Катерина Кларк || Советский роман. История как ритуал (The Soviet Novel: History as Ritual) || Главы

Катерина Кларк. АНАЛИЗ УСЛОВНОГО СОВЕТСКОГО РОМАНА. Основополагающая фабула

Глава 7. Основополагающая фабула

В известной степени самой отличительной чертой советского романа оказывается не тип представленного в нем способа письма, но коренное изменение представления о роли писателя. После 1932 года (наконец-то) сталинский писатель перестал быть создателем оригинальных текстов, а превратился в рассказчика историй, уже бытовавших в виде партийных преданий. Он стал фигурой, подобной средневековым летописцам, как они описаны В. Беньямином: "Основывая свои исторические сказания на идее божественного спасения как руководящей, они с самого начала перекладывали бремя объяснений со своих плеч" не столько опираясь на действительный ход событий, сколько воссоздавая некое, соответствующее общей установке представление о мире"1.

Сталинский романист должен воссоздавать некое подобие реальности, но эти "исторические рассказы", как у средневекового летописца, основываются на "идее божественного спасения", только имя этой идее марксизм-ленинизм. Никаких противоречий между теорией и практикой, обычно доставляющих столько проблем теоретикам, вынужденным бороться со своеволием конкретных проявлений обнаруженных ими закономерностей, не возникает, поскольку нет необходимости, что бы то ни было доказывать. Как и в средневековой литературе, ему надо только показать, как в отдельном, частном случае проявляет себя неизменная диалектика стихийного и сознательного.

Венцом того положения, что советский романист превращается в простого рассказчика историй, является утрата им власти над своими собственными текстами. Прерогативой редакторов, критиков, цензоров было следить за тем, чтобы романист точно следовал заранее заданной канве. Писателей то и дело вынуждали переписывать их произведения в соответствии с требованиями издателей. При этом авторская активность полностью не подавлялась, писатель при условии следования хорошо известным параметрам соцреалистической традиции мог вносить свою лепту воображения и таланта в перевод Истории в символическую форму. Это позволяло даже романам, написанным в соответствии с жесткими требованиями, сохранять некоторые литературные достоинства.

Хорошим примером тому является "Молодая гвардия? А. Фадеева (1951). Из-за особенностей положенной в основу истории чистота "предания" в этом романе сохранена едва ли не лучше, чем в любом романе соцреализма. Этот роман является
своеобразным образцом основополагающей фабулы, что не мешает ему быть одним из лучших по качеству романов эпохи соцреализма. Поскольку роман не входит в число образцовых, многие функции, существующие в полном варианте советского романа (см. прил. А), в нем опущены.

Летом 1943 года ЦК ВЛКСМ поручил А. Фадееву написать о том, как в период немецкой оккупации в донбасском шахтерском городке Краснодоне действовала антифашистская комсомольская подпольная группа. В то время А. Фадеев был секретарем Союза писателей. Как капитан команды, он просто обязан был соблюдать все правила игры. Фадеев очень ответственно подошел к поручению. Он провел в Краснодоне месяц, беседуя с жителями и родственниками погибших, просмотрел множество официальных и личных документов2. В итоге был создан роман, отдающий дань восхищения героизму комсомольцев и их комиссара, реального исторического лица Олега Кошевого.

Когда роман "Молодая гвардия" был опубликован в 1945 году, его бурно приветствовала критика. Пиетет перед произведением А. Фадеева был столь велик, что оно стало таким же эталоном соцреализма в 1940-е годы, как роман Н. Островского в 1930-е. На этой волне энтузиазма "Молодой гвардии" в 1946 году была присуждена Сталинская премия первой степени.

Но к концу 1947 года ситуация изменилась. Восторги смолкли после появления критических статей в "Культуре и жизни", "Правде" и других авторитетных изданиях. Все нападки на роман вертелись вокруг принижения писателем роли партии в истории краснодонского подполья. Было предложено более внимательно ознакомиться с историческими документами и исправить роман3. Используя терминологию из второй части нашего исследования, можно сказать, что А. Фадеев излишне увлекся "видимым" и недостаточно изобразил высшую реальность "форм". Он превознес подвиги достойных "сыновей", но не обратил должного внимания на стержневую роль "отцов". Иными словами, А. Фадеев рассказал историю неправильно. Других авторитетных писателей также упрекали за умаление роли партии (В. Катаев "За власть Советов", 1949; К. Симонов "Дым отечества", 1947), но Фадеев по положению был выше их. Руководитель советской литературы, автор двух классических романов соцреализма, правдивых летописей истории войны, он все же не смог отстоять независимость своего текста.

Фадеев принимает критику и садится переписывать роман. Вторая редакция была опубликована в 1951 году и получила официальное одобрение в передовой статье "Правды? 23 декабря 1951 года. Эта редакция романа была включена в канонические тексты соцреализма, именно к ней мы и будем обращаться.

Основными изменениями, которые внес в текст Фадеев, стали дополнения. Количество глав выросло с пятидесяти четырех в первой редакции до шестидесяти четырех во второй, многие главы также были расширены. Большая часть дополнений касалась деятельности "отцов" - руководителей местной партийной организации и кураторов молодежи и Ивана Туркенича - офицера Красной армии, принесшего в "Молодую гвардию" партийные установки.

В частности, в число центральных героев романа вошел Лютиков, один из руководителей большевистского подполья. В первой редакции он был второстепенным персонажем, убитым уже в 29-й главе. Во второй же редакции именно Лютиков направляет работу "Молодой гвардии" (тогда как Туркенич разрабатывает тактику конкретных операций). Он является учителем для своего романного "сына? Олега Кошевого, которому, кроме ритуального "отца", во второй редакции пришлось придать больше черт от обычного молодого человека и меньше от героической жертвы4.

Вторая редакция являет собой замечательный по чистоте и ясности вариант исторического "божественного плана", выраженного в понятиях мифа о большой семье. В нем почти нет "сорняков", свойственных большинству романов, то есть героев, чья индивидуальность мешает им выполнять возложенные на них романные функции.

Эта редакция была опубликована всего за два года до смерти Сталина. Но поскольку первая редакция, опубликованная в 1945 году, легла в основу окончательного варианта, роман ближе по сюжетной организации, системам образов и персонажей к романам героических 1930-х, чем к литературе 1940-х.
Фабула "Молодой гвардии"

В литературе социалистического реализма "идея божественного спасения" в виде марксистско-ленинского понимания истории достигается благодаря жестко заданным содержательным и формальным установкам и рассказывается как сказка. Это сказка о вопрошающем герое, который отправляется на поиски сознательности. По пути он встречается с обстоятельствами, которые проверяют его силу и самостоятельность, но в итоге герой достигает цели.

Описанная таким образом структура типичного советского романа не кажется особенно отчетливой. Поиски героя являются вариантом более общего типа фабулы. Ведь сколько героев мировой литературы пускались на поиски цели, по пути преодолевая препятствия. Но в советском романе принципиально важно то, что герой обычно имеет двойную цель. С одной стороны, он ставит перед собой некую общественную задачу. Он может, например, участвовать в строительстве плотины или повышать производственные показатели. Но второй и куда более значимой целью для него оказывается разрешение внутреннего столкновения между стихийностью и сознательностью. С момента, когда публичные и частные цели сплавляются воедино, личный выбор героя приобретает характер исторической аллегории.

В кратком пересказе фабулы "Молодой гвардии" легко увидеть, как происходит этот сплав общественного и личного в единое целое. В 1942 году в Краснодон, шахтерский городок в Донбассе, входят фашистские войска. Большинству жителей города, в том числе и Олегу Кошевому, не удается эвакуироваться, они вынуждены вернуться, так как территория области также захвачена фашистами. Парторганизация уходит в подполье, которое возглавляет Филипп Петрович Лютиков. Члены комсомольской организации, которым не удалось уйти из города, создают группу сопротивления, назвав ее "Молодая гвардия" (это название часто использовалось как метафора для обозначения комсомольцев). Командиром организации становится Иван Туркенич, а комиссаром Олег Кошевой. Ряд членов организации устанавливают контакт с партийным подпольем, а Олег регулярно ходит на тайные встречи с Лютиковым, где получает советы и указания по организации террористической и контрпропагандистской деятельности "Молодой гвардии". Комсомольцам удается совершить несколько крупных антифашистских акций, но незадолго до освобождения Краснодона советскими войсками организацию раскрывают фашисты. Большинство членов партийного и комсомольского подполья арестовывают и после долгих допросов и пыток казнят.

Общественной задачей Олега является создание (под руководством партии) действующей антифашистской организации. Выполняя это задание, Олег повышает свою сознательность. Через комсомольскую работу герой обретает опыт, зрелость, растущее понимание необходимости подчинять свою индивидуальную инициативу и даже чувство собственной правоты мнению коллектива.

В соцреалистических романах общественное задание определяет содержание и специфику (указывая, какие обстоятельства должны быть преодолены) ритуального продвижения героя к сознательности, но мотивационная сила его поступков лежит глубже и связана обычно с мифологической риторикой Высокого сталинизма.
Природа в "Молодой гвардии"

Уже отмечалось, что в риторике зрелого сталинизма советский мир обычно описывается как эпический, родовой, где человек тесно общается со стихиями и природными явлениями. Эта тенденция проявляется и в "Молодой гвардии", хотя читатель все время помнит, что действие происходит в шахтерском городке в середине двадцатого века. Специфическим способом, которым Фадеев создает в современном антураже ауру традиционности, оказывается скрытое обращение к "Слову о полку Игореве", классическому тексту древнерусской литературы. Сама тема "Молодой гвардии" соотносится с этим текстом, поскольку и там, и там речь идет о храбрых князьях, выходящих на битву с захватчиками и терпящих поражение (естественно, что Олег является князем только фигурально, поскольку он лидер комсомольской организации). В "Слове" описанные события являются призывом к национальному единению, этот же мотив превалирует и в риторике 1940-х годов в Советском Союзе.

В эпосе (и риторике зрелого сталинизма) герой неизменно вступает в битву против неких природных (или природоподобных) сил. В нормальном индустриальном городе середины XX века есть чиновники, современная армия, шахты, танки, машины и т. п. Но метафорическая система предполагает все же преимущественное обращение к вокабулярию охоты, сельского хозяйства, метеорологических наблюдений. Это замечание В. Набокова, относящееся к "Слову?5, оказывается вполне справедливым и применительно к произведению о России XX века, в частности, к "Молодой гвардии".

Роль природы в романе гораздо шире, чем просто декоративная. Близость к природе является едва ли не главным критерием определения позитивности сознательности героя. Олег вряд ли может быть назван сыном природы. Он из образованной семьи (мать - учительница, отчим - инженер, дядя - горный инженер), с крепкими партийными традициями, живет в шахтерском городке. Но в лирическом отступлении, когда герой вспоминает свое детство, перед нами разворачиваются пасторальные картины, соотносимые с повседневной крестьянской жизнью6.

В сталинских романах природа обычно является не местом действия, но антагонистом (или метафорическим обозначением антагониста), главным препятствием на пути к сознательности и выполнению задания. "Молодая гвардия" в этом смысле нетипичный роман, поскольку природное бедствие не является в нем кульминационным. Роль стихийного бедствия, зла выполняет в нем фашистское вторжение. Когда вражеские части подступают к городу, рев их техники сопоставляется с жужжанием шмелей7, бомбардировщики - это низко летящие "раскрашенные птицы с черными крестами на распластанных крыльях", бросающие черные тени на бегущих по дороге людей8 (здесь вновь неявная отсылка к "Слову", где герои по пути на битву сталкиваются с рядом недобрых предзнаменований), а входящие в город части видятся как "длинная, толстая, зеленая, отблескивающая на солнце чешуей змея", которая, "извиваясь, все вытягивалась и вытягивалась из-за горизонта"9.

Борьба с природой рассматривается обычно как своеобразная тренировка перед отражением нашествия. Например, Олег, вспоминая о роли своего отчима в его становлении, думает о "мужественном воспитании", которое включает "работу на поле, охоту, лошадей, челны на Днепре"10. И первым поступком, с которым Олег входит в роман, было укрощение испуганных бомбардировщиками коней, которые чуть было не опрокинули повозку с Ульяной Громовой11

В политической культуре 1930-х годов умение обращаться с лошадьми - особенно с дикими лошадьми - было, как мы уже отмечали, знаком истинного сына-богатыря, своеобразной реинкарнацией легендарных героев-кавалеристов Гражданской войны. Гражданская война вообще сыграла большую роль в становлении "сыновей? "Молодой гвардии". Все "отцы" романа в годы той войны активно участвовали в партизанском движении12. Отчим Олега, воспитывая мальчика, также прививал ему навыки, полезные в партизанской жизни. Когда Олег стал подпольщиком, он взял себе кличку Кашук по фамилии отчима, известного украинского партизана13.

Фадеев использует символы риторики зрелого сталинизма и при описании другого молодого героя романа - Сергея Тюленина, который в начальных главах книги, пока Олег отсутствует в городе, берет на себя его функцию "сына". Сережка с самого детства отличается склонностью к подвигам. Ярким примером его положительной стихийности являются присущие ему поразительная энергия и неукротимое желание совершить что-нибудь выдающееся. Но эта энергия, которой сопутствует детская бесшабашность, постоянно вовлекает его в неприятности. Представления Сергея о подвигах отчасти идут из древних родовых представлений, отчасти - от образов официальных героев 1930-х годов.

В сознании Тюленина переплетаются мечты о подвигах разного толка. С одной стороны, его волнуют покорители природы, которые "проплывают двадцать тысяч лье под водой - взбираются на высочайшие вершины мира - борются со страшными штормами в океанах - сражаются с удавами, ягуарами, крокодилами, львами, слонами и побеждают их". С другой стороны, среди его кумиров и современные герои - официальные советские герои 1930-х годов, "такие же простые, как ты. Фрунзе, Ворошилов, Орджоникидзе, Киров и Сталин", челюскинцы, знаменитые летчики Чкалов, Громов и Папанин, стахановцы из родного тюленинского Донбасса14. Партийные лидеры в представлении героя преодолевают тяготы ссылок и побегов, летчики побеждают невероятные препятствия. В стахановцах Сергея привлекает их слава. Иными словами, Фадеев и в деяниях официальных советских героев выделяет те черты, что делают их подвиги созвучными таким упражнениям в мужестве, как борьба с ягуарами.

Это лишь одно из многих мест в повествовании, где природа призвана подчеркнуть органичность положения партии и правительства в советской жизни. Описывая Сережкино детство, повествователь постоянно сближает борьбу с природой и подготовку кадров. "Сережка" рос, как трава в степи - и был он закален на всех солнцах, и ветрах, и дождях, и морозах, и кожа у него на ступнях залубенела, как у верблюда, и какие бы увечья и ранения ни наносила ему жизнь, все на нем зарастало вмиг, как у сказочного богатыря"15. С одной стороны, это дитя природы уподоблено богатырю, с другой, силы, отпущенные ему природой, - это силы начинающего партийного исполнителя; не случайно применительно к Тюленину употребляется слово "закален", обычное понятие партийной риторики для "проверенных" и "подготовленных" кадров.

В приведенном отрывке слово "закален" никак не связано с политической жизнью, но любой советский читатель легко восстанавливал в нем его скрытую политическую подоплеку. Благодаря применению подобных знаков в роман входит точка зрения советских организаций и руководителей. Поэтому всякий раз, когда герой приближается к концу поисков, когда он достигает сознательности, он символически разрешает противоречия между своими собственными склонностями и интересами советского общества.
Фабула как обряд перехода

Сталинский роман, обращенный к описанию современных обстоятельств, на уровне мотивов и способов того или иного разрешения конфликтов неизменно восходит к более древним и традиционным структурам. Герой, сознательно стремящийся к достижению своей цели, достигает скорее социальной интеграции и коллективной, а не индивидуальной идентификации самого себя. Он вдохновлен вызовом обстоятельствам, превосходящим его силы и преграждающим ему путь к намеченной цели: их стихийность, то есть своеволие и произвольность, свойственны как ему самому на начальном этапе пути, так и природному миру вокруг него. Герою в его поиске помогает старший и более сознательный товарищ, который сам перед этим проделал подобный же путь. Все эти особенности традиционного советского романа указывают на то, что наиболее соответствующую им аналогию стоит искать не в многочисленных вариантах литературной фабулы поиска, но в обряде перехода, свойственного традиционным культурам.

Самой классической формой такого перехода является родовая инициация. Молодой человек подвергается ряду испытаний и в случае успешного их преодоления посвящается и становится полноценным членом родового сообщества. Антропологи, впрочем, не прекращают дискуссий о принадлежности обряда посвящения традиционным или даже предурбанистическим обществам, выделяя метафорическое присутствие элементов этого обряда в некоторых современных ритуалах (церемониях выпуска и т. п.). Но, поскольку в советском романе общество предстает как простое органическое единство, а герой проверяется в столкновении с природными стихиями, более корректно проводить структурные аналогии (отделяя их от тематических) с ритуалами перехода в их классическом - родовом - выражении.

