 1932 г. в случае прекращения выдачи общественного питания во время посевной и других сельскохозяйственных работ в нижневолжских и средневолжских колхозах повсеместно наблюдались факты отказа крестьян от работ и ухода из деревень. Особенно характерными они были для районов с наивысшими показателями коллективизированных крестьянских хозяйств, что еще раз доказывает нашу мысль о неразрывной связи пониженной урожайности, хлебозаготовок, голода с насильственной коллективизацией.

Изучение порайонной динамики коллективизации в Нижне-Волжском и Средне-Волжском краях в 1931-1932 г. показало, что в 1931 г. наибольший процент коллективизации был достигнут в Республике немцев Поволжья, правобережных районах Ниж

не-Волжского края и левобережных районах Средне-Волжского края. Например, в таких кантонах Республики немцев Поволжья, как Зельманский, Марксштадский, в 1931 г. было коллективизировано более 90 % крестьянских хозяйств. В среднем 80-85 % составил в 1931 г. уровень коллективизации в правобережных районах Нижней и левобережных районах Средней Волги81. Именно в тех районах, где был самый высокий уровень коллективизации крестьянских хозяйств, зимой 1931-1932 гг. произошло наиболее резкое сокращение поголовья скота. В большинстве из них в 1931 г. в колхозах имели место факты принудительного обобществления скота и издевательств над колхозниками в виде порок, арестов и других подобных действий. Вследствие этого в 1932 г. в данных районах намного хуже, чем в остальных районах региона, были проведены все основные сельскохозяйственные работы. В указанных районах были самые низкие темпы посевной, уборочной кампаний, самое низкое качество полевых работ.

Но коллективизация сама по себе, при всех указанных недостатках, все же не привела бы к такому трагическому результату, если бы не начавшаяся хлебозаготовительная кампания. Она с первых же дней подтвердила самые худшие опасения крестьян. Государству был нужен хлеб любой ценой, и оно так же, как и в 1930? 1931 гг. использовало всю мощь своего репрессивного аппарата, чтобы взять его из деревни, не считаясь с интересами его производителей - колхозников и единоличников. Фактически сталинский режим объявил войну за хлеб со всеми вытекающими последствиями.

Исходя из вышеизложенного можно заключить, что пониженный урожай 1932 г. определила совокупность объективных и субъективных причин. Их соотношение не было равнозначным на протяжении всего года. Весной 1932 г. доминирующими были объективные факторы - последствия насильственной коллективизации и хлебозаготовок, обусловившие нарушения агротехники в период посевных и прополочных работ. Хотя и субъективный фактор - нежелание крестьян добросовестно работать - тоже проявлялся. Однако во многом он определялся объективными обстоятельствами (продовольственными трудностями, сокращением тягла, рабочих рук и т. д.). С началом же уборочных работ доминирующим стал субъективный фактор - крестьянское сопротивление хлебозаготовкам. Крестьяне не желали добросовестно убирать урожай в страхе перед голодом, который усиливался по

мере развертывания хлебозаготовительной кампании. Но и здесь объективные причины те же, что и в период посевных и прополочных работ, давали о себе знать. В основе совокупности перечисленных обстоятельств лежала сталинская политика коллективизации, проводившаяся осознанно и решительно. Поэтому главная вина за аграрный кризис 1932 г. лежит на политическом руководстве страны. Именно оно породило кризис и несет основную ответственность за последующие события. Поэтому можно говорить, что пониженный урожай 1932 г. стал результатом действия субъективного фактора - политики форсированной модернизации, осуществляемой сталинским режимом за счет безжалостной эксплуатации деревни. Самым зримым ее проявлением в 1932 г. были принудительные хлебозаготовки и как ответная реакция на них - крестьянское сопротивление.

? 2. Колхозная -"итальянка"-: сопротивление хлебозаготовкам82

Сразу же после объявления планов хлебозаготовок сталинское руководство взяло курс на их безоговорочное выполнение, всячески подстегивая в этом местные власти. Главной проблемой, с которой столкнулся Центр, стало несогласие региональных руководителей с размерами спущенных регионам планов. В той или иной форме они пытались донести эту мысль до сознания высшего руководства страны, и при этом речь не шла о каких-то поблажках. Просто на местах были очевидны те издержки коллективизации и предшествующих хлебозаготовок, которые не позволяли надеяться на выполнение явно завышенных хлебозаготовительных планов. Поэтому начало хлебозаготовительной кампании ознаменовалось потоком просьб с мест в ЦК о снижении этих планов. Реакция ЦК была резко отрицательной: ни о каком снижении речь не могла идти, поскольку виды на урожай были вполне оптимистическими, не сравнимыми с засушливым 1931 г.

Так, например, 24 августа 1932 г. Л. М. Каганович сообщил И. В. Сталину, что Политбюро приняло постановление о хлебозаготовках на Северном Кавказе, в котором решительно отвергались попытки руководства СКК добиться сокращения их плана на 10-15 млн пудов. ЦК предложило крайкому "немедленно принять все необходимые меры к решительному устранению демобилизационных настроений"83.

Одновременно ЦК выступил с резкой критикой любых действий региональной власти, в ряде случаев пытавшейся часть заготавливаемого хлеба направлять на местные нужды. Ни о каком одновременном выполнении хлебозаготовительного плана и создании различных продовольственных фондов местного значения также не могло быть и речи.

