Мишин Д. Е. "Сакалиба (славяне) в исламском мире в раннее средневековье" / Часть I

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение............................................................................................... 7

Часть I. Название сакалиба в средневековой исламской

литературе............................................................................ 27

Глава первая. Авторы, лично посетившие Восточную

и Центральную Европу...................................................... 28

Глава вторая. Авторы, не посещавшие Восточную и Центральную

Европу, но опиравшиеся на оригинальные источники....... 49

Глава третья. Поздние компиляторы............................................ 94

Часть II. Славянские поселенцы на Ближнем Востоке.................... 101

Чисть III. Слуги-сакалиба................................................................... 137

Глава первая. Поставка неволышкоъ-сакалиба в исламские

страны................................................................................... 137

Глава вторая. В мусульманской Испании..................................... 189

Глава третья. В Северной Африке................................................. 235

Глава четвертая. В Машрфсе......................................................... 288

Глава пятая. Культура и духовный мир спут-сакалиба................ 300

Заключение.......................................................................................... 308

Принятые сокращения........................................................................ 311

Библиография..................................................................................... 313

Указатель имен.................................................................................... 340

Указатель географических названий................................................. 353

Abrege................................................................................................... 362

Contenu................................................................................................ 365

Карта мира Иби Хаукала (из: <Китаб Сурат ал-Ард ли иби Хаукал>. Бейрут, 1979)

ВВЕДЕНИЕ

Настоящее исследование посвящено истории людей, именуемых в средневековой исламской литературе сакалиба. Занимаясь ею, мы не просто сталкиваемся с названием, взятым из чужого языка: понятие сакалиба обозначало одну из реалий средневекового мусульманского мира и употреблялось в течение нескольких столетий на огромной территории - от Португалии и Марокко на западе до Афганистана на востоке. Перед тем как начинать работу над такой темой, исследователь должен задаться вопросом: кем были сакалиба в средневековом мусульманском обществе, к кому реально применялось такое название. Этот вопрос имеет основополагающее значение. Если название сакалиба употреблялось произвольно, имело расплывчатое и неопределенное значение, то предмет исследования пропадает сам собой. Интерпретация названия сакалиба необходима, таким образом, еще и для того, чтобы установить, может ли история сакалиба существовать как самостоятельная тема для исследования.

Случаи употребления понятия сакалиба в средневековой мусульманской литературе можно разделить на две большие группы. Прежде всего, слово сакалиба употребляется в мусульманских географических текстах при описании северных народов, да и в исторических трактатах обнаруживаются иногда сведения о событиях, затрагивавших страны и народы сакалиба. В обоих случаях, заметим, сакалиба предстают перед нами живущими в своих странах. Такие фрагменты обладают огромной важностью; их изучение ведется уже много лет, и в настоящей работе им посвящен особый раздел (часть I). Но основным объектом настоящего исследования станут сведения о сакалиба в исламском мире - о военных поселенцах и невольниках. Эти сведения встречаются в огромном количестве источников самых разных жанров; в настоящей работе будет сделана попытка объединить их и дать наиболее логичную и реалистичную интерпретацию с учетом исторического контекста.

Арабское слово саклаби представляет собой заимствованное из греческого о*кЛаВо?, славянин. Интерпретация саклаби как <славянин> - наиболее простая и распространенная, ее можно встретить в любом словаре. Первые исследователи сведений восточных авторов о сакалиба с самого начала ставили знак равенства между понятиями саклаби и <славянин>. Из такого отождествления проистекала и трактовка понятия сакалиба применительно к невольникам. М.Касири писал во втором томе <Эскуриальской арабо-испанской библиотеки> (1770), что слугн-саколибй в мусульманской Испании - славяне с Балканского полуострова, служившие в Андалусии [56, т. 2, с. 206]1. М.Амари, автор и ныне не потерявшей своей актуальности <Истории мусульман Сицилии> (1854), считал невольннков-лжшшбо, служивших Фатимидам, славянами, попавшими в рабство и вывезенными в мусульманский мир через Адриатическое море [404, т. 2, с. 168-170]. Априорной идентификации сакалиба со славянами придерживался и отечественный ученый В.И. Ламанский, издавший в 1859 г. книгу <О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании> [364].

Но тогда же, в середине XIX в., эта точка зрения была впервые подвергнута пересмотру. П. де Гайянгос писал в 1840 г., что название сакалиба было общим для всех уроженцев северных стран, проданных в рабство в мусульманскую Испанию и служивших там при дворах правителей [199а, т. 1, с. 380]. Впоследствии эту идею поддержал и развил выдающийся голландский арабист Р.П.А. Дози в своей классической <Истории мусульман Испании до завоевания Андалусии альморави-дами> (1861). <Первоначально, - писал Дози, - "славянами" назывались пленники, которых германские народы захватывали в войнах против народов славянских и продавали испанским сарацинам; но через некоторое время, когда под именем "славян" стали подразумевать множество народов, принадлежавших к иным (нежели славяне. -Д.М.) расам, этим именем нарекли всех чужеземцев, служивших в гареме или в войске, вне зависимости от их происхождения> [455, т. 3, с. 59-60]. В <Истории> Дози ссылался, прежде всего, на географа Ибн Хаукала, фрагмент о народе сакалиба в труде которого (988), действительно сложный и неоднозначный, подробно рассматривается ниже (см.: часть I, гл. 2). Не все аргументы, представленные Дози, были корректны2, но впоследствии, при составлении <Дополнения к арабским словарям>, он привел более веские доводы в пользу своей точки зрения [456, т. 1, с. 663-664]J. При этом в <Дополнении> Дози несколько модифицировал и саму интерпретацию, заключив, что <слово саклаб означает собственно славянина, но так как те из них, кто находился в мусульманских странах, были скопцами, оно получило значение "евнух"> [там же].

Спорить с Дози, крупнейшим знатоком истории мусульманской Испании, никто не был в состоянии, однако его замечания касались лишь невольников в Андалусии и мало влияли на анализ сведений о сакалиба в географической литературе. Специалисты, занимавшиеся трудами средневековых мусульманских географов и содержащимися в них сведениями о европейских народах, -Д.А. Хвольсон, А.Я. Гарка-ви, А.А. Куник, В.Р. Розен и другие - по-прежнему видели в сакалиба славян. Но вскоре и в этой области <славянской интерпретации> понятия сакалиба был нанесен удар. Ф.Вестберг, посвятивший анализу данных восточных источников о сакалиба не одно исследование, пришел к выводу, что это название применялось для обозначения <румянолицых, голубоглазых, русоволосых народов вообще...> [340, с. 369]. Через несколько десятилетий идеи Вестберга поддержал и развил А.Зеки Валили Тоган, издавший в 1939 г. оригинальный текст сообщения Ибн Фад-лана (<мешхедская рукопись>). Употребление Ибн Фадланом названия сакалиба применительно к волжским булгарам (об этом см.: часть 1, гл. I) вкупе с анализом других восточных источников привело Тогана к заключению, что <слово сакалиба не всегда следует переводить как "славяне"; наоборот, у авторов разных времен оно в каждом конкретном случае имеет свое особое значение, а у арабских писателей X века очень часто применяется для обозначения различных, главным образом светлокожих народов Восточной и Северо-Восточной Европы> [227, с. 295]. Этот вывод Тоган распространял и на спуг-сакалиба в исламском мире, утверждая, что неволышкн-сакалиба, которые ввозились в исламские страны через Хорезм, - представители тюркских и угро-финских народов Поволжья [227, с. 309].

Противопоставить что-либо аргументации Тогана и в особенности примеру с сакалиба у Ибн Фадлана было довольно сложно. А.П. Ковалевский, работавший с текстом сообщения Ибн Фадлана параллельно с Тоганом, мог лишь осудить, не называя, правда, имен, <крайнюю тенденциозность и стремление во что бы то ни стало игнорировать славянский элемент в Восточной Европе> [12, с. 15, прим. 2]. В остальном подход Ковалевского почти не отличался от позиции Тогана: <Термин "сакалиба" и по своему происхождению, и по обычному употреблению в арабском языке означает славян. Но так как авторы не слишком хорошо разбирались в этнических признаках, а тем более в языках северных народов, то этим термином сплошь и рядом обозначали всевозможные северные народы: и настоящих славян, и финнов, и булгар. Таким образом, в каждом отдельном случае приходится решать вопрос о том, какое содержание вкладывал в это слово данный автор> [12, с. 15].

Изыскания Тогана совпали по времени с деятельностью великого французского арабиста Э.Леви-Провансаля, создавшего целый ряд классических произведений по истории мусульманской Испании. В вышедшей в 1932 г. работе <Мусульманская Испания в X веке> Леви-

1 За<. 101

Провансаль, говоря о аеволъштх-сакалиба в Андалусии, присоединялся к мнению Дози и едва ли не текстуально воспроизводил слова своего предшественника, заявляя, что название сакалиба <первоначально, как представляется, применялось в этой стране (Андалусии. -Д.М.) к пленникам, которых германские воины приводили из походов против славян, а затем продавали мусульманам [Пиренейского] полуострова. Но во времена путешественника Ибн Хаукала (середина X в.) под именем сакалиба подразумевали всех иностранных невольников - выходцев из Европы, зачисленных в войска или приставленных к различным службам во дворце или гинекеях правителя> [521, с. 28-29]. Несколько позже, в 1950 г., Леви-Провансаль почти без изменений повторил эту фразу во втором томе своей знаменитой <Истории мусульманской Испании>, присовокупив, что слово саклаби повторило судьбу латинского понятия sclavus, эволюционировавшего от значения <славянин> к значению <раб> [522, т. 2, с. 123-124].

Подкрепленная авторитетом Дози и Леви-Провансаля, двух крупнейших специалистов по истории Андалусии, идея о том, что сакалиба - социальная группа, составленная из представителей разных народностей, перешла во многие работы, посвященные мусульманской Испании [605, с. 68; 572, с. 124; 494, с. 167; 556, с. 86; 565, с. 152; 610, с. 571; 619, с. 25; 587, с. 43-44; 436, с. 182]. Ей следовали и те немногочисленные авторы, которые специально занимались историей сакалиба. A.M. ал-'Аббади, писавший через три года после появления второго тома <Истории> Леви-Провансаля, утверждал, что первые неволь-пкш-сакапиба были пленниками германских и скандинавских воинов, проданные испанским арабам, но затем <арабы расширили значение этого названия (сакалиба. -Д.М.) и стали применять его к невольникам из любого христианского народа, которых они приводили и определяли на службу в халифский дворец> [635, с. 8-9]. Исходя из такой трактовки, ал-'Аббади зачислял в сакалиба всех встречавшихся ему в источниках рабов и слуг, вне зависимости от того, назывался ли кто-либо из них действительно саклаби или нет [635, с. 11]. Такой подход сохраняется в историографии и ныне, что легко проследить по последним работам. М.Ал-Мануни в вышедшей в 1983 г. статье о культуре сакалиба в мусульманской Испании утверждал, что они были выходцами как из Центральной Европы, так и с севера Испании, воспитанными при кордовском дворе и обученными для службы в государственной администрации [640, с. 21]. М.Мевак в 1994 г. писал, что <среди людей, служивших кордовским властителям, главным образом выходцев из Восточной и Центральной Европы, были также и уроженцы Южной Европы> [546, с. 309], повторив затем уже известную нам трактовку, согласно которой сакалиба называли <всех рабов-чужеземцев, определенных в войско или приставленных к различным службам во дворце и халифских гинекеях> [546, с. 310]. При этом <с IV-X вв. слово саклаби стало общим понятием, обозначавшим евнуха или, по меньшей мере, считавшимся эквивалентом этого слова> [546, с. 312]. В том же году П.СкэЙлз, рассматривая участие андалусских сакалиба в политических событиях, последовавших за свержением 'амиридской династии в 1009 г. (об этом см.: часть III, гл. 2), зачислял в эту категорию всех известных ему рабов, слуг и невольниц - в том числе, например, Субх, любимую наложницу кордовского халифа ал-Хакама II (961 -976), которая была родом из страны басков [589, с. 133-141].

<Неславянская> интерпретация понятия сакалиба была, однако, принята не всеми специалистами. В вышедшем в 1946 г. комментированном издании сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба о славянских странах (об этом источнике см.: часть I, гл. 1) польский ученый Т.Ковальский писал, что <хотя мы не можем закрывать глаза на тот факт, что сакалиб, сакалиба означают у арабских авторов также (разрядка Ковальского. - Д.М.) различные неславянские народы, все же по большей части и как правило это название соответствует нашим понятиям "славянин, славяне"> [137, с. 55-56]. Шесть лет спустя мнение Ковальского поддержал и развил его соотечественник Т .Левицкий, посвятивший немало работ анализу сведений о сакалиба в произведениях восточных авторов. <Каждый исследователь-востоковед, интересующийся анализом арабских источников по истории Европы, - писал он, - хорошо знает, что термин сакалиба и связанные с ним формы означают у ранних арабских авторов (VIII-X вв.) исключительно славян. <...> Только позднее, причем лишь у некоторых, по большей части второразрядных, арабских авторов понятие сакалиба распространяется на иные светловолосые народы Северной и Восточной Европы> [525, с. 476]. На основании этих выводов Левицкий сформулировал следующее правило, которое, по его мнению, действует как для географических описаний народа сакалиба, так и для переселенцев и кевольников-сакалиба в мусульманском мире: <... под сакалиба я буду разуметь исключительно настоящих славян, не считая лишь те случаи, в которых контекст явно исключает такую идентификацию> (там же].

В 1953 г., всего через год после появления процитированной выше статьи Левицкого, с новой интерпретацией названия сакалиба выступил И.Грбек. Новизну труда Грбека в значительной степени определило то, что его статья <Славяне на службе у Фатимидов> - первое и до настоящего времени практически единственное серьезное исследование по истории невольников-слкдлибд в Северной Африке. В остальном концепция Грбека представляет собой сочетание идей Дози и Ама-ри. Соглашаясь с Дози в том, что на службе у кордовских халифов состояли псевдо-славяне [491, с. 544, 551], Грбек одновременно считал, что в Фатимидское государство доставлялись настоящие славяне с Балканского полуострова, привозимые венецианскими работорговцами [490, с. 548-550] или арабскими пиратами [491, с. 550-551]. При этом г африканские и андалусские сакалиба существовали в полной изоляции одни от других, ибо торговые связи между Андалусией и Магрибом были крайне незначительны по причине вражды между кордовскими Омейядами и Фатимидами [491, с. 552].

Реакцией на трактовку Дози - Леви-Провансаля стала, в некоторой степени, и появившаяся в 1977 г. статья Д.Аялона <О евнухах в исламе>, где подробно разбирается и вопрос о сакалиба. Отказавшись от попыток найти для сакалиба этническую идентификацию, Аялон одновременно немало сделал в плане анализа материалов источников. Мнение Дози о сакалиба и в частности интерпретацию фрагмента у Ибн Хаукала Аялон подверг серьезной критике, заключив, что <из источников мы не узнаем, как того хочет Дози, что вначале в Испанию доставлялись настоящие славяне, а затем - преимущественно так называемые "славяне". Для доказательства верности этого утверждения следует найти совершенно новые материалы> [412, с. 101]. Небезынтересно отметить, что, при всей сдержанности в интерпретации понятия сакалиба, Аялон, как до него Левицкий, сближал поселенцев-сак'аямба на Ближнем Востоке со славянами, расселенными византийцами в Малой Азии [412, с. 111-113].

Отдельные возражения специалистов не привели к отрицанию трактовки Дози - Леви-Провансаля. Более того, даже Левицкий и Аялон не могли полностью отвергать ее и признавали, что в некоторых случаях слово саклаби употребляется в значении <евнух> [228, т. 1,95; 412, с. 105]. Ниже мы рассмотрим наиболее показательные случаи употребления слова сакалиба, чтобы выработать для этого понятия собственную интерпретацию.

Найти такую интерпретацию, однако, довольно непросто. Как отмечалось выше, сакалиба в исламском мире предстают перед нами либо как военные поселенцы, либо как невольники и слуги4. Соответственно с этим, проблема идентификации сакалиба распадается на две части неодинаковой сложности. В случае с военными поселенцами у нас есть важный параллельный источник - рассказы о переселении славян в Малую Азию в византийских и сирийских хрониках. Сближение посе-ленцсв-ажошба в Сирии и Ираке со славянами в византийской Малой Азии представляется вполне оправданным и, как мы увидим далее, приводит к созданию гармоничной и более или менее полной картины их истории. Но ситуация резко меняется, едва речь заходит о невольниках. В этом случае мы имеем только материалы арабских и персидских источников, часто отрывочные и не вполне понятные. Например, в источниках время от времени встречается выражение сакалибат ал-каср (дворцовые сакалиба) [напр.: 276, с. 192 для мусульманской Испании; 288, т. 2, с. 145 для фатимидского Египта]. Очевидно, что в данном случае видеть в слове сакалиба чисто этническую категорию неправомерно. Мы имеем дело скорее со слугами, именуемыми сакалиба. Слово это приобретает, таким образом, значение некоей социальной категории. Сторонники идей Дози - Леви-Провансаля придерживаются именно этой точки зрения, утверждая, что оно полностью утеряло первоначальный этнический смысл, приобретя вместо него социальный. Но изменение значения слова - сложный процесс, зависящий от многих факторов. Весьма интересен здесь пример дискуссии, развернувшейся вокруг слова sclavus в латыни. Когда Ш.Верлинден на основе анализа хартий германских королей заявил, что в Германии это слово резко изменило свое значение и стало обозначать раба уже в X в. [613, с. 122-125], А.Марик, возражая ему, указал на три ступени, которое слово sclavus должно было пройти в своем развитии: славянин - порабощенный славянин - раб. По мнению Марика, которое, кажется, более обоснованно, в приводимых Верлинденом примерах речь идет именно о порабощенных славянах, а не о рабах в общем [539, с. 354- 355]'. Схожесть случая заставляет задаться двойным вопросом: эволюционировало ли понятие саклаби в сторону значения <раб> или <евнух> и, если да, то на каком этапе этого движения появляется слово сакалиба в известных нам источниках?

Сторонники той идеи, что понятие саклаби утеряло чисто этническое значение и стало применяться для обозначения всех евнухов вне зависимости от их происхождения, могли бы сослаться на следующие фрагменты:

1. Ибн Хаййан (987/88-1076; о событиях 1031 г. в Кордове): <...и осталось с ним лишь четыре его гулама6, из которых один был нео-скоппенным (фахл), а трое - сакалиба> [251, ч. 1, с. 527]7.

2. Ибн Макки (ум. в 1107 г.): <[Именем] саклаби называют и негра, но это потому, что многие сакалиба были скопцами, и к ним стали причислять и [скопцов] не-сакалиба> [266, с. 208].

3. Аз-Зухри (середина XII в.): <Остров С.какин. С этого острова в Йемен и Ирак вывозятся сакалиба, ибо жители острова выходят в море на кораблях, нападают на земли абиссинцев (билад ал-хабаиш), оскопляют их (йусаклибуна-хум!), вывозят их во все страны и продают> [ 133, с. 275]*.

4. Ибн Хишам ал-Лахми (ум. в 1181/82 г.): <То же самое (речь идет о приобретении словом иного значения. -Д.М.) происходит и со словом саклаби. Среди них (сакалиба. -Д.М.) есть только скопцы, будь то белые или чернокожие. Но [в действительности] саклаби относится к сакалиба, племени (кабила) из христиан (ар-Рум), а об одном человеке говорят саклаби, будь он скопцом или не-скопцом. Чернокожего же не следует называть саклаби, но среди сакалиба было много скопцов, и к ним стали причислять и [скопцов] не-сакалиба> [121, с. 236].

5. Некий латинско-арабский словарь XII в.: слово <евнух> переводится как <скопец, то есть саклаби (хасивахуваас-сиклаби)>[22Ь,т. 1,с. 95]*.

6. (двусторонний арабско-латинский словарь, составленный в северо-восточной Испании в ХШ в.): в арабско-латинской части сиклаб объясняется как eunucus, а глагол саклаба - как eunuchizare [221, с. 118]; в латинско-арабской - eunucus как сиклаб, сакалиб и сакалиба, a eunuchizare - как саклаба [222, с. 371].

7. Ан-Нувайри (ум. в 1322 г.) о событиях 1009 г. в Кордове: <... несколько факихов, визирей и сакалиба - а это скопцы, - несколько воинов... (ва джама'а мин ал-фукаха' ва-л-вузара' ва-с-сакалиба - ва хум ал-хисйан - ва нафар мин ал-джунд.-.)> [298, т. 23, с. 413].

Настоящие отрывки расположены в хронологической последовательности, однако правомернее проанализировать сначала фрагменты 1 и 7. Поступить так есть две причины. С одной стороны, эти фрагменты относятся к событиям одного и того же периода - первой трети XI в. (что предшествует по времени фрагменту 2 и последующим), с другой - в отличие от остальных, они взяты из нарративно-исторических произведений. Их исследование, следовательно, предполагает не столько лингвистический анализ, сколько изучение конкретной исторической ситуации вокруг упомянутых эпизодов.

Обратимся первоначально к фрагменту 7. Текст и особенно употребление определенного артикля (ас-сакалиба - ал-хисйан) может навести на мысль, что ан-Нувайри отождествляет понятия сакалиба и <скопцы>. Но в средние века, насколько можно судить, употребление определенного артикля в такой конструкции не всегда усиливало отождествление. У ал-Мас'уди (ум. в 956757 г.) читаем:

<...мы упомянули в одном из предыдущих разделов этой книги, в котором речь идет об истории Сасанидов - а это персы... (кад каддам-на зикра-ху фи-ма салафа мин хаза ал-китаб мин ахбар мулук Сасан в а хум ал-фур с)> [291, т. 2, с. 361].

Ситуация, о которой говорит здесь ал-Мас'уди, яснее, и разобраться в смысле конструкции легче. Ал-Мас'уди не идентифицирует понятия <Сасаниды> и <персы>; он лишь поясняет читателю, что, рассказывая о Сасанидах, ведет речь о династии персидских царей. То же самое, как нам представляется, происходит и во фрагменте 7. Ан-Нувайри рассказывает о ситуации, сложившейся в Кордове после крушения 'амиридс-кого режима (об этих событиях см.: часть III, гл. 2). Как историк он знает, что сакалиба, служившие в кордовском дворце, были евнухами. В то же время, не будучи уверен, что его поймут (читатель может быть не знаком с историей мусульманской Испании или вкладывать совершенно другой смысл в понятие сакалиба), ан-Нувайри делает пояснение, своего рода глоссу для данной ситуации: сакалиба кордовского дворца - евнухи. В то же время он не отождествляет понятия сакалиба и <евнухи>.

Иная ситуация с фрагментом 1. При первом прочтении складывается впечатление, что он построен на противопоставлении: не-скопец

(фахд) - сакалиба. Это, в свою очередь, наводит на мысль, что для Ибн Хаййана сакалиба - те, кто не относится к не-скопцам, то есть евнухи. Противопоставление может основываться только на некоем едином критерии, относительно которого сакалиба и фахл являются разными величинами. Таковым была бы для настоящего фрагмента оскоплен-ность: этим качеством наделены сакалиба и не наделен четвертый раб. Применительно к слугам таких критериев можно выделить несколько, например: цвет кожи (бид 'белые' - судан 'чернокожие'), происхождение [рум 'румийцы' - турк 'тюрки'), оскопленность (хией-ап 'скопцы' - фухул 'неоскопленные слуги'), положение при дворе (хуяафа' 'слуги, приближенные к господину' или акабир фитйан10 'слуги, старшие над другими' - остальные), занятия (баввабун 'привратники', куттаб 'писцы' и т.д.). И здесь следует отметить, что восточные авторы при упоминании слуг не всегда руководствовались каким-то одним критерием, но перечисляли все их разряды вместе. Например, в трактате ар-Рашида Ибн Зубайра (XI в.) <Книга сокровищ и драгоценных редкостей> (<Китаб аз-Заха'ир ва-т-Тухаф>) находим следующий отрывок: <четыре тысячи гуламов из слуг, не-скоп-цов, тюрок и негров> [303, с. 229]". Или у ал-Мас'уди: <явился к нам евнух, а с ним несколько тюрок> [291, т. 2, с. 415].

Говоря о <тюрках>, ал-Мас'уди имеет в виду тюркских гуламов, то есть рабов, таких же, как и безвестный евнух. Но следует ли на этом основании отождествлять с <тюрками> всех рабов-не-евнухов? Разумеется, нет. Тюркские гуламы, которые обычно не оскоплялись, ибо были боевыми рабами, представляли собой особый разряд слуг - точно так же, как и негры, о которых упоминает Ибн аз-Зубайр.

Ибн Хаййан, перу которого принадлежит фрагмент 1, говорит о мусульманской Испании. Позволяют ли данные источников говорить о существовании в Андалусии различных разрядов слуг, к которым относились также сакалиба и фухул! Гилман фухул действительно представляли собой один из таких разрядов. Упоминание о фухул, например, мы видим в описании принесения присяги андалусскому халифу ал-Хакаму II (961-976) в 961 г. [41, т. 1, с. 251], других дворцовых церемоний [276, с. 48, 192; 41, т. 1, с. 251]. При этом фухул иногда упоминаются даже наряду с другими неоскопленными рабами - например, щитоносцами или лучниками дворцовой стражи. Точно так же в рассказах источников о кордовском дворе мы встречаем наряду с сакалиба немало евнухов, не относящихся к ним. Для них используются иные слова - хадим (мн. хадам),хаси (мя.хисйан),фата (мн. фитйан), по всей вероятности, васиф (мн. вусафа)п. Далеко не все евнухи именуются сакалиба. Так, в источниках по истории Андалусии мы нигде не видим, чтобы нисба'1 ас-Саклаби давалась знаменитому евнуху кордовского эмира 'Абд ар-Рахмана II (822-852) Насру. Но Наср действительно не имел к сакалиба никакого отношения. В источниках мы читаем, что он происходил из испанского города Кармоны и добровольно стал рабом, чтобы служить во дворце [275, с. 15]".

Изложенные здесь соображения показывают, что Ибн Хаййан пользуется категориями, употреблявшимися при кордовском дворе. Сакалиба выступают здесь скорее как один из разрядов евнухов. Как таковые, они отличаются от неоскопленного раба-фахла: в то же время идентифицировать сакалиба со всеми евнухами вряд ли правомерно.

Аналогичные примеры можно привести в отношении Северной Африки. Там сакалиба выделяются из обшей массы евнухов. Так, в рассказе о подарке Ситт ал-Мулк своему брату, фатимидскому халифу ал-Хакиму (996-1021) (об этом см.: часть III, гл. 3), мы обнаруживаем в перечне даров пятьдесят евнухов (хадим), из них лишь десять сакалиба [303, с. 68; 286, т. 1, с. 458; 288, т. 2, с. 15]. Тот же ал-Хаким, согласно ан-Нувайри, одарил однажды три группы слуг, именно: сакалиба, фаррашун и са'диййа [298, т. 28, с. 191]. Мы снова видим, что группы формируются на разной основе. Фаррашун указывает на определенные функции слуг при дворе15, са'диййа, по-видимому, названа по имени человека, клиентами которого были члены группы. По свидетельству другого средневекового историка ал-Макризи (1364-1442), ал-Хаким пожаловал однажды аман (официальную гарантию безопасности) евнухам, сакалиба и писцам [288, т. 2, с. 79], в другой раз-писцам, врачам, чернокожим слугам и спутшл-сакалиба [288, т. 2, с. 82].

Перейдем теперь к фрагментам 2-6. То, что они указывают на трансформацию понятия саклаби, неоспоримо. В то же время уместно задаться вопросом: на каком этапе произошла перемена? Здесь существенным представляется следующее наблюдение. Ибн Макки и Ибн Хишам особо останавливаются на применении названия сакалиба к чернокожим евнухам; у аз-Зухри сакалиба - невольники из Абиссинии. Но в более ранних источниках мы видим совсем обратное: не сближение сакалиба и чернокожих слуг, а четкое разделение между ними. Наиболее показателен в этом плане созданный в конце X в. географический трактат <Наилучшие разделения в познании климатов> (<Ах-сан ат-Такасим фи Ма'рифат ал-Акалим>) ал-Мукаддаси (род. в 9467 47 г., ум. около 1000 г.), где белые невольники (сакалиба и румийцы) противопоставляются невольникам африканским (берберам и неграм) [76, с. 242]. Столь же четкое разграничение прослеживается и в описаниях дворцовых церемоний и дворцовой жизни вообще, что мы увидим по ходу изложения истории слуг-сакалиба в мусульманском мире. Стоит процитировать современника ал-Мукаддаси фатимидского халифа ал-Му'изза (952-976). Отвечая своему приближенному слуге-сак-лаби Джузару, жаловавшемуся на высокомерное и пренебрежительное отношение к евнухам со стороны знати, ал-Му'изз писал:

<Странно и удивительно также, что они говорят: "Мы племя пророка Аллаха - да благословит Аллах его и племя его, и потомки ал-Махди и ал-Ка'има би Амр-Аллах-а (первые фатимидские халифы. - Д.М.) - да благословит Аллах их обоих". Скажи им: '"О, ослы! Разве есть на земле хоть один человек, кто не был бы потомком Адама, посланника Аллаха? Разве негры (ас-судан) не потомки Хама, сына Ноя, посланника Аллаха? А сакалиба разве не потомки Яфета, сына Ноя, посланника Аллаха?"> [290, с. 65].

Ал-Му'изз определенно говорит в данном фрагменте о своих слугах - неграх и сакалиба, - против которых были направлены выпады знати. Эта записка, исходящая от человека, который ежедневно, своими глазами, видел как сакалиба, так и чернокожих слуг, важна не только как свидетельство четкого разделения между ними. В данном фрагменте фатимидский халиф совершенно определенно придает понятию сакалиба значение не социальной, а этнической категории. До нас дошел еще целый ряд фрагментов, где слово сакалиба имеет скорее этнический, чем социальный смысл. Для мусульманской Испании, например, показательны следующие отрывки из составленного в конце X в. трактата кордовского юриста Ибн ал-'Аттара:

<...такой-то, сын такого-то, дал вольную своему рабу, такому-то, фата саклаби, или такому-то, франку, или такому-то, галисийцу...> [94, с. 238];

<...такой-то, сын такого-то, и такой-то, сын такого-то, или такой-то и такой-то, сыновья такого-то, - если они братья - дают вольную своему рабу, такому-то, галисийцу, или такому-то, франку, или такому-то скопцу, или саклаби, которым владеют вместе, в равных долях...> [94, с. 254];

<...такой-то дал вольную двум своим рабам, такому-то, скопцу (мадзк-буб) саклаби и такому-то, галисийцу, обязав такого-то, галисийца, [заплатить] такую-то [сумму выкупа], а такого-то, скопца-такую-то...> [94, с. 259];

<...и он совершил акт освобождения относительно своей доли во впадении рабом - скопцом-саклаби, или галисийцем, называемым так-то...> [94, с. 265];

<...такой-то, галисиец или саклаби, раб такого-то, сына такого-то...> [94, с. 296];

<...раба-сйклябы или галисийца, называемого так-то...> [94, с. 420].

Мы видим, что саклаби, с одной стороны, предстает как евнух, но с другой-сравнивается с ифранджи (франком) и джиллики (галисийцем). Автор, очевидно, делает акцент именно на происхождении раба. Точно так же вряд ли можно придавать понятию саклаби только социальный смысл в следующем отрывке из андалусской поэтической антологии Ибн Бассама (ум. в 1147/48 г.) <Сокровищница [в рассказе о] достоинствах жителей [Пиренейского] полуострова> (<Аз-Захира фи Махасин Ахл ал-Джазира>), где автор, цитируя Ибн Хаййана при рассказе о правителях Валенсии Мубаракеи Музаффаре (1015-1018), пишет, что <...ссамого началах ним присоединились им подобные из клиентов (мавали) мусульман, а также сакалиба, франков и басков> [251, ч. 3, с. 16]. -

Аналогичные фрагменты можно найти и для других регионов. Для Фатимидского государства наиболее показательны описания войска.

Ибн Васиф Шах: <Затем ал-Му'изз увеличил в Египте численность своего войска. В него входили магрибинцы, румийцы, берберы, кута-ма и сакалиба...> [254, с. 43]'6.

Ибн ат-Тувайр (ИЗО-1221): <...и другие из [различных] племен и народов (ал-каба'ил ва-л-аджиас), такие, как тюрки, курды, гузы, дей-лемиты и масмуда, вольноотпущенники, такие, как румийцы (ар-рум), франки (ал-фарапдж) и сакалиба, а также негры - купленные рабы ('абид аш-шира') и вольноотпущенники ('утака[284, т. 3, с. 482].

Ал-Макризи (1364-1442): <Когда Египтом овладел имам ал-Му'изз ли-Дин Аллах Абу Тамим Ма'д Фатимидский, египетские войска стали состоять из кутамы, зувайлы и подобных им из разных групп берберов. Входили в них также румийцы и сакалиба> [286, т. 1, с. 94].

Ибн Ийас( 1448-1524): <Войско ал-Хакима (Фатимидский халиф, правивший в 996-1021 тт. -Д.М.) состояло из дейлемитов, берберов-масмуда, сакалиба, румийцев и негров> [80, с. 210].

Вопрос о роли сакалиба в войске Фатимидов будет подробно рассмотрен ниже (см.: часть Ш, гл. 3). Но нельзя не отметить, что сакалиба выделяются здесь из остальных групп не по социальному статусу, а именно по происхождению.

Менее всего оснований думать, что слово саклаби полностью стало обозначать социальную категорию, дает история мусульманских стран Азии (Машрик). Изучая ее, легко заметить, как редко встречается в источниках слово сакалиба; можно указать на многочисленных авторов, которые не упоминают о сакалиба вовсе. Весьма сомнительно, чтобы слово, употребления которого мы практически не видим, стало вдруг столь популярным, что применялось для обозначения всех евнухов в целом. Кроме того, в ближневосточной истории мы видим сакалиба, принадлежавших к самым разным категориям слуг: среди них есть и скопцы, и не-скопцы, и женщины, что, естественно, исключает их приравнивание к евнухам. При этом, как и в Андалусии и Магрибе, там, где речь заходила о рабах разных национальностей, сакалиба обычно отделялись от остальных. При дворе 'аббасидского халифа ал-Муктадира (908-932) служили сакалиба и румийцы (объединенные в разряд белых евнухов), а также евнухи-негры. В описании наследства Абу-л-Хасана 'Али ар-Расиби мы видим евкухов-сакалиба и румийцев. Наконец, ал-Джахиз (род. около 767 г., ум. в 864/65 или 868/69 г.), а впоследствии Ибн Бутлан (ум. в 1063 г.), рассказывая о слугах-сакали-ба, выдвигают на первый план их национальные особенности11. Источники по Машрику лучше других показывают, что слово сакалиба сохраняло свое значение этнической категории.

К аналогичным выводам приводит и рассмотрение сведений мусульманских авторов о доставке невольников-сакалиба в исламский мир. Разница между сакалиба и ш-сакалиба заключается в этнической принадлежности. Ибн Хордадбех (IX в.) отличает сакалиба от румийских, франкских и лангобардских невольников [134, с. 92], Ибн Хаукал - от невольников франкских и галисийских [279, с. 106], ал-Мукаддаси - от румийских [76, с. 242]. В то же время мусульманские авторы часто отмечают, что невольники сакалиба - выходцы из <страны сакалиба> [232, с. 914; 279, с. 95, 106; 76, с. 242; 41, т. 1, с. 92; 282, т. 2, с. 416; 278, т. 1, с. 244; 70, с. 261].

Представленные выше фрагменты относятся к IX - началу XI в. или - если речь идет о поздних исторических компиляциях, как трактаты ал-Макризи или Ибн Ийаса, - посвящены событиям тех времен и основаны на более ранних источниках. Сравнение их с фрагментами 2-6 позволяет сделать некоторые наблюдения относительно хронологии интересующей нас проблемы. Мы видим, что в IX - первых десятилетиях XI в. слово саклаби еще не утратило своего этнического смысла; с другой стороны, к концу XI - началу XII в. трансформация этого понятия заметна уже вполне отчетливо. Для конца XI в. у нас есть и первый пример того, что человека именовали саклаби именно потому, что он был евнухом. Ибн 'Изари (конец XIII - начало XIV в.) называет саклаби евнуха Мубашшира, правившего на Балеарских островах в 1093-1114 гг. [263, с. 239]". Из других источников, однако, мы узнаем, что Мубашшир происходил из поселения Кал'ат Химйар в окрестностях Лериды; еще ребенком попал он в плен к каталонцам, которые оскопили его19. В данном случае, конечно, слово саклаби не может иметь иного значения кроме <евнух>20. В то же время, трансформация понятия саклаби произошла, разумеется, не в одночасье, а постепенно. Из приведенных выше слов Ибн Макки (фрагмент 2) можно заключить, что название саклаби применялось к чернокожим евнухам уже в конце XI - начале XII в., однако иные мысли вызывает одно высказывание его современника Ибн ал-Лаббаны (ум. в 1113 г.), придворного поэта, который сначала восхвалял 'аббадидского правителя Севильи ал-Му'тамида (1069-1091), а когда тот был свергнут альморавидами, стал воспевать упомянутого выше Мубашшира. Когда ал-Му'тамид, отправленный альморавидами в ссылку, умер в 1095 г. в Агмате, Ибн ал-Лаббана с удивлением заметил (высказавшись рифмованной прозой), что его бывшего господина на похоронах именовали просто <чужеземцем> <...после великолепия его власти, обширности владений, многочисленности его сакалиба и чернокожих слуг и его величия>21. Фрагмент ясно показывает, что поэт не зачислял чернокожих слуг в сакалиба, т.е. в конце XI в. это еще не стало общепринятым. Точно так же невозможно отождествлять понятия саклаби и <евнух> в воспоминаниях современника Ибн ал-Лаббаны и ал-Му'тамида последнего зиридского правителя Гранады 'Абдуллаха (1073-1090), также свергнутого альморавидами. Описывая обстановку в Гранаде накануне сдачи города вождю альморавидов

Йусуфу Ибн Ташфину (сентябрь 1090 г.), 'Абдуллах подробно останавливается на отношении к предстоящей капитуляции различных социальных и придворных групп. При этом он упоминает и о слугах-гакшш-ба, которых ставит в один ряд с рабами-инородцами ('абид а'ладж), а не с упомянутыми втом же фрагменте дворцовыми евнухами [145, с. 151]. Можно предположить, что процесс трансформации понятия саклаби, начавшись во второй половине XI в., развивался постепенно и завершился к середине следующего столетия. Тогда-то и появилось высказывание аз-Зухри, обозначенное выше как фрагмент 3.