В большинстве сталинских романов можно огрублено выделить следующую схему. Вначале герой имеет какое-то общественное задание, которым проверяется его сила и решительность. Далее он пытается выполнить задание, противостоя мощным препятствиям, и, встречая каждое следующее препятствие, постепенно достигает требуемых степеней мастерства и безличности. Формально роман завершается в момент завершения перехода. Персонаж, который ранее уже достиг желаемой сознательности, помогает герою преодолеть последние следы индивидуализма и перейти в новое качество. В этот момент диалектика между стихийностью/сознательностью символически разрешается.

Структурной осью романа является переход, который определяет функции двух центральных персонажей романа: один (инициируемый герой) совершает переход, второй (наставник героя) помогает ему. Чтобы герою достичь к концу романа вожделенного нового качества, число инициируемых и наставников должно быть сведено до минимума. Обычно среди многих положительных персонажей выбираются только двое, так, в "Молодой гвардии" это Лютиков и Олег Кошевой. Они наделяются своего рода метками (определениями типа "серьезный", "спокойный" и ленинскими чертами16, подчеркивающими их особую ритуальную роль.

Некоторые различия, существующие при обозначении инициируемых, наставников и других положительных героев, носят качественный характер. Для того чтобы стать инициируемым, герой должен быть более сознательным, более преданным, наделенным большими лидерскими способностями, чем другие положительные персонажи.

В расчет принимаются и два дополнительных критерия. Во-первых, поскольку легитимизация лидерства стала важнейшей функцией сталинского романа, обряд инициации должен был символически провозглашать чистоту и вечность ленинской линии. Важно, что обряд неизменно проходит под покровительством старшего, чья биография выводит его на линию прямого наследования ленинских заветов. Показатели этого качества у старшего выше, чем у младшего.

Старший персонаж должен иметь пролетарское происхождение, быть членом партии и занимать некоторое положение в местной администрации (это опознаваемые субституты для старших в младших возрастных группах). Он должен быть испытан в революционных или военных действиях, доказать готовность к жертве, иметь ранения или личные потери. Старший должен был видеть Ленина или работать по заданию Ленина. Со временем этот критерий постепенно пришлось менять, поскольку выполнять его становилось все сложнее.

Функция инициируемого предполагает взросление и изменение. Она не может существовать независимо от старшего. Даже то условие, что младший должен быть менее сознательным и менее организованным, чем старший, уже указывает на невозможность независимости. Таким образом, в начале романа, когда инициируемый находится дальше всего от старшего, в положении инициируемого нет жестких спецификаций, но старший выделяет его по наличию в его характере позитивной формы стихийности. По мере развития действия инициируемый все более и более приобретает черты старшего наставника. В известном смысле главной целью испытаний является сглаживание всех недостатков, проявляющихся вначале. Но он не должен полностью скрывать их для того, чтобы быть инициированным. Они компенсируются самим действием инициации. Нереалистично было бы утверждать, что молодой человек из романа 1940-х годов видел Ленина, но он мог прикоснуться к его идеям через некий обряд. Таким образом, по выражению советского лозунга, "Ленин будет жить" в нем.

В "Молодой гвардии" Фадеев выполняет большинство из этих условий, хотя есть и некоторые отклонения от обычного образца. Так, каждый из десяти коммунистов в романе может претендовать на роль наставника, но Лютиков является самым вероятным кандидатом, поскольку остальные или моложе его, или находятся вне города. Также ни Лютиков, ни Олег не имеют "шрамов", полученных в революционных сражениях, но этот их недостаток снимается тем, что в конце романа они оба приносят высшую жертву. В итоге, хотя возрастная разница между героями больше, чем обычно (Кошевому шестнадцать, Лютикову за пятьдесят), и Олег по времени не успевает пройти через все этапы взросления, но многое из того, с чем так и не столкнулся он, выпадает на долю членов его семьи, как бы от его имени. Например, его деды были пролетариями, его отчим участвовал в Гражданской войне, другие родственники были активными коммунистами17.

Финальное обозначение наставника и ученика связано соответственно с их ролями в мотивационной структуре ритуала перехода. Главным здесь является то, что старший должен быть показан старым и "перешедшим", пока инициируемый молод и доходит до зрелости. Таким образом, вне зависимости от реального возраста старшего, он должен быть показан как умудренный, седой, уставший и сутулый. Если автор не подчеркивает возраста наставника, он достигает подобного же эффекта, наделяя этого персонажа серьезной болезнью или ранением (тем самым подчеркивается, что он отдал здоровье во имя общего дела или ради него же рисковал жизнью). По контрасту в инициируемом акцентируется здоровье и искренность, по мере развития действия герой "растет": его спина распрямляется, а шаги становятся более уверенными и веселыми.

В "Молодой гвардии" Фадеев не просто обозначает этот контраст, но подчеркивает его. При первом описании Лютикова и Кошевого прежде всего внимание обращается на возраст героев. И на всем протяжении романа определения "немолодой" и "молодой" при встречах героев будут употребляться чаще, чем имена собственные. Более того, вводя Лютикова в роман, Фадеев подчеркнет его седину, нездоровую полноту, одышку. Только после этого он познакомит читателя с биографией Лютикова!18 И в дальнейшем именно эти черты Лютикова будут время от времени освежаться в памяти читателя.

В большинстве романов центральная оппозиция старшего и младшего проявляется не сразу, и фигура старшего редко выходит в центр действия. В некоторых романах он вообще не появляется до момента инициации. В таких случаях кто-то из старших надевает маску наставника или же последний появляется, как deus ex machina. Обычно, впрочем, наставник выводится в предшествующих сценах, поскольку именно он готовит обряд инициации.

В период подготовки инициации роль старшего по отношению к инициируемому сводится к роли наставника, отца. Иными словами, разыгрывается вариант архетипической бинарной модели процесса (политического) просвещения, который сталинская культура позаимствовала у русской литературы XIX века и развила далее в мифе о большой семье. В большинстве сталинских романов есть несколько подобных пар, в которых относительно более политически продвинутый персонаж помогает менее продвинутому разговорами и личным примером. Инициируемый и наставник также могут находиться в подобных отношениях с другими персонажами романа. Так, в "Молодой гвардии" Олега просвещает не только Лютиков, но и Туркенич, и многие другие, так что их даже не стоит перечислять. Но есть важное отличие между просто просвещением и его ритуальным вариантом: во втором случае происходит не просто количественное приращение знания, но качественный скачок.

Все сцены с участием наставника и инициируемого насыщены большим символическим смыслом, чем прочие описания просветителей и просвещаемых. В "Молодой гвардии" Фадеев так описывает встречи Лютикова с Кошевым, что они напоминают некие мистические ритуальные обряды, полностью отключенные от примет внешнего мира. Этих встреч три, и каждая из них знаменует новую ступень приобщения Олега к сознательности. Юный герой не допускается до этих встреч, пока не обретет достаточного уровня готовности: первая встреча происходит приблизительно посредине книги, вторая - в конце третьей четверти, третья - почти в самом конце19. Кроме того, во всех трех встречах Фадеев использует символику света/тьмы, создавая дополнительный эффект мистерийности.

Разницу между встречами Лютикова и Кошевого и прочими встречами учителей/учеников легко увидеть, сопоставив описание второй встречи этих героев и встречи того же Лютикова и еще одного молодогвардейца - Володи Осьмухина. И в том, и в другом случае Лютиков учит новичков, как в интересах общего дела скрывать свои чувства и делать вид, что сотрудничаешь с фашистами. И в том, и в другом случае подчеркивается, что Лютиков учит молодых, задавая им вопросы и выслушивая ответы, так, что новичок через некоторое время принимает позицию старшего. Но, описывая встречу Олега с Лютиковым, повествователь не указывает на момент ее окончания: после слов "учил и учил Олега" следует абзац, где уже выведены совершенно иные герои и события20. Этот переход в "туда" отсюда не сопровождается какими-то особыми словами. Во время же встречи Лютикова с Володей подчеркивается, что после разговора "Филипп Петрович вышел на кухню" и еще пошутил с ними"21, то есть показано продолжение повседневной жизни.

Первые две встречи Кошевого с Лютиковым были своего рода подготовкой к инициации, финальная встреча обозначала акт инициации как таковой. Чтобы понять функции этих трех встреч, надо сделать несколько общих замечаний об обряде инициации и проследить параллели с ним в советском романе. В своей классической работе об обряде инициации А. Ван Геннеп выделяет три его фазы: сепарацию, изменение и инкорпорацию. Сепарация предполагает извлечение субъекта из предшествующего знакомого окружения и по возможности стирание памяти о нем. Фаза изменения часто знаменуется получением инструкций и постепенным освоением родового закона, когда новичок становится свидетелем тотемных церемоний, декламации мифов и т. п. тогда как заключительный акт инкорпорации есть религиозная церемония22.

При сопоставлении традиционного ритуала и его воплощения в сталинском романе мы можем найти разночтения, но общая структура обряда не нарушается. Так, большинство советских романов начинаются с того, что герой покидает привычную среду обитания. В "Молодой гвардии" действие происходит в родном городе Олега, но в начале романа герой покидает Краснодон, а возвратившись в него, оказывается в другом городе, поскольку тот захвачен фашистами и в нем кардинально меняются порядки. Это новое место выступает в роли детектора мужественности героя, одновременно являясь зоной, где проводятся инструкции по "родовому закону", мифологии и т. п. Иными словами, основная часть романа описывает среднюю фазу ритуала перехода - изменение, по терминологии А. Ван Геннепа.

Кульминацией романа является собственно момент изменения - инкорпорация. Старший председательствует и дарует свой статус старшего в роду инициируемому. Обычно старший дает инициируемому некий совет или инструкцию. Чтобы подчеркнуть момент инкорпорации, старший часто вручает инициируемому какой-нибудь предмет, символизирующий принадлежность к роду, - знамя, значок, партийный билет. В ином случае они могут связываться во времени, прикасаясь к одному и тому же предмету (когда, скажем, Петр прикасается к гробу Лефорта в "Петре Первом? А. Толстого)23.

В сцене инициации в "Молодой гвардии" мы видим и "наставительную", и символическую физическую связь. Героев "свели и связали вместе и повели на очную ставку". Лютиков последний раз говорит, соблюдая традиции революционной жертвенной речи, однако речь его обращена не к палачам, находящимся вне семьи, а к Олегу, чьи "большие глаза" смотрели с ясным, еще более ясным, чем всегда, выражением"24. Олег совершил свой переход к высшей сознательности.

Кроме таких символических жестов, большинство сталинских романов не содержит действий, указывающих на акт инициации. В некоторых романах это действие укладывается в диалог между двумя протагонистами. Тем не менее, этот диалог обретает статус инициационного обряда, поскольку оказывает решающее значение, переворачивая всю дальнейшую жизнь героя. Более того, если сами события не предлагают ничего особенно удивительного, этот недостаток с лихвой компенсируется повествователем. Он не только поднимает тон в этом случае, но часто именует последний разговор "эстафетой", где старший передает младшему "поучение"25.

Эти сцены представляют не переход к взрослению, но разрешение диалектики стихийности/сознательности, и это выражено в достаточно очевидных аллегориях. Диалектическое противоречие разрешается в особом времени и месте особыми людьми. Иными словами, хотя решение этого противоречия символическое, те, кто участвуют в обряде, отчетливо идентифицируются как советские руководители периода написания романа. Будучи вовлеченными, только они могут обеспечить доступ "туда", и таким образом обряд, который служит выражению конфликта в обществе, выполняет функцию узаконивания существующего порядка вещей. Обе функции - медиации и легитимизации - служат ненормально выдающемуся положению, придаваемому в советском романе остаточному элементу, названному А. Ван Геннепом смертью/возрождением.

Символика смерти/возрождения лежит в основе любого обряда перехода: одно должно умереть, чтобы другое могло родиться. Когда советский герой теряет свою индивидуальность в момент перехода, можно сказать, что он умирает как индивидуальность, чтобы возродиться как участник коллектива. Эта символическая смерть дает право инициируемому родиться заново и, подобно его двойникам, символическим героям 1930-х, видеть, знать и говорить новые вещи; в этот момент он покидает обычный мир (царство чистой кажимости), чтобы занять свое место в другом краю, "там".

Старший и инициируемый, таким образом, оказываются в роли моста, соединяющего берега мощной онтологической пропасти между Историей и миром здесь и сейчас. Но инициируемый (и старший, пока не скинет маску) может участвовать в обоих временах. В сказках или иных жанрах, где герой имеет возможность переноситься в пространстве и времени, обычно объясняется, как ему это удалось: с помощью машины времени, скажем, или волшебной палочки, или избушки Бабы-яги. В советском романе механизм перенесения не объясняется. Иногда смерть используется, чтобы смягчить эту проблему. Тем не менее, часты моментальные немотивированные переходы, подобные тому, что произошел в конце второй встречи Кошевого с Лютиковым.

Немотивированность подобных переходов становится еще более очевидной, когда герой совершает свои переброски в Историю. Мандат на руководство обычно приобретается инициируемым на двух уровнях. С одной стороны, выясняется, что он более энергичен, знающ, предан и умел, чем другие положительные герои. С другой, в дело вступает миф, и ритуал оказывается выше "рассудка". В целом оба плана дополняют друг друга, но в плане "рассудка" инициируемый выглядит более смертным, чем в ритуальных сценах (например, Олег в повседневных ситуациях часто попадает в затруднительное положение). Тем не менее, между двумя планами проходит разделение по линии "вдруг". Протагонист, который в плане "рассудка" казался более подходящим для положения инициируемого, получает его по указу во втором плане.

В некоторых случаях такое разделение может быть объяснено простой сменой модуса: скажем, от мимезиса к символике. В конце концов, нет необходимости объяснять, как герой оказался "там", потому что одновременно он остается "здесь": Олег никуда не девается, в соответствии с идеями материализма даже после смерти он остается на земле. Смена модуса дает возможность оправдания. Но возможность столь быстрых изменений в советском романе объясняется тем, что советское чувство истории позволяет Большому Времени, в понимании М. Элиаде, существовать в повседневности - пусть даже и символически.

Советский образ мысли склонен к дробности. На драматические события обращают столько внимания, что чувство постепенного линейного прогресса слабеет. Официальные власти постоянно подталкивают к революциям. Типичным примером можно считать сталинский пятилетний план, согласно которому страна, которая отстает от ведущих стран на пятьдесят - сто лет, должна догнать их за десять26. В прошлом выделяются многочисленные великие события, не меньше их будет и в будущем; при таком видении истории обыденное время должно просто проходить. Эта проблема смягчается тем, что настоящее как бы питается постановкой будущих задач и восхвалением прошлых достижений. Таким образом устанавливается иерархия, при которой настоящее само по себе утрачивает ценность, представляя скромные частные варианты Великих Событий.

Такое понимание истории мы находим в "Молодой гвардии". Нет событий уникальных, значение ни одного из них не заключено только в действии романа. Каждое является отголоском или предвестием некоего большого события. Будучи связанными с другими событиями Истории, события тривиальные и светские становятся чудесными, и даже наиболее приподнятые сцены в романе еще более повышают свою ценность. Ярким примером этого может служить лирическое отступление в конце романа, когда, рассказывая о без того страшных арестах и допросах членов "Молодой гвардии", повествователь вдруг обращается к воспоминаниям о потере своего ближайшего друга и товарища-комсомольца, убитого во времена Гражданской войны27. Повествователь, рассказывая об этом великом горе с нарастающей экспрессией, завершает его воспоминанием о том, как он, страдая от жажды, напился из сапога своего мертвого друга, что вновь отсылает нас к "Слову", где Игорь испил шеломом Дону в знак горя28). Таким образом, Фадеев выстраивает бесконечную серию подобных великих моментов патриотического самопожертвования, которые начались в прошлом России и будут продолжаться в будущем.

Иерархические отношения в советском понимании времени проявляются и в структуре самих романов, где события большой важности даются в параллели с событиями меньшей значимости. В "Молодой гвардии" часть "света", озарившего вторую встречу Лютикова и Олега, досталась и на долю Володи. Когда становится ясной судьба и этого героя, он также встраивается в общий ряд событий великой трагедии, и встреча с Лютиковым бросает особый отсвет на жизнь этого юноши.

Таким образом, через соединение символических действий и параллельных повседневных событий "значительные процессы" в советском обществе обретают достоинство в их идеальных формах. История, более "реальная", чем реальность, приобретает в романе то более реалистические, то более символические черты, и происходит это не слишком заметно, но постоянно: даже климатические условия, описанные в романах, зависят от "формы" перехода в коммунизм.