В этом случае показательна ситуация на Нижней Волге, где краевое руководство в июне 1932 г. дало распоряжение на места произвести "р,асчеты плана хлебозаготовок и полного возврата семенной, продовольственной ссуды колхозно-крестьянского сектора", "исходя из определившихся видов урожая". Учитывая сложное положение в крае, Нижне-Волжский крайком ВКП(б) принял решение об оставлении в колхозах "ориентировочно 15-18 пудов в среднем на едока", в зависимости от "успешности выполнения плана сева, качества обработки". Кроме того, колхозам, выполнившим план сева, предусматривалось оставление 3-4 % зерна от валового сбора для его реализации на рынке84.

Данные действия руководства Нижней Волги были резко негативно восприняты в Центре, поскольку Нижне-Волжский край срывал установленный график выполнения плана хлебозаготовок. 1 сентября 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло соответствующее постановление на эту тему - "Онеправильных директивах Нижне-Волжского крайкома по вопросам хлебозаготовок". Секретарь крайкома В. В. Птуха должен был "немедленно" прибыть в Москву "д,ля объяснений" комиссии "в составе т.т. Сталина, Постышева и Куйбышева?85.8 сентября 1932 г. Политбюро ЦК еще раз вернулось к этому вопросу и в присутствии В. В. Птухи постановило на своем заседании считать "абсолютно неправильной" и "политически ошибочной директивную телеграмму секретаря Нижне-Волжского крайкома тов. Птухи от 13 июня партийным организациям края". Нижне-Волжскому крайкому было указано, что "первейшей обязанностью партийной организации края является полное выполнение хлебозаготовительного плана". Политбюро приняло к сведению "заявление т. Птухи, что хлебозаготовительный план по краю будет безусловно выполнен". Учитывая важность этого дела и его типичность с точки зрения поведения многих местных руководителей, в постановление Политбюро ЦК от 8 сентября был включен специальный пункт, обязывающий "все краевые (областные) комитеты и ЦК нацкомпартий копии всех своих постановлений и директив, относящихся к хлебозаготовкам, сообщать сразу после принятия в ЦК и Комитет заготовок?86.

В целях "подстегивания" темпов хлебозаготовок ЦК ВКП(б) пошел на беспрецедентную меру, объявив региональным руководителям о своем решении не оказывать колхозам никакой помощи семенами при проведении озимого и ярового сева87. Об этом было заявлено в постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б), подписанном Сталиным и Молотовым 23 сентября 1932 г.

Оно гласило: "Ряд местных организаций обращается в СНК и ЦК за семенной ссудой для совхозов и колхозов. Ввиду того что урожай настоящего года является удовлетворительным, а правительством установлен для колхозов уменьшенный план государственных заготовок, который должен быть выполнен полностью, СНК и ЦК постановляют:

1. Отклонить все предложения о выдаче семенной ссуды.

2. Предупредить, что в текущем году ни совхозам, ни колхозам семссуда не будет выдаваться ни для озимого, ни для ярового сева.

3. Возложить на председателей колхозов, директоров МТС и директоров совхозов ответственность за выделение полностью семенных фондов к яровому севу в установленные СНК и ЦК сроки (не позднее 15 января 1933 г.) и за их полную сохранность"88.

Местные власти, столкнувшись с непоколебимой позицией Центра в отношении спущенных им планов хлебозаготовок, были вынуждены использовать все доступные им средства, чтобы добиться их выполнения. И доминирующим из них стало прямое насилие над крестьянством.

Само объявление планов хлебозаготовок 1932 г. сразу же вызвало глубокую трещину во взаимоотношениях крестьянства и партии. Секретари райкомов, лично выезжавшие в колхозы, не согласные с предписанными цифрами плана, столкнулись не только с "бешеным" сопротивлением "со стороны кулацко-зажиточной части и единоличного сектора", но также и с "сопротивлением" со стороны "наших колхозов"89. В августе 1932 г. в русских районах Северо-Кавказского края произошло от 40 до 60 "массовых выступлений" "на почве хлебозаготовок"90. Резкие выступления против плана, категорические отказы добровольно выполнять их особенно получилираспространениевБелогнинском,Тихорецком, Петровском, Кропоткинском, Отрадненском и Сальском районах. На многолюдных колхозных собраниях предложения об отказе выполнять план, как правило, сопровождались "бурными аплодисментами". Так, например, в партячейке колхоза имени Ленина Белогнинского сельского совета на закрытом собрании коммуни

стами, несмотря на настойчивые призывы его организатора, "все четыре раза выносилось решение о нереальности плана и отказе в его выполнении"91. То же самое происходило в Поволжье. Например, в д. Юматовка Мало-Сердобинского района Нижне-Волжского края группа колхозников подошла к правлению колхоза и стала требовать созыва общего собрания по вопросу о выдаче хлеба. Из среды пришедших раздавались выкрики: "Вы вывозите весь хлеб, а нам придется голодать, не надо больше вывозить хлеб" и т. д. Как отмечается в спецсводке ОГПУ, после "р,азъяснения колхозники разошлись"92.