Какие мысли навевает такая хронология? С одной стороны, весьма интересной в этой связи была бы параллель с греческим языком, где слово окА.а[ОД начинает приобретать значение <раб> тоже со второй половины XI в.22 Было бы, наверное, бездоказательно усматривать в этих двух явлениях взаимосвязь, но небезынтересно отметить, что надпись, на которую ссылается Х.Кепштайн, происходит с юга Италии, тогда как Ибн Макки, первый арабский автор, указавший на изменение значения слова саклаби, писал в конце XI - начале XII в. на Сицилии. Но хронология приводит и к еще одному интересному наблюдению. Как мы увидим далее, после 30-х годов XI в. число упоминаний о сакалиба резко сокращается. Логично поставить вопрос, не произошло ли изменение значения понятия саклаби тогда, когда самих сакалиба в мусульманском мире уже почти не стало. В это время слово сакалиба, чтобы продолжать оставаться в употреблении, должно было изменить свое значение, что и произошло: в эту категорию стали включать всех, в том числе и чернокожих евнухов. Вместе с тем нет впечатления, что происшедшая перемена действительно приобрела всеобщий характер. Хотя расширение значения понятия сакалиба должно было выразиться в его применении к большему, чем раньше, числу людей, упоминания о сакалиба в источниках стали до крайности редкими; употреблялись понятия хадим, хаси и т.д. В толковых словарях арабского языка слово саклаби по-прежнему интерпретировалось как <выходец из народа сакалиба>, а не как <евнух> [267, т. 6, с. 298; 307, т. 1, с. 82]; так же оно толкуется и в справочниках по нисбам [249, т. 2, с. 58; 195, с. 161]. Изменение коснулось, по всей вероятности, разговорного языка, о котором писали Ибн Макки и Ибн Хишам ал-Лахми, причем, если судить по приведенным выше фрагментам, прежде всего на западе мусульманского мира.

Установив приблизительно хронологическую границу трансформации понятия сакалиба - начиная со второй половины XI в., - мы вправе задаться вопросом, какое значение имело слово саклаби применительно к невольнику до этого времени, кем были спути-сакалиба, упоминаемые в источниках. По-видимому, это были слуги, но особой категории, своеобразие которых заключалось в их происхождении. Значение чисто социальной категории слово сакалиба пока еще не имело. Известно лишь несколько случаев, когда понятие сакалиба близко по своему употреблению к понятию <евнух>. Все они относятся к Андалусии. В Андалусию поступали, как мы увидим при рассмотрении истории работорговли, почти исключительно евнухи-солшыбя; поэтому, говоря о сакалиба в кордовском дворце, мусульманские авторы замечали, что речь идет о евнухах. При этом они, как мы пытались показать, не отождествляли понятия саклаби и <евнух>. В Магриб, Египет и Машрик доставлялись и оскопленные, и неоскопленные рабы-сакашба; в источниках по истории этих регионов мы не найдем ни единого примера того, чтобы слово сакалиба приобрело значение <евнухи> или <рабы>.

Здесь уместна одна оговорка. Выведенная закономерность носит общий характер. Но есть несколько случаев, когда восточные авторы просто ошибаются. Так, Ибн 'Изари сообщает, что <вожди 'амиридских сакалиба> покинули в 1009 г. хаджиба" 'Абд ар-Рахмана <Санчуэло>, а затем сообщает, что халиф ал-Махди выспал из Кордовы <группу 'амиридских сакалиба>, которые затем установили свою власть во многих городах востока Андалусии [261, с. 71 и 76 соотв.]. В обоих случаях правильность употребления термина сакалиба вызывает большие сомнения, так как контекст показывает, что речь идет не о сакалиба, а скорее об 'амиридских слугах и клиентах в целом. Ибн 'Изари после указанных фрагментов и сам прекращает называть этих людей сакалиба 'амириййун и именует их 'абид 'амириййун. В то же время среди слуг, изменивших хаджибу 'Абд ар-Рахману и высланных ал-Махди из Кордовы, были и сакалиба. Сходным образом Хилал ас-Саби' (969- 1056) пишет, что при дворе 'аббасидского халифа ал-Муктадира (908- 932) было четыре тысячи белых евнухов-еакадабй [103, с. 8], но эта фраза, как показано ниже (см.: часть III, гл. 4), возникла как результат механической компиляции двух разных рассказов. Поэтому, встречая у средневековых авторов термин сакалиба, мы обязательно должны анализировать контекст, в котором он употребляется.

Таким образом, сакалиба в исламском мире предстают как люди, принадлежащие к <народу сакалиба>. Это наблюдение ставит перед нами задачу выяснить, что подразумевали восточные авторы под <народом сакалиба>. С изучения этого вопроса и начнется настоящее исследование.

Примечания

1 О том, что для Касири сакалиба были выходцами с Балканского полуострова, свидетельствуют также его переводы этого названия - Illyri, Esclavones и Dalmatae [56, т. 2, с. 206, 216].

2 Показателен в этом отношении эпизод с Хубасой Ибн Максаном, берберским военачальником, погибшим при осаде Кордовы весной 1012 г. (об этих событиях см.: часть III, гл. 2). Хубаса был убит в стычке с защищавшими город вольноотпущенниками 'Амиридов (основанная ал-Мансуром династия хаджибов, фактически правившая Андалусией в 978-1009 гг., см.: часть III, гл. 2), причем первый улар, по свидетельству Ибн Хаййана, нанес ему некий ан-Набих Христианин (ан-Насра-ни) [199, т. 1, с. 494]. Этот эпизод Дози привлекал в доказательство того, что <под именем славян разумелись также христиане севера Испании, служившие в войске мусульман> [455, т. 3, с. 260, прим. 3]. Но в цитате из Ибн Хаййана у Ибн ал-Хатиба, на которую ссылается Дози, слов сакалиба или саклаби нет, и потому отнесение ан-Набиха к сакалиба безосновательно и неправомерно (см.: часть Ш, гл. 2, прим. 30). Сходным образом Дози причислял к сакалиба Наджду, слугу кордовского халифа 'Абд ар-Рахмана III (912-961), участвовавшего в походе на Леон в 939 г. [455, т. 3, с. 61]. Между тем в источниках Наджда именуется ал-Хири, а не ас-Саклаби [230, с. 137]. Э.Леви-Провансаль с полным основанием поправляет здесь Дози, указывая, что Наджда никогда не принадлежал к числу сакалиба [522, т. 2, с. 56, прим. 1].

J Дози ссылался на примеры, приводимые в тексте под номерами 1 и 6.

4 Среди неъопытков-сакалиба, упоминание о которых мы встречаем в источниках, обнаруживаются как рабы, так и вольноотпущенники, причем определить статус того или иного человека часто невозможно. Вследствие этого в дальнейшем изложении будет использоваться более общий термин - слути-сакалиба (ед. спуга-саклаби).

5 На сходных позициях стояла и Х.Кепштайн, также занимавшаяся исследованием вопроса исторической эволюции слова <славянин> [509, с. 77-78].

6 Слово гулам (мн. гилман) - первый встреченный нами по ходу настоящего изложения термин для обозначения слуги. Исходно оно обозначало юношу, сохранив это значение до настоящего времени. В то же время в средневековых источниках понятие гулам часто применяется к рабам и слугам, причем выбор его значения всегда определяется контекстом. Точно так же развивались и слова фата (мн. фитйан) - юноша и слуга, и джарийа (мн. джавари) - девушка и служанка, часто наложница. Разница в употреблении этих понятий заключается в том, что если слово гилман употреблялось главным образом в Египте и Маш-рике, то понятие фата преобладало в Магрибе и Андалусии.

1 Валам йабка ма'а-ху илла арба'ат гилман ла-ху ахаду-хум фахя ва ас-саласа саклаб. В данном фрагменте, известном нам в цитате у Ибн Бассама, Ибн Хаййан повествует о свержении Хишама ал-Му'тадда (1027-1031) - последнего омейядского халифа мусульманской Испании. Под <ним> в отрывке подразумевается ал-Му'тадд.

8 Определить, о каком острове идет речь, практически невозможно, ибо сам аз-Зухри имел о нем лишь очень приблизительное понятие. В данном фрагменте С.какин (по другому написанию - С.канин) - один из островов Индийского моря (Бахр ас-Синд), но несколько ранее автор помещает его на самый край света, за сказочным островом Бак Вак [133, с. 295]. Между тем прототипом мифического С.какипа был, скорее всего, какой-нибудь из островов Красного моря или, может быть, Сокотра, где арабские пираты устроили себе опорный пункт.

' Т.Левицкий ссылается здесь на рукопись № 271, хранящуюся в Лейдене и недоступную мне.

10 О значении слова фитйан (ед. фата) см. прим. 6.

" Перевод <слуги> условен, ибо в арабском тексте стоит хадам, а это слово, как показал Д. Аялон, в средние века часто обозначало евнухов [412; 413].

13 Обычное значение термина васиф - слуга, но в источниках по истории мусульманской Испании он обозначает и евнуха. У Ибн Хаййана, например, мы читаем: <...что со мной? Вижу я тебя без скопца-васифа, стоящего с тобой рядом и охраняющего тебя...>[ 117, с. 40]. Хотя временами вусафа путают с сакалиба, по-видимому, как евнухов (см. напр.: 117, с. 4, 132; 251, ч. 1, с. 101), во время дворцовых церемоний они стояли особой шеренгой, отдельно от сакалиба, хотя и рядом с ними [276, с. 51, 119, 184, 198, 230; 41, т. 1, с. 251].

13 Прилагательное, входившее в состав арабского имени и указывавшее на связь (например, происхождение) человека с тем или иным местом или народом, например ал-Андалуси (андалусец), ас-Сикилли (сицилиец), ат-Турки (тюрок) и т.д.

14 Родным языком отца Насра, как мы узнаем из источников, был испанский [112, с. 111-112]. Можно возразить, что у Ибн ал-Фаради (ум. в 1013 г.) упоминается некий Наср ас-Саклаби, носивший, как и евнух 'Абд ар-Рахмана II (822-852), куийу (прозвище) Абу-л-Фатх [272, т. 2, с. 157; № 1493]. Но следует ли обязательно идентифицировать этих двух слуг? В некоторых случаях идентификация слуг, упоминаемых у Ибн ал-Фаради, со слугами, о которых говорится в других источниках, невозможна. Так, в одном месте Ибн ал-Фаради упоминает о некоем Афлахе, клиенте кордовского халифа 'Абд ар-Рахмана III [272, т. 1, с. 83, М° 262]. В то же время Афлахом назывался известный вольноотпущенник 'Абд ар-Рахмана III, который служил в войске и часто принимал участие в походах. Но данные источников позволяют нам заключить, что речь идет не более чем о совпадении. Афлах, упомянутый у Ибн ал-Фаради, в 337 г.х. (11 июля 948 - 30 июня 949 г.) уехал на Восток, тогда как вольноотпущенник-полководец умер в 321 г.х. (1 января - 22 декабря 933 г.) [120, с. 330]. Ибн ал-Фаради и Ибн Хайй-ан говорят, следовательно, о разных людях. При этом, зная интересы авторов, можно сказать, что Ибн ал-Фаради пишет об андалусских факихах, историки - о людях, принимавших участие в политической жизни. О Насре Ибн ал-Фаради сообщает лишь то, что он рассказывал хадисы со слов некоего 'Абд ар-Рахмана Ибн Асада ал-Казаруни ал-Макки, не сообщая при этом никаких дат. Наср, служивший 'Абд ар-Рахману И, занимался отнюдь не рассказом хадисов, а службой во дворце, причем принимал весьма активное участие в политической жизни. Известен он прежде всего как влиятельный придворный евнух, участвовавший в отражении нападения норманнов в 844 г. и погибший впоследствии в результате неудачной попытки отравить своего повелителя. Если мы будем придерживаться идентификации этих двух людей, как тогда объяснить, что Ибн ал-Фаради ни словом не упоминает о таких известнейших фактах из его жизни? Видимо, речь идет все-таки о разных людях - придворном евнухе Насре с неизвестной нисбой и Насре ас-Саклаби, рассказывавшем хадисы. Но как тогда объяснить, что оба слуги носили кунйу Абу-л-Фатх? Если мы просмотрим наиболее важные испано-мусульманские сборники биографий ученых, то обнаружим в них двадцать три человека по имени Наср [272, т. 2, с. 157, J* 1491-1493; 322, с. 234, № 835-838; 252, с. 636-637, № 1395-1400; 78, с. 461-462, № 1390-1393; 240, т. 2, с. 211-213, № 579-590; 29, с. 199-200, № 180,181]; двенадцать из них носили кунйу Абу-л-Фатх. Следующая по частоте употребления кунйа - Абу 'Амру - обнаруживается всего три раза. Такие подсчеты показывают, что сочетание имени Наср и кунйи Абу-л-Фатх встречалось в мусульманской Испании намного чаще, чем какое-либо иное. Возможность того, что два слуги по имени Наср носили одну и ту же кунйу, следовательно, весьма высока, и вероятность совпадения не дает возможности с уверенностью отожествить евнуха 'Абд ар-Рахмана II с евнухом-хади-соведом. Между прочим, у Ибн ал-Фаради упоминаются еще три человека по имени Бадр, из которых двое именуются ас-Саклаби; все они носят кунйу Абу-л-Гусн, но остаются при этом разными людьми [272, т. 1,с. 96, №294-296].

" О фаррашун см.: 288, т. 3, с. 341.

16 Кутама - моя поправка от Клана, что мы видим в тексте рукописи. Автор, очевидно, имел в виду не арабское племя кинана, а берберское племя кутама, воины которого составляли основу фатимид-ского войска. При этом они составляли в войске особый корпус (та'и-фа), и автор отделяет их здесь от остальных берберов.

17 Подробный анализ этих сведений дан в главе 4 части III.

18 Относительно дат правления Мубашшира см.: 587, с. 114; 616, с. 90. '* Наши источники здесь - Ибн ал-Кардабус (XII в.) [110, с. 122-

123] и Ибн Халдун (1332-1406) [277, т. 4, с. 165]. Рассказ Ибн ал-Кар-дабуса более детален и, по-видимому, более правдоподобен, ибо лишь в нем упоминается предшественник Мубашшира Ибн ал-Аглаб ал-Муртада, правивший на Балеарских островах в 1050-1093 гг. сначала как наместник эмира Дении, а затем, после свержения последнего в 1076 г., - как независимый властелин. Согласно Ибн ал-Кардабусу, юный Мубашшир по счастливой случайности встретил в Барселоне посланника ал-Муртады, который поразился его смышлености; евнуха выкупили и привезли на Мальорку, где он вскоре достиг высот при дворе правителя. Если строго следовать рассказу Ибн ал-Кардабуса, то выкупить Мубашшира могли лишь после 1076 г., ибо посольство в Барселону ал-Муртада мог направить только как независимый правитель. Если следовать Ибн Халдуну, то Мубашшир был выкуплен раньше и назначен правителем островов еще в 1050 г., после смерти предыдущего наместника Сулаймана Ибн Мушкийана [ср.: 284, т. 5. с. 256]. Такая версия, игнорирующая правление ал-Муртады, маловероятна еще и потому, что, согласно ей, владычество Мубашшира на островах должно растянуться на беспрецедентно долгий срок - с 1050 по 1114 г., то есть на шестьдесят четыре года.

30 Отвергать показания такого несомненно информированного и авторитетного историка, как Ибн 'Изари, было бы, наверное, слишком смело, однако его упоминание о Мубашшире как о саклаби вызывает некоторые сомнения. Другие средневековые историки, упоминающие о Мубашшире, - помимо уже процитированных Ибн ал-Карда-буса, ал-Калкашанди и Ибн Халдуна, это также 'Абд ал-Вахид ал-Мар-ракуши, Ибн Са'ид и ал-Маккари [198, с. 105-108; 269, т. 2, с. 467; 41, т. 2, с. 584 соотв.], - не называют его саклаби, хотя и сообщают относительно подробные сведения о его биографии. Мы не можем, следовательно, с полной уверенностью утверждать, что Мубашшир действительно носил нисбу ас-Саклаби, а не получил ее от Ибн 'Изари или его источника. Слова Ибн 'Изари о Мубашшире ас-Саклаби - мимолетное упоминание, находящееся в кратком предисловии к рассказу о завоевании Балеарских островов альмохадами в 1202 г. Невозможно исключать, что и данный фрагмент Ибн 'Изари составил со слов своих источников по событиям начала XIII в., то есть по рассказам, относящимся к тому времени. В свете соображений, представленных в настоящем Введении, в XIII в. употребление названия саклаби в значении <евнух> уже не должно удивлять. Такие рассуждения носят, разумеется, скорее гипотетический характер, но их цель - выразить сомнение, а не утвердить какое-либо положение.

21 ...ба'да 'узм султани-хи ва си'ат автани-хи ва касрат сакалиба-ти-хи ва хубшани-хи ва 'узм амри-хи ва ша 'ни-хи [41, т. 2, с. 609].

22 Такой вывод был сделан Х.Кепштайн на основе анализа одной надписи 1061 г. из византийской южной Италии. Полагая, что изменение значения слова началось раньше, Кепштайн одновременно полагает, что отступать по времени на слишком ранний срок неправомерно [509, с. 83- 85]. До Кепштайн считалось, что в греческом языке слово окАа'рЧ> приобретает значение <раб> со второй трети XII в. [450, с. 25-26].

23 Слово хаджиб изначально обозначало камергера, каковой смысл оно сохранило в Машрике. В мусульманской Испании, о которой идет речь у Ибн 'Изари, хаджиб, бывший наиболее приближенным к правителю человеком и имевший возможность пропускать или не пропускать к нему людей, приобрел с течением времени немалую власть, оттеснив на второй план визирей. Э.Леви-Провансаль сравнивал анда-

лусскоголодлсмбас'аббасидским визирем [522, т. 3,с. 18]. Влияние хад-жиба достигло своей высшей точки, когда эту должность в конце X - начале XI в. занимал Мухаммад Ибн Аби 'Амир (ал-Мансур), ставший фактическим правителем Андалусии. Должность хаджиба, вместе со всевластием, ал-Мансур передал по наследству своим сыновьям, одним из которых был упомянутый у Ибн 'Изари 'Абд ар-Рахман.

ЧАСТЬ I

НАЗВАНИЕ САКАЛИБА В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСЛАМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Итак, в контексте средневекового мусульманского общества слово саклаби означало слугу, относившегося к <народу сакалиба>. Что представлял собой в понятиях мусульман этот народ? Упоминаний о сакалиба в средневековой восточной литературе, прежде всего, географической, много, но их ценность далеко не одинакова. Употребляя какое-либо слово, человек не всегда объясняет попутно его значение; сходным образом не из всех упоминаний о сакалиба можно заключить, кто конкретно имеется в виду1. Поэтому анализироваться далее будут не все упоминания о сакалиба, а только те, из которых ясно, к кому восточные авторы применяли это название. Наибольшей ценностью обладают, естественно, свидетельства авторов, лично общавшихся с людьми, которых они называют сакалиба, то есть употреблявших это слово в том же смысле, какой вкладывали в него их современники - работорговцы. Рассказы этих авторов будут выделены в особую группу и проанализированы отдельно (глава 1).

Другую группу составят свидетельства авторов, не посещавших Европу лично, но использовавших оригинальные источники, - ал-Мас'уди, ал-Истахри, Ибн Хаукала, ал-Идриси; сюда же отнесено описание северных народов неизвестного автора (глава 2). Наконец, в последнюю очередь будут рассмотрены фрагменты поздних авторов, произведения которых представляют собой компиляции данных из более ранних источников (глава 3).

Глава первая

Авторы, лично посетившие Восточную и Центральную Европу

1. Харун Ибн Йахйа*

Рассказ Харуна Ибн Йахйи не дошел до нас в оригинале. Фрагменты его сообщения приводятся у Ибн Ростэ, писавшего в начале X в. [132, с. 119-130], и ал-Казвини (1203-1283) [226, ч. 2, с. 397-399 и 406- 407], а также в географическом своде неизвестного автора <Пределы мира> (<Худуд ал-'Алам>, конец X в.) [321, с. 186]. Сведений в других источниках о Харуне Ибн Йахйе нет, и опираться можно только на его собственный рассказ. Согласно Харуну Ибн Йахйе, он был захвачен в плен пиратами в Аскалоне и через Атталею отправлен в Константинополь. Оттуда Харун Ибн Йахйа через Салоники, Сплит и Венецию попал в Рим.

О сакалиба Харун Ибн Йахйа сообщает следующие сведения: их земли находятся между Салониками (Салукиййа, т.е., очевидно, Са-луникиййа [132, с. 127] и Сплитом (Б.латис, Спалато) [132, с. 128]; они живут в деревянных домах и исповедуют христианскую религию, которую приняли по договору с царем, именуемым Б. сус (или, в другом написании, Б.с.буср.

Личность царя, несомненно, - ключ к идентификации сакалиба, но кого Харун Ибн Йахйа называет Б.сусЧ А.А. Куник полагал, что речь идет о болгарском хане Борисе-Михаиле (852-889), в правление которого болгары приняли христианство [16, с. 83]. Целый ряд специалистов считал, что Харун говорит о византийском императоре Василии 1Македонянине(867-886)[5,с.4112; 540, с. 242-243;612, с. 151; 570, с. 255; 174, с. 424; 228, т. 2, ч. 2, с. 54], при котором, согласно <Продолжателю Феофана> и Константину Багрянородному (908-959), были крещены славянские племена сербов, захлумян, травунян, конав-лян и нарентан [20, с. 123; 14, с.119]*. Такая идентификация представляется более обоснованной. С одной стороны, в графическом отношении имя Василия или его титул (басилевс) намного ближе к Б.сус или Б.с.бус, чем любые варианты написания имени <Борис> или <Богорис>. С другой стороны, автор <Худуд ал-'Алам> сообщает в восходящем к Харуну Ибн Йахйе фрагменте, что крещеные сакалиба платят дань византийскому императору [321, с. 186]. Эти сведения также более применимы к крещеным при Василии Македонянине славянским племенам, чем к болгарам1. Можно заключить, что Харун Ибн Йахйа называл сакалиба славянские племена западной части Балканского полуострова, через земли которых прошел, направляясь в Сплит.

2. Ибн Фадлан (путешествовал в 921-923 гг.)

Сообщение Ибн Фадлана, посетившего в 92!-922 гг. Волжскую Булгарию в составе посольства 'аббасидского халифа ал-Муктадира (908-932) к местному правителю Алмушу, - по всей вероятности, наиболее загадочная страница в истории употребления восточными авторами названия сакалиба. Уже давно было отмечено, что сакалиба Ибн Фадлана - не славяне, а волжские булгары [95, с. LVJ. Но причина, по которой автор допускает столь явную с точки зрения современного читателя ошибку, до сих пор остается нераскрытой.

В историографии употребление термина сакалиба у Ибн Фадлана объяснялось по-разному. А.Я. Гаркави пытался найти в отождествлении автором булгар и сакалиба рациональное зерно и полагал, что славянский элемент в Волжской Булгарии был весьма сильным, а на определенном этапе - даже господствующим [7, с. 105J6. При этом он ссылался на рассказ о паломниках из Волжской Булгарии, побывавших в 433 г.х. (31 августа 1041 - 20 августа 1042 г.) в Багдаде. На вопрос, кто они, булгары ответили, что их народ - смесь тюрок и сакалиба [там же]'.

Другое объяснение было предложено А. Зеки Валиди Тоганом. Согласно ему, Ибн Фадлан опять-таки сообщает правильные сведения, которые требуют только той корректировки, что термин сакалиба обозначает у восточных авторов не славян, а светловолосых северян вне зависимости от происхождения [227, с. 295]. В общих чертах с Тоганом соглашался А.П. Ковалевский [12, с. 15, с. 159, прим. 9].

Будучи диаметрально противоположными, указанные трактовки тем не менее сходятся в том, что отождествление волжских булгар с сакалиба отражает определенные реалии, будь то присутствие славян в составе населения Волжской Булгарии или манера восточных авторов применять название сакалиба ко всем северянам. Мнение самого Ибн Фадлана здесь не просматривается, но такой ход рассуждений вряд ли правилен. Применение названия сакалиба к волжским булгарам встречается только у Ибн Фадлана и авторов, механически копирующих его рассказ. Речь, следовательно, идет о собственных представлениях Ибн Фадлана, и путь к решению проблемы лежит только через анализ его сообщения.

Для того чтобы понять, в каком значении использует Ибн Фадлан название сакалиба, необходимо проанализировать все случаи употребления последнего.

1. <Это - книга Ахмада Ибн Фадлана Ибн 'Аббаса Ибн Рашида Ибн Хаммада, клиента Мухаммада Ибн Сулаймана, посла ал-Муктадира к правителю сакалиба, в которой он рассказывает о том, что наблюдал в стране тюрок, хазар, русов, сакалиба, башкир и других...> [305, с. 65].

2. <Сказал Ахмад Ибн Фадлан: "Когда прибыло письмо Алмуша, сына йылтывара, правителя сакалиба, к повелителю правоверных ал-Муктадиру..."> [305, с. 67]й.

3. <Послом к ал-Муктадиру от правителя сакалиба был человек по имени 'Абдуллах Ибн Башту Хазар> [305, с. 69].

4. <Именноон (Текин Тюрок. -Д.М.) обманул Назираи побудил его обратиться к повелителю правоверных и передать ему письмо "правителя сакалиба"> [305, с. 81].

5. <Когда мы были от правителя сакалиба, к которому направлялись, на расстоянии дня и ночи пути, он отправил встречать нас четырех подчиненных ему правителей, своих братьев и сыновей> [305, с. 113].

6. <И он обрадовался [знанию] этих двух сур больше, чем если бы стал правителем сакалиба> [305, с. 135]*.

7. <На правителя сакалиба [наложена] дань, которую он платит правителю хазар: от каждого дома в его государстве - шкуру соболя. Если из страны хазар в страну сакалиба прибудет корабль, правитель выедет верхом, пересчитает то, что в нем [имеется], и возьмет из всего этого десятую часть> [305, с. 145].

8. <Сын правителя сакалиба находится в заложниках у правителя хазар. Правителю хазар сообщили о красоте дочери правителя сакалиба, и он послал сватать ее. [Правитель сакалиба] запротестовал и отказал ему; тогда он послал [за ней] и взял ее силой. Он был иудеем, она - мусульманкой. Она умерла у него, и тогда он послал [к правителю сакалиба], требуя другую его дочь. Но едва известие об этом дошло до правителя сакалиба, он упредил его и выдал ее замуж за правителя эс-келов> [305, с. 145].

9. <Воистину, именно страх перед правителем хазар побудил правителя сакалиба написать султану10 и попросить, чтобы тот построил для него крепость> [305, с. 145]".

10. <Хазары и их правитель - все иудеи. Сакалиба и все их соседи подчинялись ему; он обращался к ним как к своим рабам, а они покорно повиновались ему>12.

Приведенные выше фрагменты показывают, что название сакалиба употребляется у Ибн Фадлана двояко. В значительном большинстве случаев (11 из 14) оно предстает как часть титула правителя волжских булгар (малик ас-сакалиба). Всего лишь в трех случаях название сакалиба употребляется самостоятельно и обозначает подданных Алмуша. При столь очевидной диспропорции напрашивается вопрос: называет ли Ибн Фадлан волжских булгар сакалиба потому, что их правитель именовался малик ас-сакалиба. или наоборот, Алмуш именуется правителем сакалиба потому, что его подданные назывались сакалиба"!

Я полагаю, что правильнее было бы поддержать первое предположение. Начнем хотя бы с того, что некоторые из фрагментов, где название сакалиба употребляется отдельно, сомнительны. Фрагмент 1, например, вообще не принадлежит перу Ибн Фадлана и представляет собой заголовок, <шапку>, вставленную переписчиком для отделения сообщения Ибн Фадлана от предшествующего ему текста в мешхед-ском сборнике. Два наблюдения наводят на эту мысль. С одной стороны, Ибн Фадлан упомянут здесь в третьем лице, что контрастирует с его манерой говорить о себе в первом лице, которую мы отмечаем в остальной части сообщения, с другой - изложение Ибн Фадлана начинается в сборнике позднее, и для его ввода составитель помещает особую фразу: <Ибн Фадлан сказал> [305, с. 65]. Далеко не бесспорен и фрагмент 9. Как явствует из примечания 12, он не принадлежит к меш-хедской рукописи и дается по цитате, приводимой у Йакута. Но верность передачи у Йакута вызывает сомнения. А.П. Ковалевский в первом издании перевода текста Ибн Фадлана (1939) писал, что <принадлежность Ибн Фадлану первой части приписываемого ему рассказа о хазарах у Якута вызывает сомнение или, во всяком случае, требует особого исследования> [22, с. 20], хотя во втором (1956) оставил его в тексте [12, с. 148]. С.Ад-Даххан, издавший текст мешхедской рукописи тремя годами позднее, вообще не включил ее в текст, считая, что ее нельзя приписывать Ибн Фадлану из-за несхожести стиля [305, с. 172, прим. 3]. Фрагменты, приводимые у Йакута, показывают, что он в ряде случаев модифицировал текст Ибн Фадлана в духе собственных представлений. Понятие сакалиба появляется в тексте Йакута для обозначения волжских булгар намного чаще, чем у Ибн Фадлана, причем именно благодаря Йакуту13. Как показывают приведенные в примечании 13 фрагменты, Йакут, основываясь на рассказе Ибн Фадлана, отождествил сакалиба с волжскими булгарами и в дальнейшем часто употреблял это название применительно к ним. Тем самым приписывать фрагмент 9 Йакуту по меньшей мере столь же правомерно, сколь и Ибн Фадлаиу. Более того, некоторые соображения говорят даже в пользу авторства Йакута. У Йакута название сакалиба применительно к волжским булгарам употребляется довольно часто, а в тексте Ибн Фадлана, за исключением отмеченного нами выше упоминания о стране сакалиба, оно не встречается. Ибн Фадлан, описывая волжских булгар, нигде прямо не называет их сакалиба. Как правило, он употребляет по отношению к ним местоимение <они> и лишь изредка говорит <жители его (т.е. Алмуша. -Д.М.) царства> (ахлмамлакати-хи) [305, с. 114] или <жители страны> (ахл ал-балад) [305, с. 126,136, 142]. Фразы же подобной <Я видел русов>, встречающейся в рассказе о купцах-русах в Булгаре [305, с. 139], в рассказе о волжских булгарах найти невозможно.

Итак, Ибн Фадлан постоянно именует Алмуша <правителем сакалиба>, но избегает применения названия сакалиба к волжским булгарам. Такое наблюдение само по себе указывает, кажется, на то, что Ибн

Фадлан лучше знаком с титулом правителя, чем с именем народа. Однако данный вопрос заслуживает отдельного исследования.

Для того чтобы понять, на чем основывается Ибн Фадлан в своем употреблении названия сакалиба, необходимо выяснить, когда именно он впервые применил его к волжским булгарам. Маловероятно, чтобы ошибочное употребление понятия сакалиба появилось у Ибн Фадлана в результате его поездки. Находясь в Булгаре, Ибн Фадлан много раз мог убедиться в том, что название сакалиба не применялось ни к самим волжским булгарам, ни к их правителю. Несколько раз Ибн Фадлан приводит имена, которыми назывались народы и правители Булгара.Он знает суваровизскелов[305,с. 140и 141 соотв.], а несколько ранее говорит о баранджарах [305, с. 135]14. Алмуш же именовался <правителем Булгара>, причем как до прибытия посольства, так и после него [305, с. 117, 118].

Если отождествление волжских булгар с сакалиба не могло иметь места у Ибн Фадлана ни в ходе его поездки, ни после нее, остается предполагать, что впервые оно появилось еще до путешествия. Под влиянием чего? Предполагать, что Ибн Фадлан стал жертвой каких-то расхожих и неверных географических представлений, согласно которым волжские булгары назывались сакалиба, безосновательно, ибо такое отождествление у других авторов (за исключением тех, кто механически копировал текст Ибн Фадлана) не встречается. Но объяснить появление идентификации сакалиба с волжскими булгарами можно исходя из послания царя Алмуша к ал-Муктадиру. В начале своего трактата Ибн Фадлан приводит подробное изложение содержания послания, что указывает на его знакомство с этим документом [305, с. 67-68]. В этом изложении Алмуш называется <правителем сакалиба>, и можно предполагать, что так было и в оригинале. Следовательно, Алмуш, составляя письмо халифу ал-Муктадиру, добавил к своему титулу <правитель сакалиба>.

Предположение, что именование Алмуша <правителем сакалиба> исходило от него самого, объясняет ту легкость, с какой арабы (включая самого Ибн Фадлана) приняли на веру эту титулатуру. В Багдаде почти наверняка располагали текстом описания северных народов неизвестного автора (см. след. главу), в котором Алмуш характеризуется только как правитель Булгара. Нужны были веские основания, чтобы считать его правителем сакалиба. Послание Алмуша и дало, очевидно, такие основания.

Если предположить, что Ибн Фадлан впервые узнал о <правителе сакалиба> из послания Алмуша к халифу ал-Муктадиру, его представления о Булгаре предстают вполне объяснимыми. Зная об Алмуше как о <правителе сакалиба> из такого заслуживающего доверия источника, как дипломатическая переписка, Ибн Фадлан последовательно называет его так на всем протяжении своего повествования. Но как называть жителей Булгара, Ибн Фадлану неизвестно: опыт показывает, что они не именуются сакалиба, но и другие фигурирующие в рассказе названия неприменимы ко всему народу в целом, ибо относятся лишь к отдельным племенам. В результате Ибн Фадлан вообще никак не называет волжских булгар, ограничиваясь упоминаниями о <жителях страны> или об отдельных племенах. Там же, где он все-таки говорит о сакалиба, например, во фрагменте 6 или - возможности чего в принципе нельзя отрицать - во фрагменте, процитированном Йаку-том, это слово употребляется скорее как производная от <правителя сакалиба>. Во фрагменте 6, например, Ибн Фадлан движется в своем повествовании следующим образом: правитель сакалиба - правитель хазар, страна хазар - страна... - и, будучи вынужденным как-то назвать подданных Алмуша, применяет к ним название сакалиба. Руководствуется он при этом, кажется, именно титулом царя Алмуша.

Зачем понадобилось Алмушу называть себя правителем сакалиба! По-видимому, причину следует искать в характере отношений между Волжской Булгарией и халифатом 'Аббасидов. Помимо духовной миссии в поездке Ибн Фадлана хорошо прослеживается и четкая политическая направленность, именно - создание антихазарской коалиции1*. В этих условиях для правителя волжских булгар, от которого исходила инициатива на переговорах, было бы вполне естественно показывать себя мощным правителем, которому повинуются многие народы, и с которым, следовательно, выгодно поддерживать союзнические отношения. Нечто подобное делал позже хазарский каган Иосиф, приводя в письме к андалусскому писцу и дипломату Хасдаю Ибн Шапруту длинный список народов, которые считал подчиненными себе (13, с. 98-99]. Так Алмуш стал <правителем сакалиба>. Ибн Фадлан, веря ему на слово, называет его так на всем протяжении своего повествования.

Таким образом, применение Ибн Фадланом названия сакалиба к волжским булгарам основано не на его собственных наблюдениях, сделанных во время поездки в Булгар, а на титулатуре царя Алмуша, именовавшего себя <правителем сакалиба" в послании к халифу ал-Муктадиру. Такое употребление названия сакалиба правомернее считать не свидетельством его отнесения ко всем северным народам без разбора, а результатом следования автора неверному указателю, которым стало упомянутое выше послание.

3. Ибрахим Ибн Йа'куб16

Рассказ еврейского путешественника из мусульманской Испании Ибрахнма Ибн Йа'куба о сакалиба-наиболее полное из сохранившихся в восточной географической литературе описаний Западной и Центральной Европы. В то же время оригинальным текстом сообщения Ибрахнма Ибн Йа'куба мы не располагаем и вынуждены судить о нем по цитатам у других авторов.

4 Зэк. 101

Среди произведений, где встречаются фрагменты рассказа Ибрахима Ибн Йа'куба, наибольшее значение имеет географический трактат <Книга путей и государств> (<Китаб ал-Масалик ва-л-Мама-лик>) ал-Бакри (ум. в 1094 г.). Из сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба ал-Бакри приводит часть рассказа о сакалиба [232, с. 330-340], а также описания Галисии [232, с. 913] и <страны ифранджа> (Франция и Германия за исключением Баварии, которую путешественник выделяет особо) [232, с. 913-914].

Сведения, восходящие к рассказу Ибрахима Ибн Йа'куба, можно встретить также в книге ал-Казвини <Достопримечательности стран и поселений> (<Асар ал-Билад>), второй части его географического свода <Диковины творений> (<'Аджа'иб ал-Махлукат>). Ал-Казвини приводит рассказы о <городе М.ш.ка> [226, ч. 2, с. 415]", т.е. столице польского князя Мешко I (960-992), <городе амазонок> [226, ч. 2, с. 408], Фульде [226, ч. 2, с. 387], Руане [226, ч. 2, с. 396], Шлезвиге [226, ч. 2, с. 404] и Майнце [226, ч. 2, с. 40]. Во всех рассказах, кроме описания <города М.ш.ка>, ал-Казвинн ссылается на Ибрахима. В сообщении о <городе М.ш.ка> ссылки на Ибрахима нет, но сопоставление его текста с описанием <страны М.ш.ка> в трактате ал-Бакри ясно указывает на первоисточник. В историографии Ибрахиму Ибн Йа'-кубу часто приписывают рассказы о других европейских городах, которые мы находим в труде ал-Казвини1*. Аргументируя эту точку зрения, Т.Ковальский писал, что ал-Казвини, работавший над своим трактатом вдали от Европы, вряд ли мог иметь более одного источ-. ника по христианским странам [137, с. 24]. Но надо заметить, что ал-Казвини, по-видимому, пользовался не оригинальной версией рассказа Ибрахима Ибн Йа'куба. Во фрагменте о Лорке ал-Казвини ссылается на ал-'Узри (1003-1085), который, в свою очередь, цитирует Ибрахима Ибн Йа'куба [226, ч. 2, с. 373]". Заимствования из трактата ал-'Узри обнаруживаются и в других фрагментах географии ал-Казвини, в том числе и посвященных Европе [226, ч. 2, с. 339, 363, 388]. Таким образом, ал-Казвини, видимо, реально пользовался не рассказом Ибрахима Ибн Йа'куба, а трудом ал-'Узри; последний же, андалусский географ, вполне мог иметь для описания Европы и иные источники, нежели рассказ Ибрахима Ибн Йа'куба. Во избежание ошибки Ибрахиму Ибн Йа'кубу следует приписывать только те фрагменты, где на него дается прямая ссылка.

Рассказ Ибрахима Ибн Йа'куба можно дополнить по поздней географии ал-Химйари <Книга благоухающего сада в известиях о странах> (<Ар-Рауд ал-Ми'тар фи Хабар ал-Актар>)30. У ал-Химйари мы встречаем рассказы о <стране ифранджа>, Праге и <городе М.ш.ка> [320, с. 50, 86, 560 соотв.]. Ал-Химйари прямо не ссылается на источник информации, но текстуальный анализ показывает, что эти фрагменты восходят к Ибрахиму Ибн Йа'кубу.