1. Benjamin W. The Storyteller: Reflections on the Works of Nikolai LeskoV // Illuminations. N. Y. 1969. P. 96. []
2. См.: Преображенский С. Поэма о советской молодежи // Фадеев А. Молодая гвардия. М. 1963. С. 5. []
3. См.: Молодая гвардия в романе и на сцене // Правда. 1947. 3 дек. []
4. См.: Преображенский С. Указ. соч. С. 13. []
5. См.: The Song of Igor?s Campaign. N. Y. 1960. P. 12. []
6. См.: Фадеев А. Молодая гвардия. M. 1951. С. 55-57, 161, 199, 423. []
7. См.: Там же. С. 153. []
8. См.: Там же. С. 58. []
9. Там же. С. 155. []
10. Там же. С. 434. []
11. См.: Там же. С. 52. []
12. См.: Там же. С. 80-81. []
13. См.: Там же. С. 438. []
14. Там же. С. 126-132. []
15. Там же. С. 127. []
16. В сталинистской литературе определения, маркирующие положительных героев, те же, что и в горьковской "Матери", но происходит ряд изменений, восходящих к специфическим условиям времени: так, появляется эпитет "беспощадный", в связи с усилением иерархичности советского общества эпитеты "серьезный", "спокойный" и т. п. начинают обычно сопровождать "отцов", а "сыновья" удостаиваются их по мере овладения сознательностью. Эпитеты же, подчеркивающие действие и витальность, используются только применительно к сыновьям. []
17. См.: Фадеев А. Молодая гвардия. С. 160-161, 438. []
18. См.: Там же. С. 80. []
19. См.: Там же. С. 319-320, 550-554, 681-682. []
20. Там же. С. 252-255, 554. []
21. Там же. С. 255. []
22. См.: Van Gennep A. The Rites of Passage. Chicago, 1960. P. 11, 75. []
23. См.: Толстой А. Петр Первый // Новый мир. 1930. - 6. С. 19 - 22. []
24. Фадеев А. Молодая гвардия. С. 681. []
25. См. напр.: Ажаев В. Далеко от Москвы // Новый мир. 1948. - 9. С. 107; Леонов Л. Соть // Там же. 1930. - 4. С. 27. []
26. См.: Сталин И. О задачах хозяйственников // Сталин И. Соч. М. 1951.
С. 37. []
27. См.: Фадеев А. Молодая гвардия. С. 666 - 669; Преображенский С. Указ. соч. С. 20. []
28. См.: Слово о полку Игореве. (Любое издание. [])

Катерина Кларк. Сталинский миф о "большой семье?

Глава 5. Сталинский миф о "большой семье?

Одним из наиболее устойчивых образов риторики 1930-х годов стал образ "врага". Придя к власти, Сталин, стремясь оправдать свою экстремистскую политику, постоянно искал призрачных внутренних и внешних врагов; наконец в 1930-х годах внешние враги материализовались. На Западе, в Европе, фашисты становились все сильнее и воинственнее, на Востоке произошло несколько столкновений советских войск с японскими. В литературе получили распространение темы из военной истории, такие как сражения времен Первой мировой и Гражданской войн между русскими и иноземцами (особенно немцами или японцами). В общественной жизни особое место было отведено советским пограничникам. На открытии III пленума правления Союза писателей в феврале 1936 года один из их отрядов промаршировал по залу под приветственные аплодисменты присутствовавших и затем торжественно покинул собрание1.

Советские руководители, предупреждая об опасности, исходившей от внешних и внутренних врагов, как бы выдавали себе мандат, подтверждавший необходимость требуемой ими высочайшей степени социальной сплоченности и использования крайних мер против замаскировавшихся "врагов". Атмосфера кризиса была важным элементом в формировании основных мифов 1930-х годов, которые заменили механистические символы эпохи первого пятилетнего плана.

Подобно Германии и некоторым другим странам, в этот период Советское государство уделяло особое внимание кровным родственным связям и представляло их как центральный символ социального благополучия. Руководители советского общества сделались "отцами" (во главе с патриархом Сталиным); национальные герои стали "сыновьями", а государство "семьей" или "племенем". Предложенная обществу новая основополагающая метафора породила стандартный набор символов, представляющих ложную картину организованности, чтобы закрепить строго иерархичную государственную структуру. Метафора также отвечала потребностям сталинской фракции в ее "борьбе": она представляла собой формулу символического узаконения реальной власти (преемственность поколений в "семье" символизировала преемственность политических мифов, и в особенности приход Сталина к власти после смерти Ленина), а также дальнейшего политического курса (эволюция взглядов верных ранее "сыновей") и безропотного смирения граждан.

Этот призыв к абсолютной преданности символической семье - государству - не означал, что должна быть ослаблена привязанность к реальной семье. Более того, в середине 1930-х годов2 государство активно искало пути укрепления обычной, "атомарной" семьи. Становится ясно, что семью необходимо поддерживать, так как в это время она начинает рассматриваться как помощник государства3. Правда, семья ценилась до тех пор, пока она служила государству. С педагогических позиций эту идею сформулировал А. Макаренко в 1935 году: "Семья основная ячейка общества, и ее обязанности по воспитанию детей определяются необходимостью произвести хороших граждан?4.

Таким образом, приоритет имело государство. Гражданам внушалось, что в случае возникновения конфликта между государством и отдельной семьей необходимо пренебречь ее интересами, основанными на кровной привязанности, во имя высшей цели политического единения. Если нужно, следует даже отречься от членов своей семьи, по примеру Павлика Морозова, разоблачившего собственного отца - скрытого кулака5. Хотя поступок Павлика может показаться циничным, главный принцип, лежащий в его основе, - забвение кровных связей ради высших уз, политической общности - довольно часто исповедовался многими поколениями русских радикально настроенных политических деятелей еще до наступления эпохи Сталина. В XIX веке многие политические группы, поддерживавшие утопические идеи, социалисты и позднее коммунисты - стремились вырвать людей из семьи и соединить их в организацию высшего типа: фаланстер, артель или партию. "Что делать"" Чернышевского и "Мать? Горького дают в том наглядные уроки. Позже, в 1920-х годах, партийная литература захватила умы, и люди, привлеченные "семейным теплом" партии, рвали кровные связи (если они были непролетарскими) и посвящали себя служению партии6.

Однако в сталинский период общество считалось уже настолько прогрессивным, что единичная семья в нем не могла находиться в оппозиции по отношению к государству, она скорее была его помощником. В 1930-е годы в прессе приводились яркие примеры того, как реальные семьи переосмыслили свою роль в великой символической семье народов. Когда на пленуме писателей 1936 года выступавший с речью В. Киршон заявил, что если один пограничник погибает, другой становится его братом и заменяет погибшего, пусть знают об этом враги7, враги не заставили себя долго ждать. Журнал "Большевик" в марте 1937-го привел два разных случая (один произошел на восточной границе, другой - на западной), когда убитого пограничника заменил его родной брат8.

Символические образцы для такой "семьи" имелись не только в прежних революционных доктринах, но и в организации традиционной русской крестьянской семьи. Своеобразие географических и политических условий царской России благоприятствовало расширению семейного круга, на основе которого возникла крестьянская община. В практических целях такие объединения часто принимали новых членов, не имевших кровных связей с основными членами семьи; войдя в семью, они, по определению антропологов, становились "структурными родственниками". Описывая этот феномен, этнографы (вслед за самими крестьянами) различают "малую (атомарную) семью" - семейное ядро или несколько расширенную семейную организацию и искусственно созданную "большую семью"9. Это противопоставление приближается к идеалу 1930-х годов. Действительно, к 1940-м годам писатели, обращавшиеся к теме родственной связи между отдельной семьей и всем советским обществом, соответственно рассматривали их как "малую" и "большую" семью10.

Большинство антропологов признают существование двух типов организации семьи: по боковой линии, вдоль "горизонтальной оси" (дети одних родителей, двоюродные, троюродные и далее родственники), или вдоль "вертикальной оси" (поколения). Когда смотришь па семью "горизонтально", видно, что русские считали родственниками более широкий круг людей, чем это было принято на Западе (молочные братья, приемыши, свекровь и теща, братья во Христе и т. д.). Напротив, количество людей, входивших в семью по вертикальной оси, в России было меньшим, чем на Западе. Вертикальная ось показывала основание семьи и ее колена; это была отцовская линия: жена приходила в семью мужа, родственники мужа считались более полноправными и авторитетными, чем ее собственные11. Поэтому, возможно, не простым совпадением объясняется то, что хотя мифы о сталинской "большой семье" распространялись на "братьев" и "сестер", их ключевыми персонажами были "отцы", а не "матери".

Эти альтернативные принципы установления родственных связей в русской культурной традиции - по горизонтальной оси (братья и сестры) или вертикальной оси (отцы и сыновья) поколений - могут использоваться для создания моделей, отражающих изменения в политической символике, которые произошли в 1930-е годы.

В период первой пятилетки основной метафорой в обществе была "машина", образ, который иногда в сфере человеческого бытия трансформировался в образ большой "братской семьи". Ни одна часть машины не является самоценной, она важна только потому, что во взаимодействии с другими частями обеспечивает ход машины. Так же и в советском обществе все граждане - "маленькие люди" - работают бок о бок со своими "братьями" и ценны только потому, что они все вместе взятые обеспечивают гармоничное движение всего общества. Аналогия, проводимая между частью машины и "маленьким человеком" вместе с его "братом", может быть проиллюстрирована следующим отрывком из романа В. Ильенкова 1931 года "Ведущая ось", в котором один рабочий упрекает другого за его стремление выделиться среди своих братьев по классу: "К примеру, паровоз взять: есть в нем и котел, и колеса, и механизм управления, и разные мелкие гайки - все на своем месте. Оттого и паровоз тащит тысячи тонн. И гайка важна, и свисток важен, и дымогарные трубы - одинаково, а тебе вот только ведущая ось нравится. Это неправильно!"12. Конечно, аналогия с машиной для обозначения тесной связи между частью и целым в советском обществе может быть применена и к партии его движущей силе и авангарду. В романс Ильенкова, например, партия предстала как "ведущая ось". Но в целом в этот период отчетливо заметна тенденция подчеркивать более роль "частей" в их отношении к "целому", нежели приписывать особое значение какому-либо основному движущему механизму. Это была эпоха "маленьких людей", "массовости" и "пролетаризации". Критики находились под таким влиянием идеи антиэлитарности, что почти прямо осуждали писателей, если они в описании фабрики больше внимания уделяли мастерам, чем "маленьким людям"13.

Этот "братский" пыл был одним из главных моральных постулатов периода первой пятилетки; они были коренным образом пересмотрены в 1931-м, когда советское общество отреклось от культа машины. Речь Сталина в июле 1931 года оповестила о конце эпохи "маленького человека", в ней подчеркивалось значение знаний и опыта. Вождь провозгласил также лозунг "Техника решает все"14. Но все чаще и чаще в официальных выступлениях акцент смещался с положения о необходимости знаний на необходимость хороших руководителей и организаторов. В 1935-м Сталин достаточно определенно заменил старый лозунг 1931 года новым - "Кадры решают все"15.

Мир литературы шел в ногу с этими переменами; писателям было рекомендовано отречься от таких опаснейших врагов пятилетки, как культ статистики и машины. Прежде всего им было дано понять, что читателю необходимо представить одушевленного героя, достойного подражания. В символических изображениях советской страны знание человека больше не умалялось, он ценился отныне более, чем надежный "ВИНТИК" или "свисток" великого общественного поезда. Даже центральная фигура эпохи первых пятилеток - ударник - считалась слишком "маленькой" для того, чтобы сделаться главным героем в советской литературе"16.Пришло время отдать должное "ведущей оси", показать людям их "отцов", как теперь назывались руководители партии17. Таким образом, 30-е годы не только явились концом эпохи "машины" как основного социального символа, но ознаменовали также перемену в ориентации метафорической семьи - от горизонтальной оси к вертикальной.

Второй коренной перелом касался временной перспективы. В мире бесконечного "братства" смена поколений не имела принципиального значения, не было "до" и "после", существовало только "сегодня". В период первой пятилетки признавались достойными внимания только сиюминутные потребности Плана, но как только обществу предстали основатели рода, появился интерес к прошлому и к истокам.

Инициатива создания исторической перспективы в литературе принадлежит Горькому. Он предпринял выпуск нескольких коллективно подготовленных серий: "История фабрик и заводов" (1931), "История Гражданской войны" (1931), "История молодого человека XIX столетия" (1932). В них человек выходит на первый план, оттеснив технологию и статистику, он (человек) становится центром этих рассказов, значительная часть которых написана в биографическом жанре. Например, рассказы по истории фабрик включали хроники жизни нескольких поколений рабочих династий или биографии отдельных рабочих.

В этот переходный период с 1931 до конца 1935 года также получил развитие, главным образом благодаря Горькому, другой жанр биографической антологии, демонстрировавший социальный союз, "второе рождение", характерные для коммунистического общества"18. После того как идеал периода первого пятилетнего плана - создание однородного "пролетарского" общества - был низвергнут, не кто иной, как Сталин ясно дал понять, что теперь буржуазные элементы, в принципе, могут органично войти в общественную структуру19. Пути интеграции предусматривались в основном те же, что и в период первой пятилетки, когда ставилась задача перевоспитания несознательных элементов, через труд на фабриках, в лагерях и колониях для беспризорников.

К середине 1930-х годов тема перевоспитания неблагополучного человека в полноправного члена "большой семьи" потеряла актуальность. Основной темой биографических произведений стало уже не формирование истинных граждан, а "жизнь замечательных людей", как была названа основанная Горьким в 1933 году новая серия книг биографического содержания.

В риторике середины 30-х годов серии о "замечательных людях" явились официальным предвестником коренного переворота в человеческой природе, который в самом ближайшем будущем должен был затронуть каждого советского человека. Новые люди должны были стать не просто "больше" по сравнению с культивировавшимся прежде "маленьким человеком", они должны были стать великими, демонстрируя торжество гуманизма. Фантастическая эра началась.

Хотя считалось, что все официально признанные герои - поистине необычайны, не все они были одинаково "большими". В риторике они представляли собой символическую семью, в которой самые великие представали как "отцы", а несколько менее великие заняли место "сыновей".

"Отцами" были в основном политические лидеры. Основание для этой роли было заложено в высказанном Сталиным в 1924 году утверждении, впоследствии часто им повторяемом, что большевики (то есть прежде всего их политические лидеры) - люди с особым характером. Например, в речи, произнесенной в 1935 году в Академии Красной армии, он провозгласил: "Мы, большевики, люди особого покроя" нас ковал великий Ленин, наш вождь, наш учитель, наш отец""20. Прямая связь с основателем династии Лениным сделала их выдающимися людьми, и теперь они в свою очередь могут передать эти исключительные качества своим "сыновьям".

Однако "сыновья", вопреки ожиданиям, не стали преемниками "отцов". Они не стали многообещающими офицерами Партии, которые могли бы составить следующее поколение партийных вождей, напротив, они оказались преемниками "маленьких людей", просто "маленький человек" вырос в "большого". Наиболее очевидным подтверждением этому может служить стахановское движение, начавшееся в конце 1935 года. В ряды стахановцев вошли герои, награждавшиеся за многократное перевыполнение производственных норм. У истоков этого движения стоял Алексей Стаханов, шахтер; затем в него включились представители разных профессий: сборщики хлопка и сахарной свеклы, работницы текстильных предприятий, фабричные рабочие со сдельной оплатой.

По идее стахановцы должны были бы рассматриваться как продолжатели дела "ударников социалистического труда" и других героев первой пятилетки, но в риторике середины 1930-х подчеркивалось, что новое движение ни с чем не сравнимо. Подвиги стахановцев свидетельствовали о качественном изменении человеческой природы. Произошла своего рода революция, в результате которой появился ограниченный пока круг избранных людей, радикально отличающихся от предшественников.

В общественном ритуале не только стахановцы моделировались как "сыновья". Список избранных включал пограничников, лыжников, ставивших рекорды на дальних дистанциях, скрипачей, альпинистов, парашютистов, а также героев авиации. Некоторые из этих категорий (кроме стахановцев) выделились в тех областях, которые не считались прямо связанными со строительством коммунизма. Официальные герои не играли также никакой роли в сфере политики или управления. Стахановцы, к слову, были по большей части неквалифицированными или малоквалифицированными рабочими с минимальным образованием и без всяких претензий на политическую значимость или "сознательность". Они были, иначе говоря, прежними советскими "маленькими людьми". Многие из героев авиации составляли исключение из общего правила и действительно были членами партии21, однако и они не играли серьезной политической роли. Как же могло так случиться, что столь радикальные перемены, имевшие великое политическое значение, распространялись на таких малозаметных и, в общем-то, незначительных людей? Самый простой ответ: перемена была радикальной лишь в той мере, в какой она провозглашалась таковой. После длительного периода первой пятилетки, когда тяжелый труд создал царство обыденного, общество возвращалось к прежним целям и стало трудиться во имя экстраординарного будущего. Личные достижения, такие как покорение горных вершин или установление рекордов дальности в авиаперелетах, могли служить самыми доступными примерами неординарности. На самом деле даже достижения стахановцев были весьма сомнительными знаками коренного поворота к высокоорганизованному человеку коммунистического будущего. Лично Алексей Стаханов вырабатывал невероятное количество продукции в основном благодаря тому, что его бригада делала за него работу, которую шахтер обычно выполняет сам22. Стаханову оставалось только хорошо поработать отбойным молотком.