В Северо-Кавказском крае особым фактором дестабилизации обстановки стал украинский фактор. Объявление планов хлебозаготовок породило панические настроения в казачьей и крестьянской среде, поскольку они почувствовали реальную угрозу голода, аналогичного наступившему в 1932 г. на Украине. А на Украине он уже приобретал характер общенационального бедствия, о чем становилось известно не только крестьянам Дона и Кубани, но и высшему руководству страны93. На 21 июня 1932 г. по подсчетам ЦК ВКП(б)У, по меньшей мере четыре области Украины отчаянно нуждались в экстренной продовольственной помощи94. Среди них была и Винницкая область. О положении там в июне 1932 г. приводились следующие факты в докладной записке спецкора газеты "За пищевую индустрию" наркому земледелия Яковлеву: "Из районов Винницкой области в исключительно тяжелом положении находятся два района - Уманский и Бабанский. [...]. Села и деревни пусты. Нельзя услышать даже собачьего лая, ибо собаки уничтожены - съедены. [...]. На этой почве [голода] нередки убийства: за два пуда муки зарезали сторожа; чтобы утащить курицу, убили 13-летнего парнишку, за овцу вырезали семью и т. д. Дошло до того, что один колхозник убил своего двухлетнего ребенка, сварил и съел его. [...]. От голода умирали и умирают ежедневно в большом количестве: например, в Городнице ежедневно умирает 12 человек голодной смертью. В Умани за май умерло 400 человек, т.е. столько, сколько за весь прошлый год. Ежедневно на улицах Умани по утрам поднимают трупы умерших от голода, пришедших из деревни крестьян. Опухло от голода свыше трети населения на селе"95. В письме Сталину 20 августа 1932 г. Шеболдаев отметил, что почти повсеместно крестьяне открыто говорят о том, что Северный Кавказ ожидает то, что произошло на Украине (голод)96. Типичными в этом смысле были слова председателя Медведковского сельского совета, обсуждавшего вопрос об утвер

ждении спущенного сверху плана хлебозаготовок: "Голод такой же, как на Украине, придется пережить и Медведке"97.

На наш взгляд, данное обстоятельство сыграло очень важную роль в изменении направления политики сталинского руководства в деревне в период хлебозаготовок. В начале 1932 г. Сталин полагал, что главная вина за возникшие на селе трудности лежала на местном руководстве. Именно этот факт заострялся Центральным Комитетом в начале лета 1932 г. В частности, Каганович действия украинских властей, допустивших голодание колхозников, назвал "скандальным позором". В своем письме Сталину 12 июня 1932 г. он указывал, что председатель Всеу-краинского ЦИК Г. И. Петровский и председатель СНК УССР В. Я. Чубарь не поставили перед ЦК ВКП(б) "своевременно и честно все их вопросы"98. Находясь на отдыхе в Сочи, Сталин определил две главные причины голода на Украине. Во-первых, указал он, "г,лавная ошибка нашей хлебозаготовительной работы в истекшем году, особенно на Украине и Урале, состоит в том, что план хлебозаготовок был разверстан по районам и колхозам и проводился не в организованном порядке, а стихийно, по "принципу" уравниловки, проводился механически, без учета положения в каждом отдельном районе, без учета положения в каждом отдельном колхозе". Второй ошибкой, по мнению Сталина, было то, что "р,яд первых секретарей (Украина, Урал, отчасти Нижегородский край) увлекся гигантами промышленности и не уделил должного внимания сельскому хозяйству, забыв, что без систематического подъема сельского хозяйства не может быть у нас и подъема промышленности"99. Как видим, Сталин, признавая факт голода на Украине, ни словом не обмолвился о "плохой погоде" как его причине. Кроме того, нехватку зерновых ресурсов он не связывал и с крестьянским поведением. Не случайно поэтому 5 июня 1932 г. Политбюро "р,ешило увеличить план завоза хлеба на Украину сверх ранее утвержденных 6,5 млн пудов на 1,6 млн пудов за счет вывоза из Средней Азии"100.

Однако 15 июня Сталин уже начинал думать, что Украине "д,ано больше, чем следует". В письме Кагановичу он заключил: "Дать еще хлеб незачем и неоткуда"101. Его настроение еще больше ухудшилось после получения писем от Петровского и Чубаря, в "антибольшевистской манере" поднявших вопрос о выделении Украине дополнительных зерновых ссуд. Петровский, как писал Каганович Сталину, "с первых же строк начинает сваливать вину на ЦК ВКП(б)"102. Это было нетерпимо с точки зрения сложившейся

практики. Местные руководители должны были прежде всего самостоятельно решать проблемы, а уж затем апеллировать к центру. В упомянутом письме Кагановичу от 15 июня 1932 г. Сталин заметил по этому поводу: "Чубарь ошибается, если он думает, что самокритика нужна не для мобилизации сил и средств Украины, а для получения "помощи" извне"103. Тем не менее 16 июня 1932 г. Политбюро "р,ассмотрело заявление В.Я. Чубаря и приняло решение отпустить Украине 2 тыс. т овса на продовольственные нужды из неиспользованной семссуды, 100 тыс. пудов кукурузы на продовольственные нужды из отпущенной на посев для Одесской области, но не использованной по назначению, 70 тыс. пудов хлеба для свекловичных совхозов на продовольственные нужды и 230 тыс. пудов хлеба для колхозов свекловичных районов Украины на продовольственные нужды"104. 18 июня 1932 г. Сталин уже располагал информацией, что "несколько десятков тысяч украинских колхозников все еще разъезжают по всей Европейской части СССР и разлагают [...] колхозы своими жалобами и нытьем"105. С этого времени его подход к голодному бедствию на Украине (а затем и в других регионах) начинает принципиально меняться. От практики предоставления продовольственных ссуд он переходит к политике установления жесткого контроля над сельским населением. 21 июня Сталин и Молотов направляют телеграмму ЦК КП(б)У, в которой предупреждают украинское руководство о необходимости быть готовыми к проведению хлебозаготовительной кампании106.23 июня Политбюро отказывает Косиору в просьбе о дополнительной помощи Украине107. Исключение было сделано лишь для отдельных, "особо пострадавших районов", в которых предполагалось, по словам Сталина, "скостить" колхозам "половину плана, а индивидуалам треть"108. Но в целом сталинский поворот в сторону ужесточения политики в деревне становился необратимым. И он утвердится окончательно по мере усиления крестьянского противодействия хлебозаготовкам, поскольку страх казаков и крестьян перед голодом пересилил все остальные факторы, в том числе деятельность власти по стабилизации положения в основных зерновых районах страны.