Таковы основные источники, по которым можно судить о сообщении Ибрахима Ибн Йа'куба. Основной вывод, который можно сделать, прочитав все безусловно относимые к Ибрахиму Ибн Йа'кубу тексты, таков: рассказ путешественника был намного полнее, чем мы подчас готовы допускать. Текст ал-Бакри нельзя считать полной редакцией рассказа Ибрахима Ибн Йа'куба - хотя бы потому, что отдельные места, например, рассказ о Праге, приводятся там в сокращенном виде. Но это - не единственная причина. Весьма интересно сравнить стиль фрагментов, посвященных странам сакалиба, франков (ифранджа) и галисийцев (ал-Бакри, ал-Химйари), с одной стороны, и городам Германии и Франции (ал-Казвини) - с другой. В первой группе фрагментов внимание в основном сосредоточено на реальных условиях жизни людей, экономическом положении, государственном строе и войске; во второй ничего этого нет, а описания посвящены всевозможным диковинам ('аджа 'иб). Можно возразить, что география ал-Бакри составлена в жанре <путей и государств> (ал-масалик ва-л-мамалик), то есть в жанре реалистичном и практическом, а ал-Казвини, наоборот, ориентируется на диковины. Но ведь все фрагменты, о которых идет речь, принадлежат Ибрахиму Ибн Йа'кубу. Трудно поверить, что Ибрахим Ибн Йа'куб, дав вполне реалистичное описание стран сакалиба, франков (ифранджа) и галисийцев, внезапно резко изменил затем свой стиль н стал описывать лишь диковины. Думается, что начальная редакция сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба содержала в себе и реалистичные описания жизни различных народов, и рассказы о диковинах, а последующие авторы, использовавшие его как источник, выбирали те материалы, которые им более всего подходили.

Для настоящего исследования, разумеется, наибольший интерес представляет формирование текста сообщения о сакалиба. Вероятнее всего, рассказ о сакалиба в том виде, как он представлен в географии ал-Бакри, создан не Ибрахимом Ибн Йа'кубом, а самим ал-Бакри. Располагая списком описания северных народов неизвестного автора, ал-Бакри полностью изъял оттуда рассказ о сакалиба, заменив его другим, составленным на основе сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба. От старого рассказа остались только два фрагмента, посвященные один - музыкальным инструментам сакалиба, другой - их брачным обычаям [232, с. 338-339]. Между этими двумя фрагментами вставлена большая цитата из ал-Мас'уди. Такое положение этой цитаты, а также то, что в ней приводится перечень племен сакалиба, который в тексте Ибрахима Ибн Йа'куба кажется абсолютно лишним, ибо накладывается на данное в рассказе другое перечисление этих племен, показывают, что фрагмент из ал-Мас'уди тоже представляет собой вставку, сделанную ал-Бакри. Таким образом, ал-Бакри, с одной стороны, сократил текст, удалив фрагменты, которые, по его мнению, не заслуживали внима-

4*

ния, с другой-дополнил его подходящими сведениями других авторов. Поэтому при исследовании сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба о сакалиба следует основываться только на тех фрагментах из трактата ал-Бакри, которые действительно принадлежат рассказу Ибрахима и не вставлены в текст ал-Бакри.

Установив, на какие фрагменты можно реально опереться при анализе сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба о сакалиба, перейдем к их анализу. Каким образом путешествовал Ибрахим Ибн Йа'куб по землям сакалиба и что он посетил? Начнем с даты путешествия. Главный отправной пункт в ее определении - упоминание Ибрахима Ибн Йа'куба о том, что в городе Маз.н. Б.р.г или Мази Б.р.г он встретился с болгарскими послами, прибывшими к германскому королю Оттону 1 Великому (936-973) [232, с. 334]. Г.Якоб, основываясь на более ранних и недоступных мне работах Ф.Вигтера, сближал это упоминание с информацией о том, что в 973 г. к Оттону прибыло болгарское посольство. Отгон принял его в Кведлинбурге, а затем вместе с послами направился в Мерзебург, который отождествляется с упомянутым городом*1. В Мерзебурге Оттон принял посольство из Африки, в состав которого входил ат-Туртуши [129, с. 3].

Датировка Виггера - Якоба имеет, однако, ряд слабых сторон. Еще раньше А.А. Куник высказывал сомнения в том, что Ибрахим Ибн Иа'куб мог встречаться с Отгоном Великим после 965 г. Ибрахим Ибн Йа'куб, замечал Куник, ничего не знает ни о падении Болгарского царства, ни о разгроме Святославом Хазарии [16, с. 73-74]. Куника поддержал Ф.Вестберг, выдвинувший против датировки Виггера - Якоба ряд более убедительных доводов. Он заметил, что Након, князь ободритов, упоминается в источниках только до 967 г., после чего у ободритов появляется новый правитель32. Но Ибрахим Ибн Йа'куб говорит о Наконе, из чего следует, что дату 973 г. надо отбросить [5, с. 77]. На основании указываемых Ибрахимом Ибн Йа'кубом расстояний Вестберг заключил, что под Мази Б.р.гом или Маз.н Б.р.гом подразумевается не Мерзебург, а Магдебург [5, с. 29-32]. Следовательно, Ибрахим Ибн Йа'куб встречался с болгарскими послами в Магдебурге. Идея об отождествлении болгарского посольства с тем, которое прибыло к Оттону Великому в 973 г., отпала сама собой, а дату встречи пришлось перенести на время пребывания Отгона в Магдебурге. В последние годы жизни Оттон жил в Магдебурге, в 965 г. издал там ряд грамот. Таким образом, заключает Вестберг, наиболее вероятная дата - 965 год [5, с. 77-78].

Датировка Вестберга в настоящее время принята всеми. Принимая доводы Вестберга, Ю.Видаевич замечал, что Ибрахим Ибн Йа'куб ничего не пишет о смерти Отгона, последовавшей почти сразу же после приема им посольств в 973 г., и это молчание путешественника также свидетельствует против датировки Виггера - Якоба [623, с. 10-

14]. Дату 965 г. принимал и Т.Ковальский, хотя доводы, которыми он подкреплял выводы Вестберга, некорректны23.

Представляется вполне обоснованным мнение, высказанное Р.Якимо-вичем [499, с. 443-446] и поддержанное затем М.Ковальской [511,с. 46], о том, что Ибрахим Ибн Йа'куб побывал лишь в Праге и у ободритов. Он сам говорит, что никогда не был в Болгарии [232, с. 334]. Вряд ли Ибрахим мог посетить и Польшу, что допускал Ю.Видаевич [623, с. 79]. Рассказывая о Польше (<страна М.ш.ка>, то есть владения Мешко 1), Ибрахим Ибн Йа'куб не указывает никаких расстояний, что он делает, говоря о Праге и земле ободритов (страна Накона) [232, с. 333-334, 332 и 331 соотв.]. Что касается упоминаний о товарах, которыми славится Польша, или о княжеской дружине, то Ибрахим Ибн Йа'куб мог узнать о них и не посещая эту страну.

Указания маршрутов нет и в рассказе о земле лютичей2,1. Более того, Ибрахим Ибн Йа'куб изображает столицу лютичей поселением на берегу моря, что неприменимо к их главному городу - Ретре. Думается, Ибрахим Ибн Йа'куб знал о лютичах лишь понаслышке и ошибочно посчитал их столицей стоявший на берегу Балтийского моря славянский торговый город Волин35.

Таким образом, мы имеем следующие исходные позиции для анализа употребления понятия сакалиба у Ибрахима Ибн Йа'куба. Наш главный источник - трактат ал-Бакри, ибо только там приводится сообщение Ибрахима Ибн Йа'куба о сакалиба. Ал-Бакри дает сокращенное изложение рассказа Ибрахима, добавляя к нему материалы ал-Мас'уди и описания северных народов неизвестного автора. Сообщение Ибрахима Ибн Йа'куба - рассказ о его поездке в 965 г. по Германии и Центральной Европе, в ходе которой он посетил в частности Прагу и землю ободритов.

Обратимся теперь к анализу употребления названия сакалиба.

Ибрахим знает четырех правителей сакалиба, и названные им имена легко поддаются идентификации. Речь идет о польском князе Мешко I (960-992), чешском князе Болеславе I (929-967), князе ободритов Наконе и царе дунайских болгар. Все эти правители были славянами, и в подчинении у них находились славянские народы. Кроме них название сакалиба применяется к лютичам [232, с. 334] (их правителя Ибрахим Ибн Йа'куб назвать не мог, так как у них, по свидетельству источников, не было князей [см.: 201, с. 304-305]), а также к части жителей побережья Адриатического моря (<Венецианский залив>) [232, с. 336]. В отношении последнего фрагмента следует сказать, что Ибрахим Ибн Йа'куб, судя по краткому, мимоходному описанию, сам не был в том регионе и знал о нем лишь по рассказам других. Сакалиба помещаются у него к западу от болгар; далее к западу - другие сакалиба, более сильные. Жители этого региона (не называемые сакалиба).

Что посетил

Центральной Европе?

по словам Ибрахима, боятся сакалиба и просят их о милости. Ситуация, описанная у Ибрахима Ибн Йа'куба, хорошо поддается объяснению при сопоставлении с современным ему произведением Константина Багрянородного. В изложении последнего, к западу от Болгарии находились области сербов, травунян и конавлян, еще далее к западу - Хорватия, которая даже после междоусобиц могла выставить довольно сильное войско. Жители прибрежных крепостей на Адриатике опасались славян и платили им дань [14, с. 135-153]. Думается, под сакалиба на Адриатике, к западу от Болгарии, Ибрахим Ибн Йа'куб разумеет сербов, травунян, захлумян и конавлян, под более сильными сакалиба на западе - хорватов. Население региона (латинское население прибрежных крепостей) боится сакалиба (у Константина Багрянородного - славян), просит не нападать и платит им дань.

Весьма интересны упоминания Ибрахима Ибн Йа'куба о языке сакалиба. Путешественник приводит несколько слов из него, и все они объяснимы лишь на основе славянских языков. Большая крепость (ал-хисн ал-кабир) г.рад - славянское град, укрепленное место [232, с. 331]. Птица со вкусным мясом т.т.ра, напоминающая курицу и громко кричащая с вершин деревьев, - тетеря; птица с.ба, которая может подражать голосам людей и звукам животных, - шпак (скворец)26. Мох, который у ал-Бакри пишется как '.дж, - искаженное м.х, мох; баня ал-'т.ба - неверно написанное ал-'ис.т.ба, истба, баня [137, с. 126-127]. Говоря о болгарах, Ибрахим Ибн Йа'куб сообщает, что они перекладывают Евангелие на <саклабский> язык (ал-лисан ас-саклаби) [232, с. 335], который можно отождествить единственно с церковнославянским языком.

Название сакалиба Ибрахим Ибн Йа'куб употребляет весьма осторожно. Сакалиба в описании Ибрахима - отнюдь не все северные народы. Славяне-ободриты, именуемые сакалиба, отделяются от саксов (с.к.с.н) и датчан (норманны, м.р.ман, искаженное и.р.ман), которые к сакалиба не причисляются [232, с. 331]; пруссы (б.рус) составляют особый народ с языком, не похожим на другие [232, с. 334]. Другие северные народы - немцы", венгры38, печенеги, русы и хазары - не причисляются к сакалиба, хотя отмечается, что они смешались с ними и говорят на их языке [232, с. 336]. В то же время нельзя не отметить, что путешественник почти не употребляет названий отдельных славянских народов (например, чехи, поляки, ободриты, хорваты). Единственный раз делает он это в отношении лютичей, не забывая сказать, что они - народ из сакалиба [232, с. 334]3*. В описании любой славянской страны Ибрахим Ибн Йа'куб называет ее жителей сакалиба. Можно прийти к заключению, что для Ибрахима Ибн Йа'куба сакалиба - общее название славянских, причем исключительно славянских народов, употребляемое вместо особых названий каждого из них.

4. Лбу Хамнд ал-Гарнати (1080-1169)

Упоминания о сакалиба можно найти в обоих дошедших до нас произведениях Абу Хамила ал-Гарнати - трактатах <Повествование о некоторых диковинах Магриба> (<Ал-Му'риб 'ан Ба'д 'Аджа'иб ал-Маг-риб>) и <Дар душам> (<Тухфат ал-Албаб>). Их рассмотрение лучше начать с первого из указанных произведений, <ал-Му'риба>. С одной стороны, <ал-Му'риб> - более раннее произведение Абу Хамила, содержащее его путевые заметки, с другой - информации о сакалиба там достаточно, чтобы составить определенную картину, тогда как в <Тухфат ал-Албаб> мы встречаем о них лишь одно-единственное упоминание.

В <ал-Му'рибе> упоминания о сакалиба связаны с поездкой Абу Хамида из Волжской Булгарии в Венгрию и обратным путем в Саксин в 1J 50-1153 гг. [85, с. 22-26, 39]. Абу Хамид дает описание сакалиба, из которого особую важность имеют следующие сведения:

1. через страну сакалиба лежит путь из Волжской Булгарии в Венгрию; попасть из Булгара в страну сакалиба можно по <реке сакалиба> [85, с. 22];

2. сакалиба - христиане того же толка, что и румийцы, несториане [85, с. 24];

3. на пути в Венгрию Абу Хамид посетил город Гуркуман (все гласные долгие), в котором обнаружил многочисленных мусульман и тюрок - х.н.х [85, с. 25]30; последние не называются сакалиба.

Начнем с <реки сакалиба>. Путь из Волжской Булгарии в Венгрию предполагал движение на запад. Следует, естественно, искать реку, плывя по которой из Булгара автор мог бы двигаться в западном направлении. Такой рекой могла стать только Ока (вместе с участком течения Волги от впадения Оки в Волгу до Булгара), и вполне оправданной представляется предложенная СДублером [85, с. 61] и А.Л. Монгайтом [330, с. 108] идентификация <реки сакалиба> с Окой.

Но страна сакалиба начинается не сразу после Булгара. До нее Абу Хамид упоминает о языческих племенах, живших в лесах и подчинявшихся волжским булгарам [85, с. 24-25]. Следует заметить, что Абу Хамид не причисляет эти племена к сакалиба; описание сакалиба дается им отдельно.

В описании сакалиба очень важно замечание Абу Хамида относительно того, что у сакалиба и румийцев общая религия. Под сакалиба здесь могут подразумеваться только жители Руси, ибо они приняли христианство по византийскому обряду. Слова Абу Хамида о том, что сакалиба и румийцы - несториане, вряд ли могут служить аргументом против. Мусульмане обычно не очень хорошо представляли себе докт-ринальные расхождения в среде христиан и зачастую относили людей к тем или иным направлениям наугад. У ал-Мас'уди, например, можно найти фразу о том, что сакалиба - яковиты [291, т. 1,с. 254]. Не исключено, что, называя сакалиба и румийцев несторианами, Абу Хамид котел подчеркнуть их отличие от венгров, король которых, по его словам, придерживается толка ифранджа, то есть франков, католиков [85, с. 32]. Впрочем, нельзя исключать и того, что представления о религии византийцев сложились у Абу Хамида в Венгрии, где католики могли обвинить православных в ереси и приписать им несторианские воззрения.

Наибольшую трудность представляет идентификация города Гуркуман. Ни в восточных источниках, ни на карте района, по которому проезжал или мог проезжать Абу Хамид, не обнаруживается ничего подобного. В то же время город был достаточно велик - одних тюрок застал там Абу Хамид несколько сотен. СДублер считал, что название города состоит га двух частей - кумап, т.е. имени половцев (куманов), и гур, т.е. укрепление [85, с. 232-233]. Следует, однако, заметить, что гу/>/укрепленне Дублера происходит единственно от его неправильного толкования термина гюра у Константина Багрянородного. Говоря о том, что русы <идут в гюра>, Константин Багрянородный хочет сказать, что они направляются собирать дань со славянских племен, и даже дает эквивалент гюра - полюдье [14, с. 50-51], но Дублер не понимает этого и пишет, что русы <удалялись в укрепленные места (contrafuerte)>. Одним из таких <укрепленных мест> и был, по Дублеру, Гуркуман.

Другую трактовку предлагал А.Л. Монгайт. Он считал, что речь идет о Киеве, а в Куман видел графическое искажение от Куйав, то есть Киев [330, с. 71, прим. 101]. Гипотезу Монгайта принять тоже довольно трудно, ибо она совершенно не объясняет, откуда в слове Гуркуман появилось гур.

С чем тогда идентифицировать Гуркуман? В силу того, что такое название не встречается в русской топографии, следует полагать, что оно происходит не из русского языка. Вернее искать слово Гуркуман или похожие графические формы в восточных источниках, и в этом отношении есть весьма интересная параллель - город М.н.к.р.кап, упоминаемый в <Сборнике летописей> (<Джаме' от-Таварих>) Рашид ад-Дина (1247-1318) [304, т. 1, с. 482]*. М.н.к.р.каи (Ман-Керман) в изображении Рашид ад-Дина - <великий город русов>, который мон

* Заканчивая работу над рукописью этой книги, я узнал, что к отождествлению Гуркумана Абу Хамида ал-Гарнати с М.н.к.р.каном Рашид ад-Дина пришел и И.Л. Измайлов (Родословная мусульманских эпиграфических памятников (к проблеме этнокультурной истории Булгарии XII-?Xftl вв.) - Восточная Европа в древности и средневековье. М., 2001. С. Ы\ который, будучи тюркологом, сделал еще один шаг вперед, найдя интерпретацию формы М.н.к.р.каи - Ман-Керман, т.е. <великая крепость>.

голо-татары взяли во время похода 1240 г. на Южную Русь. По всей вероятности, Ман-Керман - не что иное, как тюркское название Киева. В рассказе о походе татаро-монголов на Европу Рашид ад-Дин не раз употребляет слова явно тюркского происхождения - например, Урус (русские), Кара-Авлаг (черные влахи, то есть влахи в подчинении у венгерского короля), горы Баякбук (Карпаты)31 и так далее [304, т. 1, с. 482--483}. Можно предполагать, что тюркские названия у Рашид ад-Дина появились оттого, что он использовал источники, восходившие к рассказам тюрок - участников похода против Южной Руси и Европы. К тюркским языкам восходит, видимо, и форма Гуркуман. Рассказывая об этом городе, Абу Хамид говорит только о тюрках, с которыми, видимо, в основном и общался. Представляется вполне вероятным, что именно от них он узнал и название города. Графическая разница между Гуркуман Абу Хамида и М.н.к.р.каи (Ман-Керман) Рашид ад-Дина невелика31, и, думается, речь идет о написании одного и того же слова. Под Гуркуманом, следовательно, Абу Хамид разумеет Киев.

В <Тухфат ал-Албаб> встречается лишь одно упоминание о сакалиба. Абу Хамид сообщает, что ремесленники из народа намиш, храбрейшего среди ифрандж (речь идет о немцах, которых автор, как до него ал-Мас'уди, называет словом, представляющим собой производную от славянского немец"), выделывают льняные ткани, которые затем продаются, - цитируя за неимением оригинала по испанскому переводу А. Рамос: al pais de los SaqMiba donde se encuentran los RQs [31, c. 105]. He имея оригинального текста, не отваживаюсь точно определить, какой смысл вкладывается в эту фразу - желает ли автор сказать, что в стране сакалиба можно встретить русов, или же что русы живут в стране сакалиба. Вместе с тем налицо сближение понятий сакалиба и рус, что лучше всего объяснить тем, что автор говорит о Киевской Руси.

Таким образом, рассмотрев случаи употребления названия сакалиба у Абу Хамида ал-Гарнати, можно заключить, что оно применяется к населению Киевской Руси, причем к населению славянскому, ибо автор отделяет его и от тюрок, и от угро-финнов.

5. Неизвестный башкирский информатор Йакута (XIII в.)

В географической энциклопедии <Справочник по странам и поселениям> (<Му'джам ал-Булдан>) Йакут (1179-1229), повествуя о башкирах (ал-башгурд), вспоминает о своей беседе с одним из них, произошедшей в городе Алеппо [282, т. 1, с. 323]. Йакут обнаружил в Алеппо многочисленную общину людей, называвших себя башкирами: то были переселенцы из Венгерского королевства. Одного башкира Йакут попросил рассказать об их стране. Собеседник Йакута, судя по его рассказу, сам жил какое-то время в тех местах, где в Венгрии обитали башкиры-мусульмане. Он подробно рассказывает о башкирских

3 Зак. 101

поселениях, может приблизительно определить расстояние до них от Алеппо, даже говорит, что сделал бы, если бы вернулся в Венгрию. Все это дает основание причислить рассказ неизвестного башкирского информатора к сообщениям путешественников, лично побывавших в Восточной и Центральной Европе.

Неизвестный собеседник Йакута рассказывает не только о Венгерском королевстве, ко и о соседних с ним странах. К востоку от Венгрии, сообщает он, находятся страна румийцев и Константинополь, к западу - Андалусия, к югу - Рим, столица папы, которому принадлежит верховенство над ифрандж. Слово ифрандж здесь обозначает всех европейских христиан, в том числе и венгров {ал-хункар), которых башкирский информатор четко отделяет от своих соплеменников. К северу от Венгрии находятся земли сакалиба.

Таким образом, сакалиба - народ, который отличается от ифрандж и обитает к северу от Венгрии. Этим условиям в наибольшей степени удовлетворяют славяне - прежде всего жители Чехии и Польши. Очевидно, именно их имеет в виду башкирский информатор Йакута, говоря о сакалиба.

Таковы сведения об употреблении слова сакалиба у тех мусульманских авторов и путешественников, которые посетили Восточную и Центральную Европу лично. Нетрудно заметить, что практически во всех разобранных случаях - за исключением разве что ошибки Ибн Фадлана - название сакалиба применяется к славянам. В последующих главах мы рассмотрим, какие изменения оно претерпело, переходя из одной компиляции в другую.

Примечания

1 Некоторые туманные упоминания о сакалиба в восточных источниках вызвали научные дискуссии, оставшиеся, впрочем, безрезультатными вследствие неясности материала. В 737 г., например, Марван Ибн Мухаммад, будущий омейядскнй халиф Марван 11 (745-750), совершил поход против хазар и разгромил поселения каких-то сакалиба [149, с. 207-208; 138, т. 8, с. 77-73]. А.Я. Гаркави поставил под сомнение весь рассказ, заметив, однако, что он может содержать крупицу истины - именно, что арабы столкнулись на поле боя со славянами, служившими хазарскому кагану [7, с. 41-43]. Й.Маркварт предположил, что Марван, перейдя Кавказские горы, направился на Дон, где столкнулся со славянами, признававшими власть кагана [540, с. 199]; впоследствии подобную идею высказал А.П. Новосельцев [377, с. 370-371]. Идентификация сакалиба со славянами вызвала, однако, резкую оппозицию А.Зеки Валиди Тогана, считавшего, что сакалиба следует в данном случае отождествить с тюркскими н финскими народами Поводжья [227, с. 307]. Сходного мнения придерживался и М.И. Артамонов [325, с. 220]. Между тем точно установить, кто имеется в виду, практически невозможно. Интерпретация Маркварта -- Новосельцева представляется маловероятной, ибо арабский полководец совершенно не нуждался в том, чтобы совершать длительный и изнурительный поход к местам расселения славян на Дону, когда его целью была хазарская столица на Волге. Столкновение произошло скорее недалеко от Волги. Гипотеза Тогана здесь более правдоподобна, но в плане толкования понятия сакалиба она основана единственно на приводимом им и посвященном тому же походу фрагменте из <Книги завоеваний> (<Китаб ал-Футух>) ал-Куфи (ум. около 926 г.), где Волга именуется <рекой сакалиба> [227, с. 296 и далее, 306-307]. Исходя из того, что на Волге жили буртасы, волжские булгары и т.д., Тоган полагает, что все народы, обитавшие в Поволжье к северу от хазар, назывались у мусульман сакалиба. Но и против этой трактовки можно выдвинуть возражения. Народы Поволжья известны у мусульманских авторов под своими собственными названиями (булгары, буртасы) и их обычно не смешивают с сакалиба. Далее, Ибн Хордадбех тоже упоминает о Волге, именуя ее <рекой сакалиба> [134, с. 154], но в другом фрагменте, посвященном той же реке, не употребляет этого названия, сообщая, однако, что она течет из страны сакалиба [134, с. 124]. Отсюда полагать, что Волга у мусульманских авторов именуется <рекой сакалиба> потому, что под сакалиба разумелись волжские булгары и буртасы не обязательно; появление такого названия следует скорее объяснять тем, что в представлениях арабов в стране сакалиба находились ее истоки. Таким образом, однозначно заявлять, что сакалиба данного фрагмента - утро-финны и тюрки, вряд ли правомерно, но и любая альтернативная идентификация встретит непреодолимое препятствие - отсутствие ясных указаний в источниках. Ал-Мас'уди упоминает о каких-то сакалиба, живших в X в. в хазарской столице [291, т. 1, с. 112]. По-видимому, и в том, и в другом случае речь идет о каких-то переселенцах из подвластных хазарам племен, среди которых могли быть и славяне [355, с. 18], но для того чтобы определить значение понятия сакалиба для данного случая, сведений слишком мало. Другой известный пример - приписывание арабскими авторами нисбы ас-Саклаби византийскому императору Василию I Македонянину (867-886) [44, сер. 3, с. 1858; 291,т. 1, с. 209; 135, с. 171; 232, с. 317; 248, т. 6, с. 233; 264, т. 11, с. 257]. Весьма просто в данном случае объявить, что под сакалиба арабы подразумевали всех жителей Балкан к северу от Константинополя, вне зависимости от происхождения. Но арабские авторы (из процитированных - ат-Табари, ал-Мас'уди, Ибн ал-Асир) обычно оговариваются, что Василий называется ас-Саклаби потому, что его мать - саклабиййа. К сожалению, источники не дают более никаких сведений относительно того, кем была мать Василия. В результате Л.Л. Васильев, посвятивший происхождению императора отдельное исследование, пришел к выводу о существовании двух возможностей: либо арабы подразумевали под сакалиба всех жителей Македонии, либо мать Василия была славянкой [338, с. 65].

2 Относительно даты странствий Харуна Ибн Йахйи в историографии выдвигались различные мнения. И.Маркварт полагал, что путешествие пришлось на 880-890 гг., ибо граф Бозон Вьеннскнй, которого, по мысли немецкого ученого, следует отождествить с упоминаемым у Харуна <царем бурджан> (под бурджаиами, которых Харун помещает между Римом и Францией, подразумеваются бургундцы), стал королем Бургундии в 880 г. [540, с. 207]. Это мнение, однако, было оспорено А.А. Васильевым, заметившим, что мусульманский путешественник мог называть маликом и графа. Васильев, в свою очередь, считал, что Харун путешествовал после 881 г., когда была освящена Новая церковь в Константинополе, фигурирующая, по всей вероятности, в его рассказе [612, с. 152]. На аналогии с византийской историей опирался и Г.Острогорский, по мнению которого отсутствие упоминаний о соправителе императора в рассказе Харуна свидетельствует, что пленник мог быть в Константинополе только в правление Александра (912- 913) [570, с. 251-254]. Датировка Острогорского столкнулась с неприятием некоторых ученых; доводом против стало, например, то, что Харун Ибн Йахйа должен был писать раньше цитирующего его Ибн Ростэ, который составил свой трактат в самом начале X в. [547, с. XXII]. Большинство ученых склоняются к тому, что путешествие Харуна Ибн Йахйи состоялось либо в последнем десятилетии IX в. [174, с. 424], либо на рубеже IX и X вв. [359, с. 132-133; 228, т. 2, ч. 2, с. 11; 606,т.2, с. 903].

' Упомнание о сякашба-христианах встречается также у ал-Бакри, который, впрочем, прямо не ссыпается на Харуна Ибн Йахйу и знает его, видимо, по выдержкам из других источников [232, с. 335]. В издании географии ал-Бакри А.Ван Лейвена и А.Ферре, которым я пользовался, имя правителя пишется как Б.силйус, но это, видимо, поправка издателей: Т.Ковальский отмечал, что рукописи трактата ал-Бакри, с которыми он работал, дают Б.с.бус [137, ар. текст, с. 6, прим. 15].

4 Процитированные византийские авторы не сообщают дат. Г.Радойчич, специально исследовавший данную проблему, полагал, что сербы приняли христианство между 867 и 874 гг. [580, с. 255].

5 При князе Петре Гойниковиче, правившем Сербией в конце IX - начале X в., т.е. в то время, когда путешествовал Харун Ибн Йахйа, Сербия признавала верховную власть Византии [351, с. 157].

* Теория Гаркави не вяжется с сообщениями о волжских булгарах Ибн Ростэ и других авторов, пользовавшихся материалами описания северных народов (об этом источнике см. след. главу), в котором волжские булгары характеризуются как союз трех племен - барсула, эскел и булгар, но отнюдь не как сакалиба. Гаркави, однако, полагал, что Ибн Ростэ писал после Ибн Фадлана и даже использовал его данные [7, с. 261].

7 Гаркави ссылается на ад-Димашки [7, с. 264], но аналогичные сведения приводят и другие восточные авторы [255, т. 8, с. 108-109; 248, т. 8, с. 253; 264, т. 12, с. 49].

* А.П. Ковалевский, основываясь на тексте Йакута, с полным правом вставляет имя <Шилки> после <сына> [12, с. 121, с. 160, прим. 14- 15; 282, т. 1,с.486].

9 Ибн Фадлан рассказывает здесь об одном из волжских булгар, обращенных в ислам под его руководством.

10 Имеется в виду халиф ал-Муктадир.

11 Фраза в тексте Ибн Фадлана - ва инна-ма да 'а малик ас-сакалиба ан йукатиба ас-султан ва йас 'ала-ху ан йабнийа ла-ху хиснан хауфан мин малик ал-хазар - выглядит незавершенной, так как в ней фактически отсутствует подлежащее. САд-Даххан предполагает, что в начале пропущено ва хаза [305, с. 145, прим. 6], т.е. побудительным мотивом Алмуша были матримониальные притязания хазарского кагана. Более правильной представляется, однако, интерпретация А.П. Ковалевского, который считал подлежащим хауф (страх) и переводил: <И, право же, царя "славян" побудила написать государю [халифу] и попросить его, чтобы он построил для него крепость, боязнь царя хазар> [12, с. 141].

11 Эта фраза включена в список фрагментов условно. Она не принадлежит к мешхедской рукописи и встречается только у Йакута, который, впрочем, приписывает ее Ибн Фадлану [282, т. 2, с. 369].

13 Это утверждение можно подкрепить несколькими примерами. 1. <Я прочитал в книге Ахмада Ибн Фадлана Ибн ал-'Аббаса Ибн Рашида Ибн Хаммада, посла ал-Муктадира в страну сакалиба, а это - жители Булгара...> [282, т. 1, с. 87]. Прямая речь принадлежит здесь самому Йакуту, и, следовательно, отождествление сакалиба с жителями Булгара тоже его. 2. <Булгар - город сакалиба> [282, т. 1, с. 485]. Фраза не относится к цитируемым фрагментам из Ибн Фадлана, но появилась у Йакута явно под влиянием последних. 3. <Затем он (Ибн Фадлан. -Д.М.) рассказал о том, что произошло с ним во время путешествия в Хорезм, а оттуда в страну сакалиба, то, изложение чего было бы долгим> [282, т. 4, с. 486]. 4. <Сказал Ахмад Ибн Фадлан, посол ал-Муктадира к сакалиба...> [282, т. 2, с. 367]. Последний пример представляется особо показательным. В тексте Йакута из выражения малик ас-сакалиба, которое, как мы видели в приведенных ранее фрагментах, присутствовало в оригинале, выпадает слово маликЧцарь). В результате остается только слово сакалиба, и в изложении Йакута подданные Алмуша автоматически становятся сакалиба.

14 Баранджарами Ибн Фадлан называет племя, поголовно принявшее ислам еще до его приезда в Волжскую Булгарию.

1J Об этом прямо говорит сам Алмуш [305, с. 119], а затем и Ибн Фадлан (см. фрагмент 8). Заслуживает внимания и то, что в Волжскую Булгарию Ибн Фадлан отправился не через хазарскую столицу в устье Волги, а кружным путем, через Бухару и земли тюркских племен, затратив на путь от Джурджана до Булгарии 70 дней. Вполне вероятно, что Ибн Фадлан стремился обойти Хазарское государство стороной, чтобы избежать возможных расспросов о цели своего путешествия.

16 Личность Ибрахима Ибн Йа'куба долгое время была объектом научной дискуссии. В конце XIX в., когда известны были лишь трактаты ал-Бакри и ал-Казвини, в первом из которых путешественник назывался Ибрахимом Ибн Йа'кубом, а во втором - Ибрахимом Ибн Ахмадом ат-Туртуши, отнесение всех фрагментов к одному человеку не было очевидным. В Ибрахиме Ибн Йа'кубе следует видеть иудея, тогда как Ибрахим Ибн Ахмад - скорее всего, мусульманин. Долгое время Г.Якоб, посвятивший Ибрахиму ряд работ, настаивал на том, что путешественников было двое, причем они входили в состав посольства к германскому королю Оттону I Великому (936-973) из Северной Африки или разных посольств из Северной Африки и Андалусии [497, с. 10 и далее; 498, с. 133 и далее; 129, с. 3-7]. Ситуация прояснилась только в конце 30-х гг. XX в., когда были обнаружены некоторые новые материалы. В новооткрытой рукописи трактата ал-Бакри Ибрахим именовался Ибрахим Ибн Йа'куб ал-Исра'или ат-Туртуши [137, с. 29]. Параллельно Э.Леви-Провансапь издал выдержки из географии ал-Химйари, где путешественник фигурировал как Ибрахим Ибн Йусуф, а во французском переводе ошибочно - Ибрахим Ибн Йахйа [146, с. 171 и 206 соотв.]. Вероятность появления трех разных Ибрахимов, разумеется, ничтожна, и Т.Ковальский заключил в 1946 г., что Ибрахим, упоминаемый и цитируемый у ал-Бакри, ал-Казвини и ал-Химйари, - одно и то же лицо [137, с. 35]. Этот вывод подкрепляется и еще одним источником, который в 1946 г. не был издан, - трактатом ал-'Узри, где приводится фрагмент, восходящий к Ибрахиму Ибн Йа'кубу ал-Исра'или ат-Туртуши [36, с. 8]. Имя Ибрахим Ибн Йа'куб ал-Исра'или ат-Туртуши ныне общепринято в литературе.

11 Рассказ о <городе М.ш.ка> представляет собой плод ошибки ал-Казвини. Как мы увидим далее, Ибрахим Ибн Йа'куб говорит о <стране М.ш.ка>, т.е. о владениях польского князя Мешко I. Ал-Казвини же ошибочно представляет всю страну как город.

18 Рассказы об Эксе, Асти, Кортоце и Трапани [129, с. 6], о Бордо, Утрехте и Зосте [511, с, 46]. Дальше других идет 'А.'А. ал-Хаджджи, восстанавливающий маршрут путешествия Ибрахима Ибн Йа'куба следующим образом: Барселона - Марсель - Генуя - Рим - славянские земли побережья Адриатики или Венеция - Венгрия - Чехия (Прага) - возможно, Краков - Германия - Шверин - Шлезвиг - Магдебург - Падерборн (возможно, с предварительным посещением

Мерзебурга) - Зост - Фулъда - Франкфурт - Майнц - Верден - Руан - северная Испания - Кордова [469, с. 254].

" Сравнение с параллельным фрагментом у ал-'Узри показывает, что ал-Казвини копирует в этом месте крайне небрежно. Ал-'Узри пишет: <Из старинных известий о ней (Лорке. -Д.М.) нашел я, что Ибрахим Ибн Йа'куб ал-Исра'или ат-Туртуши сообщил, что повелитель румов сказал ему в Риме в 350 году хиджры...> [36, с. 7]. У ал-Казвини соответствующий фрагмент выглядит так: <ал-'Узри упомянул об этом в 450 году хиджры, сказав также: "Ибрахим Ибн Ахмад ат-Туртуши сообщил мне (курсив - мой. -Д.М.)...">. Ал-Казвини тем самым искажает имя путешественника и дату, а также представляет дело таким образом, будто Ибрахим Ибн Йа'куб лично разговаривал с ал-'Узри, чего сам ал-'Узри не сообщает.

20 О дате составления трактата ал-Химйари см.: 146, с. 14-18.

21 Идентификация Маз.н б.р.га с Мерзебургом была весьма популярна у первых специалистов, занимавшихся анализом рассказа Ибрахима Ибн Йа'куба. Ее поддерживал, например, В.Р. Розен [16, с. 12].

а Согласно Й.Маркварту, посвятившему отдельный очерк истории князей ободритов, Након умер в 965 или самое позднее в 966 г. [540, с. 312].

" Т.Ковальский определял дату встречи Ибрахима Ибн Йа'куба с Отгоном Великим по фрагменту, посвященному Лорке (см. прим. 19), где ал-'Узри цитирует рассказ путешественника о его беседе с королем. В 1946 г., когда писал Ковальский, дошедшие до нас фрагменты труда ал-'Узри не были опубликованы, и автор мог основываться лишь на текстах, приведенных у ал-Казвини и ал-Химйари [226, ч. 2, с. 373; 320, с. 512]. Приняв за основу дату ал-Химйари - 305 г.х. - и посчитав, что она искажена переписчиком, Ковальский поправил ее на 355 г.х. (28 декабря 965 - 16 декабря 966 г.), то есть, фактически, 966 г. [137, с. 40-41]. Но после издания в 1965 г. дошедших до нас фрагментов географии ал-'Узри стало ясно, что Ковальский ошибается. Дата, которую дает ал-'Узри, - 350 г.х., причем встреча Ибрахима Ибн Йа'куба с Отгоном Великим произошла не в Мерзебурге и не в Магдебурге, а в Риме [36, с. 7-8]. Речь, таким образом, идет не об одной, а о двух разных встречах Ибрахима Ибн Йа'куба с Отгоном Великим. Идею о двух встречах поддерживает 'А.'А. Ал-Хаджджи, посвятивший контактам Андалусии с Западной Европой специальное исследование [469, с. 248-249]. Ал-Хаджджи, однако, ошибается, полагая, что в Риме Ибрахим Ибн Йа'куб встретился не с Отгоном Великим, а с папой Иоанном XII (955-964) [см.: 549, с. 198, прим. 79].

24 "Убаба [232, с. 334]. Графическая конъектура - Ул.таба, Veletabi (название лютичей в немецких хрониках).

25 Употребление Ибрахимом Ибн Йа'кубом по отношению к лютичам немецкого (Veletabi), а не славянского названия, тоже наводит на мысль о том, что сведения о лютичах почерпнуты не от них самих. Думается, скорее всего Ибрахим Ибн Йа'куб узнал о лютичах в Германии, при дворе Отгона Великого.