Публичное присвоение статуса "нового человека" героям стахановского движения, авиации или спорта может рассматриваться как своего рода ритуальное возвеличивание людей, занимающих в структуре общества подчиненное положение (стахановцы) или находящихся вне структуры (герои авиации и спорта). Хотя новые "супермены" и претендовали на реальные достижения, их функции были в основном ритуальными; все они становились символическими "героями".

Существовали также символические "злодеи". Их демонстрировали во время важнейшего публичного ритуала 1930-х годов больших судебных процессов. Состоявшийся в ноябре 1935 года митинг, посвященный празднованию достижений стахановского движения, проходил накануне самых жестких сталинских "чисток" 1936"1937 годов. Празднование достижений "сыновей" должно было сформировать позитивное отношение к "чисткам": революция достигает перемен с помощью чрезвычайных мер, которые в свою очередь оправданы результатом. Это открывало также широкие возможности для ритуального разоблачения "злодеев". Так, параллельно с публичным превознесением достижений стахановцев были осуждены руководители и инженеры, якобы пытавшиеся на своих предприятиях воспрепятствовать великой инициативе23. Герои авиации существовали в рамках той же модели24.

Как возвеличивание символических героев эпохи, так и широкомасштабное принятие "экстренных мер" по отношению к "врагам" выражали жажду радикальных перемен и обновления, то есть революции. Это же стремление привело к ритуальному "выравниванию" людей, занимавших видное положение в обществе (буржуазные специалисты и др.), в более ранний, "братский" период первой пятилетки.

В то же время и символические "герои", и "враги" должны рассматриваться как взаимосвязанные атрибуты политической борьбы, которую сталинская фракция на протяжении 30-х годов вела против реальных или вымышленных сторонников и руководителей конкурирующих фракций внутри партии (например, троцкистов). По сравнению с 20-ми годами эта борьба была совершенно иной по своему масштабу и средствам (физическое уничтожение или изоляция соперников внутри партии стали преобладать над политическими мерами и полемикой).

"Героям" эпохи была отведена определенная роль в борьбе против внутренних и внешних врагов: необходимо было найти титанов, чтобы масштабы этой борьбы стали воистину эпическими. Постоянно повторялись утверждения об исключительности большевиков. В упоминавшейся выше речи "Мы, большевики" Сталин заявил, что большевиков пытаются сбить с пути, указанного Лениным, но они стоят твердо. Официальные сторонники (или талисманы) сталинской фракции - символические герои - следовательно, также воплощали в себе величайшее могущество.

Партийные лидеры стремились документально подтвердить нелепые утверждения о собственном превосходстве. Пробуждение интереса к истории вызвало к жизни многочисленные сочинения, в которых вне отражения непосредственной полемики с конкурирующими фракциями давалась общая оценка истории большевиков. Законность их власти подтверждалась как выдающимися достижениями, так и всем ходом исторического развития. Ключевым этапом этого процесса явилась публикация в 1937-м "маленькой красной книжицы" - "Краткого курса", излагавшей в сжатом виде историю большевистской партии с точки зрения Сталина и созданной под его непосредственным руководством.

Серия "Жизнь замечательных людей" создавалась на протяжении 1930-х годов. Это было время, когда каждый бравший в руки перо писал героическую биографию кого-нибудь из официальных героев (члена сталинского руководства, героя Гражданской войны, выдающейся личности из прошлого России типа Емельяна Пугачева или же символического героя). Кто бы из этого стандартного набора ни был избран в герои биографического произведения, главная функция книги заключалась в подтверждении status quo советского общества и узаконивании руководства (в аллегорической форме, если использовался исторический материал).

В прошлом жанр биографии часто служил подтверждению законности политической власти. В Древнем Риме императоры переписывали свои биографии с целью показать генеалогическую связь с богами. В контексте советского общества аналогичной привилегией считалась связь с Лениным. Для двух важнейших категорий героев 1930-х годов членов большевистского руководства и героев Гражданской войны важнее даже было установить связь со Сталиным, нежели с Лениным. Биографии этих людей неизменно подтверждали их роль в каком-либо из ключевых (по собственному мнению Сталина) эпизодов жизни вождя: ссылка и тюрьма в предреволюционный период (страдания, испытанные Сталиным, давали ему право на многое), Гражданская война, и в особенности поражение белой армии под Царицыном (победа, приписываемая заслугам Сталина и, следовательно, представлявшаяся как важнейший эпизод Гражданской войны), преемственная связь между Лениным и Сталиным, убийство Кирова в 1934 году (ставшее оправданием для партийных "чисток").

С того момента, когда была осознана необходимость всестороннего, связного и последовательного изложения всех официальных хроник для подтверждения значительности их главных героев, стало недостаточно только установить связь с "великим отцом" и привести некоторые "героические подробности". Вслед за традиционной агиографией для характеристики морального облика и поступков героя было важно осветить весь его жизненный путь, включая детство. Более того, как уже стало принятым в партийной литературе, подтверждения политической законности и личностного превосходства основывались не на обстоятельствах, а на особенностях характера. Начало такому подходу положил Сталин в своем обращении к кремлевским курсантам после смерти Ленина в 1924 году: "Я не думаю, что есть необходимость говорить о деятельности Ленина. Думаю, что лучше ограничиться некоторыми фактами, характеризующими Ленина как человека и вождя25. В риторике и литературе 30-40-х годов перечисленные Сталиным "ленинские" черты характера (скромность, способность общаться с самыми разными людьми и др.) стали иконическими при изображении "отцов", так же, как и некоторые постоянные эпитеты (спокойный, серьезный), в литературе это были условные знаки положительного героя.

В середине 1930-х годов различия между литературой и публицистикой, между реальной и художественной биографией стали еще менее значительными, чем раньше. При создании биографических произведений в духе марксистско-ленинской историографии (в том числе в биографических сочинениях более ранних периодов, например "Чапаеве? Фурманова) полностью отсутствовали индивидуальные принципы подбора и организации материала реальной жизни. Все биографии были стандартизированы до такой степени, что жизнь каждого героя, в литературе и публицистике в одинаковой степени, соответствовала мифологическим образцам. Ярким примером этому может служить "Пархоменко? Вс. Иванова (1938"1939). Это сочинение названо романом и опубликовано в литературном журнале "Молодая гвардия", но, в соответствии с установками своего времени, оно могло быть с таким же успехом опубликовано где угодно как реальная биография. Фантастическое появилось во всех произведениях биографического жанра, независимо от того, художественными или публицистическими они считались. Глеб Чумалов из литературы перекочевал в публицистику.

Биографии были двух типов. Одни представляли формулу жизни "отцов", другие - "сыновей". Оба типа имели общий источник, но существовали и различия. Наилучшим образом были представлены биографии "отцов", в особенности партийных лидеров. Так было даже в литературе: например, в 1937 году в списке литературных работ ленинградских авторов, находившихся в стадии подготовки, подавляющее большинство составили произведения о Сталине, Кирове, Ворошилове или Орджоникидзе26. Они, естественно, представляли собой точные копии биографий и воспоминаний о Сталине, в том числе пространной биографии, написанной Анри Барбюсом (1936).

Во всех сочинениях о жизни Сталина больше всего бросается в глаза, что они построены по точно такой же модели, как и биографии других партийных лидеров, например Кирова и Ворошилова. Биографы подчеркивали, что семья Сталина крайне бедствовала, приводили яркие примеры дискриминации, которой он подвергался в детстве, например при получении образования. Но Сталин (Киров, Орджоникидзе и т. д.) не только преодолел все препятствия, но, более того, сделался народным вождем. Все это удалось благодаря определенным чертам характера Сталина, ярко проявившимся еще в детстве: энергии, смелости, независимости, сильной воле и любви к жизни и свободе27. В нем достаточно рано стала формироваться сознательность, подобно тому как в детстве святые проявляли некоторые присущие их образу свойства.

Жизнеописания сталинских вождей были призваны вдохновлять массы, а биографии "сыновей" - служить примером для подражания28. Биографии обыкновенных граждан, созданные в более ранний период, открывали читателям из рабочей среды их прошлое, внушали им чувство гордости за династию или демонстрировали преобразующую силу социализма. Начиная с середины 1930-х годов ведущей стала агиографическая функция; биографии приобретали статус иконы, и те из них, в которых это удавалось лучше, предлагались писателям как образцовые.

Стандартные жизнеописания "сыновей" хотя и очень напоминали произведения об "отцах", однако не были абсолютно с ними схожими, так как "сыновьям" следовало быть более ребячливыми и безответственными. Все биографии "сыновей" строились по единой модели, поэтому рассмотрим здесь только один образец этого жанра.
Герой авиации как образ нового человека

На протяжении 30-х годов во многих странах достижения авиации были предметом национальной гордости, поэтому полеты на дальние расстояния сделались областью особого соперничества между США и СССР. Оценки, даваемые советской прессой воздушным рекордам соотечественников, показывают, что значение героев авиации было не только символическим. Летчики представляли избранных "сыновей", достойный восхищения пример человека высшего порядка. Каждое новое достижение порождало очередное восхваление советской авиации, за которым стояла глобальная идея личностного превосходства советского человека.

При этом использовались два стандартных аргумента. Во-первых, говорилось, что Сталин проявляет огромную заботу о благополучии своих летчиков, немыслимую в капиталистической стране. Западный летчик не имеет настоящих друзей29, это герой-одиночка, так как в его стране не ценится человеческая жизнь30. Сталин же, наоборот, в подробно описанной беседе с одним из летчиков настаивал на том, что, если есть хотя бы малейшая опасность, машиной следует пожертвовать ради сохранения человеческой жизни31. В сплоченном коллективе летчиков и их "руководителей" пилоты обычно общались друг с другом как "братья", а со Сталиным - как с "отцом". Второй аргумент касался превосходства русских людей, вступивших в напряженную схватку со стихиями. Каждый полет некоторым образом являлся ритуальным процессом победы над силами природы, характеризующим летчика как достойного "сына". Каждый такой "процесс", прямо не связанный с политикой, благодаря символике имел политическое звучание. Эту символическую связь установил Сталин в своей речи, провозгласив: "Мы, большевики, - люди особого склада". Далее он заявил: "Не каждому дано стать членом такой партии. Не каждый способен противостоять всем штормам и бурям, которые выпали на долю членов такой партии"32.

Тем не менее большинству героев авиации было "дано" состоять в партии. Поэтому каждое их триумфальное возвращение из полета, в особенности из арктических районов, было реализацией сталинской метафоры. О ней напоминала редакционная статья в "Литературной газете", посвященная возвращению экспедиции Чкалова в августе 1936-го: "Стальная птица, ведомая героями-пилотами, пробивала циклоны и штормы, экипаж с большевистским упорством, волей и мастерством побеждал все трудности и завершил с успехом беспримерный в истории авиации перелет, вошедший в историю авиации под названием "сталинского маршрута""33.

Различные оценки достижений полярных летчиков не только показывали, кому было "дано" стать достойным членом "семьи", но также и распределяли ритуальные "семейные" роли. Рассказы о жизни и работе пилотов служили обоснованием иерархической структуры "семьи", отраженной в литературе в идеологических категориях. Две основные задачи: придумывать идеологические иносказания и писать притчи, поддерживающие status quo, - были тесно связаны между собой благодаря единой знаково-символической системе.

Иконический образ героя авиации непременно нес в себе печать "стихийности" - свойства положительного, но отчасти детского. Герой был представлен в литературе и публицистике как человек нетерпеливый, веселый, безрассудно смелый и неутомимый. В соответствии с типовым описанием (например, Чкалова) летчик должен был обладать "энергией, сокрушающей все препятствия", "силой воли" и "целеустремленностью". В описании говорится, что Чкалов был наделен огромной природной силой. Он постоянно проверял ее, демонстрируя силу мускулов, волю и выносливость34. Другим обязательным моментом было описание бедности и лишений, которые не смогли, однако, подавить проявившееся у героев авиации еще в детстве влечение к природе35. Все герои-"сыновья" вышли из народа, были дерзкими, сильными и непоколебимыми.

"Отцы" также с раннего детства были "энергичны", "смелы", "свободолюбивы"36. Однако уже тогда можно было увидеть огромную разницу между теми, кому предназначена роль "отцов", и их будущими "сыновьями": "отцам" не присущи легкомысленность и самоуверенность, которые отличали именно "сыновей".

С самого начала этим одаренным, но своенравным "детям" не хватало дисциплины и самоконтроля (то есть сознательности), "отцы" же всегда, даже в детстве, обладали этими качествами. Естественно, "сыновья" становились сознательными под влиянием "отцов". В биографиях же символических героев можно найти отголоски подобных сюжетов, встречавшихся в текстах радикального содержания предреволюционного времени и в большевистской литературе: "ученик" ("сын") приобретает черты сознательности, обучаясь у "наставника" ("отца"). Не кто иной, как Сталин, чаще всего выступал в ритуальной роли "отца" или "учителя" и обучал летчиков самоконтролю. По отношению к нему было принято употреблять эпитеты "отец" и "учитель". Он подтверждал эти титулы, демонстрируя при встречах с пилотами "отеческое тепло"37, которое должно было защитить его "соколов" от арктического холода38.

"Отцовская" забота особенно проявлялась в серии публичных ритуалов. Сталин непременно прощался с пилотами перед их отправлением за новыми рекордами, связывался с ними в полете и появлялся в аэропорту, чтобы поприветствовать по возвращении. Если вдруг кто-либо из летчиков заболевал, Сталин лично контролировал лечение39. В случае гибели летчика он нес гроб на похоронах40.

"Отеческое" отношение не только обязывало заботиться, но и давало власть. Каждая попытка побить рекорды мировой авиации обычно предпринималась по прямому указанию Сталина. Разумеется, вся операция от начала до конца проходила под его непосредственным руководством, в том числе подбор экипажа и снаряжения. Накануне исторического арктического полета Чкалова в августе 1936 года члены экипажа посетили Сталина в Кремле, где он предложил изменить первоначально запланированный маршрут. Экипаж с готовностью согласился41. Позже этот маршрут был назван "сталинским".

Многочисленные встречи Сталина с летчиками значили больше, чем обыкновенные праздничные собрания post factum или пресс-конференции. Это было ритуальное взаимодействие между "учителем" и "учениками", "отцом" и "сыновьями", которое должно было способствовать появлению у пилотов сознательности. Такие встречи были достаточно редки, но торжественны и потому могли оказывать решающее влияние на судьбы. Все пилоты указывают на это в своих воспоминаниях. Например, Чкалов писал: "После встречи с великим вождем" содержание моей жизни стало богаче: я стал летать более дисциплинированно, чем летал раньше?42. Биографы подтверждают, что этот момент стал поворотным пунктом в жизни Чкалова43.

Для "сталинских питомцев", как часто называли летчиков44, он был не только "отцом" и воспитателем, но и наставником, сдерживал их "необузданность" и побуждал к разумному компромиссу между стихийностью и сознательностью. Причем для каждой из разных категорий символических героев Сталин играл примерно одну и ту же роль. Во многих биографиях героев Гражданской войны важное значение имела встреча со Сталиным в Царицыне - например, для Пархоменко45. Стахановцам же сначала приходилось ограничиваться заменителями: на великие свершения их вдохновляли речи Сталина, после чего во время кремлевских приемов они встречались уже с "вождем" лично46.

Однако вопреки тем переменам, которые происходили в сознании символических героев под влиянием встреч со Сталиным, они не становились подобны "отцам". Это особенно удивительно в случае с летчиками, в большинстве своем состоявшими в партии и профессионально подготовленными. Встречи со Сталиным, подобно борьбе со стихиями, делали их "старше?47, как часто говорилось, но все же они никогда не получали звания "отцов". Расстояние между ними и "отцом отцов" было столь велико, что даже на вершине самосовершенствования они могли стать лишь образцовыми "сыновьями"48.

Кроме Сталина, были и другие претенденты на статус "отца". При этом оставалось очевидным, что Сталин есть величайший из "отцов", а само это звено имело чисто символический характер. Функция "отца" в "великой семье" определялась не с помощью установления родства или сходства и потому могла быть присвоена только свыше. Как правило, в этой роли выступал сам великий вождь, но и другие иногда приближались к этому статусу. Многие к моменту своего возвышения уже умерли (Киров); те, кто еще был жив, делились на две категории: преданные Сталину избранные члены политической верхушки (Ворошилов, Орджоникидзе и др.) и официально признанные авторитеты в определенной сфере, например Макаренко (образование), Горький (литература и культура), Марр (языкознание). Эти влиятельные люди имели, каждый в своей области, избранных "сыновей", подобных сталинским летчикам, стахановцам и т. д. Так как они сделались "отцами", их биографии строились по модели родоначальника: все они происходили из бедных, непривилегированных семей, были с детства "смелыми", "энергичными" и "свободолюбивыми". Однако на следующих этапах жизни модель менялась: "отцы" достигали несравненных успехов в строго определенной области и это давало им безусловный авторитет и влияние.