К сожалению, многочисленные слухи о фактах каннибализма и самоубийств на почве голода в украинских селениях дошли быстрее до казачьих станиц Дона и Кубани, чем сведения о весьма скромных усилиях Советского правительства по оказанию помощи голодающим. Даже бывшие красные партизаны во многих районах Северо-Кавказского края были уверены, что голод на Украине

в 1932 г. был умышленным государственным актом. Поэтому, обсуждая полученные планы хлебозаготовок, они с тревогой говорили: "План очень большой, невозможный для выполнения... Очень жаль, что они хотят и у нас сделать то же самое, что и на Украине"109. Хотя источники информации о настроениях казаков и крестьян были не всегда достоверными, тем не менее они верно подметили, что даже в просоветских селениях сторонники власти (красные партизаны и другие активисты) в 1932 г. допускали, что партия может нарушить свои обещания. У колхозников уже был накоплен достаточный опыт для подобных скептических настроений. В кубанских станицах говорили на этот счет, что "прошедший год научил их", теперь они голодают, несмотря на то, что сдали государству весь хлеб110. Основываясь на опыте 1930 и 1931 гг. руководство колхозов и колхозники уже не верили в обещания власти111. Пример Украины стоял перед их глазами.

Точно такая же напряженная ситуация сложилась в Поволжье. Несмотря на то что руководству страны было известно, в каком затруднительном положении оказались колхозы Нижней и Средней Волги в 1932 г. тем не менее Нижне-Волжскому и Средне-Волжскому краям были спущены явно завышенные планы хлебозаготовок. Для Нижне-Волжского края план хлебозаготовок 1932 г. был установлен ЦК ВКП(б) и Советским правительством в размере 77 млн пудов зерна, для Средне-Волжского края - 72 млн пудов112. Эти планы лишь в самой незначительной степени отличались от планов хлебозаготовок 1931 г. По сравнению с 1931 г. для Нижне-Волжского края план хлебозаготовок был снижен на 12 % (И млн пудов), для Средне-Волжского края - на 7 % (на 5 млн пудов). Планы хлебозаготовок 1932 г. были завышены прежде всего с точки зрения тогдашнего уровня производства зерновых в большинстве колхозов Нижней и Средней Волги. В конце июля - начале августа 1932 г. краевое партийное руководство Нижней и Средней Волги сообщило на места в районы цифры плана хлебосдачи государству исходя из урожая текущего года113. По мере развертывания уборочной кампании становилось ясно, что для многих районов и колхозов установленные планы хлебозаготовок оказались нереальными для выполнения. Из-за низкой организации труда в колхозах, а также ухудшившихся погодных условий в ряде левобережных районов региона первоначальные виды на урожай не оправдались. В райкомы и крайкомы партии стали поступать с мест массовые просьбы председателей колхозов и сельсоветов о снижении плана хлебозаготовок. На январском

1933 г. пленуме Нижне-Волжского крайкома ВКП(б) в речи секретаря крайкома партии Птухи было отмечено, что в 1931 г. "секретари райкомов боялись заикаться о плане хлебозаготовок", а в 1932 г. наблюдался "поток, наводнение разговоров о плане"114. На колхозных и партийных собраниях коммунисты и рядовые колхозники активно обсуждали спущенные сверху планы и приходили к выводу об их нереальности. Так, например, председатель Тамалеевского колхоза "Труд? Средне-Волжского края Туров на партийном собрании колхозников-коммунистов заявил: "Выполнить план - это значит оставить колхозников без хлеба"115. Работники ОГПУ сообщали о появлении в ряде районов Средне-Волжского края антиколхозных и антисоветских листовок. В одной из них говорилось: "Товарищи, довольно время проводить нам, мы видим гибель нам и скотине. Предстоит голод и холод. Пусть погибнет звание колхоза. Да здравствует единоличное хозяйство. Нужно покончить с колхозом, приступить к хлебной уборке, хлеб делить на год, излишки - государству"116. В другой листовке, обнаруженной в селе Водопьяново Еланского района Нижне-Волжского края, указывалось: "Товарищи села Водопьяново, перед вами голодная смерть, над вами жестоко расправляется Советская власть. За это отомстит озверелый народ, находящийся под игом Советской власти. Долой Советскую власть и ее палачей"117. Органами ОГПУ было зарегистрировано появление в нижневолжских деревнях во время уборочной кампании многочисленных нищих, "р,аспространяющих слухи о роспуске колхозов, что в Средне-Волжском крае все колхозы распались и выходцам вернули все обобществленное имущество"118.