м Следует принять объяснение Ф.Вестберга: с.ба - неправильно написанное с.б.к, то есть скворец (польское szpak, чешское Spa?ek) [5, с. 52-54].

" У Ибрахима Ибн Йа'куба - Т.д.шкин [232, с. 336]. Ф.Вестберг сближает это слово с названием Тудишки (производная от theudisci, ср. совр. ит. ledeschi), которое евреи дали немцам [340, с. 377].

28 У Ибрахима Ибн Йа'куба - ая-'н.к.лин, то есть искаженное ал-унк-рин, угры, unguri [5, с. 46-49; 137, с. 111-115].

29 Этот случай тоже хорошо показывает, насколько сознательно употреблял Ибрахим Ибн Йа'куб название сакалиба применительно к славянам. Как говорилось выше, Ибрахим Ибн Йа'куб никогда не был в земле лютичей. Он называет их по-немецки Veletabi к основывается, видимо, на сведениях, полученных при дворе Отгона Великого. Но немецкие информаторы, разумеется, не могли причислить лютичей к германцам и, очевидно, пояснили, что речь идет о славянах. Ибрахим Ибн Йа'куб аккуратно записывает: в.л.таба (veletabi), которые суть сакалиба.

30 Правдоподобная интерпретация формы хмх предложена А.Л.Мон-гайтом, считавшим ее неверным написанием баджаиак, печенеги [330, с. 75, прим. 112].

31 Конъектура от Йапрак Таг текста Рашид ад-Дина [443, с. 205].

33 При передаче арабских и персидских названий в транскрипции отражается только звучание слова, и графическое сходство между формами с похожим написанием не всегда очевидно. В транскрипции Гур-куман очень далеко от гипотетического Ман-Керман, но с точки зрения графики эти слова близки друг к другу. Конечные графические элементы - отдельный нун и мим с алифом - у них общие. Следующий (от конца) графический сегмент Гуркуман - каф и вав. В Ман-Керман этому соответствовал бы каф с ра'. Вав в восточных рукописях легко принять зя.ра 'и наоборот. Остается последний графический сегмент - в Гуркуман гур. В Ман-Керман ему соответствовали бы мим и нун, причем стоящий вторым мим соединяется с последующим кафом. Лишенный точки гайн, стоящий в начале слова, весьма схож по начертанию с мимом. Мы видим, что графическое сходство наблюдается в большинстве элементов двух слов.

33 Об употреблении дериватов от слова <немец> у ал-Мас'уди и других средневековых авторов см. прим. 33 к следующей главе.

Глава вторая

Авторы, не посещавшие Восточную и Центральную Европу, но опиравшиеся на оригинальные источники

1. Муслим Ибн Лби Муслим ал-Джарми (середина IX в.)

Сочинения ал-Джарми, которые, насколько мы знаем, содержали сведения о Византии и ее соседях - болгарах (бурджан и бургар), остатках аваров (ал-'б.р), хазарах и сакалиба [135, с. 190-191], недошли до нас, и судить о них можно только по цитатам у других авторов. Ибн Хордадбех (род. около 820 г., ум. в 913 г.), Ибн ал-Факих (писал около 903 г.) и Кудама Ибн Джа'фар (род. около 883 г., ум. в 948 г.) приводят составленный ал-Джарми список византийских провинций - фем [134, с. 105 и далее; 282, т. 3, с. 98 и далее; 134, с. 257 и далее соотв.]. Однажды, в описании фемы Македония, в этом списке упоминаются и сакалиба. Согласно ал-Джарми, с севера с фемой Македония граничит Болгария, а с запада - страна сакалиба [134, с. 105; 282, т. 3, с. 98, т. 5, с. 73]. Земли, примыкавшие с запада и северо-запада к феме Македония, были населены славянами. Ал-Джарми, видимо, говорит о славянском населении Стримона или района Сало-ник; не исключено, впрочем, что следует продвинуться еще дальше на запад, в сторону земель сербов.

2. Ибн Хордадбех

Исследовать употребление слова сакалиба у Ибн Хордадбеха нелегко. Трактат этого автора <Книга путей и государств> (<Китаб ал-Масалик ва-л-Мамалик>), в котором обычно выделяют две редакции - 846/47 г. (к ней, в частности, принадлежит известное описание торговых поездок купцов-рахданитов и русов [228, т. 1, с. 56]) и 885/86 г., представляет собой справочник, компиляцию, составленную на основе самых разных источников. Для каждого конкретного случая приходится проводить отдельное исследование. Так было сделано в случае с фрагментом из произведения ал-Джарми, на которое при описании Византии опирался Ибн Хордадбех.

Ибн Хордадбех упоминает о сакалиба много раз, но в основном мимоходом, не давая никаких ясных указаний на то, к кому применяется это название. Лишь один фрагмент кажется недвусмысленным - перечень правителей разных стран. Правитель сакалиба именуется в рукописях к.нан или к.бад, и вполне обоснованной представляется конъектура М.Й. Де Гуйе, издателя текста Ибн Хордадбеха, предлагавшего чтение к.наз и сближавшего это слово со славянским <князь> [134, с. 17, прим. с]1.

То, что правитель сакалиба именуется у Ибн Хордадбеха <князь>, для настоящего исследования очень важно. Хотя славянское <князь> родственно словам из германских языков, например, немецкому Konig или konungr скандинавских саг, у Ибн Хордадбеха оно предстает именно в славянской, а не в германской форме; все деформации не имеют отношения к передаче слова чужим произношением и сделаны арабскими переписчиками. Судя по всему, мусульмане (сам Ибн Хордадбех или его источники) узнали его непосредственно от славян. Мусульмане (опять-таки сам Ибн Хордадбех или его источники), следовательно, общались со славянами и вполне сознательно называли их сакалиба.

3. Описание северных народов неизвестного автора (Анонимная записка)

Описание северных народов неизвестного автора - одно из наиболее важных собраний сведений мусульманских географов о Восточной Европе и ее народах (печенеги, хазары, буртасы, волжские булгары, венгры, сакалиба, русы, Сарир, аланы). В оригинале оно не сохранилось и дошло до нас только в цитатах и переводах более поздних авторов.

Имя автора описания неизвестно. Д.А. Хвояьсон, открывший текст сообщения в географии Ибн Ростэ (писал в начале X в.), исходил из того, что последний и был автором [27, с. 1-9]. Такую точку зрения можно было выдвигать в 1869 г., когда были известны лишь немногие другие источники, приводящие то же сообщение, но сейчас ее уже трудно принять. Сравнение источников свидетельствует о существовании начальной версии, созданной еще до трактата <Книга драгоценных украшений> (<Китаб ал-А'лак ан-Нафиса>) Ибн Ростэ. Кроме того, простые и реалистичные рассказы описания заметно отличаются от остальной географии Ибн Ростэ, где внимание уделяется главным образом достопримечательностям и интересным историческим эпизодам. Автор описания в основном интересуется локализацией стран и народов, дорогами, политическими режимами, религией, городами, образом жизни, международными отношениями (подчиненность, союз, вражда) и экономикой. Все это можно было бы счесть за рассказ купца, побывавшего в далеких странах, если бы не очевидный интерес автора к военной тематике. Там, где это возможно, автор дает описания оружия, оценку численности войск, иногда - мобилизационного потенциала. Такая информация для средневековья - сведения стратегического характера, предназначавшиеся для правителей и их визирей, желавших знать побольше о потенциальных противниках.

Это наблюдение вызвало немало догадок в отношении личности автора. Й.Маркварт приписывал описание ал-Джарми [540, с. 28], что, впрочем, представляется сомнительным. Ал-Джарми, как отмечалось выше, писал о Византии и ее соседях, но в описании приводятся рассказы совсем о других народах. Кроме того, при рассмотрении даты составления описания мы увидим, что оно восходит к более позднему времени, чем то, в которое могла появиться книга ал-Джарми.

Более популярно в литературе мнение о том, что описание представляет собой фрагмент поздней редакции <Книги путей и государств> Ибн Хордадбеха или одноименного трактата саманидского визиря Джайхани1. Его безусловно подкрепляет то, что Гардизи (середина XI в.), один из авторов, приводящих выдержки из описания, пишет, что сведения о северных народах он почерпнул у Ибн Хордадбеха и Джайхани, а также иных произведений [313, с. 579]. Идея авторства Джайхани, однако, не бесспорна, ибо, согласно Гардизи, он начал собирать информацию о других странах и народах, только когда стал визирем [313, с. 330], т.е. в 913/14 г., но, как мы увидим далее, описание относится, скорее всего, ко времени между 889 и 892 гг. Джайхани, конечно, мог использовать его, но только как источник. Если же принимать идею об авторстве Ибн Хордадбеха, то позднейшую дату составления его <Путей и государств> придется перенести самое меньшее на три-четыре года вперед, с 885-886 на 889-890 гг.

Не имея ни одного списка трактата Джайхани и полной редакции труда Ибн Хордадбеха, мы не можем однозначно ответить на вопрос, имеют ли они какое-либо отношение к автору описания. В то же время заметим, что ни один из многочисленных авторов, пользовавшихся материалами описания, не указывает на источник. Особенно это удивляет у Ибн Ростэ, который весьма точно указывает, у кого он берет сведения. В описании Индии он ссылается на 'Абдуллаха Мухаммада Ибн Исхака [132, с. 132], в отношении Рима - на Харуна Ибн Йахйу [132, с. 119]. Цитирует он и Ибн Хордадбеха [132, с. 149], причем сразу после фрагментов описания, но приводимый фрагмент относится не к описанию, а к рассказу Саддама Переводчика (первая половина IX в.). Такая перманентная неизвестность первоисточника вкупе с его тематикой наводит на мысль, что описание взято из какого-то административного пособия; последнее, скорее всего, использовалось как справочник, и имя автора либо не упоминалось вовсе, либо не имело большого значения. Первоначально, судя по видимости, этот справочник существовал в арабской редакции; во всяком случае, первый известный нам персидский текст - выдержки из описания в <Худуд ал-'Алам> - представляет собой перевод с арабского3. По-видимому, описание было составлено на востоке мусульманского мира. Исходный пункт, откуда автор описания начинает свое движение по землям северных народов, - Ургенч [312, с. 578; 232, с. 445]. При этом, подробно рассказывая о печенегах, хазарах и венграх, автор в то же время ни словом не упоминает о Византии или Западной Европе.

Таким образом, перед нами описание северных народов, составленное на востоке мусульманского мира и написанное на арабском языке. Его несомненное достоинство - то, что оно представляет собой не собрание разрозненных фрагментов, а определенную географическую систему. Но использовать его следует весьма осторожно, ибо авторы, пользовавшиеся описанием, зачастую изменяли текст, исключая отдельные фрагменты или, наоборот, делая вставки. Для правильного использования данных описания надлежит точно представлять себе, какие данные относятся к нему, а какие - нет. Поэтому до начала анализа понятия сакалиба в описании следует кратко охарактеризовать то, в каком виде текст описания предстает в передаче позднейших авторов.

Ибн Ростэ [132, с. 139-140 (хазары), 140-141 (буртасы), 141-142 (волжские булгары), 142-143 (венгры), 143-145 (сакалиба), 145-147 (русы), 147-148 (Сарир), 148 (аланы)]. Практически все сведения, приводимые Ибн Ростэ, обнаруживаются и у других авторов. Ибн Ростэ, таким образом, переписывал фрагменты описания довольно близко к тексту. Не добавляя ничего от себя, Ибн Ростэ одновременно сократил описание, исключив из него, например, рассказ о печенегах. Сравнивая его с версиями других авторов, нетрудно заметить, что Ибн Ростэ, стремясь к краткости, иногда просто механически отсекает окончание рассказа.

Мутаххар ал-Макдисн (писал около 966 г.) [144, с. 66-67]. Использовал данные описания о тюркских племенах, хазарах и русах, но взял из него всего несколько предложений4.

Неизвестный автор <Худуд ал-'Алам> (конец X в.) [321, с. 187-188 (сакалиба), 188-189 (русы), 189-190 (<внутренние болгары>), 190 (м.р.ват* ), 190-191 (<хазарские печенеги>), 191 (аланы), 192 (Сарир), 192-193 (хазары), 194 (б.р.тас - волжские булгары), 194 (б.разас - буртасы), 194-195 (в.нандар* )]. Чаще всего основывался на данных описания, но пользовался помимо них идругими источниками, прежде всего географией ал-Балхи-ал-Истахри (об этом источнике см. ниже). При этом автор <Худуд ал-'Алам> часто неверно использовал данные описания, а его система локализации каждого народа по отношению к четырем соседним (с севера, юга, запада и востока) полностью составлена им самим. Точно так же собственные представления автора отражают и приводимые им сведения о горах и реках5.

Гардизи (писал между 1050 и 1053 гг.) [313, с. 578-579 (печенеги), 580-582 (хазары), 582-584 (буртасы), 584-586 (волжские булгары), 586-589 (венгры), 589-591 (сакалиба), 591-593 (русы), 593-595 (Сарир), 595 (аланы)]. Текст Гардизи представляет собой персидскую

? О значении этих названий см. ниже.

версию материалов описания, и это - самая полная из дошедших до нас его редакций. Информация Гардизи подтверждается сведениями других авторов, хотя иногда и встречаются несоответствия6; порой Гардизи делает сокращения7.

Ал-Бакри (ум. в 1094 г.) [232, с. 445-446 (печенеги), 448 (буртасы), 448-449 (волжские булгары), 449 (венгры), 449-450 (Сарир)]. В сокращенном виде приводит данные описания о печенегах, буртасах. волжских булгарах, венграх и Сарире. Рассказ о сакалиба не приводится, ибо его, как отмечено в главе 1, почти полностью заменяет сообщение Ибрахима Ибн Йа'куба. Рассказ о хазарах основывается на сведениях ал-Истахри [232, с. 446-448; ср. 219, с. 220 и далее], а сообщение о принятии печенегами ислама не принадлежит к описанию.

Ал-Марвази (вторая половина XI - первая половина XII в.) [175, ар. текст, с. 20-21 (печенеги), 21 (хазары), 21-22 (буртасы), 22 (венгры), 22-23 {сакалиба), 23 (русы)]. Довольно точно копирует описание, хотя и в сокращенном виде. Рассказы о волжских булгарах, народе йура и народах Крайнего Севера, также входящие у него в цикл описаний северных народов, составлены по материалам Ибн Фадлана. В рассказе о русах сравнительно немногое взято из описания; большая часть прибавлена самим ап-Марвази (фрагменты о принятии христианства и походах на Константинополь).

Шукруллах ал-Фариси (писал в 1456 г.) [99, с. 107 (печенеги), 108 (буртасы, венгры, сакалиба), 108-109 (русы)]. Сокращенное персидское изложение отдельных сюжетов описания, в основном совпадающее с остальными версиями.

Таковы основные источники, в которых обнаруживаются материалы описания. Некоторые фрагменты можно найти и в произведениях последующих времен8, однако поздние авторы лишь копируют с сокращениями более ранние сочинения. Рассмотрение источников определяет подход к анализу описания. К исходному тексту описания, его начальной редакции, можно отнести сведения, которые, встречаясь у одного автора, подкрепляются другими, параллельными источниками, а также фрагменты, принадлежность которых к описанию не вызывает сомнений с позиций текстуального анализа. В этом отношении наибольшую ценность имеют тексты Ибн Ростэ, Гардизи, ал-Марвази и Шукруллаха ал-Фариси, а также ал-Бакри (в несколько меньшей степени, но лишь потому, что рассказ о сакалиба у него взят не из описания). У Мутаххара ал-Макдиси в отношении сакалиба приводится один-единственный фрагмент, причем мало значимый. <Худуд ал-'Алам> содержит в основном авторскую интерпретацию данных описания, которые в результате значительно искажаются. Поэтому дальнейший анализ будет основан главным образом на первых четырех источниках с привлечением последних двух лишь в тех случаях, когда приводимые в них данные можно с уверенностью отнести к материалам описания.

Установив таким образом подход к изучению данных описания, можно перейти к определению того, какой смысл вкладывается в нем в название сакалиба. Изучая описание, мы находим в нем немало указаний на места расселения сакалиба. Некоторые из них связаны с печенегами. Печенеги описания живут в местности, которую они занимали до середины 90-х гг. IX в., между Уралом и Волгой. По отношению к ним места расселения сакалиба определяются в двух фрагментах описания. Один из этих фрагментов принадлежит к рассказу о печенегах. Печенеги, сообщает автор, окружены различными народами со всех сторон. С севера с ними соседят кипчаки, с востока - гузы (торки русских летописей), с юго-запада - хазары и с запада - сакалиба. Все они нападают на печенегов; те, в свою очередь, тоже совершают на них набеги'. Другой фрагмент, в котором сакалиба связываются с печенегами, содержится в рассказе о сакалиба. В нем мы читаем, что от страны сакалиба до страны печенегов десять дней пути [132, с. 143; 313, с. 589; 175, ар. текст, с. 22]'°.

Начнем с упоминания о сакалиба в рассказе о печенегах. Изложенную в данном фрагменте информацию о печенегах интересно сопоставить со сведениями, имеющимися в других рассказах описания. Так, сведения о походах хазар на печенегов подтверждаются в рассказе о хазарах. В нем мы читаем, что хазары каждый год предпринимают походы на печенегов. При этом в рассказе о буртасах мы также встречаем упоминание о том, что они ежегодно совершают набеги на печенегов, но в рассказе о печенегах буртасы не фигурируют как их противники; с запада, говорит автор, на печенегов нападают сакалиба. В то же время в рассказе о сакалиба нет никаких сведений относительно их войн с печенегами. Из всех кочевников, с которыми граничат сакалиба, упоминаются лишь венгры, причем об их войнах с сакалиба рассказывается довольно подробно в главах, посвященных обоим народам. Излагаемые автором сведения, таким образом, не гармонируют между собой. В этой ситуации логично было бы предположить, что автор по ошибке ставит имя одного народа вместо имени другого, именно: помещая сакалиба вместо буртасов. Заменив сакалиба на б.р.дас (буртасы), мы устраняем возникшее противоречие. С одной стороны, печенеги кочуют к востоку от Волги, буртасы - живут к западу от нее; отсюда, буртасы находятся к западу от печенегов, как и говорит автор описания. С другой стороны, печенеги и буртасы непрерывно совершают набеги друг на друга, и эти сведения сообщаются в рассказах об обоих народах.

Сомнительным кажется и фрагмент, в котором сакалиба помещаются в десяти днях пути от печенегов. При внимательном прочтении текста описания можно обратить внимание на две существенные особенности. С одной стороны, указав однажды на дистанцию, разделяющую сакалиба и печенегов, автор далее совершенно забывает о последних, говоря, как отмечено выше, только о венграх. Более того, далее сообщается, что расстояние в десять дней пути отделяет сакалиба именно от венгров. С другой стороны, читая текст, нетрудно отметить, что в своем описании автор движется с востока на запад. Последовательность рассказов в описании такова: печенеги - хазары - буртасы - волжские булгары - венгры - сакалиба - русы". При этом район проживания каждого из них определяется на основании данных о месте проживания народа, о котором говорится в предыдущем рассказе. Рассказ о хазарах начинается с указания расстояния между страной хазар и страной печенегов, рассказ о буртасах - с указания расстояния между страной буртасов и страной хазар, рассказ о волжских булгарах - с указания расстояния между землями буртасов и волжских булгар. Район проживания венгров также определяется по отношению к местам проживания булгарского племени эскелов. Учитывая такую манеру автора, было бы логично предполагать, что правилен один из вариантов Гардизи - расстояние в десять дней пути отделяет землю сакалиба от кочевий венгров [313, с. 588]12. Такую мысль высказывал уже Й.Маркварт [540, с. 188-189, особенно прим. 3 на с. 188], хотя он явно ошибался, полагая, что изменение в тексте принадлежит Ибн Ростэ13. Упоминание о том, что расстояние от земли сакалиба до земли печенегов - десять дней пути, встречается в трех передачах описания [132, с. 143; 313, с. 589; 175, ар. текст, с. 22], и можно считать, что эта фраза принадлежит автору начальной редакции описания. По всей вероятности, сам автор допустил ошибку и вместо <венгры> поставил <печенеги>.

Таким образом, месторасположение земель сакалиба определяется, скорее всего, относительно кочевий венгров. Установить, где жили упомянутые в описании венгры, важно в двух отношениях. Прежде всего, места расселения сакалиба автор в одном фрагменте определяет по отношению к венграм. Кроме того, в геополитической ситуации того времени венгры - самый подвижный элемент. IX век - пора их миграций, завершившихся переселением в Паннонию. Установив, где застал венгров автор описания, можно попытаться определить время, к которому оно принадлежит.

Автор описания помещает венгров на берег Черного моря (Бахр ар-Рум). По его словам, они живут между двух рек, также впадающих в это море. Реки называются Итиль и Дуба/Рутаы. Одна из этих рек полноводнее Амударьи. За одной рекой, в стороне сакалиба, живет некий народ из румийцев, именуемый нандар. Нандары многочисленнее венгров, но слабее их. Над областью нандаров возвышается высокая гора, по склону которой течет река. За этой горой живет другой народ из христиан, именуемый м.рдат. Другая река течет по стране сакалиба, а далее - к хазарам; она больше первой.

Сведения об этих реках интерпретировались по-разному. Д.А. Хволь-сон полагал, что речь идет о Дунае и Днестре [27, с. 119]. В.В. Бартольдв переводе текста Гардизи писал <Итиль и Дунай> [4, с. 58], не объясняя, впрочем, какая река называлась Итилем. Й.Маркварт считал, что речь в описании шла о венграх в Леведии, между Доном и Кубанью [540, с. 31- 32]16. Такого же мнения придерживался и К.Э. Макартни [535, с. 43, 51].

Обратимся сначала к сведениям о реке, именуемой Дуба/Рута. Отождествление ее с Кубанью сразу поставило бы перед исследователем несколько проблем. Местность <в стороне сакалиба> пришлось бы тогда искать на Кавказе, но слово сакалиба никогда не обозначало ни один из кавказских народов. Далее, не вполне понятно, с кем следует отождествить нандаровп. Кроме того, если автор обычно подробно останавливается на политических отношениях между различными народами и государствами, почему он ни словом не упоминает о подчиненности хазарам, бывшей реальностью во времена пребывания венгров в Леведии? Реку Дуба/Рута, видимо, следует искать в другом месте, и здесь самого пристального внимания заслуживает предложенная некоторыми учеными (см. выше) идентификация с Дунаем. Она очень хорошо обосновывается графически, ибо разница между Дуба или Рута, с одной стороны, и гипотетической формой Дуна (Дунай) - с другой, пренебрежимо мала. Кроме того, находит объяснение и название напдар - это дунайские болгары. Судя по тексту описания, автор сам не был у болгар и знал о них по рассказам венгров. Венгерское слово nandor обозначало болгар; оно происходило от древнего названия последних оногундурT. В описываемое время дунайские болгары уже были христианами, и это дает основание автору причислить их к христианам и к румийцам.

Но если река Дуна - Дунай, где искать горы, по склону которых она течет, и с кем отождествить живущий за ними народ м.р. дат! Наиболее вероятной интерпретацией кажется следующая. Дуна -- нижнее течение Дуная и его приток Сирет, которые в представлении автора образуют одну реку. Непосредственно за Сиретом возвышаются Карпатские горы, что очень напоминает пейзаж, нарисованный у Гардизи. За Карпатами находится Великая Моравия, которая, видимо, скрывается под названием м.р.дат (Гардизи) или м.р.ват (<Худуд ал-'Алам>). Графическая конъектура м.р.дат!м.р.ват - м.р.еан (мураван) кажется естественной и приемлемой.

Располагаем ли мы иными доказательствами того, что в этих местах обитали венгры? Один из наиболее важных источников по ранней истории венгров - трактат Константина Багрянородного <Об управлении империей>. В 38-й главе книги, где речь идет о венграх, говорится, что после первых столкновений с печенегами (IX в.) они ушли в Этелькузу - местность, по которой протекают реки Днепр, Буг,

Днестр, Прут и Сирет [14, с. 159-163]19. Самая западная из этих рек - Сирет, самая восточная - Днепр. Сирет, тем самым, был западной границей земель венгров периода их пребывания в Этелькузу. Данные неизвестного восточного географа совпадают, таким образом, со сведениями Константина Багрянородного.

Если и дальше идти в русле этих рассуждений, то второй рекой восточного географа должен быть Днепр. Уже Д.А. Хвольсон отмечал, что иностранец, видевший устье Днепра, вполне мог сказать, что эта река полноводнее Амударьи [27, с. 119]. Автор описания сообщает, что река течет по стране сакалиба, а затем к хазарам. Такому описанию лучше всего соответствовала бы Волга, однако автор твердо заявляет, что обе реки, на которых живут венгры, впадают в Румийское, т.е. в Черное море. Это противоречие, думается, можно объяснить следующим образом. О течении рек средневековые географы обыкновенно судили по маршрутам передвигавшихся по ним купцов. В IX в. купцы-русы часто использовали именно такой путь - вниз по Днепру, затем по морю до устья Дона, далее к волоку и оттуда по Волге в Хазарию (об этом пути см.: часть Ш, гл. I). Эти поездки, очевидно, и породили у автора иллюзию того, что существует некая река, текущая через земли сакалиба к хазарам и впадающая при этом в Черное море.

На основании определения района обитания венгров можно приблизительно установить и время, к которому относится описание. Как следует из текста Гардизи, венгры считали, что нандары, т.е. дунайские болгары, многочисленнее, но слабее их. Такое мнение могло появиться только после первых столкновений между двумя народами. Появление венгров на границах Европы источники относят к 889 г. [188, с. 131-133]. В то же время автор не сообщает ни о каких крупномасштабных войнах между венграми и дунайскими болгарами, что на фоне его тенденции уделять значительное внимание международным отношениям и войнам кажется чем-то большим, чем аргумент ex silentio. Очевидно, венгры иногда совершали набеги на болгар, но большой войны пока еще не было.

Война началась в 895 г.: венгры, перейдя Дунай, напали на болгар. Боевые действия продолжались и в следующем году, когда венгры потерпели поражение. О столь широкомасштабной войне, думается, вряд ли умолчал бы автор, имей он о ней какие-либо сведения. Но в описании нет ни слова о войнах между венграми и пандарами. Отсюда описание можно приблизительно датировать временем между 889 и 895 гг.

Но хронологические рамки можно сузить еще более. О дунайских болгарах и жителях Великой Моравии автор описания знает со слов венгров. Если венгры рассказали мусульманскому путешественнику о слабости болгар, видимо, проявившейся в ходе набегов, то почему они ничего не сообщают о походах против мораван или вообще за Карпаты? Видимо, речь идет о том времени, когда венгры еще не совершали набегов на Великую Моравию. Первый известный мне набег венгров на Великую Моравию в описываемую эпоху относится к 892 г., когда венгры участвовали в борьбе с Великой Моравией на стороне короля Арнульфа (887-899) [42, с. 121]. Поэтому сведения о венграх относятся, скорее всего, ко времени между 889 и 892 гг.

Установив, где находились кочевья венгров, можно попытаться определить, кто подразумевается под сакалиба. В описании мы читаем, что венгры нападают на русов и сакалиба и берут их в полон [132, с. 142; 313, с. 588; 175, ар. текст, с. 22; 99, с. 64-65, 71, 108]. Учитывая предложенную выше локализацию венгров в Этелькузу, между Днепром и Сиретом, логичнее всего было бы отождествить землю сакалиба, подвергавшуюся набегам, с землей киевских полян.

В тексте описания мы читаем, что возле границ земель сакалиба находится город Ва.__._.т (Ваптит, Вабнит)20. Идентификация этого города вызвала немало споров. Д.А. Хвольсон, первым занявшийся этой проблемой, затруднялся дать идентификацию, предложив читать Кракаб (Краков), но немедленно заметив, что этот город вряд ли мог быть известен арабским писателям [27, с. 125]. А.Я. Гаркави полагал, что если мы вынуждены искать конъектуру, вероятнее всего читать Куйаб, Киев (Хвольсон ранее отверг эту возможность), ибо этот город был известен арабским географам [7, с. 264, прим. 3]. Й.Маркварт видел сразу несколько возможных чтений - Занбат, т.е. Самватас, как Константин Багрянородный называет Киев [14, с. 45], или Данаст, производная от Днестр, гипотетический город поднестровских славян [540, с. XXXIV и 189 соотв.]. Отождествление с Киевом поддержал позже А.П. Новосельцев [377, с. 394]. Принципиально иное суждение высказал Ф.Вестберг, сближавший Ваптит с названием племени вятичей [621, с. 213], которое в послании хазарского кагана Иосифа Хасдаю Ибн Шапруту пишется как в.н.п.т [13,с. 98-99]. Точка зрения Вестберга была поддержана Л.Ха-уптманном и ТЛевицким [476, с 117; 524, с. 348-349; 528, с. 101; 228, т. 1, с. 149], а позднее - Б.А. Рыбаковым [381, с. 259 и далее]21.

Можно ли найти город, о котором идет речь, в земле полян или рядом с ней? Автор говорит о самом близком к границе, т.е. наиболее продвинутом на юг, к степи, городе. У Константина Багрянородного первым городом перед днепровскими порогами называется Витичев, <крепость-пактиот росов>, т.е. город под властью Киевской Руси [14, с. 47]. В русских летописях одно из написаний названия <Витичев> - Вятичев [14, с. 318]. Мне представляется вполне вероятным, что именно название <Вятичев> дало в восточных источниках написание Ваптит.

Оригинальные и нигде более не встречающиеся сведения о городе Вабнит сообщает автор <Худуд ал-'Алам>. Согласно ему, Вабнит - первый город сакалиба со стороны востока; некоторые его обитатели подобны русам [321, с. 188]. В силу того, что ни одна из версий описания не сообщает таких сведений, нельзя с уверенностью сказать, восходят они к описанию или нет. Но в любом случае данные <Худуд ал-'Алам> не противоречат отождествлению города с Витичевом. Витичев был наиболее близким к границе городом, первым, о котором узнавали двигавшиеся с востока мусульманские купцы; следовательно, он, естественно, становился первым городом со стороны востока. Не вызывает возражений и фраза о русах: Витичев находился в пределах Руси, через него русы двигались на юг, и не исключено, что некоторые из них оставались в городе, чтобы в случае необходимости защищать его от кочевников.

Перейдем теперь к части описания, посвященной сакалиба. Подробность и живость рассказа свидетельствуют о том, что автор побывал у сакалиба сам. О том, что представленные в описании детали жизни и быта сакалиба совпадают с чертами жизни и быта славян того времени, писали многие ученые, и в рамках настоящей работы нет смысла подробно разбирать каждую деталь, упомянутую в описании. В то же время автор сообщает некоторые сведения о городах сакалиба, их государстве и правителе. Разбор этих данных помог бы заключить, кого автор считает сакалиба.

Верховным правителем сакалиба в описании называется некий С.вит.м.л.к, столица которого - город Дж.р.ваб22, но теми сакалиба, у которых побывал автор, правит наместник - субап.дж2Ъ.

О чем может идти речь? Прежде всего обратимся к имени верховного правителя сакалиба. В описании он именуется С.вит.м.л.к. Истолковывать последнюю часть этого имени (м.л.к) как арабское малик, царь, соблазнительно, но вряд ли правомерно. С точки зрения грамматики арабского языка, конструкция Свит малик - именное предложение, имеющее смысл <Свит - царь>. Для того чтобы сказать <царь Свит>, нужно добавить к слову малик определенный артикль: Свит ал-малик. Но автор, писавший по-арабски, этого не делает, и трудно поверить, что по причине неграмотности. Отсюда м.л.к следует интерпретировать как часть имени правителя, и тогда наиболее верным чтением для С.вит.м.л.к станет предложенное Д.А. Хвольсоном Свит.б.л.к, то есть Святополк [27, с. 139]. Выше отмечалось, что изложенные автором сведения относятся, скорее всего, ко времени между 889 и 892 гг. Единственным известным правителем тех лет по имени Святополк был Святополк I Великоморавский (870- 894). Поэтому, хотя некоторые ученые предпочитают говорить не о нем, а о каком-то другом князе, носившем то же имя [540, с. 471; 535, с. 66], единственной документально обоснованной гипотезой будет идентификация с правителем Великой Моравии24.

Обычное возражение против идентификации С.вит.мл.ка со Свя-тополком строится на отождествлении города, бывшего, согласно описанию, его столицей, с городом белых хорватов [540, с. 471; 476, с. 118].

Между тем такое отождествление основано лишь на графической конъектуре Дж.р.ваб - Хорват. Город под названием Хорват не известен ни по каким источникам; отсюда гипотеза носит чисто умозрительный характер. Представляется, что чтение названия города должно быть иным. При изучении описания сакалиба нельзя не обратить внимания на резкий контраст между сведениями о столице и рассказом о сельской местности. О городе автор сообщает лишь то, что в нем ежемесячно устраивается ярмарка, продолжающаяся три дня. Сведения о правителе отрывочны и в некотором смысле даже фантастичны - у него много кольчуг и коней, а питается он исключительно молочными продуктами. Рассказ о жизни села, наоборот, поражает своей детальностью, и это наводит на мысль, что автор жил в деревне, так и не посетив столицы князя и зная о ней лишь понаслышке. В этом отношении кажется вполне вероятным, что Дж.р.ваб представляет собой попытку автора передать славянское слово <град>, то есть княжеский, стольный град. Именно так, скорее всего, называли столицу князя сельские жители, с которыми общался автор описания".

Попробуем теперь определить, к кому относится описание сакалиба. Сакалиба - подданные Святополка I Великоморавского. Они живут к востоку от Карпат (на эту мысль наводит то, что автор, попавший к сакалиба от венгров из Этелькузу, ни словом не упоминает о горах или о пути через горы). Представляется вполне оправданным мнение тех историков, которые утверждают, что речь идет о белых хорватах [27, с. 145; 540, с. 471; 535, с. 66; 377, с. 394].

Таким образом, в описании северных народов неизвестного автора название сакалиба применяется: I) к киевским полянам; 2) к белым хорватам, жившим к востоку от Карпат. При этом сакалиба отличаются от их ближайших соседей - волжских булгар, угро-финнов (буртасов) и русов. Можно заключить, что автор последовательно применяет название сакалиба к славянам.

4. Ат-Табари (839-923)

Гигантский исторический свод ат-Табари <История пророков и царей> (<Тарих ар-Русул ва-л-Мулук>) посвящен почти исключительно восточным областям исламского мира, и название сакалиба употребляется в нем крайне редко. Один фрагмент тем не менее весьма показателен. Под 283 г.х. (19 февраля 896 - 7 февраля 897 г.) ат-Табари, ссылаясь на донесение, присланное в тот год из Тарсуса в Багдад, сообщает, что сакалиба предприняли поход на Византию и перебили немало ромеев [44, сер. 3, с. 2152-2153; ср.: 248, т. 6, с. 376; 264, т. 11, с. 73]. Этот поход следует отождествить с походом болгарского царя Симеона (893-927) на Византию в 896 г. и разгромом византийских войск при Булгарофюгоне[см.: 348, т. 1,ч. 2, с. 319]. В конце IX в. Болгария уже могла считаться славянской страной, и потому название сакалиба относится здесь к славянам.

5. Неизвестный андалусский географ первой половины X века

Первая половина X в. прошла под знаком набегов переселившихся в Паннонию венгров на европейские страны. В 942 г. венгры напали и на мусульманскую Испанию. Пройдя через южную Францию и северную Италию, они обрушились на Верхний пограничный район (сагр), взяли Лериду и совершили ряд набегов на другие города севера мусульманской Испании. По истощении запасов они, не будучи в силах организовать поход на Кордову, покинули Андалусию [120, с. 481- 483; см. также: 144, с. 65; 152, с. 109-110].

В трактате андалусского историка Ибн Хаййана (987/88-1076) <Заимствование известий> (<Ал-Муктабис>), из которого мы в основном черпаем сведения о набеге венгров, приводится и краткое географическое описание их страны.

<Те, кто хорошо разбирается в их (венгров. -Д-М.) делах, - пишет Ибн Хаййан, - сообщали, что страна их находится на крайнем Востоке. Печенеги живут к востоку от них и соседят с ними. Рим (Рума) находится к югу от них, а Константинополь - с небольшим уклоном в сторону востока. К северу от них - город М.рава и другие земли сакалиба. К западу от них живут саксы (аш-шахшунш) и франки (ял-ифранджа)> [120, с. 482].

Читая <ал-Муктабис>, нетрудно заметить, что сведения о событиях тех лет Ибн Хаййан в основном заимствует у андалусских придворных историков Ахмада ар-Рази (888-955) и его сына 'Исы ар-Рази (ум. в 989 г. или в первой четверти XI в.), которые, в свою очередь, черпали информацию из архивов дворца. Материалы из дворцовых архивов послужили, видимо, первоисточником информации и в данном случае, так как рассказ о нашествии венгров основан на донесениях военачальников Пограничного района в столицу. Более того, автор рассказа указывает даже даты поступления реляций в Кордову, что определенно говорит о его знакомстве с работой халифской канцелярии.

Процитированный выше географический фрагмент не мог, разумеется, входить в донесения военачальников. Между тем ничто не мешает полагать, что он тоже позаимствован из текстов, использовавшихся в государственной администрации. В пользу того, что информация взята из какого-то административного справочника, говорит строгая географическая определенность страны венгров со всех четырех сторон света. То же самое мы видим и в другом, появившемся несколькими десятилетиями позднее, произведении такого рода - в трактате <Худуд ал-'Алам>, составленном для фаригунидского правителя Гузгана (северо-западный Афганистан). Можно представить себе, что и в Андалусии существовал административный справочник, куда, помимо прочего, заносились и сведения о далеких народах и странах.

В процитированном фрагменте, кажется, довольно точно отражены исторические реалии первой половины X в. Сопоставляя географические указания - Рим на юге от венгров, Константинополь тоже на юге, но с небольшим уклоном в сторону востока, саксы и франки на западе, - можно прийти к выводу, что речь идет о венграх, уже занявших Пан-нонию. Этой ситуации отвечает и фраза о печенегах: после ухода венгров за Карпаты печенеги заняли их бывшие земли (Этелькузу) и стали их восточными соседями. С этими сведениями, правда, несколько дисгармонирует помещение венгров на крайний восток, однако и эта часть фрагмента поддается объяснению. Можно предположить, что перед нами след воспоминаний о пребывании венгров в Этелькузу или Леведии; не исключено, впрочем, что Венгрия, расположенная (считая от мусульманской Испании) за христианскими государствами северной Испании, Францией, Германией и Чехией, действительно представлялась андалусцам крайним востоком.

К северу от страны венгров помещаются город М.рава и другие земли сакалиба. Сакалиба, следовательно, идентифицируются с населением М.равы, в которой следует видеть Моравию, правильно помещенную на север от территорий, занятых венграми. Упоминание о городе появилось, скорее всего, вследствие манеры мусульманских географов привязывать имевшиеся сведения именно к городам; сходным образом Польша Мешко I превращается под пером восточных авторов в <город М.ш.ка>. Название сакалиба применяется, таким образом, к славянам - прежде всего, к славянам моравским, затем к другим - видимо, к чехам и белым хорватам, которые в то время жили к северу от венгров.