Однако что же все-таки в биографиях "отцов" обусловило их руководящее положение и почему образцовые "сыновья" не могли его получить даже после встреч со Сталиным? Одной из причин, которую можно выявить на основании биографий партийных лидеров, является то, что "сыновья" не претерпели тех неисчислимых бедствий и страданий, которые выпали на долю "отцов" в тюрьмах и ссылках царской России49. Статус Сталина подкреплялся также легендой, рассказывавшей, что Ленин якобы вызвал Сталина перед смертью и завещал ему политическую власть50. Опровержение этой версии последовало уже после смерти Сталина, когда при Хрущеве было опубликовано политическое завещание Ленина, в котором он выразил сомнения относительно Сталина как своего возможного преемника.

Отношения "отцов и детей", проиллюстрированные на примере общения Сталина с летчиками, явились основополагающей оппозицией для политической культуры 1930-х годов. Эти отношения могли распространяться на более или менее значительное число других подобных ситуаций, в которых какая-либо авторитетная фигура могла играть роль "отца" в соответствии с субординацией или избиралась иная форма патернализма. Например, Чкалов называл своего инструктора "батей", в то время как Сталина - "отцом?51. Подобным образом и у Алексея Стаханова был на шахте "старший" наставник, партийный руководитель Дюканов, но именно Сталин играл для него роль "отца?52. Другими словами, так как изначальная модель для определения чьей-либо роли в "великой семье" была бинарной и достаточно простой ("отец - сын"), она могла быть использована на всех уровнях советской иерархии.

Таким образом, в риторике середины 1930-х годов сложилась новая утопическая модель "семьи" на основе ряда примеров из жизни "величайших" людей в советском обществе этого времени. Эта модель закрепила бесконечную иерархию "отцов и детей", в которой "сыновья" являли собой многочисленные примеры достаточно привлекательной непосредственности (стахановцы и покорители Арктики), а "отцы", в образе Сталина или чьем-то еще, сочетали "мудрость", "заботливость" и "строгость", необходимые для воспитания в детях сознательности. Оппозиция "отцы - дети" в период первой пятилетки пришла на смену идеалу бесконечного "братства" и создала новую систему ценностей, в соответствии с которой члены "семьи" должны были становиться все более "зрелыми" ("дети") и "заботливыми" ("отцы"). Однако, несмотря на существование разных уровней "зрелости", "дети" никогда не становились "отцами", так как в них предпочитали видеть только образцовых "сыновей". Честь "отцовства" выпадала очень немногим.
Роман 30-х годов

Что же происходит с романом, когда ведущим образом советской риторики стала "великая семья"? Авторы перестали писать о "маленьких людях" и переключились на воспевание больших людей и их выдающиеся достижения, а роман воспринял из риторики условную модель "отцов и детей". Миф о "великой семье" придал роману социалистического реализма его окончательный вид и определил основной сюжет.

В середине 1930-х годов авторитетные критики начали требовать, чтобы роман имел четкую структуру. Это требование заставило авторов использовать единую основополагающую фабулу. В противном случае критика могла оказывать давление. Проблемы такого рода возникли в отношении романа П. Павленко "На Востоке" (1936). Казалось бы, что этот роман во всех отношениях отвечал духу 1930-х годов (и критики отметили это)53. Его тема - защита советской границы на Дальнем Востоке от японских войск и белогвардейцев. На первый взгляд в нем есть все необходимое для официального признания: ряд героев Гражданской войны, испытывающих родственную привязанность друг к другу; "наставник" (Шлегель); официальный представитель карательных органов; молодая и энергичная героиня (Ольга), которая жаждет великих свершений, но сначала должна достичь большей политической зрелости (после смерти отца Ольги его боевые товарищи опекают девушку, заменяя ей семью), а также тайга, природа, авиация, строительство, битвы, прыжки с парашютом, пограничники, эпизод, где Ольга смотрит на Сталина.

Однако все критики сходятся на том, что роман губит одна особенность: у него фрагментарная композиция54 - качество, которое и раньше было присуще многим произведениям, однако не считалось неуместным55). Проблема романа "На Востоке", как отмечал Фадеев, состояла в том, что он неудачно составлен и многие характеры не выдержаны56. Выражение "неудачно составлен" в данном случае имеет особый смысл - не соответствует образцу. Молодая героиня Ольга не изменилась под влиянием учителей; Павленко не создал необходимых "пар" среди своих героев, которые представляли бы оппозицию стихийность/сознательность. Более того, в отношениях между Шлегелем и Ольгой есть даже элементы сексуального влечения (со стороны Шлегеля), что, безусловно, недопустимо в его ритуальной роли. В другой статье этого периода Фадеев писал: "Пора, наконец, понять, что в художественном творчестве не звучат и не могут звучать правдиво даже самые на первый взгляд "правильные" политические высказывания, если они не находят соответственного живого, образного, художественного воплощения?57. В результате в середине 1930-х годов, для того чтобы произведение могло считаться идеологически выдержанным, оказалось недостаточным занимать политически верную позицию и использовать соответствующие ей темы; требовалось также, чтобы роман был "правильно организован" и политические установки получили в нем "жизнеподобное" воплощение. Другими словами, роман превращался в ритуализированную биографию.

Однако необходимость использования основополагающей фабулы не означала, что образцы, взятые из риторики, в неизменном виде переносятся в литературу. Существовала комплексная модель, связывающая эти два культурных пласта. Миф о "великой семье" содержится в нескольких значительных романах социалистического реализма, опубликованных еще до того, как он стал достоянием партийной риторики (то есть до 1930-х годов). Выдающимся примером может служить классическое произведение социалистического реализма - "Как закалялась сталь? Н. Островского.

Роман Островского был написан в 1930-х годах, и его сюжет следовал традиционным для тех лет образцам "незначительной" литературы58. Литературные журналы отказывались печатать роман с несознательными персонажами, но один из старых членов партийного руководства, работавший в комсомольском журнале "Молодая гвардия", отстоял роман и способствовал его публикации там (ч. 1, 1932; ч. 2, 1934)59. Тем не менее ни один журнал не уделил роману большого внимания. В 1934 году ситуация радикально изменилась после того, как биография Островского была опубликована в "Правде". Но еще до этого роман был взят на вооружение в армии и изучался в кружках; вскоре его стали читать и в гражданских организациях. Роман сделался очень популярным, хотя невозможно сказать наверняка, предшествовала эта популярность общественному признанию или нет. Когда Островский умирал от костного туберкулеза, он был награжден орденом Ленина, его последние месяцы были отмечены необычайным вниманием публики: радио и пресса ежедневно давали бюллетени о состоянии его здоровья, тысячи людей совершали паломничество на выделенную ему государственную дачу в Сочи60. При этом роман Островского, не имевшего абсолютно никакого писательского опыта, вызывал насмешки литературных "классиков". Литературная судьба этого произведения может служить еще одним примером кардинального изменения ритуального статуса в данный период.

"Как закалялась сталь" столь превозносилась в середине 1930-х годов вовсе не из-за личности автора. Дело в том, что роман по иронии судьбы оказался полностью соответствующим "социальному заказу" этого времени61). Почти каждый штрих романа и личной биографии Островского отвечает определенному аспекту политической культуры сталинской эпохи. Роман воспевает героику Гражданской войны: самоотверженную борьбу, "большевистскую волю" - и, что самое важное, представляет столь актуальную героическую биографию, призванную быть примером для других.

В некоторых важнейших аспектах жизненный путь и характер Островского и Павла Корчагина, героя его автобиографического романа, соответствуют иконическим атрибутам символического героя 1930-х годов. Корчагин (Островский) был родом из бедной семьи, не имел возможности получить хорошее образование; в его детстве и ранней молодости окружающие только головами качали, глядя на шалости и отчаянные поступки Павки, его анархические устремления и полное отсутствие дисциплины62. Даже когда он стал достаточно "зрелым" для того чтобы вступить в партию, у него не было интереса к партийной учебе и стремления выполнять директивы партии63. Но при этом Павел показал себя человеком неистощимой энергии, воли, выносливости и самоотдачи. Он пережил - в основном благодаря сильной воле - ряд столкновений со смертью. Этот умирающий и оживающий герой проходит через множество битв, чтобы найти свое "я", и под конец становится жертвой недуга. Даже в последние свои месяцы Павел не предался отчаянию или горечи; он боялся только, что "выйдет из строя" раньше, чем будет выиграна решающая битва64. Павел Корчагин, подобно другим героям этого времени, наряду со скромностью и готовностью к самопожертвованию отличается "положительной" детской непосредственностью. Символический герой 1930-х годов становился сознательным благодаря кратковременному свиданию со Сталиным, но в данном случае великий вождь не сыграл этой решающей роли. Однако, как будто соблюдая каноны литературы эпохи Сталина, автор дал своему герою учителя, по функциональной роли равного Сталину, но соответствующего масштабам того "маленького" мира, где происходит действие.

В большинстве романов 30-х годов имеется единственный учитель для главного положительного героя. "Как закалялась сталь" написана в жанре авантюрного романа, и потому учителя меняются с каждым новым "микрокосмом", в котором оказывается Павел Корчагин. Однако роман явно демонстрирует тенденцию к изображению "сыновей" более несостоятельными политически по сравнению с "учителями". Парадоксально при этом, что, несмотря на наличие безусловно положительных героев-учителей, особенно по сравнению с Павлом, именно последний является главным героем романа. Итак, с середины 30-х годов в глазах советской критики Корчагин становится типом положительного героя советской литературы, образцом, которому следует подражать65.

Причина того, что положительный герой с политической точки зрения менее совершенен, чем другие протагонисты (его учителя), заключается в том, что его роль состоит в символическом примирении диалектического противоречия между силами стихийности и сознательности. Как и его двойник в реальном мире, символический герой, подобно стахановцам, летчикам и т. д. является актером в ритуальном действе политического противостояния (народ против вождей). В мифе воплотились реальное противостояние и несоответствие между марксистско-ленинско-сталинской теорией и практикой.

В литературных произведениях вопрос о законном преемнике Ленина освещался также в соответствии с моделью "отцы - дети". В большинстве романов эта проблема не обсуждалась прямо, а только в образной манере (через включение в набор признаков, отличающих "учителя", тех из них, которые определенным образом ассоциируются с Лениным). Не считая эпизодов с кратковременным появлением Сталина, главным героем глава государства становится преимущественно в сочинениях на исторические темы, ближайшей из которых была Гражданская война. Однако даже в такого рода произведениях было принято, чтобы автор проводил своего героя через ранние периоды детской безудержности и импульсивности, прежде чем дело величайшей ответственности потребует от него выдержанности и аскетизма66.

В историческом романе А. Толстого "Петр Первый" (публиковавшемся в отдельных выпусках с 1929 по 1945 г.) автор все-таки пытается разрешить вопрос о преемнике Ленина через символический ряд, знаменующий движение поколений от "отца" к "сыну". Наиболее важная в этом отношении часть была опубликована до середины 1930-х годов. Во второй части, которая появилась в печати в 1933 году (и была признана литературными авторитетами значительно усовершенствованной по сравнению с первой частью)67, А. Толстой обратился к теме смерти наставника Петра, Лефорта, писатель дает понять читателю истинный смысл фрагмента, ассоциирующегося с переломным моментом в советской истории, когда умирает Ленин и Сталин становится как бы единственным законным продолжателем его дела.

Лефорт был главным советником Петра в его планах обновления России. Он также (согласно А. Толстому) учил Петра быть осторожней и жестче по отношению к политическим врагам. Когда Лефорт неожиданно заболел и умер, Москва радовалась потихоньку, но все придворные изображали печаль возле его гроба. Один Петр был по-настоящему сражен горем. Он говорит последнее "прости" своему учителю, касаясь края его гроба (символический жест передачи эстафетной палочки от учителя к ученику), и восклицает: "Другого такого друга не будет. Радость - вместе и заботы - вместе. Думали одним умом". Затем неожиданно Петр рванулся от гроба, глаза его высохли, и он принял величественную позу, как бы отстраняясь от окружающего мира. С этого времени он изменился, стал тверже в своих устремлениях (горячий, импульсивный царь становится более сознательным). Показательно заключение, которое он делает, глядя на суетящихся вокруг него придворных лицемеров: "Не с Азова надо было начинать, - с Москвы!" (оправдание "чисток"). Только своей возлюбленной, Анне Монс, он может излить свое горе. Ей он говорит: "Осиротели мы? Не того смерть унесла"?68.

Символическая модель, отражающая смену поколений, в романе сталинского времени редко была прямо связана с историческим моментом, когда Сталин сделался преемником Ленина. Но смерть Ленина и "клятва", произнесенная Сталиным, как бы задали роли во всех многочисленных сценах сложившегося позже романа социалистического реализма, когда герой стоит у смертного одра или гроба своего учителя.

Подчеркивание А. Толстым мотива сиротства представляет особый интерес как один из существенных элементов мифов об "отцах и сыновьях". Безусловно, не случайным является то обстоятельство, что в большинстве своем герои 1930-х годов, литературные или реальные, росли без отца с самого рождения либо потеряли его в раннем детстве. Эпитет "сирота" использовался даже в отношении ребенка, имеющего одного из родителей69. Список "сирот" включает политических вождей, к примеру Кирова, авторитетных деятелей культуры - Горького и Марра, героев Гражданской войны (Щорс), Алексея Стаханова и великое множество литературных героев. Нельзя забыть и о беспризорниках, и о детях улицы, которым в те годы уделялось огромное внимание.

Эту тенденцию можно объяснить, вспомнив, что оба вождя, и Ленин и Сталин, довольно рано потеряли отцов, или же просто отнести на счет высокой смертности в низших слоях общества в тяжелые времена старого режима. Но такое объяснение некорректно и упрощает дело. Здесь нужно вспомнить, что по крайней мере от царя Эдипа до Дэвида Копперфилда, да и позже, в литературе существовала отчетливая тенденция к изображению сирот в качестве главных героев. Она связана с тем, что сироте особенно трудно обрести свою индивидуальность. И в большой сказке о советском обществе, рассказывалась ли она в сфере литературы или вне ее, каждый человек был сиротой, покуда "великая семья" не помогала ему стать личностью.