Местные члены партии, убедившиеся в нереальности хлебозаготовительных квот, стали настойчиво "организовывать делегации из представителей колхозов с жалобами центру на беззаконные действия районных организаций"119. Такие же делегации создавались простыми колхозниками и единоличниками. Например, в Петровском районе Северо-Кавказского края объединились колхозники и единоличники в стремлении получить "формальное разрешение местной парторганизации для посылки в ЦК [делегации] с жалобой на непосильность плана хлебосдачи"120. Однако, как показывал предшествующий опыт, в партийной практике местных комитетов последовательно проводилась линия на волокиту и задержку подобных петиций, поскольку они противоречили курсу партии на мобилизацию всех ресурсов страны и подрывали их престиж. Хотя, конечно, были и отдельные исключения,

как, например, с последователями толстовского учения, которым разрешили обратиться с петицией к Калинину об амнистии, но при этом данный факт не получил огласки, и за просителями было установлено негласное наблюдение121. Но в целом в казачьей среде сложилось мнение, что "Москва знает только один ответ - отвергнуть". Поэтому если было наоборот, то весть об этом мгновенно распространялась по всем селениям, как, например, в 1928 г. в Армавирском районе122. В 1932 г. в Морозовском районе колхозное руководство, минуя райком партии, отправляло ходатайства о снижении плана хлебозаготовок прямо в секретариат Сталина, откуда все они были возвращены обратно местному райкому с предписанием "немедленно проверить эти ходатайства"123.

Сталинское руководство пошло на уменьшение планов хлебозаготовок, но при этом заняло позицию, усугубившую ситуацию. Именно эта позиция в значительной степени обусловила пониженный урожай 1932 г. в Поволжье, на Дону и Кубани. Принятые постановления о некотором снижении запланированных квот были засекречены и не дошли до основной массы земледельцев. Так, например, 18 июня 1932 г. в письме из Сочи Кагановичу и Молотову Сталин указал, что хотя ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление о некотором сокращении плана хлебозаготовок, но до села сниженный план доводить не надо; необходимо использовать разницу между первоначальным планом, который должен выполняться на местах, и сокращенным планом "исключительно для стимулирования посевной кампании"125. Подобная линия должна была нацелить колхозы на выполнение плана любой ценой. И если они не выполнят "официальный план", то реальный, пониженный план будет выполнен. По этому поводу Сталин указал: "Допустить надбавку к плану в 4-5 %, чтобы создать тем самым возможность перекрытия неизбежных ошибок в учете и выполнить самый план во что бы то ни стало"126.

При этом о дальнейшем понижении планов региональные руководители должны были забыть и неукоснительно выполнять основной план. Секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Шеболдаев неоднократно просил Сталина об уменьшении квоты краю на 10-15 млн пудов. Все его просьбы были отклонены127. Так, например, когда в конце октября 1932 г. он попытался добиться в Москве существенного снижения плана хлебозаготовок, Сталин в грубой форме отверг его просьбы, разъяснив, что крайком не дает должного отпора "кулацкому саботажу"128. Вот как об этом Шеболдаев рассказал делегатам Азово-Черноморской парт

конференции в начале 1934 г. "Тов. Сталин, - отметил он, - отверг все разговоры о семенах и совершенно правильно указал на то, что у нас неблагополучно с политикой в крае и что все наше отставание, все недостатки нашего сельского хозяйства прежде всего происходят из-за того, что мы допустили, что кулачество сумело организовать саботаж"129.

Почему Сталин занял двусмысленную позицию по вопросу о размерах планов хлебозаготовок? Неужели нельзя было сказать правду земледельцам" Может быть, тогда они не стали бы так активно противодействовать хлебозаготовкам и урожай был бы убран с меньшими потерями" Причина этого, на наш взгляд, коренилась в сталинском отношении к крестьянину, который для него был коварным и хитрым противником, основой мелкобуржуазной стихии, порождающей капитализм130. Точно так же думали и многие коммунисты. Они считали, что колхозники и единоличники только и думают, как им надуть социалистическое государство. Например, Сталин в телеграмме Кагановичу из Сочи 15 августа 1932 г. указал на опасность превращения МТС в "богадельни и средство для систематического обмана государства" со стороны колхозников из-за нерешенности вопроса оплаты их услуг131. Точно такое же недоверие крестьянину-единоличнику было высказано Молотовым в телеграмме Косиору 20 ноября 1932 г.: "Единоличник нас здорово надувает (по всем заготовкам, по подписке на заем, на рынке и т. д.). На колхозы мы нажимаем, единоличник здорово выкручивается"132. Именно поэтому планы обязательных госпоставок сельскохозяйственной продукции составлялись с учетом данного фактора. В ряде случаев ситуация доходила до абсурда. На Украине крестьяне получили план по заготовке яиц, согласно которому его выполнение было возможным, если бы каждая курица откладывала по одному яйцу в день. Вице-консул Италии в Харькове заинтересовался этим вопросом и обратился за разъяснением к компетентным источникам. Ему было откровенно сказано, что на каждую подсчитанную курицу исходя из логики крестьянского поведения приходится как минимум две, укрытые крестьянами от учета133.

В сложившихся условиях местные власти были вынуждены не только скрывать от колхозов реальные цифры плана, но и повышать уже объявленные для районов, где имелась возможность выкачать больше хлеба. Например, в Вешенском районе план был увеличен на 250 %. Когда Шолохов попытался упрекнуть группу казаков, отдыхающих в разгар уборочной страды, одна из казачек

в оправдание ответила ему, что уж слишком тяжелый план дан их колхозу134.

Сталинская стратегия "подстраховки от крестьянской хитрости" дала совершенно иной результат. Об этом не побоялся указать Сталину Хатаевич в письме от 27 декабря 1932 г.: ".,..план хлебозаготовок в 425 млн пудов (после снижения - 315 млн), который вначале получила Украина, не содействовал созданию должной мобилизованности в борьбе за хлеб. Многие были уверены в его невыполнимости и ничего не делали. Если бы вначале Украина получила 350 млн - скорее бы выполнила"135. В Северо-Кавказском крае и в Поволжье, как только известие о планах хлебозаготовок дошло до селений, казаки и крестьяне начали срочно прятать сохранившиеся у них скудные запасы зерна и приготовились к решительной борьбе с государством за хлеб.