6. Ал-Мас'уди (ум. е 956/57 г.)

Сведения о сакалиба обнаруживаются в обоих дошедших до нас сочинениях ал-Мас'уди - трактатах <Промывальни золота и рудники драгоценных камней> (<Мурудж аз-Захаб ва Ма'адин ал-Джаухар>) (947/48 г.) и <Книга замечаний и пересмотра> (<Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф>) (956/57 г.). В первом из этих трудов мы находим описание сакалиба, а также отдельные упоминания о них, разбросанные по разным частям книги; особый, правда, крайне неясный и не дающий достаточных оснований для идентификации раздел посвящен храмам сакалиба [291, т. 1, с. 377-378]. В <Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф>, напротив, сакалиба упоминаются лишь эпизодически. Тем более оправдано, следовательно, продвижение в анализе от более раннего произведения к более позднему.

Описание сакалиба в <Мурудж аз-Захаб> представляет собой компиляцию, состоящую из трех основных частей. Одна из них - сообщение о древнем царе Мадж.ке, другая - перечень племен сакалиба. Третья часть - рассказ о трех правителях сакалиба; она не связана с предыдущими, ибо в них указываются совсем другие правители [154, т. 3, с. 61-65; 291, т. 1, с. 253-254; 58, с. 308-316; 540, с. 96-103].

Для анализа этого описания следует прежде всего упомянуть, какое место оно занимает в композиции <Мурудж аз-Захаб>. Рассказ о сакалиба - часть небольшого свода описаний различных народов, который содержит также сообщения о франках, галисийцах и лангобардах [291, т. 1, с. 253-258]. Тот факт, что речь идет о народах Западной Европы, наводит на мысль, что первоисточник свода создан в западной части исламского мира, скорее всего, в мусульманской Испании. Показателен в этом отношении фрагмент из рассказа о лангобардах, где автор говорит, что из франков, сакалиба, галисийцев и лангобардов почти все воюют с Андалусией [154, т. 3,с. 77; 291, т. 1, с. 258]. Учитывая это, можно предположить, что и сакалиба следует искать в Западной и Центральной Европе.

Для выяснения значения понятия сакалиба наибольшую важность имеет список их племен. Некоторые из упоминаемых ал-Мас'уди названий распознать довольно легко. Дулана, очевидно, - неправильное написание дулаба, то есть чехи (дулебы). Их правитель Ван.дж Слаф - чешский король Вацлав (Венцеслав, 921-929). М.рава следует идентифицировать с мораванами, с.р.бин - с сорбами, х.р.ватин - с хорватами; речь, видимо, идет скорее о чешских хорватах. Идентификация остальных народов сложнее: 'с.т.б.рапа обычно отождествляют со славянскими племенами стодоран [540, с. 104; 548, с. 314] или ободритов- северных [5, с. 47] или подунайских [518, с. 48]. Первая идентификация кажется более приемлемой, ибо обитавшие по реке Хавельстодоране жили намного ближе к перечисленным выше народам, чем ободриты, поселения которых находились в низовьях Лабы (северные ободриты) или на Дунае (подунайские ободриты). Алиф, с которого в тексте начинается слово 'ст. б.рана, - видимо, приставной алиф, появляющийся в арабских текстах там, где заимствованное слово начинается с труднопроизносимой группы согласных". Для ма ин/ м.наб.н удовлетворительной идентификации долгое время не существовало27 ; в начале 60-х гг. XX в. довольно правдоподобную гипотезу предложил Т.Левицкий, отождествивший этот народ со славянами, жившими по Майну - Moinzwinidi западных источников [366, с. 32- ЗЗ]28. Наименее ясные имена - х.шанин и б.рам.дж.лин (в другом написании - б.ран.джабин). В отношении х.шанин высказывалось мнение, что речь идет о кашубах [16, с. 76; 5, с. 60]. Й.Марквартсправедливо отметил, что их поселения располагались слишком далеко от мест, о которых сообщает источник ал-Мас'уди. В то же время предложенная Марквартом идентификация с кучанами[540, с. 140-141]- замечу, что с такой идеей еще раньше выступал И.Лелевель [518, с. 48], -- не представляется удачной29. Еще менее вероятно, что в источнике говорится о хижанах, как предполагает Ю.Видаевич [623, с. 17], так как в списке не фигурируют другие племена лютичей. Видимо, речь, скорее, идет о дошанах, северных соседях стодоран, или, может быть, о дечанах, восточных соседях сорбов. С графической точки зрения х.шанин вполне может быть искаженным душанин (дошане) или даджанин (дечане).

Идентификация народа б.рам.дж.лин/б.ран.джабин вызывает, пожалуй, наибольшие затруднения. Обычно в б.рам.дж.лин видят браничевцев, обитателей Браничева в Сербии [S18, с. 40; 540, с. 139- 141; 581, с. 310; 157, т. 3, с. 407], но сточки зрения графики возможна и идентификация с брежанами (графическая конъектура - б.раджанин). Брежане, западные соседи дошан, жили ближе к перечисленным выше народам, чем обитатели Браничева; более вероятно, следовательно, что речь идет о них.

Наряду с перечисленными источник ал-Мас'уди упоминает еще два народа, идентификация которых крайне важна, - нам.джин и сасин. Уже М.Шармуа, писавший в 1832-1833 гг., высказал предположение, что слово нам.джин происходит от славянского <немец> [58, с. 313]; впоследствии эта трактовка была принята почти всеми учеными [518, с. 50; 5, с. 58-59; 540, с. 105; 366, с. 31; 157, т. 3, с. 406]. Единственная альтернативная интерпретация - бам.джин, т.е. богемцы, чехи [58, с. 313; 7, с. 105; 8, с. 70], должна быть отвергнута по причине явного звукового несходства, а также потому, что о чехах автор рассказывает, упоминая чешских дулебов. Отождествление с немцами не противоречит другим сведениям ал-Мас'уди о нам.джин. Говоря, что нам.джин - самые храбрые из сакалиба и самые привычные к верховой езде, автор, очевидно, имеет в виду рыцарскую конницу, составлявшую ударную силу германских войск. Что касается Г.рана, который в описании ал-Мас'уди именуется правителем нам.джин, то именно в германской истории мы находим нескольких человек, о которых может идти речь. Это Конрад I (911-918)>, Генрих Птицелов (918-936) [5, с. 61; 581, с. 309] и <железный маркграф> Герон (род. около 900 г., ум. в 965 г.)" . Не исключено также, что следует читать не Г.рана, а г.раба, т.е. граф, немецкое Graf, чешское hrabe [540, с. 106]. Как глава марки, граф вполне мог считаться правителем немцев.

Германцы (саксы) скрываются и под названием сасинп. В рассказе ал-Мас'уди, таким образом, сакалиба называются не только славяне, но и германцы. Следует ли из этого, что для ал-Мас'уди славяне и германцы составляли один народ, именуемый сакалиба! В арабо-персид-ской литературе можно найти несколько примеров употребления дериватов от слова <немец> для обозначения германцев". Глядя на них, нельзя не отметить, что, с одной стороны, они употребляются крайне редко, с другой - слово <немец> всегда передается в разных формах. То же самое можно сказать и о слове <саксы>. Ал-Мас'уди употребляет славизированную форму сасы, но в двух других источниках, изученных ранее, - андалусском административном справочнике X в. и сообщении Ибрахима Ибн Йа'куба - встречаются производные от немецкого Sachsen -аш-1<ш;щуиш и с.л.с.н соответственно. Очевидно, слова <немцы> и <саксы> так и не вошли в арабо-персидскую географию. Каждый автор как бы заново заимствовал их, передавая их звучание по-своему. То же самое сделал и ал-Мас'уди. Естественно полагать, что он при этом следовал за своим источником. Каким? Употребление славянских имен (<немцы> для немцев, <сасы> для саксов, <дулебы>, а не <богемцы> для чехов) показывает, что первоисточником был какой-то славянин. Но славянин, причем столь хорошо осведомленный о народах региона, был бы, разумеется, в состоянии отличить своих соплеменников от германцев. Отсюда его рассказ, частью которого является приводимый ал-Мас'уди перечень племен сакалиба, - описание не славян, а славяно-германского региона в целом. Но андалусцы, которым сообщил свои сведения славянский информатор, записали, что речь идет о славянах, и перевели: сакалиба. В таком виде рассказ, очевидно, и дошел до ал-Мас'уди. К сожалению, мы не располагаем текстами других трактатов ал-Мас'уди - <Повесть времен> (<Ахбар аз-Заман>) и <Срединная книга> (<Китаб ал-Авсат>), где, судя по ссылке в <Мурудж аз-Захаб>, описание сакалибцаолжно быть приведено полностью, но можно предположить, что ал-Мас'уди переписал рассказ, определив его как описание сакалиба. Он, разумеется, видел в тексте слова нам.джин и сасин, но много лдговорили ему эти названия? До ал-Мас'уди они в арабо-персидскои географии не употреблялись совершенно. Ал-Мас'уди столкнулся с новым для него понятием, проверить смысл которого не имел никакой возможности, ибо сам он в славяногерманском регионе никогда не бывал, а в других географических произведениях того времени сведений о нам.джин и сасин, во всяком случае насколько нам известно, не было. Отсюда ал-Мас'уди зачислил нам.джин и сасин в сакалиба не потому, что считал немцев и славян одним и тем же народом, а потому, что, встретив в описании славяногерманского региона среди названий славянских племен искаженные славянским произношением, а затем и арабской графикой имена двух германских народов, посчитал их за названия славянских племен. Конечно, это ошибка, но ошибка, сделанная бессознательно, появившаяся в результате механического копирования.

Другая часть рассказа о сакалиба, также по-видимому восходящая к западным источникам, - повествование о царе Мадж.ке и народе в.линана. Прямых исторических аналогий нет, и поэтому историки предлагали и предлагают самые разные трактовки и идентификации. В Мадж.ке видели Мешко I [58, с. 94]м, Мусокия Феофилакта Симокатты [475, с. 8], Мезамера, посла антов, убитого в 560 г. в ставке аварского кагана [540, с. 147; 550, с. 669], библейского Мешеха [5, с. 60] и легендарного

6 Зэк. 101

правителя древних сербов [515, с. 224-225]. Значительные трудности вызывает и поиск народа в.лииана. А.Я. Гаркави, например, не нашел ничего лучшего, как сблизить в.линана с Валахией [475, с. 9]. Звучание слова наводит на мысль о том, что речь идет о волынянах. Такой точки зрения придерживался Ф.Вестберг [224, с. 47; 392, с. 298], однако в <Повести временных лет> говорится, что волыняне живут по берегам Буга, там, где раньше обитали дулебы [19, с. 15]; иными словами, название <волыняне> появилось слишком поздно для того, чтобы считать их народом, господствовавшим в древние времена над всеми славянами. Сторонники отождествления в.линана с волынянами, правда, обходят это возражение, говоря, что речь идет о другом народе, который задним числом называли волынянами. Так, В.О. Ключевский считал, что речь идет о дулебах на Волыни; указание на их господство в славянском мире он видел в том, что только о них упоминается в <Повести временных лет>, в рассказе о подчинении славян аварам [354, т. 1, с. 91]. Сходную гипотезу выдвигал позднее Г.Лабуда, который, правда, полагал, что волынянами, по местам первоначального расселения, называли народ Zeriuani Баварского географа (середина IX в.); согласно последнему, именно от этого племени пошли все славянские народы [515, с. 203- 225; 178, с. 10-11]. Поиск в.линана на Волыни, однако, наталкивается на ряд возражений. Можно ли поручиться, что в первой половине X в. славяне Центральной Европы или славяно-германского региона еще помнили о событиях на Волыни приблизительно четырехвековой давности (господство дулебов до прихода авар)? Такое, конечно, возможно, но почему тогда название народа выступает не в оригинальной, употреблявшейся тогда форме, а в другой, которая появилась позднее, в иных исторических условиях?

Некоторые ученые предпочитали искать сакалиба ближе к славяногерманскому региону, М.Шармуа считал, что в.линана могут быть жителями известного славянского торгового города Волин (Юмнета), то есть волинянами [58, с. 84]. По мнению некоторых других ученых, речь идет о славянском племени лютичей [224, с. 49; 137, с. 58-59; 366, с. 30; 548, с. 314]. Немецкие хронисты называли их Veletabivum Ve/eti; отсюда весьма удачная графическая конъектура в.линана - в.л.таба, которая, к тому же, реальна, потому что под таким названием знает лютичей Ибрахим Ибн Йа'куб. Лютичи были одним из наиболее влиятельных и сильных народов региона. Более того, они составляли племенной союз, распавшийся, по мнению современных исследователей, в середине IX в. [444, с. 8]; в этом можно видеть аналогию нарисованной ал-Мас'уди картине разложения единства сакалиба. Вместе с тем и эта гипотеза имеет свои недостатки. С одной стороны, в.линана изображаются в тексте ал-Мас'уди как племя, от которого пошли все остальные народы сакалиба, что вряд ли применимо к лютичам, с другой - автор говорит о царе в.линана, которому подчинялись правители остальных народов сакалиба. Но о таком князе у лютичей мы ничего не знаем; более того, как отмечалось выше, княжеская власть вообще была несвойственна укладу жизни этого племени.

Если точно следовать рассказу ал-Мас'уди и считать, что в.линана были действительно древнейшим народом, от которого пошли сакалиба, то напрашивается аналогия с названием венеты. В самых ранних источниках венеты выступают как предки славян. Иордан (VI в.) называет венетами этническую общность, к которой принадлежат сплавины и анты (10, с. 120, 142].

Идентификация с венетами предполагает, что источник информации был не славянским, а западным, германским. Мы знаем, что ал-Мас'уди использовал и западные источники. Его рассказ о франках, например, частично основывается на каком-то арабском переводе истории франков, написанной в 328 г.х. (18 октября 939 - 5 октября 940 г.) епископом Годмаром для ал-Хакама II, в ту пору наследника андалусского престола [154, т. 3, с. 67; 291, т. 1, с. 256]. В силу того, что рассказы о франках и сакалиба принадлежат к единому своду, не вижу причин, почему ал-Мас'уди не мог почерпнуть часть сведений о сакалиба из европейских источников или, скорее, их андалусских интерпретаций.

Идентификация в.линана с Veneii может быть подкреплена и графической конъектурой. Вината (Veneti) с долгими гласными весьма близко к в.линана, и не исключено, что какое-либо из этих слов было в первоначальном тексте.

Но, предполагая, что в.линана ал-Мас'уди - Veneii европейских источников, мы сталкиваемся с проблемой имени их правителя. Кто и когда мог пользоваться такой властью над венетами? Можно подумать, что речь идет о Само, но предложить приемлемую графическую конъектуру практически невозможно.

Для того чтобы понять, кем мог быть Мадж.к ал-Мас'уди, следует еще раз обратиться к сведениям, сообщаемым о нем. Мадж.к предстает как правитель, наделенный верховной властью. Все правители сакалиба повиновались ему. После Мадж.ка строй, по которому жили сакалиба, рухнул, и каждым их народом стал править его собственный князь. Дополнительные сведения находим мы в одном из вариантов рукописи: имя Мадж.ка стало потом общим для всех правителей сакалиба.

Мне представляется, что изложенные ал-Мас'уди сведения о царе Мадж.ке относятся к Карлу Великому. Имя Карла стало в славянских языках именем нарицательным для обозначения правителя (король) и в этом смысле общим для многих князей. Походы Карла Великого привели к подчинению многих славянских народов государству франков. Согласно биографу Карла Великого Эйнхарду (род. около 770 г., ум. в 840 г.), Франкскому королевству подчинялись тогда все народы 6* от Вислы до Рейна [87, с. 44]. Но после смерти Карла Великого многие славянские народы перестали подчиняться франкам, и править у них стали их собственных князья.

Сказанное приводит к следующему пониманию фрагмента о Мадж.ке и народе в.линана. Источник информации - какое-то западное сочинение, известное ал-Мас'уди, скорее всего, по андалусским интерпретациям. Сведения источника таковы: славян называли прежде венетами, но ныне каждое племя имеет свое название. Когда-то эти венеты подчинялись одному королю, т.е. Карлу Великому; ему принадлежала верховная власть над их князьями. Король, тем самым, был повелителем венетов. После смерти короля славяне освободились, и каждым их народом стал править его собственный князь. Имя умершего монарха, Карл, стало у славян нарицательным словом, означавшим правителя, и в этом смысле применялось ко многим князьям.

Последний вопрос, связанный с идентификацией Мадж.ка, касается графической конъектуры. Какая ошибка переписчика могла превратить Карла Великого в Мадж.ка? Ответить на этот вопрос однозначно нельзя. С одной стороны, написание Мадж.к может быть попыткой передать слово Magnus, то есть Великий, каковой эпитет добавлялся к имени Карла (Karolus Magnus). В этом случае графической конъектурой станет, скорее всего, Мадж.и или Магн, что недалеко от Мадж.к. Но нельзя исключать, что Мадж, к - искаженное переписчиком написание Карл или Карлух. О возможности искажения свидетельствует хотя бы тот факт, что в каирском издании <Мурудж аз-Захаб> имя Карла Великого пишется Наз.ла [291, т. 1, с. 256]. Представим себе арабское написание Карлух. Если две точки над кафом исчезают, например, по небрежности одного из переписчиков (а в случае с написанием Наз.ла произошло нечто подобное: каф потерял одну точку, став похожим на фа'; впоследствии фа' превратилось в нун), каф становится практически неотличимым от мима. С другой стороны, лам и ха', помещающиеся на конце Карлух, легко спутать с кафом; не следует забывать, что в одной из рукописей пишется не Мадж.к, а Мах.л. Карлух, таким образом, легко могло превратиться в Мар.л или в Мар.к, что весьма близко к Мах.л и Мадж.к.

Перейдем к рассмотрению сведений ал-Мас'уди о правителях сакалиба. Выше уже говорилось, что рассказ о трех правителях сакалиба представляет собой особый фрагмент. Он никак не связан ни с рассказом о Мадж.ке, ни с перечнем народов сакалиба. Отсюда было бы неправомерно приписывать ему западное происхождение; более того, приступая к его анализу, следует учитывать и другую возможность, а именно - что ал-Мас'уди сам скомпилировал в один рассказ сведения о правителях, известные ему по разным источникам.

Первый из правителей сакалиба - 'л.дир. Идентификация этого человека спорна. Некоторые ученые, в том числе современные, воспринимают первые алиф и лам как определенный артикль, читают ад-Дир и видят в князе, носившем это имя, киевского Дира (518, с. 50; 454, с. ХХХШ; 476, с. 106; 358, с. 54; 578, с. 142, 176]. Такая трактовка, однако, представляется абсолютно нереальной. Что заставило ал-Мас'уди включить убитого задолго до него киевского князя в число современных ему правителей? И зачем понадобилось арабам добавлять к иностранному имени определенный артикль? Обычно в арабском языке этого не делается.

Очевидная слабость отождествления 'л.дира с киевским Диром заставила ученых искать другие варианты идентификации. М.Шармуа читал Аддин и интерпретировал это как искаженное написание имени Отгона Великого [58, с. 97]. Т.Левицкий полагал, что речь идет о каком-то князе живших в бассейне Вислы хорватов, которого мусульманские купцы почему-то называли осетинским словом алдар, т.е. правитель [523]. А.П. Ковалевский видел в 'л.дире герцога Лотарингии, которого арабы, по его мнению, называли ал-Дудйар; при этом он исходил из того, что и рассказ о трех правителях сакалиба - западного происхождения [356, с. 71]. Наконец, П.Раткош и особенно А.М.Х. Шбуль возражали против любых попыток отождествления 'л.дир с каким-либо именем, полагая, что под этим словом скрывается название страны или народа [1876, с. 310; 592, с. 185-186 соотв.].

Попробуем установить, кем мог быть 'л.дир. Ал-Мас'уди особо подчеркивает, что в страну, где стоит у власти этот правитель, направляются мусульманские торговцы. Речь, следовательно, идет о стране, с которой мусульманский мир поддерживал тесные торговые отношения. В Центральной и Восточной Европе такому описанию более всего отвечала бы Волжская Булгария, и именно ее правитель Алмуш представляется мне наиболее вероятным прототипом 'л дира. Имя Алмуша ал-Бакри пишет как 'л.м._.и.ръь, что очень близкок 'л.дир. Прийти к такому отождествлению можно и иным путем. К.М. Френ, исследовав татарские исторические предания, пришел к выводу, что Айдар, царь, при котором волжские булгары приняли ислам, - Алмуш, но имя Айдар представляет собой искаженное йылтывар, титул Алмуша [95, с. LVI, прим. 2]. Соглашаясь с ним, А.Зеки Валили Тоган привел несколько вариантов написания йылтывар в рукописях [227, с. 109]. Один из этих вариантов - 'ил.д.б.р - очень близок к 'л.дир.

Каким образом Алмуш стал под пером ал-Мас'уди правителем сакалиба! По всей вероятности, ал-Мас'уди основывается здесь на каких-то сведениях, восходящих к рассказу Ибн Фадлана, где, как показано выше, Алмуш именуется правителем сакалиба. Так как ал-Мас'уди составлял свой рассказ о сакалиба путем компиляции, он мог просто включить туда упоминание о человеке, названном в его источнике малик ас-сакалиба.

Идентификация второго правителя сакалиба представляет собой более трудную задачу. Некоторые ученые принимали одно из написаний - ал-авандж - и видели в нем искаженное имя чешского короля Вацлава I (Венцеслав) [224, с. 49]. Но здесь мы вновь сталкиваемся с неразрешимой проблемой определенного артикля; кроме того, почему Вацлав, известный своими миролюбием и набожностью и провозглашенный святым, изображается у ал-Мас'уди как воитель, ведущий борьбу с франками и ромеями? <В этом царе-воителе, - писал И.Лелевель, - нельзя видеть упоминаемого вновь короля чешских дулебов, набожного церковного псалмопевца. Это совсем другой человек, какой-нибудь вождь хорватов или язычников-нарентан, способный вести войну с ромеями, франками и лангобардами> [518, с. 50]. Пытаясь спасти эту идентификацию, Л.Хауптманн заявил, что фраза о войнах относится не к чехам, а к венграм [476, с. 109], но его поправка не была принята ученым миром. Другую аналогию с именем какого-либо правителя первой половины X в. найти сложно, и многие ученые пришли к заключению, что речь идет не об имени, а о географическом названии. Й.Маркварт, а впоследствии Т.Левицкий предлагали чтение малик ал-ифраг или малик ал-фараг, то есть правитель Праги, король Чехии [540, с. 100,142; 524, с. 356]. А.П. Ковалевский читал малик ал-ифрандж, но ифрандж в его трактовке означало не франков, а франконцев, которые в начале X в. боролись с германскими королями за свою независимость [356, с. 71].

Оставим на некоторое время второго правителя и перейдем сразу к третьему. Идентификация малик ат-турк (правитель тюрок) не вызывает сомнений. Речь идет о венграх, которые в первой половине X в. уже жили в Паннонии. <Тюрками> называли венгров многие современные ал-Мас'уди авторы - Константин Багрянородный [14, с. 158/59 и далее], неизвестный андалусский географ, упоминание которого о <городе М.рава> рассмотрено выше, Мутаххар ал-Макдиси [144, с. 65], Ибрахим Ибн Йа'куб [232, с. 332]. В описании северных народов венгры именуются <народом из тюрок>. Идентификация венгров с ат-турк данного фрагмента не противоречит сведениям об ат-турк, которые дает ал-Мас'уди. Завоевание венграми Паннонии и покорение ими славян стало причиной появления в источнике ал-Мас'уди фразы о том, что ат-турк - сильнейшие из сакалиба. Что касается упоминания автора о красоте <тюрок> (венгров), то аналогичную фразу можно найти, например, в описании северных народов [313, с. 588; 175, ар. текст, с. 22].

Вернемся теперь ко второму правителю. Из того, что ал-Мас'уди говорит сначала о царе волжских булгар, а затем -- о правителе венгров, можно сделать вывод, что он повествует не о государях сопредельных стран, а о наиболее известных монархах своей эпохи, которых, с его точки зрения, можно было охарактеризовать как повелителей сакалиба. Речь, таким образом, идет о каком-то достаточно хорошо известном мусульманам властелине. Ал-Мас'уди сообщает о нем и некоторые конкретные сведения: он воюет с румийцами, франками и ан-нукбард. Какой смысл вкладывается при этом в понятие ан-нукбард, установить непросто, так как оно может быть искаженной формой названия ан-пубард, лангобарды, или ан-нукарда, т.е. unguri, мадьяры; обе формы встречаются в <Мурудж аз-Захаб> {291, т. 1, с. 255 и т. 1, с. 125 соотв.]. Сравнение данного фрагмента с более поздними источниками не только не проясняет, но еще более запутывает ситуацию. У ал-Бакри фраза о войнах относится ко всем сакалиба [232, с. 340], а Йакут, цитируя ал-Мас'уди, говорит только о войнах с румийцами36.

Таким образом, малик ал-ф.р.н.дж - достаточно известный правитель, ведущий войны с Византией и, возможно, с франками и ан-нукбард. Переменных в этом уравнении слишком много, и дать четкую однозначную идентификацию невозможно. Как представляется, описание ал-Мас'уди может относиться к двум людям. Один из них - киевский князь. Слово ф.р.н.дж в этом случае следовало бы интерпретировать как <варяги>, а историческая ситуация выглядела бы следующим образом: под войной между ал-ф.р.н.дж и румийцами подразумеваются походы киевских князей на Византию, о которых ал-Мас'уди, судя по его произведениям, знал [135, с. 140-141], под войнами с ан-нукбард - войны киевских князей с кочевыми племенами. Что касается известий о войнах с франками, то, по мысли ал-Мас'уди, русы предпринимали морские походы против европейских стран; например, известие андалусцев о нападении неких язычников (ал-маджус) на побережье мусульманской Испании ал-Мас'уди трактует в том смысле, что нападавшими были русы [291, т. 1, с. 101].

Другая возможная идентификация - с правителем болгар. У ал-Мас'уди болгары предстают как весьма воинственный народ. В <Мурудж аз-Захаб> сообщается, что правитель ал-булгар посылает свои отряды против Константинополя, Рима, Андалусии, земель франков и галисийцев [291, т. 1,с. 113-114]. В этом рассказе, правда, сливаются воедино сведения сразу о нескольких народах. Правитель ал-булгар принимает ислам во времена халифа ал-Муктадира, затем идет войной на Константинополь, а после этого его отряды доходят до Андалусии. В образе царя ал-булгар причудливо соединяются черты правителя волжских булгар Алмуша, к которому при ал-Муктадире в 921-923 гг. ездило посольство Ибн Фадлана, в том числе и для наставления в вере, царя дунайских болгар Симеона, чьи войска в 924 г. стояли у стен Константинополя, и вождей венгров, предпринимавших рейды на европейские страны и мусульманскую Испанию. К этому фантастическому, но вполне реальному для ал-Мас'уди <собирательному образу> могла относиться фраза о войнах с румийцами, франками и ан-нукбард: борьба с румийцами - войны между дунайскими болгарами и Византией, с франками - походы венгров на европейские страны, с ан-нукбард - набеги венгров же на Италию (если речь идет о лангобардах) или войны дунайских болгар с кочевниками из причерноморских степей (если речь идет о тюрках). Наиболее вероятной графической конъектурой в этом случае было бы ал-бургар37, под каким именем дунайские болгары выступают в <Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф> [135, с. 6, 67, 182].

Таким образом, три правителя сакалиба - Алмуш, киевский князь или царь дунайских болгар и правитель венгров. Такая компиляция появилась на основе неверных сведений или ошибок ал-Мас'уди. Сведения об Алмуше восходят к какой-то, если судить по написанию имени царя, искаженной передаче рассказа Ибн Фадлана. При этом ал-Мас'уди, видимо, включил это упоминание в свой трактат чисто механически, так как он не идентифицирует 'л.дира с правителем волжских булгар. Фраза о войнах малик ал-ф.р.н.дж составлена ал-Мас'уди и отражает его собственные представления о походах русов, дунайских болгар или венгров. Рассказ о <правителе тюрок> появился, скорее всего, под влиянием сведений о завоевании венграми Паннонии и покорении ими славян. Надо заметить, что представления ал-Мас'уди о венграх были весьма смутны, ибо их походы в Европе он приписыва-ет то объединенным силам венгров, башкир и печенегов [291, т. 1,с. 127], то, как отмечено выше, дунайским болгарам [291, т. 1, с. 114]. Такие расхождения можно объяснить единственно тем, что ал-Мас'уди опирался на разные источники и механически компилировал их данные. Думается, что и в данном случае ал-Мас'уди следует за своими источниками. Имея сведения, что тюрки/венгры сильнее славян и подчинили их себе, он изображает их сильнейшим народом сакалиба.

Несколько фрагментов, на примере которых можно видеть, какое понятие имел ал-Мас'уди о сакалиба, обнаруживаются и в <Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф>. Весьма интересны упоминания о сакалиба, живших в бассейнах крупных рек. В одном фрагменте ал-Мас'уди сообщает, что сакалиба, а также другие северные народы живут на реке Тана'ис, текущей с севера на юг и впадающей в море Бунтус, т.е. в Черное море, Понт [135, с. 67]. Идентификация этой реки весьма затруднительна, так как сведения ал-Мас'уди о ней противоречивы. В <Мурудж аз-Захаб> ал-Мас'уди упоминает о реке Б.т.нан.с, несомненно, тождественной с Тана'ис <Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф>, но она впадает не в море Бунтус, а в море Майутис, то есть в Азовское море, Меотиду [291, т. 1, с. 72]. Понятия о Черном и Азовском морях тоже различны. В <Мурудж аз-Захаб> ал-Мас'уди сообщает, что моря Бунтус и Майутис сообщаются между собой, а далее пишет, что они, по-видимому, представляют собой единое море, а под названиями Бунтус и Майутис он далее будет разуметь оба [291, т. 1, с. 75]. В <Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф> ал-Мас'уди пишет о том же совсем по-иному: Майутис - не море, а озеро, сообщающееся с Бунтусом. В то же время о тождественности Бунтус и Майутис ал-Мас'уди говорит уже менее уверенно, замечая лишь, что находятся люди, полагающие, что озеро Майутис и море Бунтус - одно и то же море [135, с. 67].

Приведенные выше сведения показывают, что путаница у ал-Мас'уди возникает в связи с его интерпретацией материала. Греческие названия рек и морей указывают на то, что первоисточник информации следует искать в греческой географии. Придя к этому выводу, мы без труда распознаем начальные сведения ал-Мас'уди: Дон (Тана'ис) впадает в Азовское море (Меотида, Майутис). Но у ал-Мас'уди этот рассказ приобретает со временем другое звучание, и река в его изображении впадает не в Майутис, а в Бунтус. Далее ал-Мас'уди сообщает, что Тана'ис вытекает на севере из большого озера [291, т. 1, с. 72]. Такая информация совершенно неприменима к Дону, но объяснима, если говорить о Днепре. Выше отмечалось, что средневековые географы судили о течении рек по маршрутам купцов. Путь <из варяг в греки> по Днепру наверняка был известен мусульманским авторам. Некоторые купцы-русы начинали свой путь в Константинополь от Ладожского озера. Именно путь от Ладоги до Черного моря породил, как представляется, идею о существовании реки, текущей из большого озера с севера на юг и впадающей в Черное море. Ал-Мас'уди, видимо, пытается отождествить ее с известным ему по письменным, восходящим к греческим источникам Тана'исом, и в его изложении появляется фантастическая река, сочетающая в себе черты Дона и Днепра. Заметим, что в сакалиба, помещенными на берега Тана'иса, т.е. фактически Днепра, следует, разумеется, видеть славян Киевской Руси.

Другая река тоже впадает в море Бунтус; она называется Д.н.б.х, или, на <языке сакалиба> (би-с-саклабиййа), М.лава. На этой реке живут нам.джин и м.рава из сакалиба', на ней же поселились принявшие христианство бургары [135, с. 67]. К описанию этой реки ал-Мас'уди возвращается в другом месте; на этот раз он упоминает о реке, именуемой на <языке сакалиба> (би-с-саклабиййа) Д.наби, на которой живет много сакалиба, болгар и других северных народов [135, с. 183].

Звуковое сходство, а также упоминание о болгарах определенно указывают на то, что под упомянутой рекой подразумевается Дунай. Это название с легкостью просматривается в форме Д.иаби. Огласовка над долом неизвестна, однако если читать Дунаби, мы получим слово, близкое к старославянскому Доунавъ*. Окончание би вряд ли может служить аргументом против, ибо таким образом арабы иногда передавали славянское <в>; название русского города Турова ал-Идриси пишет как Туруби[128,с. 903,904,912; 147, т. 2, с. 193-196; 357, с. 128]. Большие трудности возникают с другим словом, которым у ал-Мас'уди сакалиба называют Дунай. Явные различия в названии подсказывают, что М.лава - не сам Дунай, а скорее один из его притоков. Из

5 3а*. 101

всех притоков Дуная по звуковому сходству более всего подходит Мла-ва в Сербии, впадающая в Дунай немного западнее Браничева, однако сказать, почему река, на которой живут немцы (нам.джин), мораване (м.рава) и болгары, называется по имени притока, не имеющего к ним никакого отношения, сложно. В то же время других возможных идентификаций мы тоже не находим. Интересна гипотеза М.Й. Де Гуйе, предлагавшего считать М.лава искажением от Мурава, т.е. Морава (в Чехии) [135, с. 6,npHM./>]w. В смысловом отношении такое чтение лучше подходит к контексту; если принять эту поправку, появление слова М.лава следует объяснять не ошибкой переписчика, а неправильной записью со слуха.

Упоминание о нам.джин и м.рава наводит на мысль о том, что данный фрагмент связан с перечнем племен сакалиба в <Мурудж аз-Захаб>. По всей вероятности, мы имеем дело с продолжением рассказа славянского информатора, вернее, с другой его частью, где рассказывается о местах проживания различных народов. Реки информатор называет по-славянски, и следует отметить, что источник ал-Мас'уди, а затем и он сам сообщают, что так они именуются на <языке сакалиба>.

Изложенные выше материалы позволяют, кажется, сделать некоторые общие замечания о представлениях ал-Мас'уди о сакалиба. Их определяющая черта - то, что они сложились не на основе личных наблюдений, а под влиянием источников. Используя источники, ал-Мас'уди часто неверно интерпретировал содержавшуюся в них информацию; отсюда появление в его географии фантастических образов, таких, как булгар (волжские булгары, дунайские болгары и венгры), или Тана'ис (Дон/Днепр). То же самое можно сказать и об употреблении понятия сакалиба. Ал-Мас'уди соединяет все фрагменты, которые в его источниках имеют отношение к сакалиба, но делает это механически, часто не понимая смысла. Описание славяно-германского региона становится под пером ал-Мас'уди рассказом о сакалиба; сходным образом правители, установившие свою власть над славянами (Карл Великий, правитель венгров, царь дунайских болгар или киевский князь), а также малик ас-сакалиба Алмуш причисляются к правителям сакалиба. Ал-Мас'уди, таким образом, применяет название сакалиба не только к славянам, однако это вызвано не его манерой употреблять слово сакалиба в расширенном значении, а многочисленными ошибками в интерпретации материалов, проверить правильность которых он не мог; такие ошибки совершает он и в других местах. В то же время там, где ал-Мас'уди не полагается полностью на свои источники, он употребляет слово сакалиба в значении <славяне>. Примером тому может служить описание Днепра. Рассказывая о реке Тана'ис, ал-Мас'уди в то же время наделяет ее описанием Днепра. Помещая на Днепр сакалиба, ал-Мас'уди применяет это название к славянам Киевской Руси.

7. Лл-Истахри (ум. после 951 г.) и Ибн Хаукал (писал в 988 г.)

Географические трактаты ал-Истахри <Книга путей и государств> (<Китаб Масалик ал-Мамалик>) и Ибн Хаукала <Облик земли> (<Сурат ал-Ард>) весьма близки друг к другу. Ал-Истахри в основном воспроизводит сведения более раннего географа ал-Балхи (род. около 849/ 50 г., ум. в 934 г.); Ибн Хаукал копирует большую их часть, добавляя от себя некоторые новые данные. Поэтому при анализе сведений о сакалиба у этих авторов необходимо всякий раз определять, какие данные принадлежат ал-Истахри, какие - Ибн Хаукалу.

Сведения о сакалиба у ал-Истахри довольно скудны. Описания сакалиба нигде не дается. Единственная фраза, посвященная сакалиба, гласит, что протяженность их страны - около двух месяцев пути в длину и приблизительно столько же в ширину [219, с. 10; ср.: 279, с. 24]. Ал-Истахри, очевидно, не располагал рассказами путешественников, побывавших в землях сакалиба; отсюда судить о том, какой смысл вкладывается в понятие сакалиба, можно только по географической локализации.

В силу того, что ал-Истахри упоминает о сакалиба в основном мимоходом, точно установить смысл этого названия в его произведении удается не всегда. Яснее всего упоминание о сакалиба во фрагменте, посвященном определению протяженности земли с севера на юг. Воображаемая линия, соединяющая северную оконечность земли с южной, начинается у Окружающего моря, проходит через земли Гога и Магога, затем за страной сакалиба ('ала захр ас-сакалиба), потом пересекает земли сакалиба и внутренних болгар (Булгар ад-Дахила) и идет к румийцам, а оттуда - в Сирию, Египет и далее на юг [219, с. 7; ср.: 279, с. 21]. Понятие <внутренние болгары>, как верно отмечали Д.А. Хвольсон и Й.Маркварт, означает дунайских болгар [27, с. 83; 540, с. 517-518], ибо сам ал-Истахри говорит впоследствии, что внутренние болгары -христиане [219, с. 226]. Понятие ард Булгар ад-дахила еа-с-сакалиба Маркварт интерпретировал как <Дунайская Болгария>, полагая, что Булгар ад-дахила и сакалиба - взаимозаменяемые понятия [540, с. 517]. Такая трактовка вызывает сомнения40, хотя совершенно бесспорно, что сакалиба данного фрагмента -? северные соседи Византии.

Аналогичную информацию о сакалиба ал-Истахри излагает и в другом фрагменте, где описывает пределы христианских земель. Христианские народы обозначаются здесь словом рум", а пределы их владений простираются с запада на восток через земли галисийцев, франков, Рим, Афины и Константинополь, а затем далее к стране сакалиба. Но в более узком смысле рум - византийцы. Ал-Истахри вводит понятие <чистокровные Рум> (ар-Рум ал-махд); они живут между Римом и сакалиба. Здесь мы вновь видим продолжение той же линии Рим- Константинополь- пределы земель сакалиба [219, с. 8; 279, 5* с. 23]. В обоих случаях сакалиба - население страны, пределы которой начинались за границами Византийской империи, прежде всего славянские племена Греции и Македонии, а также славяне Болгарии.