1. Приветствие пограничников: Речь товарища Бичевского. Ответ товарища Киршона // Лит. газета. 1936. - 9. С. 1. []
2. С. Монас отметил, что подобная динамика существовала в XIX веке при Николае I (The Third Section: Police and Society in Russia under Nicolas I. Cambridge (Mass.), 1961. P. 85). []
3. См. напр.: Крыленко H. Социализм и семья //Большевик. 1936. - 18. С. 73. []
4. Макаренко А. Книга для родителей // Красная новь. 1937. - 7. С. 13. []
5. См.: Смирнов Е. Павлик Морозов: В помощь пионервожатому. М. 1938; Губарев В. Сын. М. 1940. []
6. См. напр.:Либединский Ю. Неделя (1922). []
7. См.: Киршон В. Ответ // Лит. газета. 1936. - 9 (12 февр.). []
8. См.: Куйбышев В. Защита социалистической родины // Большевик. 1937. - 5-6. С. 55. []
9. См.: Paul F. Semantic Structure and Social Structure: An Instance from Russia // Explorations in Cultural Antropology: Essays in Honor of George Peter Murdoch. N. Y. 1964. P. 134. []
10. См.: Гурвич А. Черты передового советского человека // Знамя. 1947. - 11. С. 178. []
11. Paul F. Op. cit. P. 135-138. []
12. Ильенков В. Ведущая ось // Октябрь. 1931. - 9. С. 15. []
13. См.: А. К. На проверку! // Лит. газета. 1929. - 16 (5 авг.). []
14. Сталин И. В. Новая обстановка - новые задачи хозяйственного строительства. Речь на совещании хозяйственников, 23 июня 1931 года // Сталин И. Сочинения. М. 1951. Т. 13. С. 55-59, 68. []
15. Речь тов. Сталина в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии, 4 мая 1935 года // Лит. газета. 1935. - 26 (10 мая). []
16. См.: Юдин П. Новая, невиданная литература (выступление на московской областной и городской партконференции) // Там же. 1934. - 6 (22 янв.). []
17. См. напр.: Эрлих А. Сдвиг // Правда. 1933. 25 дек. []
18. См. напр.: Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. М. 1934. []
19. См.: Сталин И. В. Новая обстановка - новые задачи хозяйственного строительства. С. 68. []
20. Речь тов. Сталина в Кремлевском дворце на выпуске академиков Красной Армии, 4 мая 1935 года. С. 1. Свою речь "На смерть Ленина", с которой Сталин выступил на 2-м съезде Советов 26 января 1924 г. он начал следующими словами: "Товарищи, мы, большевики, - люди особого склада. Мы особого закала. Не каждому дано противостоять всем ударам и штормам, которые выпали на долю членов такой партии" (цит. по англ. изданию: Stalin J. V. Works. Moscow, 1953. Vol. 6. P. 47 []
21. Свыше 50 процентов участников экспедиции на Северный полюс 1937 г. были членами партии (см.: Герой Советского Союза Э. Кренкель. Четыре товарища // Знамя. 1939. - 10-11). Что же касается стахановцев, то Алексей Стаханов замечает, что ни один из них не состоял в партии в то время, когда они совершали свои подвиги; многие, но не все, вступили в партию впоследствии (см.: Стаханов А. Рассказ о моей жизни. М. 1937. С. 54). []
22. См.: Речь А. Стаханова "Мой опыт? // Стахановцы о себе и о своей работе: Речи на Первом Всесоюзном совещании рабочих и работниц стахановцев. Воронеж, 1935. С. 8. []
23. См.: Речь товарища Сталина на Первом Всесоюзном совещании стахановцев// Лит. газета. 1935. - 65 (24 нояб.). []
24. См.: Нагорный С. Герой //Там же. 1939. - 69 (15 дек.). []
25. Сталин И. В. Ленин: Речь на вечере кремлевских курсантов 28 января 1924 года // Сталин И. Соч. М. 1953. Т. 6. С. 52. []
26. См.: Общее собрание ленинградских писателей. От собственного корресспондента // Лит. газета. 1937. - 16 (26 марта). []
27. См. напр.: Сергей Миронович Киров: Краткий биогр. очерк. М. 1939. С. 5 - 8; Михаил Иванович Калинин. М. 1940. С. 5; Мельчин А. Григорий Константинович Орджоникидзе: Краткий биогр. очерк. М. 1939. С. 3 - 6. []
28. См.: Общемосковское собрание писателей. Заключительное заседание // Лит. газета. 1937. - 19 (10 апр.). []
29. См.: Марвич С. С героями вся страна // Там же. 1938. - 16 (20 марта). []
30. Герои советского племени (редакционная статья) // Там же. 1936. - 45 (10 авг.). С. 1. []
31. См.: Чкалов В. Байдуков Г. Беляков А. Наш полет на АНТ-25 // Библиотека "Огонек". М. 1936. - 59 (947). С. 5, 32. []
32. Cталин И. В. На смерть Ленина: Речь, произнесенная на 2-м съезде Советов 26 янв. 1924 г. (цит. по англ. изд.: Stalin J. V. Works. P. 47). []
33. Герои советского племени // Лит. газета. 1936. - 45 (10 авг.) С. 1. []
34. См.: Нагорный С. Указ. соч. С. 1. []
35. См.: Вишневский В. Иван Папанин // Щорс, Папанин: Библиотека "Огонек". 1937. - 3 (1020). С. 30 - 38; Герой Советского Союза Марина Раскова. Записки
штурмана // Знамя. 1939. - 2. С. 7; Нагорный С. Указ. соч. С. 1. []
36. См. напр.: Сергей Миронович Киров: Краткий биогр. очерк. С. 6 - 8; Детство и юность вождя: Документы, записи, рассказы // Молодая гвардия. 1936. - 12. С. 41. []
37. См.: Ренн Ю. Учитель и ученики // Летчики: Сб. рассказов. М. 1938. С. 567. []
38. См.: Большевистский привет отважным завоевателям Северного полюса! Полюс завоеван большевиками (редакционная статья) // Лит. газета. 1937. - 28 (26 мая). []
39. См.: Громов М. Летчики нового типа // Встречи с товарищем Сталиным. М. 1939. С. 40. []
40. См.: Некролог А. К. Серова и П. Д. Осипенко // Лит. газета. 1939. - 27 (15 мая). []
41. См.: Чкалов В. Байдуков Г. Беляков А. Наш полет на АНТ-25. С. 12. []
42. Сталинградский Г. Герой Советского Союза Валерий Павлович Чкалов. М. 1938. С. 11. []
43. См.: Нагорный С. Указ. соч. С. 1. []
44. См.: Слава героям (редакционная статья) // Лит. газета. 1936. - 44 (5 авг.). []
45. См.: Иванов Вс. Пархоменко // Молодая гвардия. 1938. - 11. С. 45 - 66; - 12. С. 54-58; 1939. - 1. С. 17. []
46. См.: Встречи с товарищем Сталиным. С. 40. []
47. См.: Гур О. Отто Юльевич Шмидт //Лит. газета. 1937. - 28 (26 мая). []
48. См.: Стаханов А. Наш отец // Встречи с товарищем Сталиным. С. 24. А. Стаханов описывает сцену в Кремле, где "братья и сестры" стахановцы увлеченно и по-дружески обсуждали свои достижения. Сталин смотрел на них спокойно, "по-отечески", покуривая трубку. []
49. См. напр.: Валериан Владимирович Куйбышев, 1888" 1935. Материалы к биографии: Период подполья. М. 1936. С. 44 - 158. []
50. Эта легенда распространялась главным образом полуофициально, в произведениях, подобных псевдоэпическому "Сказанию о Ленине" М. Крюковой. []
51. См.: Нагорный С. Указ. соч. []
52. См.: Рубинштейн М. Люди советской страны // Большевик. 1935. - 20. С. 32. []
53. См.: Решительно улучшить работу Союза писателей: Из сообщ. тов. В. Ставского на IV пленуме правления Союза писателей СССР // Лит. газета. 1937. - 15 (20 марта). []
54. См.: Там же. []
55. В обзоре романа Ф. Панферова "Бруски", к примеру, автор И. Машбиц-Веров посвятил две страницы обсуждению невероятной "композиционной рыхлости" и других литературных недостатков романа. Эти замечания не помешали, однако, сделать заключение, что книга имеет важнейшее значение в литературе послеоктябрьского периода (Вторая книга "Брусков" // Октябрь. 1930. - 8; см. в особенности с. 197 и с. 208-209. []
56. См.: Фадеев А. Учиться у жизни // Лит. газета. 1937. - 20 (15 апр.). []
57. Фадеев А. Недостатки работы Союза писателей // Там же. 1938. - 5 (27 янв.). []
58. См.: Андреев Ю. Революция и литература: Октябрь и Гражданская война в русской советской литературе и становление социалистического реализма (20 "30-е гг.). M. 1975. С. 314-319. []
59. См.: Аннинский Л. "Как закалялась сталь? Николая Островского. М. 1971. С. 10. []
60. См.: Там же. С. 11-92. []
61. Радикальная теория "социального заказа", согласно которой должна существовать тесная взаимосвязь между писателем и обществом, вызвала бурные дебаты, но не была реализована. Теория предполагала, что темы, выбираемые писателями, определяются нуждами времени или авторитетами, представляющими интересы своего времени (см.: В дискуссионном порядке: Спор о социальном заказе. Писатели о социальном заказе // Печать и революция. 1929. - 1. С. 19 - 75. []
62. Напр.: Островский Н. Как закалялась сталь. М. 1936. С. 16, 35, 158" 159. []
63. См.: Там же. С. 215. []
64. Там же. С. 354. []
65. См. напр.: Моральный облик писателя // Лит. газета. 1937. - 53 (30 сент.). []
66. См.: Шишков Вяч. Емельян Пугачев: Историческое повествование //Октябрь. 1943."4-5,6-7,8-9, 10, 11-12; 1944. - 1-2,5-6,9, 11-12. []
67. См.: Вейсман Е. Медный всадник и Петр Первый // Лит. газета. 1934. - 70 (4 июня). []
68. Толстой Ал. Петр Первый //Новый мир. 1933. - 2. С. 19, 21. []
69. Например, в книге Е. Герасимова и М. Эрлиха "Николай Александрович Щорс. Боевой путь" (М. 1937) Щорс назван сиротой, хотя потерял мать в возрасте 12 лет. []

Катарина Кларк. Роль социалистического реализма в советской культуре

ВВЕДЕНИЕ. РОЛЬ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА В СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЕ

Что такое социалистический реализм? Во-первых, это не просто учение. Мы понимаем сейчас, что старый призрак "монолитного коммунизма" не существует, на самом деле коммунизмов много и они разные. И социалистические реализмы тоже разные. В разных странах различные политические партии с отличающимися целями давали социалистическому реализму разные определения.

Даже когда понятие "соцреализм" ограничивают одним значением - официального метода советской литературы, - при внимательном взгляде становится ясно, что среди нескольких канонических его изводов нет ни одного, который нельзя было бы изменить или по-иному объяснить. Некоторые установки соцреализма могут быть принципиальными (литература должна быть оптимистичной, доступной массам, партийной), но они все же слишком общие, чтобы стать руководством к реальной художественной практике.

Ответ на вопрос "что такое социалистический реализм" стоит искать не в теоретических статьях, а в практических примерах. Советские ученые, согласившись с термином, введенным в оборот в 1932 году, ведут о нем споры, отличающиеся высокоакадемическим педантизмом. Так, например, много спорили, какая доза реализма и романтизма допустима в соцреализме1. Но соцреализм за время своего существования развился в литературную практику, имеющую множество правил. Поэтому помимо погружения в схоластические наслоения вокруг вопроса "что есть социалистический реализм"", мы используем сугубо прагматические
подходы и определяем соцреализм как каноническую доктрину, опирающуюся на тексты-основоположники.

На сегодняшний день именно роман является наиболее общепринятой формой соцреализма. Хотя правила создания романов были в известной степени заданы сверху, источниками их стоит считать не теоретические установки, а официально признанные "образцовые" тексты. Начиная с 1932 года, когда был организован Союз советских писателей и социалистический реализм провозгласили единственным методом советской литературы, в большинстве официальных высказываний о литературе, в обращениях к съездам писателей постоянно присутствовали списки образцовых произведений, которые должны были направлять писателей в их дальнейшей работе (см. прил. Б). Каждая новая редакция подобного списка, помимо сочинений классиков соцреализма, включала и недавно вышедшие произведения. Называть их все у нас просто не хватит места, но существует ряд текстов, которые переходят из списка в список столь часто, что можно считать их каноническими. Среди них "Мать" и "Жизнь Клима Самгина" М. Горького, "Чапаев" Д. Фурманова, "Железный поток? А. Серафимовича, "Цемент? Ф. Гладкова, "Тихий Дон" и "Поднятая целина" М. Шолохова, "Хождение по мукам" и "Петр Первый? А. Толстого, "Как закалялась сталь? Н. Островского, "Разгром" и "Молодая гвардия? А. Фадеева.

Эти канонические тексты определили лицо советского романа. Включение в списки, являясь своеобразной формой государственной поддержки, давало в то же время мощный стимул для подражания. В начале 1930-х годов литературные организации ориентировали писателей на следование образцам. Мощная материальная поддержка верных режиму писателей в виде дач, домов творчества и т. п. также побуждала творцов принять поощряемые государством произведения за пример для подражания. Другими словами, когда раздавался призыв: "Дайте нам больше героев, подобных X!" (называлось имя какого-нибудь образцового героя), он падал на подготовленную почву.

В итоге работа по писанию романов уподобилась труду, скажем, иконописца в средневековой мастерской. Как иконописец рисовал, постоянно сверяясь с образцом, чтобы соблюсти положенное расположение фигур или колористику, так и советский романист копировал жесты, эмоциональные реакции, поступки героев, символику, использованные в текстах-образцах.

Конечно, советские писатели не списывали с образца характеры или события тютелька в тютельку, но общий сюжет произведения обычно опирался на некие заданные установки. Начиная с середины тридцатых, большинство романов фактически создавалось на основе единого основополагающего сюжета, который, в свою очередь, представлял синтез нескольких официально признанных образцов (преимущественно сюжетов "Матери" и "Цемента").

Естественно, что в такую жесткую схему не укладывается все то, что создано в советской романистике. Несмотря на частые заявления западных ученых, что вся советская литература построена на клише и повторах, конечно же, далеко не каждый соцреалистический роман полностью повторяет предшествующие схемы. Все романы отличаются друг от друга, с одной стороны, макроструктурой, а с другой - микроструктурой. Если рассматривать романы с позиции частных мотивов, то они чаще всего будут носить поверхностно-журналистский характер, пропагандируя то последние советские достижения, то последние указы советского руководства. Иными словами, большая часть их основана на преходящем материале.

Глубинный основополагающий сюжет романа обычно не эфемерен и не злободневен. Даже если он связан с конкретным временем и местом частной темой, в основе его лежит более высокий смысл. Проявляющие его события, очищенные от конкретики, и составляют основополагающую фабулу.

Если роман написан в соответствии с каноном, эта фабула проявляется в наиболее решающие моменты - при завязке, решающих эпизодах развития действия, кульминации, развязке. В остальных случаях он может лишь влиять на общую линию развития сюжета, на символический ряд, то есть проявляться лишь в некоторых формульных ситуациях. Однако обычно советский роман использует полную версию основополагающей фабулы (см. прил. А), канонические функции в этом случае определяют все движение романа.

Не все советские романы используют основополагающую фабулу. Не все романы, даже перечисленные как образцовые, используют ее полностью. Так, в романе М. Шолохова "Тихий Дон" о влиянии основополагающей фабулы можно говорить только применительно к второстепенным персонажам2. Таким образом, даже если статистически выделенная нами гипотетическая основополагающая фабула лежит в большей или меньшей степени в основе подавляющего большинства советских (или, если хотите, сталинских) романов, ее статус как разграничителя не зависит от процентного соотношения соответствующих или не соответствующих ей романов, она не является случайной или произвольной в определении их принадлежности, а иллюстрирует основные идеологические установки.

Основополагающая фабула связывает воедино большинство романов сталинского периода и - в меньшей степени - послесталинского. Можно было бы пойти дальше и сказать, что именно в ней заложен социалистический реализм: чтобы создать настоящий советский соцреалистический роман, надо придерживаться основополагающей фабулы.

Каковы же источники этой фабулы? Ведь она развивалась не в вакууме. Знали ли писатели 1930-х годов, что они должны копировать из книг, провозглашенных образцовыми" Знали ли они о том, как собирать воедино все фрагменты, чтобы получить необходимую повествовательную рамку, и если да, то как они об этом узнавали"

Развитие традиции соцреализма отчасти зависело от индивидуальностей работавших в его пределах писателей, но все же оно шло организованно. Очевидно, что значительную роль в этом играла политика. Невозможно анализировать динамику эволюции основополагающей фабулы или значений ее формульных составляющих, не рассматривая при этом их отношений с политикой и идеологией, с одной стороны, и с литературной традицией, с другой. В целом на Западе считают, что содержание советских романов предопределялось властями, которых писатели рабски пытались умилостивить, и что подобное положение вещей ненормально, поскольку литература должна развиваться автономно, и советская литература, достигнув благодаря усилиям предшествовавших поколений интеллигенции очень высокого авторитета, могла сама предлагать идеи обществу. Западные обозреватели обычно видят советскую духовную историю как бесконечную борьбу между режимом и мыслителями, а отношения самих советских интеллектуалов - как цепь столкновений между либералами, мечтающими о меньшей муштре и возможности отойти от основополагающей фабулы, и консерваторами, поддерживающими режим. Реальная история была куда более сложной.

Беда подобного моделирования истории не в том, что используемые понятия неточны, но в иллюзии, что две противоборствующие силы - режим и интеллектуалы - могут в каких-то обстоятельствах быть автономными и независимыми системами. На самом деле они связаны друг с другом гораздо крепче, чем во всех остальных культурах. Более того, в СССР просто не существовало чего-то вне истории, то есть вне "правительства" или "партии". Они являются частями культуры, к которой принадлежат. В действительности сама партия в известном смысле есть только группа в количественно большем классе интеллигенции. Более того, она гнездится внутри него, ограничиваясь внутренними дебатами и зачастую отстаивая ценности, до того провозглашаемые инакомыслящими. Мы подозреваем, что также не существовало и полностью независимой литературной системы.

Таким образом, основополагающая фабула не просто "спущена" советским писателям сверху. Правда то, что руководство поощряло канонизацию основополагающей фабулы, правда и то, что оно увидело, как сужается спектр возможностей литературы от его использования. Тем не менее связь политики и идеологии с литературой была далеко не улицей с односторонним движением.