Когда попытки земледельцев добиться существенного снижения планов хлебозаготовок не увенчались успехом, они избрали другой путь защиты своих интересов - сопротивление вывозу из деревень выращенного их руками хлеба. В этой борьбе с государством за хлеб приняли участие и рядовые колхозники, и сельские активисты, в том числе члены партии. В кубанских станицах говорили: "В этом году мы должны быть уверены, что наши нужды будут удовлетворены", "прошлый год научил нас, что надо делать, чтобы не голодать", "какое зерно останется, то и сдадим государству"136.

Формы крестьянского противодействия хлебозаготовкам были разнообразными, но суть сводилась к одному - не выпустить из деревни хлеб. Крестьяне выставляли специальную охрану близ хранилищ зерна, чтобы не дать начальству тайно вывезти его из деревни. Один из характерных документов того времени гласил: "Правление колхоза "Искра социализма", боясь говорить о размерах плана колхозникам, намеревалось вывезти три подводы хлеба на элеватор под предлогом его перемола на мельнице. Этот маневр не удался, группа колхозников, узнав действительное назначение хлеба, задержала подводы"137. В Васильевском сельском совете Сальского округа Северо-Кавказского края колхозные активисты "мобилизовали колхозников, которые не допускали даже председателей партийных и советских организаций в колхоз, заявляя, что если кто-нибудь посмеет войти в колхозный амбар, мы с этим элементом рассчитаемся". К 2 ноября 1932 г. даже несмотря на осуждение к трехлетнему тюремному заключению председателя колхоза и его заместителя, колхозом было выполнено только 43 %

годового плана. В Белогнинском районе прибывшие за зерном автомашины "в течение 5 часов простояли, не имея возможности погрузить хлеб из-за протестов коммунистов". Причем нередко за идущими по району порожняком грузовыми машинами устанавливалось пристальное наблюдение со стороны крестьян. В Петровском районе колхозники с вилами в руках "воспрепятствовали вывозу хлеба на элеватор". Наблюдались случаи, когда казаки нападали на машины с зерном. Например, в Мечетинском районе Северо-Кавказского края "публика? "вскакивала на грузовую машину", едущую под горку, "сваливала мешки" и "убирала их в кусты"138.

В ряде деревень Нижней и Средней Волги особую активность в противодействии хлебозаготовкам оказали вышедшие из колхозов единоличники. Происходило это потому, что им не были возвращены их прежние земельные участки, уже засеянные и давшие урожай. В условиях начавшейся хлебозаготовительной кампании они в первую очередь оставались без хлеба и были обречены на голод139. Против крестьян, вышедших из колхозов и осмелившихся убирать выращенный их руками хлеб, местные власти направляли вооруженные отряды милиции, решительно подавлявшие эти "контрреволюционные выступления". Так, в спецсводке ОГПУ от 5 августа 1932 г. сообщалось, что "на собрании 130 выходцев села Щербаково Саранского района Средне-Волжского края было принято решение о самовольном разделе и уборке колхозных посевов. На собрании говорилось: Советская власть не даст погибнуть с голоду и оставить неубранный посев, пулеметы и винтовки не пошлет на нас. Если местная власть будет убирать посев другими силами, мы вилами и топорами не дадим сделать этого, все равно умирать с голоду. Под влиянием этой "агитации" 18 июля толпа женщин и мужчин до 150 человек с серпами вышла в поле жать рожь. Высланным отрядом милиции самоуправные действия толпы приостановлены"140.

Хотя почти все источники по крестьянскому сопротивлению хлебозаготовкам написаны или связаны с партийными работниками, им можно верить. В сложной ситуации крестьянского противодействия хлебозаготовкам, обращаясь в своих отчетах и докладных записках к деталям этой ситуации, они таким образом подчеркивали собственные заслуги в деле выполнения плана или проведении связанных с ним организационных мероприятий. Успешное выполнение плана было для них предметом особой гордости. Следует напомнить, что местные партийные органы несли

непосредственную ответственность за выполнение директив ЦК. Они хорошо осознавали причины крестьянского сопротивления политике хлебозаготовок. Но этот факт не мог служить оправданием для них в случае провала хлебозаготовительной кампании. С точки зрения сталинистов, невыполнение директив Центра свидетельствовало бы лишь о плохой работе и слабости местного руководства, не сумевшего обуздать "наглых" крестьян, исподтишка нападавших на обозы с хлебом. Местные власти должны были действовать решительно, а не уповать на трудности. Как аналогию можно вспомнить зерновые транспорты, шедшие с предназначенным на экспорт зерном через голодающие Ирландию и Индию в ближайшие порты под вооруженной охраной141.

В 1932 г. в Поволжье, на Дону и Кубани казаки и крестьяне в полной мере воспользовались традиционным крестьянским "оружием слабых". Это скрытые формы пассивного, повседневного сопротивления. Они широко применялись крестьянством, когда открытые выступления были невозможны из-за неминуемого возмездия со стороны репрессивного аппарата государственной власти. В 1932 г. такими формами протеста земледельцев стали "волынки", забастовки, или, как тогда было принято говорить, "итальянки". Земледельцы Дона, Кубани и Поволжья оказались не оригинальны. Они проявили себя в данной ситуации так же, как и миллионы крестьян в других странах, отстаивающие свои жизненные права перед натиском государственной власти, решающей за их счет модернизационные задачи. Прежде чем охарактеризовать их действия в 1932 г. целесообразно напомнить о том, что такое "оружие слабых" и в чем значение повседневного сопротивления крестьян государственной политике, ущемляющей их права.