Как соседи Византии сакалиба изображены и на входящей в состав трактата ал-Истахри карте Средиземноморья. Они - ближайшие соседи Константинополя, далее помещаются русы, Булгар, Сарир, аланы и франки [180. карта VII, лист 41Ь]. В таком размещении народов на карте отразилось, очевидно, представление ал-Истахри о сакалиба как о самых близких соседях Византийской империи.

Обратимся теперь к географии Ибн Хаукала. Ибн Хаукал довольно пунктуально переписывает сведения ал-Истахри, и все рассмотренные выше фрагменты можно найти и в его трактате. Следуя за ал-Истахри, Ибн Хаукал сам помещает сакалиба к северу от Византии, вместе с кочевавшими в причерноморских степях башкирами и печенегами [279, с. 181]. Но в одном из фрагментов Ибн Хаукал излагает свои собственные понятия о сакалиба, Важность этого фрагмента такова, что его целесообразно привести целиком.

<Не одна в Андалусии мастерская тираза12, и изделия их вывозятся в Египет, а некоторые иногда - и в самые дальние пределы Хорасана и в другие земли. Известный предмет вывоза Андалусии - невольники: красивые девушки и юноши, порабощенные в стране франков {Ифранджа) и Галисии (Джилликийа), а также евнуш-сакалиба. Все скоп-цы-сакалиба в мире привозятся через Андалусию, а оскопляют их тогда, когда они приблизятся к ней; делают это купцы-иудеи. Сакалиба -народ из потомков Яфета. Живут они в стране протяженной и обширной. Хорасанские гази проникают туда со стороны Булгара. Если сакалиба берут в плен в тех краях, то они остаются неоскопленными, как были, и целостность их тел сохраняется. Страна сакалиба протяженна и просторна. Залив, исходящий из Окружающего моря в земле Гога и Магога, пересекает ее, затем течет на запад к Трапезунду, а затем к Константинополю. Страну их разделяет он на две части. На одну половину (по длине) делают набеги хорасанцы, приходящие туда, на другую, северную, делают набеги андалусцы со стороны Галисии {Джилликийа), земель франков {Ифранджа) и лангобардов (ал-Упкубарда), а также Калабрии (Калаурийа). Из пленения ими людей в тех краях многое продолжается и ныне> [279, с. 105-106]43.

Данный фрагмент основывается на географических воззрениях, согласно которым Окружающее море (океан) соединяет со Средиземным пролив, протянувшийся от Крайнего Севера до Константинополя. Автором этой концепции был, скорее всего, ал-Балхи. Отдельные ее элементы можно встретить у ал-Истахри*1, но законченный вид идея пролива приобретает именно у Ибн Хаукала45. Что представляет собой этот пролив? Чтение фрагментов целесообразно дополнить изучением составленной Ибн Хаукалом карты мира [279, карта между с. 16 и 17]. Мы видим на ней широкий водный путь, пересекающий земли сакалиба и приходящий к Трапезунду, а оттуда - к Константинополю. При этом в местности, указанной как страна сакалиба, от пролива отделяется большой рукав, идущий в сторону земель русов, булгар, буртасов и хазар и заканчивающийся неозначенным морем. Думается, такие сведения можно интерпретировать лишь одним образом. Речь идет о крупных реках Восточной Европы. <Рукав>, идущий от русов к хазарам и впадающий в море, - Волга, сам пролив - Днепр и тот путь, который купцы проделывали, добираясь до его истоков. Вся эта картина основана, очевидно, на сведениях о торговле купцов-русов на пути <из варяг в греки> и, возможно, в конечном счете восходит именно к их рассказам. В древнерусских географических представлениях истоки Днепра и Волги находились в одной местности- Оковском лесу. <Днъпръ... потече из Оковьскаго леса, - читаем мы в "Повести временных лет", - и поте-четь на полдне. <...> Ис того же лъса потече Волга на въстокъ, и въте-четь семьюдесять жерелъ в море Хвалиськое> (то есть Хазарское, Каспийское море) [19, с. 11-12]. Ибн Хаукал, видимо, располагал какими-то сведениями о плаваниях русов по Днепру и Волге. О Волге он пишет много, называя ее даже <рекой русов> [279, с. 22]; днепровский путь был ему известен менее. Но, исходя из наших знаний о плаваниях купцов-русов, мы можем объяснить, почему Ибн Хаукал представляет дело именно таким образом. От Балтийского моря и Ладоги купцы по небольшим рекам добирались до верховий Волги и Днепра и направлялись, соответственно, в Волжскую Булгарию и Византию. Зная об этом, Ибн Хаукал чертит карту рек таким образом, что Волга и Днепр смыкаются. С чисто географической точки зрения, такой рисунок - нонсенс, но представление Ибн Хаукала приобретает смысл, если мы предполагаем, что он знал, что из определенного места одни купцы-русы идут по Волге, другие - по Днепру. Далее, завершаясь у Трапезунда, то есть на Черном море, путь по Днепру начинался у моря Балтийского, то есть у части Окружающего моря. Создавалась, таким образом, иллюзия прямого водного пути из Балтийского моря в Черное, и именно этот водный путь, как представляется, имеет в виду Ибн Хаукал, говоря о проливе, идущем от Окружающего моря к Константинополю.

Таким образом, пролив, о котором говорит Ибн Хаукал, следует идентифицировать с днепровским водным путем (аналогию ему составляет Тана'ис ал-Мас'уди). Но, по словам восточного географа, пролив пересекает страну сакалиба, деля ее на две части. Отсюда сакалиба следует идентифицировать с народом, живущим по берегам Днепра, в стране, откуда приходят русы. Здесь возможна только одна идентификация - славянские племена Руси. Далее, если судить по карте, земли сакалиба простираются вплоть до границ рум (в данном случае под этим названием понимаются все европейские христианские народы).

Но такой вывод немедленно наталкивается на возражение. У Ибн Хаукала андалусцы совершают набеги на страну сакалиба со стороны Франции, Галисии и Италии. Именно это высказывание побудило Р.П.А. Дози, Э.Леви-Провансаля и следующих за ними ученых считать, что слово сакалиба означало (как у Ибн Хаукала, так и удругих авторов) невольников из Европы вообще [455, т. 3, с. 59; 522, т. 2, с. 123-124]46. Действительно, о набегах людей, именовавших себя андалусцами, на указанные Ибн Хаукалом страны мы знаем и по другим источникам, но утверждать, что из этих рейдов охотники за рабами приводили славянских невольников, нельзя. Невольники из Галисии - пленники андалус-цев, взятые ими в войнах против христиан северной Испании, невольники из Франции и страны лангобардов - пленники андалусских пиратов из Фраксинетума'". Что касается невольников из Калабрии, то их могли ввозить и пираты из Фраксинетума и арабы с Крита, потомки переселенцев из Андалусии, изгнанных из Кордовы ал-Хакамом I (796- 822) после <мятежа в пригороде> 818 г.48; они тоже занимались морским разбоем. Об этих пиратах в мусульманском мире хорошо знали, и Ибн Хаукал, по-видимому, говорит именно о них. Налицо, таким образом, противоречие с предложенной нами географической локализацией.

Как объяснить это противоречие? Думается, что противоречие следует видеть не между локализацией сакалиба и сведениями о набегах андалусцев, а между различными частями сочинения Ибн Хаукала. С одной стороны, сакалиба у Ибн Хаукала четко отделяются от невольников, приводимых из Галисии и Франции. Последних Ибн Хаукал не называет сакалиба; в том же фрагменте испанские христиане именуются рум [279, с. 106]. С другой стороны, перечисляя привозимые из Магриба товары49, Ибн Хаукал вновь упоминает о невольниках-сака-либа, о которых пишет: они - из страны сакалиба, а привозят их через Андалусию [279, с. 94]. Таким образом, Ибн Хаукал говорит в одном фрагменте о двух разных явлениях - ввозе невольников-сякйлыбя из <страны сакалиба> и ввозе невольников, не называемых сакалиба и подходящих более под категорию рум, из Франции, Италии и земель лангобардов. Но почему он делает это? Судя по географии Ибн Хаукала, сведения о Европе были у него крайне скудны: никаких описаний европейских стран мы в трактате <Сурат ал-Ард> не находим. Ибн Хаукал отличает сакалиба от европейских христиан, но о Европе (и о работорговле в ней в частности) он осведомлен очень слабо - тем более, что в Европе поставкой невольников в Андалусию занимались в основном иудеи, а источники информации у Ибн Хаукала были мусульманские. Будучи лишен информации о Европе, Ибн Хаукал мог объяснить появление невольников-агкалкба в Андалусии единственно на основе имевшихся у него сведений, иначе говоря, предположив, что андалусцы проникают в земли сакалиба и охотятся там за невольниками. Ибн Хаукал, таким образом, действительно ошибается, но ошибка его состоит не в том, что название сакалиба он якобы применяет к ла-тиноязычным жителям Европы, а в том, что он отождествляет набеги андалусцев на соседние страны с работорговлей, в результате которой в Андалусию поступали невольники.

На другую половину земель сакалиба, по словам Ибн Хаукала, совершают набеги хорасанские гази. История этих набегов будет проанализирована ниже (см.: часть III, гл. 1). Представляется, что гази следовали по маршрутам купцов, отправлявшихся из Булгара, то есть двигались по Оке или по пути из Булгара в Киев. На этих путях они встречали славян, прежде всего кривичей и вятичей, которые в IX-X вв. активно заселяли Рязанскую землю [373, с. 121-124; 346, с. 198-200].

Подведем итоги. У ал-Истахри название сакалиба, там, где можно определить его значение, употребляется применительно к славянам на Балканах. Ибн Хаукал следует за ним, но представляет и свою собственную географическую концепцию, в которой название сакалиба применяется к славянам Руси. Таким образом, на основании рассмотренных случаев можно заключить, что у ал-Истахри и Ибн Хаукала название сакалиба применяется к славянам.

Я. Ибн ХаМан (987/88-1076)

Ибн Халдун (1332-1406) рассказывает, не уточняя, правда, даты, что к андалусскому халифу 'Абд ар-Рахману III (912-961) прибыли однажды послы европейских государей, в том числе и посланцы царя сакалиба (малик ас-сакалиба) Хуту [277, т. 4, с. 143; ср. 41, т. 1, с. 235]. Эти же сведения приводит и Ибн 'Изари, который говорит только о посольстве правителя сакалиба Хуту, но зато называет дату - 342 г.х. (8 мая 953 - 6 мая 954 г.) [105, т. 2, с. 218]. Хуту, без сомнения, следует отождествить с германским королем Отгоном I Великим, направившим тогда в Кордову посольство Иоанна Горцского.

Приводимые Ибн 'Изари и Ибн Халдуном сведения восходят, по всей вероятности, к трактату Ибн Хаййана <ал-Муктабис>, на котором в значительной степени основываются оба автора в рассказе об Андалусии. К сожалению, <ал-Муктабис> дошел до нас не полностью, и та часть трактата, в которой должно было бы находиться сообщение о посольствах, не сохранилась. Проверить, каким образом Оттон Великий был назван правителем сакалиба, нет, таким образом, никакой возможности. Хотелось бы, однако, обратить внимание на два немаловажных обстоятельства, указывающих на возможность путаницы. В одном дошедшем до нас фрагменте <ал-Муктабиса> Ибн Хаййан называет преемника Отгона Великого, Оттона II (973-983), малик ал-ифрандж (король франков), а не малик ас-сакалиба [276, с. 169, 182]50, а в другом отрывке, известном нам через посредство Ибн ал-Хатиба (1313-1374), отделяет сакалиба от немцев, правитель которых именуется у него сахиб ая-аямапиййип [151, с. 219]SI. Ибрахим Ибн Йа'куб, который дважды встречался с Отгоном Великим, называет его не малик ас-сакалиба, а малик ар-рум [36, с. 7; 232, с. 334]. К тому же в Андалусию прибывали, кажется, и посольства от сакалиба-спаът, из Чехии52.

9. Ибрахим ар-Ракик ал-Кайравани (ум. после 1027 г.)

Произведение Ибрахима ар-Ракика дошло до нас лишь в виде отдельных отрывков, и судить о том, как он представлял себе сакалиба, можно только по одному фрагменту, донесенному до нас ал-Маккари (ум. в 1631 / 32 г.). Этот фрагмент, однако, имеет большую важность для понимании истории сакалиба, и потому его целесообразно привести полностью.

<Жители Андалусии непрестанно ведут войны во имя ислама и борются с народом из окружающих их многобожников, называемым галисийцами (джаяалика). Те соседят с их землями от запада до востока. Они - люди сильные, красивые, с приятными лицами. Большинство рабов [андалусцев] красивой и приятной внешности - из них. Дороги между ними (андалусцами и галисийцами. -Д.М.) нет. Война между ними ведется постоянно, если не заключается перемирие. На востоке [андалусцы] воюют с народом, именуемым франками (фаранджа). Они (франки.-ДМ)- самый грозный из всех их (андалусцев. - Д.М.) врагов, ибо они образуют сильный народ и живут в многочисленных, широких, больших, густо застроенных и населенных странах, именуемых "Большой землей" (ал-Ард ал-Кабира). Они многочисленнее галисийцев, храбрее их, могущественнее и сильнее; кроме того, они могут выставлять более сильные войска. Этот народ ведет войну с живущим по соседству с ним народом сакалиба по причине различия в религии. [Франки] захватывают сакалиба в плен и продают этих невольников в Андалусию. [Рабов-сакалиба] там (в Андалусии. -ДМ.) много. Иудеи, живущие под покровительством франков и в их стране, а также в приграничных районах (сагр) мусульман, примыкающих к их землям, оскопляют \ра6ов-сакалиба] для франков. Оскопленные [рабы-сй-калиба] вывозятся оттуда в другие земли. Некоторые мусульмане в тех местах научились оскоплять [рабов] и стали делать это, считая такие действия для себя разрешенными> [41, т. 1, с. 92]..

Слова ар-Ракика подтверждают сделанный во Введении вывод о том, что в понятии средневековых мусульманских авторов слуги-оякл-либа - выходцы из народа, именуемого сакалиба. Для идентификации сакалиба данного фрагмента важнейшее указание - различие в вере между франками и сакалиба. Сакалиба, о которых говорит ар-Ракик, - не христиане, как франки; из этого следует, что их надо искать среди языческих народов. Аналогия с норманнами маловероятна, ибо те назывались в восточных источниках маджус или урдуманиййуп, а кроме того, их никогда не брали в плен в большом числе. Нарисованная ар-

Ракиком картина как нельзя лучше подходит под германское наступление на восток, в ходе которого христиане (франки, а затем немцы) воевали с язычниками-славянами. Исходя из этого, полагаю, что ар-Ракик подразумевает под сакалиба славян-язычников из района славяно-германского пограннчья.

10. Ал-Идриси (1100-1165)

География ал-Идриси <Отрада страстно желающего пересечь мир> (<Нузхат ал-Муштак фи Ихтирак ал-Афак>) нацелена на определение месторасположения различных городов и стран, и этнонимы встречаются в ней сравнительно редко. Название сакалиба употребляется только в рассказе о Далматии, где автор указывает этническую принадлежность населения приморских городов. Далматии ал-Идриси посвящает два рассказа [128, с. 767-769 и 790-792]. В первом из них сакалиба отделяются от далматии, во втором - от банадика. Смысл понятия бапади-ка ясен - речь идет о венецианцах. С далматии дело сложнее. Из городов, которые мы можем четко идентифицировать, далматии составляют население Задара, Трогира, Сплита, Рагузы и Котора. Константин Багрянородный сообщает, что жители некоторых прибрежных городов Далматии - Декатер (Котор), Раусия (Рагуза). Апалафа (Сплита), Тетрангурина (Трогир) и Диадор (Задар) - являются потомками римлян и еще называют себя римлянами [14, с. 113]. Известия Константина Багрянородного относятся к более раннему времени, чем рассказ ал-Идриси, но латинский элемент в Далматии к середине XII в., конечно, сохранялся. Судя по всему, слово далматии означает у ал-Идриси латиноязычное население далматинских городов.

Сакалиба составляют население следующих городов: Сина, Кх.тил .-ска, Д.г.вата, Ш.с.г.ну (с межзубным с) и Антибару. Некоторые из этих городов узнать довольно легко. Сина - нынешний Сень (Senj). После разгрома в начале VII в. Сень надолго обезлюдел. Латинского населения там не было, но остатки города заняли хорваты. К моменту, когда писал ал-Идриси, Сень был уже населен; первое упоминание об этом городе в источниках относится к 1116 г. [500, с. 108].

Название Ш.с.г.ну [128, с. 769] не поддается идентификации, но в другом месте ал-Идриси, повествуя о Далматии, упоминает о городе 'с.т.г.ну [128, с. 791]. Графическое сходство форм Ш.с.г.ну и 'с.т.г.ну очевидно, и, видимо, речь идет об одном и том же городе, название которого в различных источниках ал-Идриси было написано по-разному. Название 'с.т.г.ну следует читать как Штату, т.е. Стагнон или Stamnes, современный Стон. Константин Багрянородный упоминает Стагнон как крепость в стране славянского племени захлумян [14, с. 151], и есть основания предполагать, что население городка уже тогда было славянским. При этом все время, от середины X в. (время написания книги Константина Багрянородного) до середины XII в. (время составления трактата ал-Идриси), Стон принадлежал славянским правителям, за исключением лишь краткого периода 1018-1040 гг., когда он входил в число владений Византии [500, с. 251].

Идентификация города Д. г. вата непроста. Ал-Идриси помещает его между Задаром и Шибеником [128, с. 768]. ЙЛелевель считал, что речь идет о Драчеваце [518, с. 112], но звуковое сходство слишком незначительно. Окончание г.вата следует, видимо, интерпретировать как г.рата, передачу славянского град. Так рассуждал П. А. Жобер, французский переводчик ал-Идриси [142, т. 2, с. 267], однако его идентификация с Новиградом вызывает сомнения. Ал-Идриси сообщает, что Д.г.вата - важный и крупный город (ка'ида), но применимо ли это к Новиграду, который впервые упоминается в источниках в 1206 г. [500, с. 160-161], т.е. значительно позже составления географии ал-Идриси? Думается, правомернее говорить о Биограде, расположенном на адриатическом побережье между Задаром и Шибеником. В графическом отношении форма Д.г.вата весьма близка к возможному исходному Биграта. Биоград входил в число владений Хорватии. Константин Багрянородный говорит о нем как о населенной крепости, находящейся в крещеной Хорватии [14, с. 139]. Уже в XI в. Биоград был довольно важным портовым городом, а с 1018 г. -резиденцией хорватских королей [500, с. 165]. Такой город ал-Идриси вполне мог назвать <важным и крупным>. В городе, разумеется, было славянское, т.е. хорватское население.

К.с.тил.с.ка ал-Идриси характеризует как маленький городок [128, с. 768]. Его название близко к caslellesco - <похожий на замок>. В этом отношении кажется вполне вероятным предположение Г.Шкриванича о том, что речь идет о Стариграде [176, с. 18]. Стариград был обнесен укреплениями [500, с. 135], и это согласуется с гипотетическим названием Caslellesco или Castellesca. К сожалению, у нас нет никаких сведений относительно этнического состава населения Стариграда в описываемую эпоху, и проверить показание ал-Идриси или сравнить его с чем-либо мы не можем.

Последний город, в котором ал-Идриси помещает сакалиба, - Антибару, т.е. Антибари, нынешний Бар в Черногории. В то время, когда писал ал-Идриси, Бар входил в состав славянского государства Дукля [372, с. 30; 345, с. 179; 352, с. 326 и далее]. Естественно полагать, что в нем была значительная славянская община.

Разбор употребления названия сакалиба в трактате ал-Идриси подводит нас к важному внутреннему рубежу настоящего исследования. Ал-Идриси - последний из восточных географов, использовавших оригинальные сведения, почерпнутые непосредственно из первоисточников. Более поздние авторы основывались уже на компиляциях своих предшественников. В следующей главе мы рассмотрим эволюцию понятия сакалиба при его переходе из одной компиляции в другую.

Примечания

1 Конъектура Де Гуне кажется вероятной по следующим соображениям. В начертании обоих слов первая и третья графемы, т.е. каф и долгий алиф, - общие; отсюда можно предположить, что именно они были в исходном варианте текста. Графемы 6а' и нун в слитном написании отличает друг от друга лишь положение точки, но точки в восточных рукописях часто ставятся не на место. Вопрос с последней графемой весьма интересен. На письме дал практически невозможно превратить в нун, а нун - в дал. Отсюда невозможно, чтобы дал или нун стояли в исходном варианте; обе эти формы скорее производные, восходящие к какому-то общему источнику. Именно зай, как никакая другая графема, может быть исходным написанием, давшим в разных версиях дал и нун.

2 Из специалистов, занимавшихся изучением материалов описания, такой точки зрения придерживались Б.Н. Заходер, А.П. Новосельцев и Т.Левицкий [347, т. 1, с. 49; 377, с. 380; 228, т. 2, ч. 2, с. 12 соотв.]. Й.Маркварт, возводя сведения описания к ал-Джарми, считал, что Ибн Ростэ позаимствовал их из трактата Джайхани [540, с. XXXI].

1 На это указывает одна допущенная автором <Худуд ал-'Алам> оплошность. О правителе сакалиба он говорит, что <его зовут смут с. ви.т>: бес.мутсви.тхананд\Ъ2\,с. 188]. Но смут, как показал В.Минорский, - не что иное, как не понятое автором <Худуд ал-'Алам> арабское йусамму-на-ху (называют его) [174, с. 429-430]. Составитель <Худуд ал-'Алам>, следовательно, пользовался арабским оригиналом.

4 О сакалиба у Мутаххара ал-Макдиси всего три фразы. Одна из них, в которой указывается, что русы нападают на сакалиба и грабят их, несомненно принадлежит к описанию [ср.: 132, с. 145; 313, с. 592]. Две других, где сакалиба именуются саклаб или сиклаб, не принадлежат к описанию и взяты, скорее всего, из какой-то персидской географии первой половины X в., возможно, персидской версии трактата Джайхани [552, с. 38-40]. Составить представление о том, где проживали сакалиба, по данным ал-Макдиси невозможно.

1 Позволю себе отослать читателя к своей статье <Географический свод "Худуд ал-Алам" и его сведения о Восточной Европе>, где подробно исследуются материалы этого источника и метод работы его автора [371].

6 Например, Гардизи ошибается, переводя фрагмент о соседях печенегов (см. выше).

' Так, к рассказу Гардизи о пути из Хорезма к печенегам можно сделать некоторые дополнения по ал-Бакри [232, с. 445].

8 Мухаммад Писец (писал в 1574 г.) [99, с. 64 (печенеги, буртасы), 64-65 (венгры), 65 (сакалиба), 65-66 (русы)], Хаджи Халифа (писал в 1732 г.) [99, с. 71].

' Такое восстановление текста, кажущееся наиболее правдоподобным, представляет собой плод сравнительного анализа текстов Гардизи, ал-Марвази, ал-Бакри, Шукруллаха ал-Фариси и Мухаммада Писца [313, с. 579; 175, ар. текст, с. 20-21; 232, с. 445; 99, с. 107; 99, с. 64 соотв.]. Наиболее правильным кажется изложение ал-Марвази. У Гардизи ничего не говорится о северных соседях печенегов, а кипчаки, в отличие от версий двух других авторов, помещаются на восток от них. У ал-Бакри хазары соседят с печенегами с юга, в то время как у Гардизи и ал-Марвази - с юго-востока, а у Шукруллаха ал-Фариси и Мухаммада Писца - с запада. Данные Ибн Ростэ, ал-Макдиси и <Худуд ал-'Алам> использовать в данном случае невозможно, так как в первых двух случаях рассказы о соседях печенегов отсутствуют, а в третьем их локализация не относится к описанию.

10 Данные более ранних источников кажутся предпочтительными по сравнению со сведениями Шукруллаха ал-Фариси и более поздних авторов, у которых расстояние от земель сакалиба до становищ печенегов определяется как пятнадцать или шестнадцать дней [99, с. 65, 71, 108].

11 Такая последовательность у Ибн Ростэ, Гардизи и ал-Бакри. У Ибн Ростэ нет, правда, рассказа о печенегах, у ал-Бакри - рассказа о сакалиба. Ал-Марвази тоже придерживается этой последовательности, но после волжских булгар у него идут йура и народы Крайнего Севера, так как в этом месте он следует рассказу Ибн Фадлана.

12 В другом месте Гардизи указывает дистанцию в десять дней пути как расстояние между землями сакалиба и печенегов [313, с. 589].

13 По мнению Й.Маркварта, Ибн Ростэ отразил современную ему историческую ситуацию, когда земли венгров были заняты печенегами. Против такой точки зрения выступил Л.Хауптманн, заметивший, что сам Маркварт помещал упоминаемых в описании венгров между Доном и Кубанью (см. ниже), а эту территорию авторы X в. вряд ли охарактеризовали бы как страну печенегов [476, с. 115]. Для того чтобы отвергнуть гипотезу Маркварта, есть и другие основания. С одной стороны, как показано выше, Ибн Ростэ действовал как компилятор, ничего не добавляя от себя, с другой - фраза о десяти днях пути от сакалиба до печенегов встречается также у Гардизи и ал-Марвази (см. текст).

14 Такие названия рек указываются соответственно у Гардизи и ал-Марвази [313, с. 587; 175, ар. текст, с. 22 соотв.]. Название Рута фигурирует также в <Худуд ал-'Алам> [321, с. 47], но без связи с местами расселения венгров. В сравнении с ними формы В.фа или В.ка, встречающиеся у более поздних авторов Шукруллаха ал-Фариси и Мухаммада Писца [99, с. 108 и 64-65 соотв.], кажутся искажениями первоначального текста.

15 Бе саглаб шовад. В.В. Бартольд переводит это как <течет по направлению к славянам> [4, с. 59], однако такая интерпретация сомнительна. По словам автора, река течет не к сакалиба, а к Румийскому морю, в которое и впадает. Поэтому бе саглаб шовад было бы логичнее толковать как <приходит от истоков в страну сакалиба>, то есть, в данном контексте, протекает по ней в направлении Черного моря (ср. у Й.Маркварта: lauft durch Saqlsb [540, с. 31]).

16 Кубань, по Й.Маркварту, - Дуба (конъектура - Куба), Дон - Итиль, ибо в венгерской хронике Симона Кезаи сообщается, что в древности венгры называли Итилем Дон [540, с. 59].

17 Й.Маркварт предлагал отождествить нандар и м.р.дат у Гардизи с тулас и лавгар у Ибн Ростэ (тулас и к.р.г.р.х у Шукруллаха ал-Фариси) и '._.ип и авгупа у ал-Бакри, т.е. с аланами (асы) и абхазами (авгаз) соответственно [540, с. 31-32; 132, с. 139; 99, с. 107; 232, с. 449 соотв.]. Отождествление народов, упомянутых у Ибн Ростэ и ал-Бакри, кажется вполне оправданным, но их сближение с нандар и м.р.дат может встретить ряд возражений. Прежде всего, гипотеза крайне слабо подкреплена графически. Для аналогии тулас - нандар не дается никакой конъектуры (найти ее, впрочем, практически невозможно), а для лавгар (авгаз) - м.р.дат предлагается гипотетическая форма бу-кап, кажущаяся совершенно нереальной. Далее, описания алан и абхазов у Ибн Ростэ и ал-Бакри сходны между собой, но заметно отличаются от сведений о нандар и м.р.дат у Гардизи. Наконец, в <Худуд ал-'Алам> - источнике, который Маркварт, по его собственному признанию, не имел возможности использовать [540, с. XXX], - отдельно упоминаются все четыре названных народа: м.р.ват (= м.р.дат), тулас и лавгар, а также <.нандар (= нандар) [321, с. 190, 193, 194-195 соотв.]. При всей противоречивости географической системы <Худуд ал-'Алам> не подлежит сомнению, что в тексте описания, на котором основывался ее автор, речь шла о четырех разных народах. Предлагаемое Марквартом отождествление, следовательно, противоречит материалам описания и в силу этого не может быть принято.

18 Так, Константин Багрянородный пишет, что болгар ранее называли оногундурами [68, с. 46]. Хазарский каган Иосиф в письме к Хас-даю Ибн Шапруту называет болгар в.н.н.т.р [13, с. 92].

19 Название местности Этелькузу, о которой говорит Константин Багрянородный, объясняется из венгерского Etelkoz, то есть <местность между двумя реками>. Заметим, что слово Etel означает здесь не Итиль, то есть Волгу, а реку вообще.

20 Первое написание встречаетсяуИбнРостэ[132, с. 143], второе - у Гардизи [313, с. 588], третье - в <Худуд ал-'Алам> [321, с. 188].

21 Очевидный недостаток аргументации Б.А. Рыбакова заключается в том, что город Ваптит помещается у него на пути из Булгара в Киев, то есть локализуется по отношению к Волжской Булгарии, тогда как неизвестный автор описания определяет его месторасположение по отношению к венграм и печенегам.

22ТакоенаписаниедаетИбнРостэ[132,с. 144]. В <Худуд ал-'Алам> - Х.р.даб\У1\,с. 188],у Гардизи - Дж.рав.т[Ъ\Ъ, с. 590и прим. 1 там же], у ал-Марвази ?- Х.ж.рат [175, ар. текст, с. 22].

33 Написание этого слова вызывает немалые затруднения. В рукописи Ибн Ростэ один за другим встречаются два варианта - су.т.дж и су.б.дж. Д.А. Хвольсон предлагал читать субандж, то есть <жупан> или <жупанец>; его конъектуру принимал издатель полного текста географии Ибн Ростэ М.Й. Де Гуйе [132, с. 144, прим. g; 27, с. 138-139]. У других авторов мы видим самые разные вариации этого написания - свих, ш.рих, с.в.н.дж [313, с. 590; 175, ар, текст, с. 22; 99, с. 108 соотв.]. Альтернативы гипотезе Хвольсона до сих пор не предложено. Вместе с тем, учитывая, что речь идет о славянах (см. ниже), хотелось бы выдвинуть другую интерпретацию - судадж, то есть <судец>, судья (чешское soudce, хорватское sudac). Графическая конъектура судадж представляется мне более приемлемой, чем субандж: во всех рукописных вариантах только один зубец, а не два, как требует чтение Хвольсона; кроме того, восточные авторы явно не знали, каким знаком снабдить третью графему слова, - отсюда, не исключено, что никаких диакритических знаков не было вообще, а третья графема - дал, который по небрежности переписчика слился с джимом. Что касается властных полномочий человека, о котором идет речь, то, как замечает Н.Клаич, и в XI в. некоторые славянские правители называли себя <судьями> [502, с. 30]. Обе интерпретации - и <жупанец>, и <судец> - вполне согласуются с предлагаемым далее отождествлением сакалиба описания с белыми хорватами.

24 Заметим, что идея тожественности упоминаемого в описании правителя со Святополком 1 Великоморавским также имеет многочисленных сторонников [27, с. 139-140; 476, с. ПО; 174, с. 430; 548, с. 313].

25КаналогачнойточкезрениясклонялсяБ.Н.Заходер[346,т. 2,с. 139].

26 Использование приставного олифа было широко распространено и в средние века. Несколько примеров слов, заимствованных в то время: Ифлатун - Платон, Ифранджа и позднее Ифранса - Франция, Икритиш - Крит.

27 Й.Лелевель предлагал чтение клали, то есть каналиты Константина Багрянородного [518, с. 49], но речь во фрагменте идет отнюдь не о Балканах. Й.Маркварт предлагал читать алмас, интерпретируя это как <гломачи> [540, с. 113-114], но и графическая конъектура, и ее интерпретация представляются абсолютно неправдоподобными.

28 Т.Левицкий восстанавливает славянское имя этого народа - магоняне - и предлагает читать млаб.н как м,ганл. Гипотезу Левицкого поддерживают и чешские издатели источников по Великой Моравии [157, т. 3, с. 406].

29 Кучане жили в Сербии, южнее Браничева, но, как представляется, автор говорит здесь не о южных славянах.

30 Идентификация с Конрадом предложена М.Шармуа, выдвигавшим гипотетическую форму Ghonrdta [58, с. 96, 313]. Эта гипотеза, однако, встретила возражения Ф.Вестберга и Й.Маркварта; первый указал, что Конрад не был современником чешского короля Вацлава, о котором речь идет выше, второй отверг предложенную конъектуру [5, с. 61; 540, с. 105 соотв.]. Возражения Вестберга и Маркварта принимаются не всеми учеными, и идентификацию Г.рана с Конрадом еще можно встретить в литературе [157, т. 3, с. 406].

31 Идентификация Г.рана с Героном предложена Й.Марквартом, который аргументировал свое предположение тем, что после убийства в 939 г. тридцати славянских старейшин Герон приобрел широкую известность в славяно-германском регионе [540, с. 106]. У этой гипотезы, однако, есть слабое место: деятельность Герона пришлась на более позднее время, чем правление Вацлава.

32 Производная от слова сасы, которым славяне называли саксов [518, с. 49; 5, с. 60-63; 366, с. 31]. Альтернативная интерпретация Й.Маркварта, согласно которой речь идет о чехах (сахин) [540, с. 122], неудовлетворительна, так как о чехах автор уже упомянул, говоря о дулебах. Еще более неудачным представляется предположение А.Я. Гаркави относительно того, что автор говорит о городе Саксин [7, с. 166]. Заслуживает внимания поддержанное Т.Левицким замечание Ф.Вестберга о том, что нам.джин в этом рассказе - южные немцы, сасин, то есть саксы - северные.

,5 Таковы формы намис [279, карта между с. 61 и 62], намиш [85, с. 27], намадж [74, с. 80], бамах (искаженное намадж) [284, т. 5, с. 461]. н.м.ш [107, с. 180]. По моему мнению, то же слово, в форме Намишлар, фигурирует в рассказе Рашид ад-Дина о нашествии монголов на Европу в 1241-1242 гг. [552, с. 46-47].

34 Возражение, разрушающее данную версию, заключается в том, что наши сведения о Мешко I относятся к 60-м гг. X в., т.е. ко времени более позднему, чем время появления трактата ал-Мас'уди.

35 В современном издании трактата ал-Бакри приводится конъектура Алмус [232, с. 449]. Между тем М.Дефремери и ДА. Хвольсон сообщают, что в рукописи ал-Бакри стояло 'л.м._.и.р [74а, с. 21; 27, с. 91 соотв.].

36 В бейрутском издании - тиджарат ар-Рум [282, т. 3,с. 416], что, учитывая фразу в оригинале, является искаженным йухарибу ар-Рум.

37 Попробуем рассмотреть возможность появления такой конъектуры. Изучая данные М.Шармуа и Й.Марквартом варианты написания ал-ф.р.н.дж. в различных рукописях [58, с. 311; 540, с. 100], мы видим, что первая графема в двух случаях пишется как фа' (заметим, что в Андалусии и Магрибе писцы ставили точку не над фа', а под ним, что делало эту графему очень похожей на ба 1, в одном - как 'айн. Вторая графема везде - ра'; она совпадает со второй графемой слова 6ypjap. Ра' завершает пишущийся слитно графический фрагмент; yJSa&M образом, в графическом отношении первые фрагменты слов ф.р.н.дж и б.р.г.р очень схожи. Третья графема в трех вариантах (включая и написание ал-авандж) - нун, в одном - фа'. Следовательно, можно быть уверенным, что точка над этой графемой присутствует. При этом нун, сливаясь в начале слова с джимом, дает начертание, очень близкое к начальному гайну; видимо, именно на этом строит свою конъектуру Маркварт, предлагая чтение ал-Ифраг, Прага. Что касается последнего джима, то его появление - если принимать конъектуру ал-бургар - следует объяснять графической ошибкой.

м Подобные формы сохранились у южных славян. Ср.: сербское Дунае, хорватское Dunav, словенское Donava.

мЙ.Марквартсчитал возможным, что ал-Мас'уди говорит о сербской Мораве [540, с. 116], но, приняв такую трактовку, мы едва ли сможем объяснить, каким образом на сербской Мораве появились немцы.

40 Если следовать логике Й.Маркварта, то Миср (Египет) и ан-Нуба (Нубия) тоже можно назвать взаимозаменяемыми понятиями, так как далее линия с севера на юг проходит через Ард Миср ва-н-Нуба.

41 Наряду с многим другим, эту концепцию рум перенял у ал-Истахри автор <Худуд ал-'Алам>, включающий в понятие рум все христианские народы, [321, с. 183-187].

43 Тираз - расшитые золотой или серебряной нитью парча или шелк, производившиеся, как правило, для дворов правителей. В мусульманской Испании ткани тираз вырабатывались в особых государственных мастерских [522, т. 3, с. 306, 310-311; 492, с. 209- 210].

43 Ва би хазихи ад-дийар мин сабйи-хим ал-касир баки(н) 'ала хали-хи. Эта фраза не вполне ясна, что порождает различные интерпретации. Ключевой вопрос, на который должен ответить в данном случае переводчик, - каков смысл слова сабй1? Некоторые специалисты интерпретировали сабй как <пленение>, делая такие переводы: И.Х. Крамерса и Г.Вьета[118, с. 109] или <Еп estas regiones las capturas son todavia numerosas> M.X. Романи Суай [119, с. 62], т.е.: <Они и поныне берут в тех краях большой полон>. Альтернативную трактовку предлагал Э.Аштор, по мнению которого сабй употреблено здесь в значении <полон>, <пленники>. Предлагаемый Аштором вариант перевода - [407, c. 175], т.е. <среди людей, полоненных в тех краях, многие остаются как были>, - иными словами, не подвергаются оскоплению. Эта последняя интерпретация предполагает еще одну дилемму: сабйу-хум, которую можно понимать и как <их пленники>, т.е. <пленники хорасанцев и андалусцев>, и как <пленники из сакалиба>, подобно тому, как в том же фрагменте Ибн Хаукал говорит о туджджар ал-йахуд, <торговцах из иудеев>. Прийти к определенному заключению только на основании перевода невозможно, и для того, чтобы предпочесть одну из интерпретаций, следует представить себе историческую картину. Интерпретируя сабйу-хум как <пленение>, мы имеем: они (хорасанцы и андалусцы) еще немало пленников берут в тех краях (т.е. в стране сакалиба). Второй вариант перевода приводит нас к следующему пониманию: многие из взятых в тех краях пленников не оскопляются. Если предположить, что это утверждение относится к сакалиба, мы получим, что Ибн Хаукал одновременно и противоречит сам себе (до этого он утверждает, что привозимые в Андалусию невольники-сял-ялкбй подвергаются оскоплению), и повторяется (он уже сказал, что невопъниш-сакалиба, привозимые из Волжской Булгарии, остаются как были). Перевод Аштора с неизбежностью предполагает, таким образом, что под сабйу-хум понимаются пленники не из страны сакалиба, а из северной Испании, Франции и Италии. Такое, однако, вряд ли возможно, ибо Ибн Хаукал говорит в данном фрагменте о набегах на земли сакалиба. Предпочтительнее, следовательно, трактовка Крамерса, Вьета и Романи Суай; как мог появиться такой фрагмент - объясняется в тексте.