Отношение литературы к внелитературным факторам сложно. С одной стороны, литература развивается достаточно автономно, имея свои традиции и воссоздавая в рамках этих традиций новые формы; с другой - она не может быть полностью независима от внелитературных сфер культуры, к которой она принадлежит. Литература взаимодействует с множеством других аспектов культуры, не только с политикой и идеологией. Я говорю "взаимодействует с", потому что литература не просто "отражает" внелитературные явления, она неизменно приспосабливает их к себе. М. Бахтин (П. Медведев) видел этот процесс взаимодействия как диалектический: "Идеологический кругозор, как мы знаем, непрерывно становится. И это становление" диалектично. Поэтому в каждый данный момент этого становления мы обнаруживаем конфликты и внутренние противоречия в идеологическом кругозоре. В эти конфликты и противоречия вовлечено и художественное произведение. Одни элементы идеологической среды оно впитывает в себя, проникается ими; от других отталкивается как от внешних ему. Поэтому "внешнее" и "внутреннее" в процессе истории диалектически меняются местами, не оставаясь, конечно, при этом вполне тождественными. То, что сегодня оказывается внеположным литературе, внелитературной действительностью, завтра может войти в литературу как ее внутренний конструктивный фактор. То, что сегодня было литературным, может оказаться внелитературной действительностью завтра"3.

В Советском Союзе взаимодействие между литературным и нелитературным мирами было гораздо теснее, чем обычно; так, порой сложно бывает разграничить литературу и журналистику. Это происходит потому, что новейшая русская литература традиционно выполняла и функции суда совести, а политические силы активно содействовали развитию такого положения дел. "Политика" и "идеология" не могли быть определены как некое монолитное единство, с которым взаимодействует литература. Процесс взаимодействия был не односторонним, но внелитературный полюс диалектики состоял из нескольких различных компонентов, каждый из которых в свою очередь взаимодействовал с остальными - и снова диалектически.

Можно выделить шесть главных элементов в советском обществе и культуре, которые сыграли значимую роль в развитии литературы. Во-первых, сама литература; во-вторых, марксизм-ленинизм; в-третьих, традиционные мифы и герои радикально настроенной русской интеллигенции, от которых большевики не отказались и после революции 1917 года; в-четвертых, различные нелитературные общности, в которых отстаивалась официальная точка зрения (пресса, политические группировки, теоретические труды, официальная история и т. п.), то, что в дальнейшем мы будем обозначать как риторику; в-пятых, политические события; в-шестых, конкретные индивидуальности, которые участвовали в этих политических событиях. В некотором смысле любое изменение в любом из этих компонентов является результатом развития каких-то тенденций внутри его собственного контекста; но в основном они взаимозависимы, и изменение в любом из них потенциально влечет за собой изменения в других (даже марксизм-ленинизм может подвергнуться изменениям).

Короче, было бы слишком просто видеть истоки символики основополагающей фабулы советской литературы только в политике, в реальности она неизменно отражается в риторике. Главные лица, действующие на политической сцене, сами расхватывают роли, предложенные им революционными преданиями, а многие из этих преданий берут начало в литературе. Таким образом, вопрос "что из чего произошло" столь же неразрешим, как и вечная дилемма: что было раньше - курица или яйцо.

Основополагающая фабула была порождена самой литературой. В общих своих чертах она продолжает заданное предреволюционной литературой, работая с мифами и тропами русской леворадикальной литературы и риторики второй половины XIX - начала XX века. Кое-что было позаимствовано из народной и религиозной литературы (впрочем, дореволюционная литература использовала эти источники тоже).

Но основополагающая фабула не является изолированным собственно литературным феноменом. Она играет особую роль в советской культуре в целом. Социалистический реализм в советской культуре значит нечто совсем иное, чем просто социалистический и просто реализм. И социалистические, и реалистические аспекты советской литературы - это лишь функции некоей сверхструктуры, базирующейся как раз на основополагающей фабуле.

Общей чертой всех советских романов оказывается их ритуальность: они повторяют основополагающий сюжет, в котором закодированы важнейшие категории культуры. Понятие "ритуал" употребляется мною в его антропологическом значении. Ритуал - термин для обозначения тех общественных действий, которые ощущаются участниками как концентрирующие в себе огромную ценность культурного значения (при всем уважении к основополагающей фабуле советского романа она, конечно же, не обязательно предполагает, что созидающие его живут в согласии с этими "значениями"). Ритуалы - часть языка культуры, в котором знаки достигают низшей ступени произвольности. В этом есть нечто парадоксальное, поскольку одновременно они максимально конвенциализованы. Все ритуалы оформлены, и успешность их во многом связана с их способностью сфокусировать разнонаправленные культурные усилия в некую формулу. Они представляют род мощной энергии, привнесенной извне в общество, являясь своеобразными фокусирующими линзами для культурных сил.

Важнейшей чертой ритуалов в любых обществах, как это было выделено антропологами от А. Ван Геннепа до В. Тернера, является их способность к трансформации. Ритуалы персонализируют абстрактные культурные значения и переводят их в понятный нарратив. Этим способом они создают специфичные значения, которые могут являться и являются основными. Субъект ритуала переходит из одного состояния в другое: из состояния детства во взрослое, из положения иностранца в положение гражданина.

Первейшая функция основополагающей фабулы подобна ритуалу. Она помогает роману обнаружить марксизм-ленинизм в истории. В фокусе советского романа обычно оказывается скромная фигура простого рабочего, служащего или солдата. Он известен под названием "положительного героя". Но каким бы скромным он ни был, стадии его жизни символически суммируют стадии исторического прогресса в соответствии с учением марксизма-ленинизма. Кульминация романа ритуально воплощает кульминацию истории в момент достижения коммунизма. О том, какая важная роль отводилась положительному герою, косвенно свидетельствует хотя бы то внимание, которое ему уделяли критики. Когда они хором кричали: "Дайте нам больше героев, подобных X!", можно было быть уверенным, что роман, живописующий жизнь X, использует основополагающую фабулу.

Ритуальная форма общепринятых советских романов заключает в себе и иконические знаки для положительных героев, и каталог сюжетных функций, которые обычно героями отыгрываются. И знаки, и функции есть закодированные символы, идущие еще из дореволюционных источников, но со значением, приобретенным благодаря марксизму-ленинизму. Основополагающая фабула, впрочем, выходит из этого круга значений и не сводится только к марксизму-ленинизму.

В западной историографии общим местом стало утверждение, что в 1930-е годы в СССР вся публичная деятельность была в высшей степени ритуализована и направлена на узаконивание культа личности Сталина через подчеркивание его связи с Лениным и ленинизмом. Оформление культа личности более или менее совпало со становлением социалистического реализма, возникшего в период между 1932 и 1934 годами. Поэтому не удивительно, что знаки и функции основополагающей фабулы, имеющие определенные значения в марксистско-ленинской историографии, также устанавливают ассоциации с советским лидером и его отношением к Ленину. Советские романы мифологически защищали status quo.

Для превращения романа в хранилище официальных мифов в советском обществе были приняты экстраординарные меры, особенно следили за точным переносом формул из книги в книгу. Поэтому, скажем, ждановские выступления в 1946 году не были политической прихотью4.

События в сталинских романах, что и когда бы в них ни происходило, могли быть предсказаны заранее. Символические формы литературы оказались удивительно устойчивыми, поскольку тесно связаны с подтверждением идей "ленинизма".

Таким образом, возникает предположение, что советский роман дает прекрасный материал для анализа его с позиций структурализма, когда применяется методика выделения элементов сюжета, подобная той, что В. Пропп применил для волшебных сказок5. Возникает соблазн создать своеобразную "грамматику" советского романа. Мы попытались сделать нечто подобное (см. прил. А), но все же оттеснили эту "грамматику" на периферию нашего исследования, поскольку жесткое выделение структурной основы романа вне контекста реальной советской истории, конечно же, огрубляет картину.

Но в любом случае возможность выделения подобных повторяющихся элементов в сюжете романа соцреализма может сбить с толку. Устойчивое использование символов вовсе не обязательно означает, что продолжают существовать ценности, которые за этими символами скрываются. Если, как это признает большинство современных лингвистов, отношения между означаемым и означающим подвижны, то, очевидно, когда мы переходим на язык символов, возможности изменения возрастают. И действительно, в советском романе многие формулы со временем претерпели изменения или же модифицировали свои значения.

Антрополог А. Коген писал об отношении между политическими символами (понимая их расширительно как объекты, концепты и лингвистические образования) и изменяющимся миром, в частности, властными структурами, которые они поддерживают. А. Коген предостерегает против рассмотрения символов как "механических отражений или репрезентаций политической действительности", а также против представления, что "отношения власти и символов просты". Как отмечает исследователь, власть и символические образования существуют достаточно автономно и отношения между ними сложны. "Символы двусмысленны по отношению к множеству несоразмерных значений", один и тот же символ может использоваться в различных контекстах, чтобы выразить одно и то же, мы должны "проводить различие между символическими формами и символическими функциями" или значениями. "Символы достигают меры продолжающегося изменения своей двусмысленностью и множественностью значений. Формально это может продолжаться снова и снова в одной и той же форме, хотя символы могут наполняться разными значениями, приспосабливаясь к новым условиям развития. Таким образом происходит продолжающийся процесс взаимодействия между символическим порядком и порядком власти, даже когда не происходит значимых структурных изменений?6. Иными словами, язык - и в особенности высокосимволический язык - многовалентен. Символы могут иметь различные значения даже в одно и то же время, и использоваться они могут двусмысленно.

Ш. Шпигель показал, насколько по-разному интерпретировался важнейший текст евреев - библейская история Авраама и Исаака. Хотя события в рассказе оставались неизменными, при каждом новом воспроизведении в разные моменты еврейской истории интерпретация приобретала новые оттенки, окрашенные влияниями текущих событий и соответствующих чувств7. Нечто подобное происходило и с советским романом. В разные периоды сталинской эпохи различные повторяющиеся образы толковались по-разному. Некоторые изменения происходили и в основополагающей фабуле, но эти изменения носили скорее содержательный, нежели формальный оттенок.

Символические формы соцреализма были не только способом передачи официальной точки зрения. Интеллигенты, которые, естественно, принимали куда большее участие в создании литературных текстов, чем вожди, могли извлекать свою выгоду из многовалентности литературных иконических знаков.

Традиционная роль русской литературы со времен В. Белинского8 состояла в продвижении наиболее передовых идей времени, в изображении тех мрачных сторон российской действительности, что не могли быть выведены в других официальных источниках. Образ А. Солженицына основан именно на этой традиции. Большинство людей на Западе убеждены, что контроль различных государственных институтов над советской литературой носил всеобщий и разрушительный для литературы и критики характер. Но это было не совсем так, и в художественной литературе возникает противоречие между ее бытованием в качестве творения частного лица и пропагандиста официальных мифов и ценностей.

Когда в 1930-е годы установились формулы советского романа, система значений стала основой соцреалистической системы. Эти символы многозначны внутри самих себя, однако когда они объединяются в основополагающую фабулу, то приобретают определенные специфические значения. Но поскольку они являются словами, в них остаются возможности для других значений, и опытный писатель играет на этом.

Когда писатель собирается публиковать свой роман, он использует надлежащий язык (эпитеты, ключевые образы и т. п.) и выстраивает события в соответствии с основополагающей фабулой. Это становится эффективным ритуальным действием выражения лояльности власти. Если писатель последует ритуалу, его роман будет признан партийным. Но в осуществлении этого действия есть лазейка, поскольку каждый символ обладает латентной двусмысленностью.

Каждый роман создается на пересечении установленного, изменяющегося и собственной авторской позиции. Все это перерабатывается художником и оказывает воздействие на изменение значений. Новые значения приходят изнутри системы знаков, не обращая внимания на договоренности. Эти изменения могут не улавливаться находящимся вне традиции. Но они точно опознаются большинством находящихся внутри этой традиции читателей. Система знаков одновременно является компонентом ритуала и своеобразным заменителем эзопова языка, который применялся в царские времена для обхода цензуры. Так парадоксально жесткость соцреализма провоцирует поиск более свободных форм выражения, чем это предусматривали менее ритуализованные романы.

Формульные значения советского романа долго использовались как своеобразный передатчик определенного содержания. После смерти Сталина в 1953 году многие писатели начали критиковать его режим, в том числе и литературу соцреализма. Но когда они обращались к критике сталинизма, то использовали уже готовые коды или системы значений соцреалистической традиции. Естественно, что в итоге система значений изменилась, некоторые определения, например, сменили свою оценочность с позитивной на негативную. Тем не менее изменения шли изнутри той самой системы, которая подвергалась критике. В послехрущевские времена литература стала более разнообразной в стилевом отношении, но все равно следы соцреалистической традиции легко обнаруживаются даже в "вольной" литературе, опубликованной на Западе или в самиздате.

Было бы слишком самоуверенно делать вывод, что столь затяжное следование устаревшей традиции возникает из-за привычки советских граждан изъясняться на языке соцреалистического искусства. Но тогда возникает вопрос: почему параметры социалистического реализма оказались столь действенными" Полагаю, это связано с тем, что они не только созвучны большевикам, но и соприкасаются с разнообразными течениями, составляющими советскую культуру.

Когда соцреализм внедрялся в начале 1930-х годов, он сильно гомогенизировал советскую литературу. Главным последствием этого была унификация языка, которым пользовались разные писатели. Но, как все люди, говорящие, скажем, на английском языке, в состоянии выразить самые разные точки зрения, так и (хотя чуть более ограниченно) все советские писатели могли выразить существенно отличающиеся друг от друга позиции с помощью единого художественного соцреалистического языка. Лингвистический империализм, давая повод для притока новых говорящих в группу большевиков, произвел нетипичный эффект: пока писатели выпускали "униформу" новой власти, агенты этой власти одновременно получали "штатское платье" новых субъектов. Идеи и ценности различных групп интеллигенции стали окрашиваться в цвета официального языка. Итогом стало энергичное перекрестное опыление основных элементов советской культуры, о которых уже говорилось выше: марксизма-ленинизма, революционных источников, риторики, политики, исторических событий.

У этого обмена был эффективный посредник. Но сначала необходимо вернуться к нашим более ранним рассуждениям о ритуале. Формульные знаки советского романа оказались столь цепкими, потому что уловили некоторые надежды и поиски целой культуры, не только официальной. Основополагающая фабула - это не просто литературный феномен, но литературное выражение категорий, господствующих в определенном виде культуры.

Таким образом, проблема, поставленная в этой книге, - вариант вечного вопроса об устойчивости и изменчивости. Поскольку советское правительство было идеологически консервативно и озабочено сохранением "ленинизма" в текущем руководстве, романы, написанные при нем, содержат знаки, отсылающие нас к еще дореволюционным временам.

Знаки советской литературы не могут оставаться неизменными ни в продолжающемся столкновении консерваторов и либералов, где в качестве готового кода они могли быть использованы как пешки, ни как "проявители" пустых надежд на изменение status quo. В этой книге я надеюсь показать, что одинаковые знаки используются часто, поскольку в них сконцентрированы споры и проблемы русской интеллигенции с конца XIX века до наших дней.
Большевизм внес в эти споры свою лепту, показал одно из возможных решений этих проблем, придал им новые аспекты и предложил новый язык.
Диалектика стихийного и сознательного как структурообразующее начало основополагающей фабулы

Ритуалы, как уже говорилось выше, обычно включают в себя своего рода трансформации: субъект ритуала переходит из одного состояния в другое, и его развитие играет роль центральной идеи культуры. С тех пор как основополагающая фабула советского романа обеспечила ритуализованное освещение марксистско-ленинской идеи исторического прогресса, в ней отражается переход от классового общества через диктатуру пролетариата к бесклассовому обществу, то есть коммунизму. Однако классовая борьба как таковая не обязательно становится темой советского романа и не всегда является структурообразующим началом основополагающей фабулы.

Подтекст, объединяющий основополагающую фабулу, определяет другая фундаментальная идея марксизма-ленинизма - более общая версия истории классовой борьбы. Согласно этой версии, исторический прогресс осуществляется не через решение классовых конфликтов, но через диалектику стихийного/сознательного. В этой диалектической модели "сознательное" означает контролируемую, подчиненную дисциплине и руководимую политическую деятельность. "Стихийность" означает деятельность, не руководимую политически, спорадическую, некоординированную, даже анархическую (типа спонтанных забастовок, массовых восстаний и т. п.), соотносимую скорее с широкими неперсонализированными историческими силами, чем с сознательными действиями.

В соответствии с ленинской моделью исторического прогресса общество с начальных дней своего существования замкнуто в диалектической борьбе между силами стихийности (доминирующими в более примитивных общественных формах) и сознательности, которые существовали с самого начала, но скорее в потенциальном виде. Эта борьба сопровождает общество весь период его существования и завершается с наступлением коммунизма. По мере развития общества через скачки или революции борьба стихийности и сознательности идет во все более развитых формах. На высшей стадии развития человечества, при коммунизме, это противоречие наконец разрешится раз и навсегда. Наступит триумф сознательности, но сознательность больше не будет стоять в оппозиции к стихийности, поскольку не будет противоречия между естественными потребностями людей и интересами общества. Другими словами, конечный синтез разрешит застарелый конфликт между индивидуумом и обществом.