Об этом очень точно высказался один из основателей современного крестьяноведения Джеймс Скотт. Формами повседневного крестьянского сопротивления он назвал "прозаическую, но постоянную борьбу между крестьянством и теми, кто стремится отнять у них труд, еду, содрать с них налоги, ренту и процент"142. Большинство форм этой борьбы очень далеко от открытого коллективного выступления. Обычно они проявляются в таких явлениях, как волокита, симулирование, дезертирство, притворная угодливость, воровство, мнимое неведение, клевета, поджоги, саботаж и т. п. Эти - в духе Брехта и Швейка - формы классовой борьбы имеют некоторые общие черты. Они вообще не требуют или требуют незначительной координации действий; в них используются

тайные сговоры и скрытые сети информации; часто они представляют собой определенную форму взаимопомощи; как правило, в такой борьбе избегают какого-либо прямого, явного столкновения с властями. Разобраться в этих обычных формах сопротивления - значит многое понять в том, что на протяжении многих веков делали крестьяне для защиты своих интересов как от консервативных, так и от прогрессивных порядков. Такого рода сопротивление в долгосрочном плане часто оказывалось наиболее значительным и эффективным. Так, Марк Блок, историк феодализма, отметил, что великие мессианские движения были "бурей в стакане воды" по сравнению с "терпеливой, молчаливой борьбой, которую упорно ведут сельские общины" для того, чтобы избежать покушений на излишки и отстоять свои права на средства производства, например пашню, лес, пастбища143. Почти такой же подход возможен при анализе феномена рабства в "Новом Свете". Скотт очень тонко подметил, что "г,ероические и безнадежные выступления Ната Тэрнера и Джона Брауна были редки и просто не годятся в качестве примеров борьбы между рабами и их хозяевами". Образец, по его мнению, может быть найден, скорее, в постоянных мелких конфликтах по поводу работы, съестного, права на самостоятельность, ритуалов, то есть в повседневных формах сопротивления. Как хорошо видно на примере стран "третьего мира", крестьяне редко рискуют идти на прямой конфликт с властями из-за налогов, навязываемой им структуры земледелия, политики или обременительных новых законов. Вместо этого они предпочитают постепенно разрушать данные меры путем неподчинения, отлынивания, жульничества. Например, разделу земли они предпочитают постепенное расселение; открытому мятежу - уклонение от действий; нападению на государственные или частные зернохранилища - растаскивание по мелочам. Когда крестьяне отказываются от такой стратегии и совершают открытые выступления в форме бунта, то это всегда знак крайнего отчаяния. То есть на открытые выступления они идут лишь в крайне исключительных случаях.

"Оружие слабых" соответствует социальной структуре крестьянства как класса, который рассредоточен в сельской местности, не имеет формальной организации и располагает всем необходимым для продолжительной партизанской оборонительной войны на истощение. Индивидуально осуществляемые крестьянами акты волокиты и уклонения, поддерживаемые высокочтимой народной культурой сопротивления и помноженные на тысячи слу

чаев, могут в конце концов полностью разрушить меры, задуманные государством против крестьян. Скотт писал: "Повседневные формы сопротивления не привлекают внимания газет. Но подобно тому как миллионы полипов-антозоанов создают, как бы там ни было, коралловый риф, так и многочисленные акты крестьянского неподчинения и уклонения создают собственные рифы политических и экономических препятствий. И продолжает сравнение: ".,..когда корабль государства напарывается на такие рифы, внимание всегда бывает направлено на само крушение, а не на большое скопление мелких актов, сделавших его возможным. Именно по этой причине представляется важным постичь крестьянскую стихию квиетистских и анонимных действий"144. Таким образом, избранный крестьянами и казаками Поволжья, Дона и Кубани в 1932 г. метод пассивного сопротивления был в традициях крестьянских общин всего мира145.

В данном контексте важнейшей формой крестьянского сопротивления, активно применяемой крестьянами и казаками в период летних и осенних полевых работ 1932 г. был отказ от выполнения производственных заданий до удовлетворения выдвинутых руководству требований. Иногда это происходило в индивидуальном порядке, в ряде случаев без предварительной организации и в небольших масштабах. Для обозначения этого явления мы используем термин "забастовка", взятый из городской практики рабочего движения, под которым имеется в виду открытый отказ от выполнения работы в колхозе более чем одного человека до выполнения ясно изложенных "бастующими" требований. Хотя сами казаки и крестьяне обычно действовали спонтанно и не обсуждали вопросов терминологии, термины "забастовка", "бастовать" точно передают суть происходивших событий146. В сообщениях агентов ОГПУ о крестьянском сопротивлении в 1932 г. фигурируют и варьируются понятия "волынка" и "забастовка"147. Соотношение бастующих колхозников и работающих на полях, несмотря ни на какие обстоятельства, было примерно равное, половина на половину, или, если быть точнее, то число работающих колхозников иногда составляло менее 54 %148. Коллективные забастовки часто развивались при активном участии бригадиров, которые выступали перед начальством от имени колхозников149. Например, в Богородитском сельсовете Сальского района Северо-Кавказского края местный бригадир собрал вокруг себя колхозников и выдвинул коллективный ультиматум председателю колхоза. До его выполнения возглавляемая им бригада ушла с поля по домам150.