м Например: <Из Окружающего моря выходит пролив, который протекает за страной сакалиба, рассекает страну румийцев на две части уКонстантинополяивпадаетвСредиземноеморе>[219,с. 8]или:<И он (Константинопольский пролив, т.е. Босфор и Дарданеллы. - Д.М.) впадает в Средиземное море, приходя из Окружающего моря, из-за страны румийцев> [219, с. 79-80].

45 <Из Окружающего моря выходит пролив, который течет за страной сакалиба, рассекает страну румийцев на две части у Константинополя и впадает в Средиземное море> [279, с. 22], т.е. как у ал-Истахри (см. предыдущее примечание); <Если кто-либо выйдет из Сеуты или Танжера и пойдет по берегу Магрибинского моря (Средиземное море. -Д.М.), надеясь прийти на противоположное место в Андалусии, то он пройдет кругом по всему побережью, не встречая на своем пути никакого препятствия, за исключением рек, которые, сливаясь, текут к нему или впадают в него, а также Константинопольского пролива, который впадает в него тоже со стороны Окружающего моря. Таким образом, часть суши, которая включает в себя половину страны сакалиба и часть страны румийцев, отделилась от материка; она получила название "Малая земля". Помимо стран, которые я перечислил, она включает в себя Калабрию, Галисию, землю франков и Андалусию. Это - остров, не принадлежащий к материку и не связанный ни с одной из его частей, отдельный, хотя если такая поездка была совершена, доказательств этому не требуется> [279, с. 114-175]; <И этот пролив, как я уже говорил, впадает в Средиземное море из Окружающего моря, со стороны Крайнего Севера, из земли, по которой нельзя передвигаться вследствие холода. Он протекает по одной из местностей Гога и Магога, затем пересекает страну сакалиба и рассекает ее на две части, а затем проходит через середину страны румийцев> [279, с. 183].

46 Предложить альтернативную трактовку данного фрагмента попытался только Т.Левицкий, который, впрочем, сделал это крайне неудачно. По мнению Левицкого, норманнские купцы привозили невольников с балтийского побережья в Галисию, а пленников из Далматии - в Андалусию через Италию [527, с. 56]. Но интерпретация Левицкого явно ошибочна. Прежде всего, она совершенно не подкреплена документально. У нас есть данные о набегах норманнов на Галисию и Андалусию, но об их торговых поездках в эти страны сведений нет никаких. Далее, Ибн Хаукал довольно ясно заявляет, что невольников приводили андалусцы, а не норманны. Кроме того, нарисованная Левицким схема не выдерживает критики и с чисто логической точки зрения. Почему, например, норманны везли своих невольников в Галисию, а не в Андалусию, где они могли бы получить за них намного большую плату? Где следы пиратской деятельности норманнов в Адриатике в середине X в., и как андалусские, африканские и славянские (нарентане) пираты уступили им выгодную работорговлю? Гипотеза Левицкого не дает ответов на эти вопросы, и объяснять высказывание Ибн Хаукала о работорговле следует, видимо, иным образом.

"О пиратах из Фраксинетума см. ниже (часть III, гл. 1).

48 О <мятеже в пригороде> см. также: часть Ш, гл. 2.

49 Сделать это Ибн Хаукал обещает в конце приводимого в тексте фрагмента. В современных изданиях труда Ибн Хаукала фрагмент о товарах из Магриба предшествует фрагменту о сакалиба, но это, видимо, объясняется тем, что Ибн Хаукал писал раздел об Андалусии раньше, чем раздел о Магрибе и впоследствии поменял композицию своего произведения.

50 Идентификация Хуту с Отгоном II предложена для данного случая Э.Леви-Провансалем [522, т. 2, с. 153]. Выводы Леви-Провансаля оспаривал 'А.'А. ал-Хаджджи, полагавший, что Хуту следует отождествить с Гуго Капетом [469, с. 278-279]. Интерпретация Леви-Провансаля представляется более убедительной. С одной стороны, в предыдущем фрагменте Оттон Великий именуется Хуту (или Хуку с крайне незначительным графическим искажением) во всех источниках, тогда как Гуго Великий, отец Гуго Капета, посольство которого было принято вместе с посольством Отгона I, называется Уфух у Ибн Халдуна и, что, очевидно, более верно, Укух у ал-Маккари [277, т. 4, с. 143; 41, т. 1, с. 235 соотв.]. Трудно представить себе, чтобы андалусские придворные писцы писали имена правителей, поддерживавших отношения с их повелителями, столь произвольно, что у них самих могла возникнуть путаница. Поэтому логичнее полагать, что имя Хуту у анда-лусских писцов все время применялось к людям, звавшимся Отгонами, отцу и сыну. С другой стороны, Ибн Хаййан отмечает, что Хуту прислал посольство в Кордову для того, чтобы возобновить отношения с Андалусией. По его словам, посольство прибыло в Кордову в июне

974 г. Оттон II, вступивший на германский престол в 973 г., вполне мог говорить о возобновлении отношений с Андалусией - в том смысле, что он, после смерти своего отца Отгона I, стремился вновь установить их. В случае с Гуго Капетом объяснить фразу о <возобновлении отношений> намного труднее.

51 Фрагмент, о котором идет речь, посвящен морскому походу правителя Дении Муджахида (1009-1044) против Сардинии в 1016 г. Поход закончился поражением флота Муджахида, сын которого 'Али был взят в плен и отправлен в Германию ко двору короля. Германский король именуется сахиб ал-алманиййип, то есть правитель германцев, которые характеризуются как народ из франков, живущий рядом с сакалиба. Немцы, таким образом, причисляются к франкам и четко отделяются от сакалиба.

Для того чтобы приписать данный фрагмент Ибн Хаййану, существуют определенные основания. У Ибн ал-Хатиба этот фрагмент является частью рассказа о правлении Муджахида в Дении. В начале рассказа Ибн ал-Хатиб прямо ссылается на Ибн Хаййана (151, с. 217]. Начальная часть рассказа, общее рассуждение о правлении Муджахида, непосредственно предшествующее фрагменту о походе на Сардинию, действительно восходит к Ибн Хаййану, хотя его сравнение с цитатами у других авторов, Ибн Бассама и Ибн 'Изари, пользовавшихся тем же источником, показывает, что Ибн ал-Хатиб скорее пересказывает текст, чем дословно цитирует его [151, с. 218-219; 251, ч. 3, с. 23-24; 261, с. 156]. Единственная проблема может заключаться лишь в том, что Ибн Бассам и Ибн 'Изари приводят только фрагмент, непосредственно предшествующий рассказу о походе на Сардинию, а Ибн ал-Хатиб не указывает, где у него кончается цитата. Полагаю, впрочем, вполне вероятным, что Ибн ал-Хатиб продолжает цитировать Ибн Хаййана и во втором фрагменте, т.е. в рассказе о походе на Сардинию. Во всяком случае, Ибн ал-Хатиб не ссылается ни на какой иной источник, а в целом рассказ о правлении Муджахида основан на сведениях Ибн Хаййана.

н О посольстве сакалиба в Кордову говорится в письме писца 'Абд ар-Рахмана III Хасдая Ибн Шапрута к хазарскому кагану Иосифу. В одном фрагменте Хасдай сообщает, что в Кордову прибывают посольства от царей Ашкеназа, царя г.б.лим, т.е. саклабое, и царя Кустантинии, в другом - что вместе с посольством г.б.лим явились в Кордову два человека из израильтян, Map Саул и Map Иосиф, предложившие ему послать письмо кагану через царя г.б.лим, который затем перешлет письмо к иудеям, живущим в стране хм.грш (Венгрия), а те, в свою очередь, направят его в страну Рус и Б.л.гар, откуда оно попадет в Хазарию [13, с. 62-63 и 65-66 соотв.]. Анализом этого фрагмента занимался Т.Э. Модельский, предложивший отождествить царя г.б.лим с Отгоном I и Хуту арабских авторов. По мысли Модельского, саклаб у Хасдая обозначает немцев, а ашкеназ - французов [554, с. 85-109]. Но гипотеза Модельского представляет собой фактически цепь предположений, что, кстати, признает и сам автор, говоря, что ему не удалось предложить никакого решающего аргумента в подтверждение своей гипотезы [554, с. 108]. Некоторые положения Модельского не представляются убедительными. Так, выводя слово г.б.лим из корня, обозначающего гору (ар. джа-бал), Модельский вслед за этим идентифицирует эти горы с Альпами и заявляет, что полг.б.лим, т.е. <горцами>, подразумеваются немцы [554, с. 49-65]. Но встретить такие представления у андалусца странно, ибо торговые пути из мусульманской Испании в Германию никогда не проходили через альпийские районы. Андалусцы попадали в Германию совсем иным путем, и ассоциация между немцами и Альпами вряд ли могла зародиться у них. Также не бесспорна и трактовка понятия ашкеназ. У Хасдая ашкеназ четко отделяются от г.б.лим/саклаб; Модельский замечает, что смысл понятия ашкеназ в средние века был неясен и что более естественно видеть в ашкеназ французов, а вг.б.лим- немцев. Но из неясности понятия ашкеназ отнюдь не следует, что под ним скрываются не немцы, а французы. В настоящем исследовании не рассматривается еврейская литература, однако, по утверждению А.Я. Гаркави, в средневековых еврейских документах слово ашкеназ обозначает немцев и Германию [8, с. 126, прим. 1]. Вообще говоря, непонятно, почему идея о славяно-мусульманских дипломатических контактах кажется Модельскому столь неестественной, что он непременно хочет найти ей альтернативу. Византийский хронист XI в. Кедрен сообщает, что болгарский царь Симеон, готовясь к походу на Византию, по-слал посольство к мусульманским правителям Африки[185,т. 122, с. 90- 91], вероятно, к Фатимидам. Возвращаясь к царю г.б.лим, более приемлемой кажется его идентификация с Болеславом I Чешским (929-967). С одной стороны, можно, кажется, найти удовлетворительное объяснение описанию <горцев>. У Ибрахима Ибн Йа'куба мы находим упоминание о том, что земли ифранджа и сакалиба разделяет горный хребет, протянувшийся от Средиземного моря до Балтийского [232, с. 914]. Найти соответствие этим горам невозможно: перед нами, видимо, отражение собственных представлений путешественника. Реальный элемент этой конструкции - Рудные горы, через которые Ибрахим проезжал по торговому пути из Германии в Прагу [232, с. 333]; этот хребет путешественник продолжает на юг, к Альпам, и на север, к Балтике. Для людей, двигавшихся из Германии (а именно так ездили купцы из Андалусии), страна сакалиба начиналась за этими горами. Горы были ориентиром, и сакалиба вполне могли назвать <горцами>. Маршрут Ибрахима подсказывает, что в г.б.лим следует видеть прежде всего чехов. Такая идентификация подкрепляется еще двумя соображениями. С одной стороны, вести столь дальнюю дипломатию мог только правитель мощного государства, имевший политические интересы не только на региональном

уровне. Из правителей стран, расположенных к востоку от Германии, в середине X в. такой характеристике более всего отвечает Болеслав Чешский. С другой стороны, понятен и предложенный Map Саулом и Map Иосифом маршрут: из Чехии послание Хасдая можно было переправить к венграм, тем более что в середине X в. торговцы-иудеи часто приезжали из страны венгров в Прагу [232, с. 332]. Чешский король, таким образом, лучше других правителей того времени подходит под описание <царя г.б.лим>, и эта идентификация наводит на мысль о том, что среди послов, прибывавших в Кордову, были и посланцы Болеслава I.

Глава третья Поздние компиляторы

1. Йакут (1179-1229)

Сведения, сообщаемые Йакутом о сакалиба, представляют собой плод компиляции более ранних источников. Наиболее полные сведения о сакалиба приводятся в разделе Саклаб географической энциклопедии <Справочник по странам и поселениям> (<Му'джам ал-Булдан>) [282, т. 3, с. 416]. Основу рассказа о сакалиба там составляет сообщение ал-Мас'уди из <Мурудж аз-Захаб> [ср.: 154, т. 3, с. 61-65; 291, т. 1, с. 253-254]. Это сообщение Йакут приводит довольно добросовестно (хотя и исключая фрагмент, где перечисляются названия племен), но остальные материалы о сакалиба показывают, сколь некритичным был его подход к сведениям источников. Мы уже видели, разбирая сообщение Ибн Фадлана, что Йакут, пересказывая его, без колебаний применял название сакалиба к волжским булгарам. Некоторые из сообщаемых в разделе Саклаб сведений имеют к сакалиба еще более отдаленное отношение, например, упоминание о прозвище Саклаб, дававшемся за внешнее сходство с сакалиба (надо заметить, что речь идет о кличке Саклаб, а не о нисбе ас-Саклаби). Еще более показательно отнесение к рассказу о сакалиба фрагмента о городе Саклаб близ Сантарена [282, т. 1, с. 416; 148,т.2,с. 123]. На деле речь идет о слове <Скалабис>, названии древнего римского поселения на месте Сантарена, не имевшего с сакалиба ничего общего. Можно заключить, что сведения Йакута о сакалиба представляют собой лишь собрание фрагментов, мало связанных друг с другом и объединенных лишь наличием слова с графикой с.к.л.б.

2. Ал-Казвини (1203-1283)

Сведения о сакалиба, приводимые у ал-Казвини, собраны из более ранних источников. Рассказ о сакалиба представляет собой компиляцию сведений Ибн ал-Калби (ум. около 820 г.), ал-Мас'уди, Ибн Фадлана и Абу Хамида ал-Гарнати [226, т. 2, с. 414]. При этом, подобно Йакуту, ал-Казвини не пытался выяснить смысл понятия сакалиба, но просто следовал за своими источниками. Копируя рассказ Ибн Фадлана, он исходил из того, что сведения о волжских булгарах относятся к сакалиба. <И он, - пишет ал-Казвини, предваряя цитату из Ибн Фадлана, - упомянул об удивительных обычаях у сакалиба> [226, т. 2, с. 414]. Еще более ярко такой подход проявляется у ал-Казвини, когда он берется цитировать Абу Хамида ал-Гарнати. Ал-Казвини просто переписывает у Абу Хамида фрагмент за фрагментом, не обращая внимания, к кому относятся сведения. В результате, в число сакалиба попадают у ал-Казвини подчиненные волжским булгарам угро-финские племена, которые сам Абу Хамид к сакалиба не причислял [ср.: 85, с. 24-25].

Один из приводимых у ал-Казвини фрагментов, в котором упоминаются сакалиба, - описание <города М.ш.ка> - восходит к сообщению Ибрахима Ибн Йа'куба. Мы уже видели, что ал-Казвини знал и цитировал рассказ Ибрахима через посредство ал-'Узри, причем местами искажал оригинальный текст. Это наблюдение, по-видимому, верно и в случае с <городом М.ш.ка>. Описание этого города у ал-Казвини гибридно и составлено из фрагментов, которые у Ибрахима Ибн Йа'куба относятся к столице князя ободритов Накона [232, с. 331] и владениям Мешко I [232, с. 333]. Смешение двух фрагментов осуществил, кажется, скорее ал-Казвини, чем ал-'Узри: ал-Бакри, младший современник ал-'Узри, приводит текст Ибрахима Ибн Йа'куба правильнее, чем ал-Казвини.

Сакалиба упоминаются у ал-Казвини еше в двух фрагментах, посвященных городам Зост (Шушит) и Падерборн (Ват.р.б.руиа) [226, т. 2, с. 413 и 415 соотв.]. Оба города, согласно ал-Казвини, стоят в земле сакалиба. Если полностью принимать данные фрагменты на веру, в сакалиба следует видеть немцев. Между тем мы слишком плохо знаем, как сформировались эти фрагменты, чтобы делать на их основе выводы об идентификации сакалиба. Возможно, ал-Казвини позаимствовал их у ал-'Узри вместе с другими сведениями о Европе. Ал-'Узри использовал различные источники, и откуда он взял рассказ путешественника, наверняка андалусского, побывавшего в Зосте и Падерборне (отсутствие прямых указаний не дает возможности приписать сведения Ибрахиму Ибн Йа'кубу), - неизвестно. Перед нами, таким образом, фрагменты из неизвестного источника, прошедшие по меньшей мере через одного передатчика (ал-'Узри) и включенные в географию ал-Казвини, который, как мы видели, часто искажает текст при копировании. Учитывая все это, вряд ли можно однозначно заявлять, что в первоисточнике население Зоста и Падерборна именовалось сакалиба.

3. Ибн Са'ид (род. в 1214 г., ум. в 1274 или 1286 г.)

География Ибн Са'ида определяется несколькими характерными особенностями. Автор ставил перед собой задачу представить сведения обо всех странах мира, но решить ее пытался путем компиляции, дополняя информацию старых источников более современными сведениями. Стремление свести данные разнородных источников в систему привело к многочисленным ошибкам, которые хорошо видны в части, интересующей нас, т.е. в описании северных народов. Так, столицей венгров Ибн Са'ид считал город Т.р.н.бу, в котором вряд ли можно видеть что-то иное, нежели столицу Болгарии Тырново [268, с. 193]. В свою очередь, болгары, среди которых христиане и мусульмане, помещаются на реке Т.наб.р.с, сочетающей в себе, подобно Т.на'ису ал-Мас'уди, черты Днепра и Дона [268, с. 204].

Название сакалиба употребляется у Ибн Са'ида несколько раз. В некоторых случаях Ибн Са'ид пересказывает сведения Ибрахима Ибн Йа'куба - когда говорит о городе Г.раз (г.рад у Ибрахима) [268, с. 200; ср. 232, с. 331], <городе М.ш.ка> [268, с. 201] и еще одном неназванном городе, в описании которого сплелись сразу несколько рассказов [268, с. 201]. По Ибн Са'иду, этот город имел двенадцать ворот (как у <города лютичей> - е.л.таба - Ибрахима Ибн Йа'куба [232, с. 334]), но принадлежал самому могущественному царю сакалиба и был завоеван племенем Куйатийа (Ибн Са'ид воспроизводит здесь рассказ о царе Мадж.ке и народе в.линана) [268, с. 201]'. Куйатийа Ибн Са'ида, очевидно, близка к слову Куйаба, производной от названия Киева и названию одного из племен русов в исламской литературе [219, с. 225- 226; 279, с. 336; 128, с. 917]. Вероятно, Ибн Са'ид отождествил в.линана и е.л.таба с названием племени русов. Такое отождествление весьма показательно. Читая географию Ибн Са'ида, можно заметить, что он, используя сведения Ибрахима Ибн Йа'куба, помещал упомянутые ан-далусским путешественником народы гораздо восточнее. В представлении Ибн Са'ида, существовал некий <великий остров сакалиба>; его главным городом был Булгар, и туда же помещались русы и пруссы (сведения о последних взяты у Ибрахима Ибн Йа'куба) [268, с. 202].

Интересно сообщение Ибн Са'ида о <великой горе сакалиба>. Из этой горы, по словам Ибн Са'ида, вытекает река Д.н.с.т [268, с. 202]2. Из более ранних авторов о реке Д.н.с.т упоминает только ал-Идриси [128, с. 904,909,955]3, трактат которого был одним из источников Ибн Са'ида, но при сравнении текстов этих двух авторов прямых аналогий не обнаруживается. В то же время у Ибн Са'ида есть место, близкое к одному фрагменту трактата ал-Идриси, где речь идет о реках. Источники реки 'ел (с межзубным с), по ал-Идриси, находятся в горе, именуемой 'с.кас.ка*. Некоторое время они текут на запад, затем сливаются воедино; далее река поворачивает и течет уже на восток. Подойдя близко к земле русов (Ард ар-Русиййа), она раздваивается; один рукав течет к Матрахе (Тмутаракань) и вливается в море, другой - направляется к Хазарии и впадает в Каспийское море [128, с. 929]. В этой реке нетрудно узнать Волгу (конъектура И сил или Асил - Итил/Атил), хотя рукав, направляющийся к Тмутаракани, можно отождествить только с нижним течением Дона. Такие представления ал-Идриси основываются, очевидно, на сведениях о том, что от волго-донского волока можно было плыть вниз либо по Дону (и далее до Тмутаракани), либо по Волге.

Наличие этих двух возможностей, очевидно, сбило с толку и информаторов ал-Идриси, и его самого; они сочли, что речь идет об одной реке, раздваивающейся на два рукава. Проследим теперь более подробно описание Ибн Са'ида. Река Д.н.с.т вытекает из гор сакалиба (Джабал ас-саклаб) и течет на запад; путь по этому отрезку реки занимает ощр месяц. Затем река поворачивает на восток и разветвляется на две.вае-ти, которые разделяет остров. После этого она впадает в морена котором стоит Судак (бахр Судак) [268, с. 202-203]. Сходство описания говорит за то, что оба автора повествуют об одной и той же реке. Ибн Са'ид, таким образом, не копирует у ал-Идриси, но использует его материалы, приспосабливая их к своим собственным географическим воззрениям. <Горы сакалиба> Ибн Са'ида - результат его интерпретации понятия <горы 'с.кас.ка> ал-Идриси. Ибн Са'ид пытается связать рассказ об этих горах с другими сведениями ал-Идриси, в результате чего горы сакалиба примыкают к упомянутому у ал-Идриси хребту Кукайа. То же самое происходит и с названием реки, которое Ибн Са'ид ставит по своему усмотрению.

'Fp Таким образом, сведения о сакалиба в географии Ибн Са'ида - плоды компиляции фрагментов более ранних источников (Ибрахима Ибн Йа'куба и ал-Идриси) на основе собственных представлений автора. Если следовать воззрениям Ибн Са'ида, то страной сакалиба приблизительно следует считать территорию Руси. В то же время Ибн Са'ид всего лишь компилировал довольно далекие друг от друга данные источников; поэтому точности в определении понятия сакалиба нет.

4. Абу-л-Фида' (1273-1331)

В географии Абу-л-Фида' <Перечень стран и поселений> (<Таквим ал-Булдан>) название сакалиба почти не встречается. Оно появляется лишь тогда, когда Абу-л-Фида' цитирует других авторов - прежде всего Ибн Са'ида (о столице верховного правителя сакалиба [98, т. 2, ч. 1,с. 206]s, о городе Г.раз и <великом острове сакалиба> [98, т. 2,ч. 1, с. 221])". Один фрагмент восходит к утерянной географии конца X в. ал-Мухаллаби [98, с. 207]. Лишь однажды Абу-л-Фида' без ссылки на источники упоминает о сакалиба, но фрагмент специально им не посвящен (описание Окружающего моря; сакалиба помещаются на его берегу) [98, т. 2, ч. 1, с. 174]. Столь редкие упоминания о сакалиба у Абу-л-Фида' объясняются, прежде всего, его слабой осведомленностью о северных странах. О недостатке сведений о них он сам говорит в начале книги [98, т. 2, ч. 1, с. 4]. Основной источник Абу-л-Фида' о северных странах - Ибн Са'ид, у которого взяты несколько фрагментов о сакалиба. Но сведения Ибн Са'ида о сакалиба, как мы видели, отнюдь не богаты, а кроме того, неточно передают данные первоисточников. Эти недостатки переходят и в трактат Абу-л-Фида'.

аЗак. 101

5. Ад-Димашки (1236-1327)

География ад-Димашки <Наилучшие [рассказы] о диковинах суши и моря> (<Нухбат ад-Дахр фи 'Аджа'иб ал-Барр ва-л-Бахр>) тоже представляет собой компиляцию. Сведения автора, в том числе о сакалиба, восходят к более ранним источникам, но по некоторым особенностям подачи материала можно заключить, какой смысл вкладывал автор в интересующее нас понятие. Наиболее показателен в этом отношении раздел, специально посвященный сакалиба [70, с. 261]. Источники ад-Димашки здесь - ал-Мас'уди [ср.; 291, т. 1, с. 254], ал-Бакри [ср.: 232, с. 336]' и ал-Идриси [ср.: 128, с. 917]. Цитата из ал-Идриси для нас наиболее важна, так как именно в ее подаче лучше всего виден подход ад-Димашки. Племена, которые у ал-Идриси называются племенами русов, у ад-Димашки предстают как племена сакалиба. Сходным образом в другом фрагменте, упоминая о варягах (варанк), ад-Димашки называет их <самыми настоящими сакалиба> (саклаб ас-сакалиба) [70, с. 133]. Встречаются также такие понятия, как <река русов и сакалиба> [70, с. 106]* и <море варягов и сакалиба> [70, с. 23, 139]'. Очевидно, для ад-Димашки сакалиба были прежде всего населением Руси - вплоть до самых дальних ее пределов, то есть Ладоги, за которой начиналось Балтийское море или море варягов и сакалиба.

6. Рашид ад-Дин (1247-1318)

Упоминания о сакалиба встречаются у Рашид ад-Дина в его истории Европы. Историю предваряет географическое описание, составленное частично на основе восточных, частично - на основе европейских материалов. В этом описании сакалиба упоминаются дважды. Один раз страны русов, тюрок и сакалиба помещаются на север от земли ифрандж, куда входят Испания, Франция и Германия [109, с. 1]. Соседство с русами и тюркскими народами указывает на то, что сакалиба следует искать в Восточной Европе, точнее, в ее северной части. Это предположение подтверждается другим фрагментом Рашид ад-Дина о сакалиба, в котором говорится, что Русь называют Саклаб [109, с. 6]. Следует заметить, что оба эти упоминания принадлежат самому Рашид ад-Дину; мы не видим, по крайней мере, никаких прямых параллелей с другими авторами. Можно заключить, что в представлении Рашид ад-Дина название сакалиба применялось к населению Руси.

7. Ал-Хаджари (род. около 1569/70 г., ум. после 1640 г.)

Трактат ал-Хаджари <Книга способствующего победе религии над неверными> (<Китаб Насир ад-Дин 'ала-л-Каум ал-Кафирин>) - рассказ о поездке автора в 1611-1613 гг. в Европу (Франция и Голландия) и состоявшихся у него там теологических диспутах. Ал-Хаджари, правда, не встретил сакалиба, зато в его сочинении обнаруживается один интересный географический фрагмент, в котором автор пытается возродить старинную систему разделения обитаемой суши на четыре части. Одна из этих частей - Европа, и вот какие сведения о ней, в частности, излагаются: <Сосед исламского мира - султан Аламании; мне кажется, что они (жители Аламании. -Д.М.) - сакалиба, упоминаемые в историях на арабском языке> [35, с. 121]. Под Аламанией, безусловно, разумеется Германия.

Приведенный фрагмент - хорошая иллюстрация того, каким образом позднейшие авторы переосмысливали понятие сакалиба, фактически вкладывая в него новое значение. Ал-Хаджари, как он сам оговаривается, выражает собственное мнение, совмещая почерпнутые из книг сведения с информацией, полученной во время поездки. В результате этого совмещения слово сакалиба теряет свое первоначальное значение, приобретая новое, которое, как и в этом случае, часто отличается от прежнего.

* • *

Подведем итоги проведенного анализа. Основной вывод, кажется, заключается в следующем: в исламской литературе слово саклаби применялось, как правило, к славянам. Это особенно характерно для тех авторов, которые сами побывали в землях сакалиба (исключение составляет только Ибн Фадлан, но он, как мы видели, совершил ошибку еще до начала своего путешествия и в дальнейшем следовал ей). Однако по мере того, как данные о сакалиба отдалялись от оригинальных источников, переходя из произведения в произведение, они подвергались все большим искажениям. Искажения эти были связаны с недобросовестностью при копировании (ал-Казвини), стремлением объединить сведения обо всем, называемом с.к.л.б, вне зависимости от того, к кому они относятся (Йакут), или попытками компиляторов приспособить данные о сакалиба к собственным представлениям (ал-Мас'уди, Ибн Са'ид). Между тем эти дефекты относятся скорее к погрешностям поздних авторов при работе с источниками, чем к сознательному употреблению слова сакалиба в расширенном значении. Можно заключить, что слуги-сакалиба, которых мы видим в исламском мире, - в основном славяне. В то же время анализ источников показывает, что возможность ошибки, то есть зачисления в сакалиба не-славян, существует. В свете этих наблюдений наиболее разумным кажется следующий подход к слугам-сакалиба. Понимая, что название сакалиба обозначало, как правило, славян, можно условно считать, что встречающиеся нам спутк-сакалиба - славяне. Но так как вероятность ошибки все-таки нельзя исключить, прямо говорить о славянах, как это делают многие специалисты, неправомерно. В дальнейшем изложении сакалиба будут именоваться только этим словом. 8'

Примечания

1 Написание Куйатийа встречается в издании И.ал-'Араби (1970), на которое даются ссылки в настоящей работе. В более раннем издании Х.Бернета Хинеса (1958) мы находим графически близкую форму Луйанийа (126, с. 135].

3 В издании И. ал-'Араби пропущена фраза о том, что река Д.н.с.т течет севернее Дуная, присутствующая в издании Х.Бернета Хинеса [126, с. 137].

3 Согласно Ибн Са'иду, <горы сакалиба>, в которых находятся истоки реки Д.н.с.т, примыкают к другой горной цепи, называемой Ку-кайа. Ал-Идриси о <горах сакалиба> ничего не сообщает, но упоминает о горах Кукайа [128, с. 910, 916, 959].

* О концепции гор 'с.кас.ка, представляющей собой продукт переработки ал-Идриси данных более ранних авторов см.: 357, с. 84- 85 и 88-89.

5 Абу-л-Фида' пишет Луйанийа и полагает, что это - название города, а не народа.

6 Название города Г.раз Абу-л-Фида' пишет без точки над гайном, в результате чего появляется название 'раз.

1 Речь идет о фрагменте, где ад-Димашки, основываясь на пересказе ал-Бакри сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба, упоминает о силе сакалиба. Представляется, впрочем, что и начало описания сакалиба у ад-Димашки построено на сведениях ал-Бакри-Ибрахима Ибн Йа'куба. Представление сакалиба как потомков Мадая, сына Яфета, помещение их в страну, простирающуюся от Окружающего моря до Средиземного, - все это можно найти и у ал-Бакри [ср.: 70, с. 261; 232, с.ЗЗО].

8 В изображении ад-Димашки эта река течет по Восточной Европе, но ее описание слишком фантастично, чтобы предложить какую-либо точную идентификацию.

' Имеется в виду Балтийское море.

ЧАСТЬ II

СЛАВЯНСКИЕ ПОСЕЛЕНЦЫ НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ

Изучение проблематики поселения славян на Ближнем Востоке ставит исследователя перед необходимостью обращения к истории Византии. Славянские поселенцы, которых мы встречаем в Арабском халифате, попадали туда через византийскую Малую Азию. В Малой Азии существовали славянские поселения, и их история теснейшим образом связана с историей тех славян, которые оседали на землях Халифата. Поэтому в дальнейшем изложении будут рассматриваться не только сведения о славянах в Халифате, но и данные о переселении славян в азиатские владения Византии.

Для понимания того, каким образом происходило переселение славян в Малую Азию, уместно сделать несколько вводных замечаний. Прежде всего, переселение больших масс людей на новые места обитания было характерной чертой византийской политики. Такие переселения происходили еще до арабских завоеваний. При Юстиниане I (527-565) вандалы были поселены в восточных областях Малой Азии, готы - в Вифинии, кутригуры - во Фракии. Тибе-рий (578-582) переселил на Кипр десять тысяч армян; о более масштабном переселении помышлял его преемник Маврикий (582-602). Такие переселения имели двойную цель: с одной стороны, ослаблялась реальная или потенциальная угроза, которую тот или иной народ мог представлять для Византии, с другой - империя приобретала новых подданных, из которых впоследствии можно было набирать войска, в том числе и для боевых действий в Азии'. Переселенные в

Малую Азию вандалы, например, участвовали в войнах с персами [21, с. 275-276].

В VI в. начались вторжения славян в Византию. Первые столкновения византийцев со славянами произошли еще до начала правления Юстиниана I. После 527 г. набеги славян на византийские земли заметно участились и стали более опасными. В 545 г. славяне вторглись во Фракию, в 547-548 - в Иллирию и Далматию. в 549 - опять во Фракию, в 551 - вновь в Иллирию. В 597 г. славяне осадили Салоники, но бьши отбиты; тем не менее в 609 г. они вновь подступали к городу. Наконец, в 626 г. славяне, подчиненные аварам, приняли участие в осаде Константинополя.

Вторжения славян влекли за собой и их массовое переселение на Балканы. В 579-583 гг. славяне впервые не стали уходить за Дунай после своих набегов, а остались на византийских землях. Интенсивное переселение славян на Балканы продолжалось на всем протяжении VII в.

Вторжениям славян в немалой степени благоприятствовало то, что значительные силы Византии были отвлечены на других фронтах. В VI - начале VII в. Византия вела борьбу с вестготами в Испании, с вандалами в Африке, с остготами в Италии, с персами на Ближнем Востоке. Для интересующей нас темы эти войны важны и еще в одном отношении: чтобы вести их, требовались военные силы, и византийские армии время от времени пополнялись <варварами>, в том числе и славянами. В VI в. славян в византийских войсках можно встретить на всех уровнях, от командного состава до рядовых бойцов [446, с. 79- 84]. Некоторые славяне участвовали в войнах с персами на востоке; таковы упомянутые в истории Агафия Миринейского (род. около 530 или 537 г., ум. в 582 г.) Дабрагез, командовавший конным отрядом, и Сваруна, бывший рядовым бойцом [23, т. 1, с. 294-297].

Все сказанное наводит на мысль о том, что славянские поселенцы могли появиться в Малой Азии довольно рано, возможно, еще до появления ислама2. От их переселения на восток Византия могла бы только выиграть: с одной стороны, натиск славян на ее балканские владения был бы несколько ослаблен, с другой - империя получила бы новых воинов, в которых весьма нуждалась ввиду начавшейся после свержения Маврикия (602) войны с персами. Прямых упоминаний о таких переселениях нет, однако славяне в Малой Азии вскоре обнаруживаются. В грузинской версии <Продолжателя Мосха> есть упоминание о славянах, которые однажды ворвались в одну из церквей провинции Асия и убили начавшего спорить с ними священника. С.А. Иванов, составивший комментарии к фрагменту, относит описанное в нем к 30-60-м гг. VII в. [23, т. 2, с. 512-5131-

Другое свидетельство о славянах на Ближнем Востоке в середине VII в. дают нам арабские источники. У ал-Мас'уди, в повествовании о правлении <праведного халифа> 'Усмана Ибн 'Аффана (644-656), мы встречаем рассказ об Абу Зарре ал-Гифари, одном из сподвижников пророка Мухаммада. Абу Зарр резко критиковал стремление к стяжательству, проявившееся у арабских вождей после завоеваний, и потому считался неблагонадежным. Такой репутацией пользовался он и в Сирии, где находился вместе с ее наместником Му'авийей, будущим халифом (661-680) и основателем династии Омейядов. Опасаясь, что вокруг Абу Зарра могут начать собираться потенциальные бунтовщики, Му'авиЙа написал о нем 'Усману. Халиф предложил Му'авийи направить Абу Зарра в Медину. Му'авиЙа так и сделал, причем не упустил случая унизить Абу Зарра. Абу Зарр был посажен на верблюда с жестким деревянным седлом, о которое стер себе кожу, а в провожатые дали ему пятерых славян (сакалиба)1, которые подгоняли животное [291, т. 1,с. 438].

Изложенные ал-Мас'уди сведения небезынтересно сопоставить с рассказом о тех же событиях у ат-Табари. Повествование ат-Табари идет практически в том же ключе, что и рассказ ал-Мас'уди, но дает некоторые новые подробности. Прежде всего, ат-Табари указывает дату происшедшего события - 30 г.х. (4 сентября 650 - 23 августа 651 г.), что немаловажно, если учесть, что у ал-Мас'уди история с Абу Зарром помещена между рассказами о событиях 35 г.х. (11 июля 655 - 29 июня 656 г.). Далее, мы узнаем, что Абу Зарр в Сирии выступал и против Му'авийи. Наконец, ат-Табари приводит (или, по крайней мере, пересказывает) текст ответного послания 'Усмана к Му'авийи. Халиф приказывает своему наместнику снабдить Абу Зарра всем необходимым и послать вместе с ним проводника и эскорт [44, сер. 1, с. 2858-2859]*. Эти сведения существенно дополняют картину. Желание Му'авийи унизить Абу Зарра становится вполне объяснимым - наместник стремился отомстить правдолюбцу за нападки5. Далее рассказ ал-Мас'уди о посылке славян приобретает новое, хотя и косвенное, подтверждение: сам халиф распорядился дать Абу Зарру провожатых. Му'авиЙа, кажется, имел точный расчет. С одной стороны, он в точности выполнил приказание халифа, отправив Абу Зарра в Медину и дав ему эскорт. С другой стороны, он отомстил своему противнику, устроив ему крайне неприятное и мучительное путешествие. Наконец, считая Абу Зарра неблагонадежным, он отправил с ним славян, людей, с которыми сподвижник пророка не смог бы найти общего языка и которых, следовательно, никогда не убедил бы стать его союзниками.

Итак, история, рассказанная ал-Мас'уди, представляется вполне правдоподобной. Для настоящего исследования она важна в том отношении, что присутствие славян в Малой Азии в первой половине - середине VII в. находит подтверждение в источниках. Таким образом, уже в 650-651 гг. в мусульманской Сирии были славяне. Этот факт, должно быть, тесно связан со сведениями о славянских переселенцах в Асии. По-видимому, в первой половине VII в. какие-то славяне были переселены византийцами в Малую Азию, а их воинские контингенты участвовали в борьбе против арабов. Отряды эти, правда, были, скорее всего, невелики, так как ни один автор, описывающий борьбу мусульман с Византией в первой половине VII в., не упоминает о них. Некоторые из этих славян попали, очевидно, в плен и стали впоследствии служить мусульманам.

Таких было, по всей вероятности, немного. Впрочем, уже весьма скоро мы сталкиваемся с более крупным переселением. В 6156 г. от см.* (1 сентября 664- 31 августа 665 г.), повествует византийский хронист Феофан Исповедник (род. между 752 и 760 г., ум. в 818 г.), 'Абд ар-Рахман, сын Халида, совершил поход в земли ромеев и зимовал в них. Разорению подверглись многие города; пять тысяч славян перешли во время боевых действий на сторону арабов и были впоследствии поселены ими в Сирии, в деревне Селевкоболос близ Апамеи [196, с. 48].