Задачей литературы как проводника официальной мифологии является извлечение уроков из диалектики стихийного и сознательного. Основополагающая фабула воплощает эту общую линию марксистско-ленинской историографии в биографии "положительных героев", которые проходят путь от относительной стихийности к высшей форме сознательности, достигнутой ими благодаря их личным революциям.

Изображение борьбы стихийного/сознательного может быть выражено аллегорически, поскольку значение этих понятий достаточно общо. В более узком контексте частного человеческого существования сознательность подразумевает политическую продвинутость и полный самоконтроль, что означает подчинение человеком всех его действий передовому учению, тогда как стихийность относится к своенравным, анархическим, эгоцентричным поступкам. Величайшая историческая драма борьбы между силами стихийности и сознательности воплощается в истории о том, как человек подчинил свое своеволие, стал дисциплинированным и достиг единения с общественным идеалом. Таким образом, если представить эту историю как историю возникновения завода или колхоза, то соцреалистический роман вполне можно отнести к разряду романов воспитания, где герой достигает большей, чем ранее, гармонии в собственной душе и в отношениях с обществом. Такое сравнение, впрочем, не стоит заводить слишком далеко, поскольку роман соцреализма столь ритуализован, что прогресс героя лишается персональности и самоценности.

Почему же именно тема борьбы стихийности/сознательности, а не, скажем, тема классовой борьбы оказывается в центре сюжета? Ответ на этот вопрос объясняет, почему советский роман является ключевым документом советской культурной истории.

Во-первых, идея диалектики стихийного/сознательного не возникла неизвестно откуда, она всегда находилась в центре споров русских марксистов. Начиная с момента появления первых марксистских групп в 1890-е годы, одной из центральных тем для обсуждения было противоречие волюнтаризма/детерминизма в историческом процессе: является ли история результатом сознательных усилий людей или же исторические изменения происходят спонтанно, под влиянием каких-то внеличностных факторов, например, средств производства.

В классическом марксизме дихотомия волюнтаризма/детерминизма всегда была проблемой. Но понимание истории Марксом тяготело к тому, что исторические изменения более являются результатом действия внеличностных сил, чем "духа", "самосознания" или выдающихся личностей. В своих работах по философии истории Маркс особенно подчеркивает детерминирующую роль трансперсональных материальных сил. Тем не менее он допускал, что в некоторых случаях не только обстоятельства творят человека, но и человек творит обстоятельства9).

Для русских марксистов эта проблема имела не только сугубо умозрительный интерес. Она оказывалась в центре важнейших проблем практики политической борьбы. Это происходило потому, что Маркс свой анализ основывал на реалиях развитого индустриального общества, где условия для свершения пролетарской революции были более приемлемыми. По Марксу, в России предпосылок для свершения коммунистической революции не существовало. Страна была на четыре пятых крестьянской, слабо развитый рабочий класс состоял в основном из недавних крестьян. Образовательный уровень и рабочих, и крестьян был низок, большинство из них были неграмотны. Короче, только небольшая группа населения была готова воспринять революционные идеи. Часть русских марксистов считала, что революция должна подождать, пока рабочий класс количественно и качественно не изменится, другие полагали, что необходимо активно подталкивать ситуацию, повышая сознательность рабочих и расшатывая существующий строй.

Эти дебаты достигли апогея в 1903 году, когда марксисты в России разделились на большевиков и меньшевиков. В предшествовавшей расколу ленинской работе "Что делать" (1902) был обоснован отход (или дополнение, смотря как повернуть) от оригинальной марксистской теории путем введения идеи авангарда. Ленин доказывает, что в России могут быть созданы необходимые условия для свершения коммунистической революции путем создания пролетарского авангарда, небольшой группы сознательных, дисциплинированных и убежденных революционеров, которые поведут за собой менее сознательные массы и подготовят их к революции. Разделение марксистского революционного движения произойдет еще раз в 1917 году, когда после свершения Февральской буржуазной революции Ленин в "Апрельских тезисах" заявит, что эта революция должна развиваться дальше в революцию коммунистическую. Многие, в том числе и убежденные большевики, тогда считали эту точку зрения проявлением нетерпения и безрассудства.

Можно было надеяться, что успех Октябрьской революции разрешит этот спор. Но это было не так, и в советское время продолжались споры о том, была ли революция преждевременной и в какой степени историю можно "делать". Более того, именно революция подтолкнула к мысли о том, что авангарду придется продолжать быть опорой и агентом влияния уже в советском обществе, причем его влияние должно сужаться. Сам Ленин верил, что после революции рост сознательности масс повысится и роль авангарда как контролирующей, дисциплинирующей и просветительской силы отпадет. Авангард и аппарат государственного контроля постепенно отомрут, что, по Марксу, является важнейшей составляющей бесклассового общества.

Возможно, "обстоятельства" были против них, но большевики ощущали сложность выполнения этого предписания. В первые послереволюционные годы различные внешние и внутренние угрозы большевистской гегемонии (Гражданская война, интервенция ит. п.) потребовали создания более мощных, чем предполагалось, институтов государственного контроля. Позже, при Сталине, внешняя опасность (если не считать Второй мировой войны) ослабела, но внутренняя угроза считалась по-прежнему сильной, поэтому аппарат контроля становился все более разветвленным и мощным. Хотя какие-либо публичные дебаты по политическим проблемам казались в те годы невозможными, было ясно, что идея отмирания государственного аппарата тревожит даже вождя. Косвенным показателем этого было то, что в 1930-е годы ежемесячный теоретический партийный журнал "Большевик" из номера в номер прямо или опосредованно касался вопроса о том, почему государство не начинает отмирать и когда оно сможет приступить к этому.

С тех пор как большевики стали более упражняться в полемике с левыми оппонентами, чем со своими правыми противниками, перестало удивлять то, что вместо историй о классовой борьбе официальная советская литература начала для укрепления большевистской позиции в вечном споре воспроизводить миф о роли стихийности и сознательности в истории. Фактически апологетическая роль литературы возрастала со временем. Традиция соцреализма начиналась с притч (вспомним "Мать") о диалектике стихийного / сознательного, но при Сталине к основополагающей фабуле добавились внешние требования, так что она стала символически выражать мысль о том, что движение к коммунизму осуществляется при нынешнем советском вожде.

Если все вышеизложенное соответствует реальности, то это кое-что объясняет в том, какую роль играет основополагающая фабула в советском обществе. Но роль оппозиции сознательности / стихийности как подтекста соцреализма не может рассматриваться только в контексте противоречий русского марксизма и козней ленинистов или сталинистов. Литература даже в самые репрессивные времена не является непосредственным порождением политики. Более того, у партии не существовало жесткой интерпретации этой диалектики, чтобы навязывать ее литературе, даже если бы такое навязывание было возможным.

Если внимательно проследить, как развивались большевистские дискуссии о стихийности/сознательности, легко увидеть, что они отличаются тремя устойчивыми особенностями: двойственностью, противоречивостью и многозначностью. Можно предположить, что эта семантическая диффузия является результатом того факта, что оппозиция сознательности / стихийности вызвала более широкий отклик, чем это можно было ожидать, исходя из ее места в марксизме-ленинизме. Это одна из ключевых бинарных оппозиций в русской культуре, сравнимая, скажем, с оппозицией реального/идеального в схоластике или субъекта / объекта в классической немецкой философии.

Дихотомия стихийного / сознательного оказалась хорошо приспособленной к ритуальным нуждам целой страны. Не случайно эта схема исторического прогресса очень схожа с гегелевской моделью работы Geist в истории (Гегель, как известно, оказал глубокое влияние на русскую интеллигенцию в период ее формирования в середине девятнадцатого века). Более важным является то, что эта оппозиция обеспечивает господствующие тропы, фокусирующие главные культурные усилия и ключевые дилеммы русской интеллигенции. Эта оппозиция является русской версией характерного для западной мысли противопоставления природного и культурного, привлекающего столь устойчивое внимание современных антропологов. Можно обнаружить русские корни двойственности подобных изменений в противоречиях ленинской модели исторического прогресса. Оппозиция стихийного/ сознательного оказалась крайне эффективной формулой для пересадки немецкого марксизма в русскую культуру.

Ленинская версия исторического развития отличается от марксистской изменением акцентов: если Маркс настаивал на том, что исторические изменения вызваны на 90% необходимостью и на 10% сознательными усилиями, то Ленин уже говорит о большем влиянии усилий "сознательности" (то есть авангарда). Но произошло и более серьезное изменение.

Русские марксисты начали приспосабливать немецкое учение для решения русских хронических общественных проблем (нищеты, неравенства, самодержавия). Чужая идеология, будучи пересаженной на русскую почву, русифицировалась. Идеология марксизма возникла в развитом индустриальном обществе. Ее надо было перенести в крестьянское общество с иными политическими и общественными условиями. Русская культура неизбежно бросала свой отсвет на марксистскую идеологию: в результате она становилась все менее и менее западной европейской политической программой и все более и более идеологией, отвечавшей запросам русской радикальной интеллигенции.

Показателем различий между ними становятся изменения в терминологии. В классическом марксизме оппозиция стихийного/сознательного отсутствует как таковая. Маркс, описывая какие-то сходные модели, пользовался понятиями "свобода" и "необходимость", когда речь шла об обстоятельствах, предопределивших историческое развитие10. Он использовал в своих работах понятие сознательности; понятие стихийности, которое все же можно найти в марксистских работах, занимает куда более скромное место, чем сознательность, и не составляет с ним жесткой оппозиционной пары.

Когда русские марксисты рубежа XIX "XX веков спорили о дальнейших путях России, их дебаты концентрировались не вокруг понятий свободы и необходимости, но вокруг стихийности и сознательности, которые, как в ленинской статье "Что делать"", оказались двумя полюсами диалектики исторического развития. Более того, тогда как сознательность (Bewusstsein) и стихийность (Spontanitat) в классическом марксизме были преимущественно рабочими понятиями, слова, которые нашли для передачи этих терминов русские марксисты, имели коннотации, близкие сердцу русских интеллигентов11 . Слово "сознательность" ассоциируется с традиционным стремлением интеллигенции быть выразительницей сознания российского общества.

Еще более радикальные изменения произошли с понятием "стихийность". Это слово в русском языке имеет широкий круг коннотаций как положительных, так и отрицательных, и все они восходят к экзистенциальной дилемме русской интеллигенции. Понятие "стихия", от которого происходит стихийность, может употребляться как в положительном значении - "основа", так и в отрицательном - "неуправляемая сила" (скажем, гнев или шторм). Таким образом, оно может означать как что-то природное и хорошее, отличное от чего-то искусственного, чуждого, так и плохое, соотносимое с понятием слепых сил природы, неподконтрольного и даже опасного.

Когда слова "стихийность" и "сознательность" начинают употребляться вместе как устойчивая оппозиция, они потенциально вбирают в себя неразрешимые проблемы, преследовавшие русскую интеллигенцию. В большей мере это происходило из-за богатых и противоречивых ассоциаций, которые несло с собой слово "стихийность", восходящих к его экзистенциальным корням. Оппозиция предполагала, скажем, пропасть между широкими слоями необразованного крестьянства (стихия) и образованной верхушкой общества (сознание), или старой деревенской Россией (стихийность) и современной урбанистической страной (сознательность), или неорганизованными народными массами, склонными к стихийным восстаниям, и самодержавием, высокоорганизованным, иерархизированным и бюрократизированным, которое контролирует массы и направляет их.

Оппозиция стихийность/сознательность актуализировала и старые споры между славянофилами и западниками, в частности вопрос о выборе пути для России: должна ли она следовать в своем развитии западной модели, привнося оттуда организацию, порядок, технологии, или же этот путь слишком стерилен и духовно несовместим с исконной русской натурой - иррациональной, стихийной, инстинктивной, склонной к антиурбанизму и противодействию сдерживающему порядку. Одни считали, что Россия должна вернуться к традиционному крестьянскому укладу, основанному на общинных коммунах, другие развивали культ фольклорного разбойника и бунтаря. Последние уверяли, что сухие теоретизирования интеллектуалов бесплодны и наиболее эффективной и перспективной силой в России для осуществления положительных изменений оказываются широкие неграмотные крестьянские массы (стихийность), не испорченные западным образованием и работой на самодержавное государство и способные поэтому выразить истинные потребности русских в противовес несущим чуждые идеи иноземцам. Любой мыслитель, избиравший "народный" путь развития (неважно, каким образом - через прославление разбойников или традиционного уклада), предпочитал стихийность сознательности, неся образование и культуру в темные и неграмотные массы крестьянства.

Ленин был на стороне сознательности, настаивая на необходимости контроля, порядка, технологии, образования, руководства массами. Его работы полны рассуждений о свете, который необходимо принести в массы; жена Ленина Н. Крупская посвятила себя идеям борьбы с неграмотностью, за повышение образовательного и культурного уровня масс.

Но, как и все интеллигенты, из среды которых он вышел, Ленин, несмотря на его преклонение перед сознательностью, все же двойственно относился к стихийности и ее роли в истории. Хотя стихийность в соответствии с его убеждениями могла быть опасной, будучи неуправляемой и нерегулируемой, он все же не рассматривал ее как однозначно отрицательную. В "Что делать" он отмечал, что даже в самых примитивных проявлениях стихийности обязательно содержится, хотя бы в эмбриональной форме, потенциал сознательности12. Более того, будучи проницательным тактиком, Ленин был способен понять, сколь важная роль отводится русскому крестьянству в любой революции, в его речах не случайно постоянно звучит обращение к этому стихийному элементу13.

Эта двусмысленность не ушла вместе с Лениным, она сохранилась. Понятия стихийности и сознательности, их диалектика по-разному трактуются с каждым новым политическим поворотом.

С одной стороны, эта оппозиция - один из важнейших догматов ленинизма и причина вечных споров о претворении теории в практику. С другой стороны, она отражает важнейшие проблемы, которые пытались разрешить русские интеллигенты. Ленинизм, являясь порождением русской идеологии, естественно передает эту амбивалентность.

Сложность нарастает, когда начинаешь определять роль этой оппозиции в основополагающей фабуле соцреалистического романа. Она обычно хранит верность партийным интересам, переводя содержание романов в идеологическое русло, часто в мифы сохранения существующего порядка вещей. В то же время введение оппозиции дает повод для дискуссии и самовыражения. Под защитой этих широко понимаемых терминов могут продолжаться споры о путях развития России, они перекликаются с рядом устойчивых тем в русской литературе, вроде мало приемлемых для советской литературы, но обычных для литературы XIX века рассуждений о поверхностном лоске мрачной и темной по сути реальности, культе выражения "бессознательного", что развивался в литературе от Ап. Григорьева через Ф. Достоевского, А. Блока и А. Белого до "скифов". Хотя все эти темы, естественно, не стали актуальными темами соцреализма, они окрашивали символику, подспудно заложенную в оппозиции стихийного/сознательного.

Таким образом, изучая меняющиеся очертания основополагающего сюжета и тех сил, с которыми он вступает во взаимодействие, эта книга рассматривает развитие советской культуры на нескольких этапах. Более того, в ней исследуется не только официальная культура, но и диссидентские произведения, которые, разумеется, находятся в диалоге с официозом. В самом широком контексте основополагающая фабула со всеми ее идеологическими подоплеками располагается в поле диалектики знака и значения, внешнего и внутреннего для литературы. В этом случае можно говорить о создании подвижной модели культурных изменений советского периода.

1. См. об этом: Актуальные проблемы социалистического реализма. М. 1969; Социалистический реализм - знамя передового искусства // Вопр. литературы. 1975. - 9. С. 3-25. []
2. Правда, будут высказаны обвинения М. Шолохова в плагиате. См.: Medvedev R. Problems in the Literary Biography of Mikhail Sholohov. N. Y. 1977. []
3. Медведев П. H. (M. М. Бахтин). Формальный метод в литературоведении. М. 1993. С. 169. []
4. См. ниже в главе 9. []
5. См.: Пропп В. Морфология волшебной сказки. (Любое издание.). []
6. Cohen A. Two-Dimensional Men: An Essay on the Antropology of Power and Symbolism in Complex Societies. L. 1974. P. ix, 26, 35, 135. []
7. См.: Spiegel Sh. The Last Trial: On the Legends and Lore of the Command to Abraham to Offer Issac as a Sacrifice. N. Y. 1967. []
8. В. Г. Белинский (1811 - 1848) - влиятельный литературный критик, призывавший русских писателей обратить свои произведения на службу великой идее, бороться за изменение условий жизни. []
9. См.: Маркс К. Энгельс Ф. Немецкая идеология. (Любое издание. []
10. См.: Маркс К. Капитал. Любое издание. []
11. См.: HaimsonL. The Russian Marxists and the Origins of Bolshevism. Cambridge (Mass.), 1967. []
12. См.: Ленин В. И. Что делать? // Ленин В. И. Собр. соч. М. 1961. Т. 4. С. 374. []
13. См. напр.: Ленин В. Русская революция и Гражданская война // Там же. Т. 26. С. 31. []

(о)