Аналогичные события происходили на Нижней и Средней Волге. В колхозах резко падает трудовая дисциплина, свидетельством чему становятся многочисленные факты недобросовестной уборки урожая. Так, выступая 29 августа 1932 г. на бюро Ма-ло-Сердобинского райкома партии Нижне-Волжского края, начальник районной милиции Аброськин обратил внимание районного руководства на факты прямого "саботажа хлебозаготовок" в ряде колхозов района, который осуществлялся путем "умышленного пуска зерна в мякину, недоброкачественного обмолота, затяжки обмолота, затяжки перевеивания, затяжки в вывозе хлеба, преувеличении авансирования и общественного питания"151. После того как крестьяне узнали, что новые хлебозаготовки, как и в 1931 г. обрекают их на возможный голод, во многих колхозах и районах участились случаи полного отказа от уборки урожая. Так, в специальной сводке ОГПУ сообщалось, что в Ачинском колхозе Ко-тельниковского района Ниже-Волжского края колхозник Миронов, выступая перед другими колхозниками, заявил: "Колхозникам хлеба не дадут. Советская власть хочет нас с голода поморить, а коммунисты нанялись брехать нам [...] сами коммунисты жрут по горло, а народ морят с голода, пусть сами коммунисты работают, давайте не ходить на работу". В результате этого выступления, как сообщили работники ОГПУ, 10 колхозников бросили работу и ушли с поля152. В Нижне-Волжском крае особенно распространенными стали факты падения трудовой дисциплины, хищений колхозного зерна в колхозах Котельниковского, Нижне-Чирского, Клетского, Ольховского, Нехаевского, Николаевского, Самойлов-ского, Мало-Сердобинского районов. Происходило это потому, что для колхозов этих районов были установлены в 1932 г. огромные планы хлебозаготовок. Так, если в 1931 г. план хлебосдачи для Клетского района был установлен в 17,9 тыс. т, то в 1932 г. он составил 36 тыс. т. Нижне-Чирскому району в 1932 г. установили план хлебозаготовок в 52 тыс. т, в 5,1 раза больше, чем в 1931 г. Такое резкое повышение хлебозаготовительных планов было обусловлено благоприятными погодными условиями 1932 г. которые в этих районах позволяли вырастить хорошие урожаи зерновых культур. Именно страх крестьян перед огромными размерами установленных для их колхозов планов хлебозаготовок тормозил ход уборки урожая.

Отказы от выполнения полевых работ в колхозах Дона и Кубани получили широкое распространение в период с июля по октябрь 1932 г. - наиболее важный в сезонном сельскохозяйственном ци

кле, так как именно в это время происходит уборка урожая и засеваются озимые культуры153. По крайней мере в пяти богатейших казачьих станицах Ейского района в сентябре 1932 г. "волынки" оказались наиболее массовыми. Причем они попали в поле зрения Ворошилова во время его поездки по Северо-Кавказскому краю, и он установил, что отказы от участия в молотьбе и скирдовании происходили "на почве невыдачи колхозникам печеного хлеба"154. Массовый невыход на работу в начале сентября 1932 г. в колхозах Северо-Кавказского края стал ответной реакцией колхозников на отмену общественного питания в поле. В итоге краевые власти, оказавшись перед угрозой срыва уборочных работ, "восстановили выдачу хлеба на общественное питание"155.

Наряду с открытыми и массовыми забастовками происходили и другие, на первый взгляд, незаметные, но оказывавшие крайне негативное влияние на ход полевых работ. Это скрытые, замедленные забастовки, когда колхозники выходили на работу, но выполняли свои задания спустя рукава, ни шатко ни валко, то есть очень медленно и небрежно. Колхозники отказывались прилежно работать принципиально, поскольку, как сказал один из них, "качество работы" должно было соответствовать "качеству заработанного продукта"156. Именно поэтому они сквозь пальцы смотрели на потери зерна при уборке. Так, например, Шолохову в Вешенском районе одна из колхозниц, подбиравшая оставшиеся после уборки колосья, показывая на лежащее на полях зерно, сказала: "Наше зерно не принадлежит загранице. Мы сами его съедим"157.

Вскоре после обильных дождей в начале августа Шолохов решил объехать на лошади земли Чукаринского колхоза, где надеялся увидеть колхозников, активно работающих на полях. Но вместо этого перед ним открылась совсем иная картина. Писатель увидел пустынные поля, где примерно до 50 мужчин и женщин откровенно бездельничали. Одни дремали, другие пели, и никто не работал158. По сообщениям ОГПУ, подобные явления наблюдались не только в Вешенском районе, но и в колхозах Украины, Поволжья, Крыма и Казахстана159.

Следует отметить, что по крайней мере некоторые действия казаков и крестьян, расцененные режимом как преднамеренное сопротивление, на самом деле были результатом голодного истощения, которое и обусловило крестьянскую "лень" во время работы в колхозе. То есть не всегда отказ колхозников от работы или недобросовестное ее выполнение было показателем "саботажа". Американский репортер Юджин Лионе сравнил крестьян

ское сопротивление с "ленивым безнадежным манифестом безразличия, лени и пренебрежения", который "никто не замечает"160. Заведующий здравотделом Ейского района объяснил причины неудачного хода осенних сельскохозяйственных работ "вспышкой малярии в Ейском районе"161. Но партийные активисты, работавшие в колхозах Ейского района, были убеждены в другом: вместо болезни имели место ее "симуляции" с целью освобождения от работы162.