Сообщение Феофана небезынтересно сопоставить со сведениями арабских и сирийских источников. В мусульманском летосчислении году 6156 от см. в наибольшей степени соответствует 44 г.х. (4 апреля 664 - 24 апреля 665 г.). Под этим годом восточные авторы также упоминают о походе 'Абд ар-Рахмана, сына Халида Ибн ал-Валида, на Византию [314, т. 1, с. 191; 127, с. 285; 44, сер. 2, с. 67; 91, с. 68; 248, т. 3, с. 298]. Из процитированных авторов Халифа Ибн Хаййат (ум. в 854/55 г.), ат-Табари и Илия Нисибисский (род. в 975 г., ум. после 1050 г.) ограничиваются констатацией того факта, что 'Абд ар-Рахман с войсками провел в византийских владениях зиму (т.е. зиму 664-665); ал-Йа'куби (ум. в 897 или 905 г.) сообщает немного более подробные сведения, говоря, что 'Абд ар-Рахман во время этого похода взял Колонею. При этом ат-Табари упоминает под тем же годом и еще об одном походе против Византии, морском; командовал флотом Буер Ибн Ата.

Совершенно оригинальные сведения о походах 'Абд ар-Рахмана в Византию содержатся в так называемой <Маронитской хронике>. В ней мы читаем, что 'Абд ар-Рахман совершил довольно длительный поход в византийские земли. Он взял Аморион, затем Силус', Пессинунт, Киос, Дпиримос (Примнесс или Пергам) и Смирну. Не исключено, что неизвестный автор хроники приписывает 'Абд ар-Рахману и другие завоевания, однако после упоминания о взятии Смирны дошедшая до нас рукопись обрывается [62, с. 56-57].

Как следует интерпретировать сведения <Маронитской хроники>? Дата, указанная в ней - 975 год по греческому летосчислению, двадцать второй год правления византийского императора Константа II (641-668), седьмой год правления Му'авийи*. Этот год более соответствовал бы 43 г.х. (15 апреля 663 - 3 апреля 664 г.), однако под ним ни в одном из источников нет упоминания о каком-либо походе арабов на Византию под водительством 'Абд ар-Рахмана Ибн Халида. Поход 44 г.х. - первая из кампаний 'Абд ар-Рахмана Ибн Халида, о которых мы читаем в средневековых текстах. Поэтому логично предполагать, что в хронологические расчеты маронитского автора вкралась ошибка, и в действительности описываемые им события произошли годом позже. Во всяком случае, и автор <Маронитской хроники>, и Феофан представляют поход 'Абд ар-Рахмана как длительную экспедицию, в ходе которой мусульмане взяли немало византийских городов и крепостей.

Но такое описание резко контрастирует со сведениями мусульманских авторов. Все они говорят лишь о том, что 'Абд ар-Рахман с войском зимовал в землях ромеев, и только у ал-Йа'куби мы встречаем упоминание о том, что мусульмане взяли приграничную Колонею. Налицо противоречие, и в этом отношении заслуживает самого пристального внимания гипотеза, предложенная А.Н. Стратосом. Согласно Страто-су, сведения Феофана и автора <Маронитской хроники> следует рассматривать во взаимосвязи не только с данными арабских авторов о походе 'Абд ар-Рахмана в 44 г.х., но и с их рассказами о событиях следующего 45-го года хиджры (24 марта 665 - 12 марта 666 г.). Халифа Ибн Хаййат и ат-Табари сообщают, что 'Абд ар-Рахман провел в земле ромеев и зиму 45 г.х. [314, т. 1, с. 192; 44, сер. 2, с. 81]', а у ал-Йа'куби мы читаем, что он в том году взял Антиохию [127, с. 285]. Стратос полагает, что в 44 г.х. 'Абд ар-Рахман после похода на Византию и зимовки не вернулся обратно, а остался на вражеской территории, иными словами, что все изложенные выше сведения относятся к одному длительному походу. Маршрут этого похода Стратос восстанавливает следующим образом: Колонея - Аморион - Пессинунт, Киос, Пер-гам - Смирна - Антиохия в Писидии [595, т. 2, с. 233-234]'". Такая трактовка кажется вполне обоснованной. В <Сирийской хронике 819 г.> мы читаем, что Му'авиЙа послал против Византин полководца 'Абд ар-Рахмана, который провел в землях ромеев два года [60, с. 8].

Восстановив приблизительно картину похода, можно попытаться выяснить, какую роль в этих событиях сыграли славяне. В исторической литературе укоренилось мнение, что славяне, о которых идет речь, - пленники Константа II, взятые им в походе 658 г., о котором упоминает Феофан [378, с. 24; 430, с. 143; 595, т. 3, с. 234; 629, с. 103; 449, с. 209-211; ср.: 196, с. 46]" . Между тем речь идет, скорее, о потенциальной возможности, чем о факте. Феофан действительно сообщает, что Констант взял в походе немало пленных, однако мы не встречаем у него указаний на то, что они были переселены в Малую Азию. В то же время войска 'Абд ар-Рахмана должны были пройти по Асии и Вифинии. В Асии в середине VII в. уже существовала славянская колония; есть некоторые основания полагать, что такие поселения были и в Вифинии. В 680 г. в источниках впервые упоминается поселение Гор-досервон в Вифинии, в котором многие исследователи видят колонию сербов, основанную около середины VII в.12 Логичнее всего предполагать, что 'Абд ар-Рахману встретились именно славяне из этих коло-

7 За*. 101

ний. Безусловно, среди них могли оказаться и пленники Константа, если, конечно, они были переселены в Малую Азию, однако такое предположение необходимо подтвердить документально.

Славяне, сообщает Феофан, перешли к 'Абд ар-Рахману добровольно. Этот несомненно интересный факт заслуживает критического осмысления. Для того чтобы большой отряд перешел на сторону противника, необходимы переговоры, на которых были бы выработаны условия и взаимные обязательства сторон. Но как могли славяне и арабы найти между собой общий язык? Не исключено, что в таких переговорах могли помочь славяне, которые уже были у арабов, иначе говоря, те славяне, которые ранее были взяты мусульманами в плен, а затем служили им.

Численность славян, как ее определяет Феофан, составляла пять тысяч человек. О ком вдет речь - обо всех переселенцах или только о воинах, противостоявших арабам на поле брани? Свое мнение по данному вопросу определенно выразил, кажется, только Р.-Й. Лили. По его мнению, речь идет лишь о воинах; сама же колония была более людной, ибо каждая семья выставляла по одному бойцу. Семей, следовательно, было пять тысяч, но поскольку мы не знаем среднего числа членов славянской семьи того времени, все дальнейшие предположения относительно численности славян будут с неизбежностью носить спекулятивный характер [530, с. 238, прим. 134]IJ. Предположение Лили кажется, однако, мало оправданным. Согласно Феофану, славяне перешли на сторону мусульман сами, как подсказывает контекст, при приближении войска 'Абд ар-Рахмана к их поселениям14 и после переговоров. На переговорах арабы, судя по их последующим действиям, обещали поселить славян в одном месте, а не разбрасывать по разным крепостям. Если славяне сами вели переговоры и добились таких условий, очень странно было бы им оставить вдруг свои семьи на произвол судьбы и уйти с мусульманами в Малую Азию. Намного вероятнее, что славяне, собираясь уйти на новые места, взяли с собой свои семьи. Пять тысяч человек, следовательно, - численность не воинов, но всех ушедших славян вообще.

В Халифате славян поселили в Селевкоболосе недалеко от Апамеи. Б.А. Панченко предлагал отождествить Селевкоболос с современной Сукайлабиййей в Сирии [379, с. 28-29, прим. 17]; его мнение поддержали и другие ученые [6, с. 223, прим. 16; 228, т. 1, с. 8]. Сукайлабиййа находится неподалеку от Апамеи, немного южнее ее, и есть, как представляется, все основания поддержать идентификацию Панченко.

С уходом пяти тысяч славян, как справедливо отмечал П.Харанис, население славянских колоний значительно сократилось [428, с. 74], но полностью они не исчезли. Более того, в конце VII в. произошло новое крупное переселение славян в Малую Азию. О нем мы узнаем прежде всего от Феофана и его современника патриарха Никифора (род. около 758 г., ум. в 828 г.). По их сведениям, византийский император Юстиниан II (685-695 и 705-711) расторг в 6179 г. от см. (1 сентября 687 - 31 августа 688 г.) мирный договор с болгарами и стал переводить войска из Малой Азии во Фракию, желая подчинить себе болгар и славян11. В следующем 6180 году от см. (1 сентября 688 -? 31 августа 689 г.) Юстиниан предпринял крупномасштабный поход против славян и болгар. Наступая в направлении Салоник, он отбросил как можно дальше встретившихся ему болгар и повел довольно успешную борьбу со славянами. Некоторые славяне были подчинены силой оружия; другие, очевидно, считая сопротивление бессмысленным, признали власть императора сами. Своих пленников Юстиниан отправил в Малую Азию; они пересекли Дарданеллы у Абидоса и были расселены затем в феме Опсикион. Вслед за этим Юстиниан двинулся назад в Константинополь, однако болгары подстерегли его в горах и нанесли чувствительное поражение. Император едва смог спастись [196, с. 62; 181, с. 92-93; 185, т. 121, с. 843]'*.

Итак, славяне были переселены в Опсикион. Через несколько лет, как мы узнаем от тех же авторов, Юстиниан использовал их в борьбе против мусульман. В 6184 г. от см. (1 сентября 692 - 31 августа 693 г.) император отобрал из переселенных им славян тридцать тысяч бойцов, составил из них особое войско, вооружил его и поставил над ним одного из знатных славян по имени Небул. Это войско было пополнено контингентами, выставленными византийскими фемами. Собрав таким образом значительные силы, император расторг мирный договор с халифом 'Абд ал-Маликом (685-705) и отправился в поход. Мусульмане, поставленные перед необходимостью защищаться, тоже собрали войска и двинулись навстречу Юстиниану. Противники встретились у города Севастополь". Первоначально мусульмане пытались уладить дело миром, напомнив Юстиниану о его договоре с халифом, но когда император отказался слушать их доводы, приняли бой. Успех склонялся на сторону византийцев, но затем арабский полководец Мухаммад подкупил вождя славян Небула, послав ему колчан или кошель, полный золотых монет, и тот с двадцатью тысячами своих воинов перешел на сторону мусульман. Славяне и арабы вместе обрушились на византийцев и разгромили их. Разгневавшись на славян, Юстиниан приказал перебить их соплеменников, остававшихся в Вифинии; они были истреблены в месте Леука(к)тэ на Никомидийском заливе [196, с. 64; 181, с. 92-95; 185, т. 121, с. 843-851]'а.

Об участии славян в боевых действиях против арабов в тот период рассказывает также Михаил Сирийский (ум. в 1199 г.). По его словам, после того как Юстиниан нарушил заключенный с арабами мир, в византийские владения вторглось войско эмира Месопотамии (ал-Джа-зира) Мухаммада. Решающая битва произошла около Цезареи в Кап-падокии. Славяне, которых было около семи тысяч, перешли на сторо-7ну арабов и после битвы удалились с ними в Сирию. Там они были поселены в Антиохии и Киросе; мусульмане наделили их припасами, отдали им часть средств, поступавших от налогов, и предоставили женщин для обзаведения семьями [173, т. 2, с. 470].

Упоминания об этих событиях можно найти и в других источниках. Илия Нисибисский пишет, что в 73 г.х. (23 мая 692 - 12 мая 693 г.) Мухаммад, сын Марвана, взял город Себастию, затем одержал победу над врагом и в радости вернулся домой [91, с. 73]. В <Сирийской хронике 1234 г.> сообщается, что халиф 'Абд ал-Малик, узнав о расторжении мирного договора, отправил Мухаммада Ибн Марвана в земли ромеев; тот разорил их и вернулся с множеством пленных и большим полоном [61, с. 230]. Согласно ат-Табари, в 73 г.х. Мухаммад Ибн Марван совершил набег на земли ромеев; тогда же 'Усман Ибн ал-Валид победил византийцев в Армении [44, сер. 2, с. 853; ср.: 248, т. 4, с. 130].

Хотя источники, казалось бы, довольно подробно освещают картину расселения славян в Опсикионе и их последующего перехода на сторону арабов, при их интерпретации мы сталкиваемся с проблемами. Так, некоторые исследователи полагали, что среди пленников Юстиниана, поселенных им в Опсикионе, были не только славяне, но и протоболгары. При этом в качестве довода обычно выдвигается идея о том, что имя вождя переселенцев Небула не славянского, а тюркского происхождения19. Идея основывается на сходстве имени Небула с именем протоболгарского хана Исбула, обнаруженным на одной болгарской надписи; общим у двух имен должен оказаться тюркский суффикс бул. Но придерживаются такой трактовки далеко не все уче-ные2". Понять их сомнения нетрудно. Прежде всего, сторонники тюркского происхождения имени Небул не идут дальше констатации общности суффикса, совершенно не объясняя, как следует интерпретировать начальную часть имени. Известный знаток тюркских заимствований в византийских текстах Д.Моравчик сомневался в правильности <протоболгарской> интерпретации, что выразилось в том, что в статье о Небуле в он после слов bulgarischer Herkunft (болгарского происхождения) поставил вопросительный знак [557, т. 1, с. 210]. Неудовлетворенность тюркской этимологией имени Небула заставила некоторых исследователей искать иные объяснения. Ф.Малингудис предлагал интерпретировать имя как <не был>, в чем видел заговор от злых духов [537, с. 27-29]г|. Точку зрения Малин-гудиса поддержал в вышедшей совсем недавно работе В.Зайбт, заявив, что <нет никаких оснований думать о возможном протоболгарс-ком происхождении Небула, который, несомненно, был одним из славянских племенных вождей> [591, с. 128]". Далее, и Феофан, и Ники-фор считают Небула славянским, а не протоболгарским вождем, и вообще довольно последовательно отделяют славян от болгар во всем повествовании. Юстиниан в их изложении отбрасывает болгар как можно дальше, а затем воюет исключительно со славянами, которых берет в плен и делает бойцами перешедшего впоследствии на сторону арабов отряда. Заметим, что оба автора довольно хорошо информированы о болгарах. Михаил Сирийский вообще ни словом не упоминает о болгарах, говоря только о славянах. Поэтому гипотеза об участии болгар в походе Юстиниана представляется недостаточно аргументированной, и дальнейший анализ будет основываться на том, что в Малую Азию переселили славян.

Другой вопрос, встающий перед нами, - можно ли хотя бы приблизительно подсчитать численность ушедших к арабам славян? Задача эта непроста, если учесть, что источники дают взаимоисключающие цифры - двадцать тысяч у Феофана и Никифора, семь тысяч у Михаила Сирийского. Специалисты обычно предпочитают либо одну, либо другую из этих версий23. Примирить крайности попытался МТребнер, выдвинувший довольно оригинальную гипотезу. По его мнению, с самого начала славянских бойцов не могло быть тридцать тысяч, так как такой отряд составлял бы непропорционально большую часть византийской армии (всей, а не только того войска, с которым Юстиниан пошел в поход); отсюда она, по-видимому, представляет собой оценку численности всех переселенных славян, включая оставшихся во время похода в колонии мужчин, а также женщин и детей. Численность же отряда, участвовавшего в походе, составляла семь тысяч человек [467, с. 42-43].

Идея Гребнера имеет как достоинства, так и недостатки. Мне кажется вполне вероятным, что тридцать тысяч человек - общая численность всего войска Юстиниана, а не славянского отряда. С одной стороны, император вряд ли двинулся бы в поход с маленьким отрядом, часть которого к тому же составляли легковооруженные славянские пешие бойцы, с другой - предлагать очень большие цифры тоже вряд ли стоит. Общая численность византийских войск того времени нам неизвестна, однако при Юстиниане I, по данным источников, империя располагала ста пятьюдесятью тысячами воинов [1, с. 187]. Армия Юстиниана II была, видимо, меньшей по численности: территория империи сократилась, население поредело, некоторые местности совершенно обезлюдели. В этих условиях разгром очень большого войска (допустим, около 50-60 тыс. человек) стал бы для Византии военной катастрофой, чем мусульмане и болгары неминуемо воспользовались бы, начав новое наступление. Но ничего подобного мы не видим. Следовательно, войско Юстиниана II должно было быть достаточно сильным, чтобы император решился выступить с ним в поход, и в то же время составлять не слишком большую часть от византийской армии той эпохи. Думается, что цифра тридцать тысяч лучше других удовлетворяет этим условиям.

Обратимся теперь к цифре семь тысяч человек. Гребнер полагает, что это - численность всего славянского отряда. Но по Михаилу Сирийскому, семь тысяч было славян-перебежчиков. Между тем Феофан и Никифор сообщают, что из тридцати тысяч славян на сторону арабов перешло двадцать тысяч, то есть две трети всего отряда.

Предположение, что к арабам ушли не все славяне, кажется достаточно правдоподобным. Контингент славян был весьма неоднороден. Юстиниан, очевидно, перемещал в Опсикион целые поселения.славян (склавинии), причем отношение их вождей и народа к империи было неодинаковым: одни признали ее власть по договору, другие были покорены силой. Далее, .согласно византийским хронистам, византийцы первоначально одерживали верх, и лишь затем подкуп Небула привел к уходу славян: Конечно, трудно не согласиться с Г.Г. Литав-риным, полагавшим, что одним подкупом Небула объяснить переход славян на сторону мусульман нельзя, и причину случившегося следует, видимо, искать в их недовольстве условиями жизни в Малой Азии [368, с. 41]. Вместе с тем, представлять дело как взрыв недовольства вряд ли стоит: такое случается при поражении, когда этому способствует низкий боевой дух войска, но не при победе. Массовый уход славян кажется, скорее, инициативой подкупленного Небула за которым пошли другие недовольные Юстинианом славянские вожди. Но далеко не обязательно, чтобы Небул, ставший, заметим, командиром славян совсем недавно,' в начале похода, смог привлечь на свою сторону всех вождей славян. Отсюда вывод, что за ним пошли не все славяне, кажется вполне оправданным.

Если совместить показания источников с гипотезой Гребнера, то к арабам ушли не семь тысяч славян, а две трети от их числа, то есть около четырех с половиной тысяч человек. Но реально ли такое предположение? Переход славян на сторону арабов, как мы узнаем из источников, внес перелом в ход сражения, после чего византийское войско было разгромлено. Но если численность войска Юстиниана составляла около тридцати тысяч человек, то уход к врагу четырех с половиной тысяч, причем, скорее всего, легковооруженных пехотинцев, вряд ли изменил бы кардинально ход сражения, так как у Императора оставалось еще достаточно сид, чтобы продолжать борьбу, а костяк византийской армии, то есть собственно византийские части, сохранился. Поэтому логичнее доверять Михаилу Сирийскому и считать, что семь тысяч человек - численность славян1 перебежчиков. Всего же славян в войске Юстиниана было, видимо, около десяти тысяч.

Согласно Михаилу Сирийскому, арабы расселили перешедших к ним славян в Антиохии и Киросе (арабский Курус). Отрицать достоверность этого сообщения неправомерно, однако безоговорочно принимать его на веру тоже вряд ли стоит. Мухаммад Ибн Марван был наместником Месопотамии, и славян он скорее расселил бы на подвластных ему территориях, а не в Антиохии и Киросе, относившихся к Сирии (аш-Шам). Более того, источники вскоре дают доказательство того, что по крайней мере часть славян Небула осталась с Мухамма-дом. В 6186 г. от см. (1 сентября 694 - 31 августа 695 г.), повествует Феофан, Мухаммад вновь напал на византийские земли; с ним были славяне, хорошо знавшие военное устройство Византии [196, с. 65; см. также: 149, с. 188; 127, с 336; 44, сер. 2, с. 863]. Славяне, таким образом, были расселены и в северной Месопотамии, и, к счастью, некоторая информация на этот счет сохранилась в источниках.

В сокращении <Истории Дамаска> Ибн 'Асакира (1105-1176), составленном Ибн Манзуром (1233-1311/12), можно найти один интересный фрагмент, в котором упоминаются славяне. Для удобства анализа целесообразно привести его целиком.

<Йа'мур Ибн Мас'уд - один из сподвижников 'Умара Ибн 'Абд ал-'Азиза. Сказано со слов Йа'мура Ибн Мас'уда: "Молился я однажды вместе с 'Умаром Ибн 'Абд ал-'Азизом, и он сказал мне: "Воистину, есть у нас средства из денег, составляющих долю тех, чьи души следует привести к согласию24, а я просил Аллаха Всевышнего о них. Решил я отправить их тем, кто находится в Мар'аше, Ра'бане и З.луле и подобных им местах из славян и тех, кто недавно принял ислам". И послал он викд2* или два денег со мною н другим человеком из своей стражи, приказав нам разделить это между ними"> [293, с. 61].

Упоминание о 'Умаре Ибн 'Абд ал-'Азизе позволяет достаточно точно определить время, к которому относится настоящий фрагмент. 'Умар Ибн 'Абд ал-'Азиз - омейядский халиф 'Умар II (717-720). При этом 'Умар в данном фрагменте предстает именно как халиф: он распоряжается финансами государства, посылает деньги в другие города. Фрагмент, следовательно, относится к тому времени, когда 'Умар стоял у власти, т.е. к периоду 717-720 гг.

Славяне помещаются в Мар'аше, Ра'бане и З.луле. Первые из этих двух крепостей хорошо известны. Мар'аш - Германикея византийских источников, современный Караманмараш в Турции; в описываемое время он был одной из пограничных крепостей Месопотамии. Ра'бан также часто упоминается в арабских источниках; он был одной из приграничных крепостей Сирии, которые восточные авторы именуют <твердынями> ('авасим) [149, с. 132; 282, т. 2, с. 51]м. Некоторые трудности возникают лишь с идентификацией З.лула. В исламских географических произведениях З.лул либо не упоминается вовсе, либо даются сведения о Залуле в Северной Африке [см., напр.: 282, т. 3, с. 146]. Нам остается, следовательно, либо считать, что речь идет о каком-то совершенно малоизвестном поселении, о котором не знают даже мусульманские географы, либо искать более приемлемую графическую конъектуру. Для меня наиболее вероятный вариант прочтения этого названия - Дулук. С точки зрения арабской графики, формы Дулук и З.лул стоят весьма близко друг к другу. Графема дал лишь изгибом отличается отра \ и на письме может возникнуть путаница. Ра', в свою очередь, лишь отсутствием точки отличается от зайа. В средневековых арабских рукописях точки появляются и пропадают совершенно произвольно. Именно появление лишней точки превратило, очевидно, ра' в зяй, в то время как исчезновение значка над кафом сделало его неотличимым от лама. Так вместо исходного Дулук в тексте предстал З.лул.

Какие есть основания судить, что речь идет именно о Дулуке? Дулук, или византийская Долихе, был во времена 'Умара II одной из крепостей на границе Сирии и Византии. Вместе с Ра'баном Дулук входил в число <твердынь>. В географическом и стратегическом отношении Дулук как никакое другое поселение подходит к контексту процитированного выше фрагмента, в котором 'Умар II посылает деньги в приграничные крепости.

Итак, перед нами Германикея, Ра'бан и, очевидно, Дулук. Каким образом могли попасть туда славяне? Все три поселения были завоеваны арабами в 639 г. По капитуляционному договору население Ра'-бана и Дулука обязывалось платить подушную подать (джизйа), к чему прибавлялась еще одна особая повинность - собирать сведения о византийцах и передавать их мусульманам [149, с. 150; 248, т. 2, с. 343; 282, т. 3, с. 52]. По-другому обстояли дела в Германикее - там Халид Ибн ал-Валид обязал местных жителей покинуть город, а затем разрушил его, не желая, видимо, оставлять византийцам базу для возможных попыток отвоевать часть северной Сирии [149, с. 188; 248, т. 2, с. 344; 32, т. 1,с. 226].

Для интересующего нас отрезка времени (639-717) данные о Германикее, Ра'бане и Дулуке крайне скудны. О последних двух поселениях вообще нет никаких сведений, что можно объяснять по-разному: с одной стороны, после ухода части населения на территории, оставшиеся под контролем Византии, Ра'бан и Дулук превратились в совсем заурядные поселения, с другой - никаких значительных событий вокруг них не происходило, так как византийцы не могли и не пытались вернуть их, а во время походов арабов они просто оставались в тылу. Предполагая иное, трудно объяснить, каким образом арабы, предпринимая довольно часто походы в глубь византийской территории, проходили мимо важных крепостей, находившихся рядом с самой границей и представлявших собой отменный плацдарм для нападений. Идея о том, что в начале VIII в. Ра'бан и Дулук оставались под властью арабов, подтверждается и ал-Балазури (ум. в 892 г.), согласно которому со времен <праведных халифов> 'Умара Ибн ал-Хаттаба (634-644) и 'Усмана граница проходила по поселениям, названным впоследствии <твердынями> [149, с. 163].

Что касается Германикеи, то о ней мы располагаем некоторыми пусть не вполне подробными сведениями. В правление Му'авийи город был отстроен, и в нем появился мусульманский гарнизон. Во время смуты, последовавшей за смертью халифа Йазида I (683), нападения византийцев на Германикею участились, и мусульмане вынуждены были оставить город. Логика подсказывает, что, коль скоро мусульмане уходили сами, а не были изгнаны и не капитулировали, они вполне могли успеть разрушить крепость, чтобы не дарить византийцам важный опорный пункт. Некоторое время Германикея вновь простояла в полуразрушенном состоянии. При этом находилась она, по-видимому, под властью Византии. Так продолжалось до 75 г.х. (2 мая 694 - 20 апреля 695 г.), когда византийцы двинулись со стороны Германикеи в так называемые <Долины>, или местность между Германикеей и Анти-охней, которую восточные авторы именуют ал- 'Амк или ал-А 'мак. Византийское войско, однако, было разгромлено, после чего Германикея, судя по всему, вновь перешла к арабам. Ал-'Аббас Ибн ал-Валид Ибн 'Абд ал-Малик отстроил и укрепил город, переселил в него людей, воздвиг соборную мечеть и обязал гарнизон Киннасрина каждый год посылать туда отряд [149, с. 188-189]. К сожалению, ал-Ба-лазури, которому мы обязаны этими сведениями, не сообщает даты. Между тем логично предполагать, что произошло это до воцарения 'Умара II, ибо в процитированном выше фрагменте халиф говорит о стоящих в Германикее и верных мусульманам войсках. При этом ал-'Аббас впервые упоминается у мусульманских историков в 88 г.х. (12 декабря 706 - 30 ноября 707 г.), когда вместе с известным полководцем Масламой Ибн 'Абд ал-Маликом совершает поход против византийцев [314, т. 1, с. 305; 127, с. 350; 44, сер. 2, с. 1191; 96, с. 3; 248, т. 4, с. 246]. Если считать эту дату началом активной деятельности ал-'Аббаса в пограничной зоне, то сведения ал-Балазури относятся к периоду 707-720 гг.

Из текста ал-Балазури следует, что гарнизон Германикеи был поставлен туда ал-'Аббасом, который переселил в город людей. Представляется вполне вероятным, что среди этих людей были и славяне. Конкретных сведений, правда, источники не дают, и поэтому можно лишь строить предположения (то же справедливо и для Ра'бана и Ду-лука). Возможных версий, думается, две: арабы могли или перевести в недавно отстроенную крепость славян из других поселений, или направить туда новых славянских пленников или перебежчиков. Последняя возможность обусловлена тем, что в конце VII - начале VIII в. славянские колонии в византийской Малой Азии сохранялись. Мы оставили рассмотрение их истории на том этапе, когда Юстиниан II, разъяренный изменой Небула и большей части славян, приказал казнить оставшихся переселенцев27. Большинство исследователей полагают, что Феофан ошибается, и страшной резни, в которой якобы погибла славянская колония в Опсикионе, не было23. Славяне тем самым продолжали оставаться в Малой Азии и, более того, некоторые из них по-прежнему служили в византийской армии. В 715 г. войска Масламы Ибн 'Абд ал-Малика взяли во время похода на Византию

<крепость славян> (Хисн ас-Сакалиба)29. Это - первое имеющееся у нас упоминание о Хисн ас-Сакалиба в источниках, и думается, что в начале VIII в. это название еще не было лишенным реального смысла пережитком, иными словами, что славяне составляли гарнизон крепости. Славян, следовательно, направили служить на границу с арабскими землями30; в силу того, что на это время нам не известно ни о каких переселениях славян в Малую Азию, остается предполагать, что гарнизон крепости составляли выходцы из прежней вифинской колонии. В начале VIII в., таким образом, славяне не только не исчезли из Малой Азии, но и были переселены на восток, ближе к арабским границам. Арабы, часто предпринимавшие походы в глубь византийской территории, должны были постоянно сталкиваться со славянами, что и случилось в 715 г., когда войска Масламы Ибн 'Абд ал-Малика взяли Хисн ас-Сакалиба. Отсюда, славяне Германикеи, Ра'бана и Дулука могли оказаться не только воинами Небула, но и новыми пленниками или перебежчиками.

Судьбу славян, поселенных в Германикее и Дулуке, можно, кажется, проследить и далее. Из истории Феофана мы знаем, что в 6237 г. от см. (1 сентября 745 - 31 августа 746 г.) византийский император Константин V Копроним (741-775), воспользовавшись внутренним кризисом Омейядского халифата, предпринял поход на юг и взял Германикею и Дулук; обе крепости были сданы ему без боя. Император позволил воинам из гарнизонов крепостей уйти к арабам, но без оружия. Отпустили, правда, не всех: сирийские монофизиты были задержаны и переселены во Фракию [196, с. 112]. Сообщение Феофана в отношении Германикеи подтверждает ал-Балазури, по словам которого воины с семьями ушли в Месопотамию и земли киннасринского джунда. Сама же Германикея была разрушена [149, с. 189]. Славяне, таким образом, ушли, очевидно, на земли, остававшиеся под властью арабов. Где именно они были расселены, сказать, в силу отсутствия материала, невозможно.

Вместе с тем, приблизительно в то же время мы находим в источниках некоторые новые данные о расселении славян на землях Халифата. Ал-Балазури сообщает, что халиф Марван II (745-750) расселил славян в приграничных районах [149, с. 150], а также построил город ал-Хусус и обнес его стенами с воротами и рвом [149, с. 165]. От того же автора мы немного спустя узнаем, что гарнизон ал-Хусуса состоял из персов, христиан-набатейцев и славян; всех их поселил там халиф Марван [149, с 166]. Ал-Балазури помещает ал-Хусус к востоку от реки Джейхан (Пирамос). Такие сведения исключают предлагаемую А.Я. Гаркави аналогию с ал-Хусусом близ Куфы [7, с. 37, прим. 7], известным нам по другим источникам [282, т. 2, с. 375]; намного более вероятным кажется предположение Т.Левицкого, что речь идет о древнем Иссосе [525, с. 478; 228, т. 1, с. 230]. Относительно того, каким образом славяне попали в ал-Хусус, в исторической литературе нет единого мнения. Гаркави затруднялся сказать, откуда появились в ал-Ху-сусе славяне, и не считал вероятной идею о том, что речь идет о пленниках, приведенных Марваном из его похода на Хазарию в 737 г. [7, с. 40]Jl. Левицкий первоначально не отбрасывал эту возможность [525, с. 481], но затем признал, что мы имеем дело скорее со славянами, ранее расселенными в Малой Азии [228, т. 1, с. 230]. Мне тоже кажется более вероятным, что речь идет о славянах, живших в Малой Азии; никак нельзя исключать, что перед нами славянские воины из Германикеи. Покинув свой город, они, естественно, ожидали новых мест для поселения, и халиф вполне мог направить их в другие места на границе или выделить им вновь отстроенную крепость.

Таким образом, в период правления Омейядов славяне, перешедшие в разные годы на сторону арабов, были расселены в основном в приграничных городах и крепостях. Есть прямые указания на их присутствие в Селевкоболосе, Антиохии, Киросе, Германикее, Ра'бане и Дулуке. Мы также видели, что Мухаммад Ибн Марван должен был привести славян в Месопотамию, халиф 'Умар II говорил не только о Германикее, Ра'бане и Дулуке, но и о других <подобных им> крепостях, а Марван И поселил славян на границе. Есть, следовательно, основания полагать, что славяне в тот период жили и в других крепостях на сирийских и месопотамских границах. Роль славян заключалась, естественно, в охране границ и в участии в набегах на византийские земли. Как воины-поселенцы славяне составляли постоянное войско, всегда готовое отправиться в поход. В этом отношении интересен следующий вопрос: участвовали ли славяне в каких-либо иных боевых действиях кроме столкновений с византийцами на границе?

Ответить на этот вопрос нелегко. Там, где восточные авторы упоминают о составе мусульманских армий, они обычно пользуются общими категориями, например, ахл аш-Шам (сирийцы), ахл ал-Джазира (месопотамцы), ахл Кинпасрин (киннасринцы) и т.д. Славянские поселенцы могли входить в число людей, именуемых ахл аш-Шам или ахл ал-Джазира, но можем ли мы в каждом таком случае говорить об их присутствии? Такие утверждения были бы, разумеется, бездоказательными. Вместе с тем, у нас есть и один фрагмент, в котором говорится о славянах. Он принадлежит перу ат-Табари и относится к событиям 127 г.х. (13 октября 744 - 2 октября 745 г.), то есть ко времени, когда только что провозглашенный халифом Марван II вел борьбу за престол" . Главным противником Марвана стал тогда Сулайман Ибн Хи-шам. Потерпев поражение при 'Айн Джарре, Сулайман бежал в Дамаск и вскоре, вместе с низложенным халифом Ибрахимом (744-745), признал власть Марвана. Когда Марван покинул Дамаск, направляясь с войсками к ар-Ракке, Сулайман испросил у него позволения остаться в ар-Русафе. После ухода войск Марвана вокруг Сулаймана стали собираться его бывшие сторонники, призвавшие его вновь взяться за оружие. Сулайман объявил Марвана низложенным и двинулся с войсками к Киннасрину. Там, около селения Хусаф, произошло решающее сражение. Первыми в бой вступили передовые отряды, каждый из которых насчитывал около семи тысяч человек. Авангардом войск Марвана командовал 'Иса Ибн Муслим, их противниками - ас-Сак-саки. Во время битвы командиры сошлись в единоборстве. Ас-Сакса-ки победил 'Ису и взял его в плен. Затем, повествует далее ат-Табари, ас-Саксаки вступил в бой с одним из всадников Антиохии, вождем славян (ка'ид ас-сакалиба) по имени С.л.сак", и пленил его тоже.

Успех авангарда, однако, не помог Сулайману. Его войско было разбито.асам он вновь бежал [44, сер. 2, с. 1908-1912; см. также: 127, с. 405, 96, с. 155-156; 248, т. 5, с. 10-12; 196, с. 112; 33, с. 365]. Для настоящего исследования, однако, первостепенное значение имеет упоминание о славянах и их вожде. О них можно сделать несколько замечаний. Прежде всего. Сл.сак именуется вождем славян. Крайне маловероятно, чтобы он один из всех славян-переселенцев участвовал в сражении - в этом случае он оказался бы генералом без армии. Отсюда мы вправе предполагать, что в битве при Хусафе на стороне Марвана сражался целый славянский отряд. Сколь велик он был? С.п.сак был одним из командиров авангарда; думается, именно поэтому ас-Саксаки стремился сразиться с ним. Вместе с тем, славяне составляли лишь часть авангарда, причем меньшую, ибо всем отрядом, насчитывавшим около семи тысяч бойцов, командовал мусульманский военачальник. Отсюда славян, скорее всего, было от двух до трех тысяч человек. Далее. Сл.сак именуется одним из антиохийских всадников. В Антиохии, как мы видели, славянская община существовала с конца VH в., когда арабы поселили в этом городе перебежчиков, пришедших к ним с Небу-лом. Представляется вполне вероятным, что Сл.сак был одним из потомков тех славян; то же самое, кажется, можно сказать и о его соратниках или их части. Наконец, примечателен тот факт, что Сл.сак называется всадником. Славяне обычно ходили в бон пешими, и появление среди них конников указывает на усвоение ими боевых приемов мусульман. Мне кажется вполне вероятным, что антиохийские славяне за полвека службы арабам испытали на себе явное их влияние, в частности, в области военого искусства.

Особое внимание привлекает к себе имя славянского вождя. Имя С.л.сак я более нигде не обнаружил в источниках, причем на арабские или персидские имена оно совершенно не похоже. Невозможность объяснить это имя на основе арабского языка с неизбежностью наводит на мыспь о том, что оно - славянское. К сожалению, о Сл.саке упоминает только ат-Табари. и мы имеем лишь один вариант написания имени, причем лишенный огласовок. Поэтому мы можем лишь строить гипотезы, представляя себе наиболее приемлемую графическую конъектуру". Вместе с тем, важен уже сам факт того, что вождь славян носил славянское имя. Славяне Антиохии, следовательно, в середине VIII в. все еще не растворились в общей массе жителей Халифата и сохраняли свою культуру, свидетельство чему - обычай давать детям славянские имена.

С участием славян в междоусобных войнах в Халифате связано и следующее имеющееся у нас упоминание о них. Под 6246 г. от см. (I сентября 754 - 31 августа 755 г.) Феофан рассказывает о борьбе Абу Джа'фара, будущего халифа ал-Мансура (754-775), и Абу Муслима против 'Абдуллаха Ибн 'Али, провозгласившего себя халифом после смерти Абу-л-'Аббаса ас-Саффаха (754). Сирийцы, сообщает Феофан, приняли сторону 'Абдуллаха и сражались за него; персы, наоборот, выступили против. В решающем сражении при Нисибине войска 'Абдуллаха были разгромлены и понесли большие потери. Большинство воинов 'Абдуллаха составляли славяне и антиохийцы [196, с 117].

Рассказ о сражении между войсками Абу Муслима и 'Абдуллаха Ибн 'Али можно найти у многих авторов [314, с. 441; 127, с. 439; 44, сер. 2, с. 95-98; 96, с 218 и далее; 291, т. 2, с 234; 75, с. 65; 277, т. 3, с. 181-182], но никто, кроме Феофана, не упоминает о славянах. Между тем, у нас все-таки есть некоторые данные о национальном составе войска 'Абдуллаха. Прежде всего, вспомним, что 'Абдуллах Ибн 'Али был наместником Сирии35, из чего следует, что в его войске были сирийцы; отсюда, замечание Феофана справедливо, по крайней мере, насчет антиохийцев. Далее, в июне 754 г., в момент смерти Абу-л-'Абба-са ас-Саффаха, 'Абдуллах во главе войска направлялся в поход против Византии. В его войске были воины из Хорасана, Сирии, Месопотамии и Мосула36. По единодушному мнению мусульманских историков, известие о смерти Абу-л-'Аббаса застало 'Абдуллаха в Дулуке [127, с. 437; 44, сер. 2, с. 91; 248, т. 5, с 102; 244, с. 57; 277, т. 3, с. 180]. За несколько лет до этих событий, как мы помним, Дулук был взят византийцами, а гарнизон покинул его. Следовательно, полагать, что славяне Феофана - бойцы гарнизона Дулука, было бы неверно. В то же время нельзя не отметить, что 'Абдуллах проходил с войском через приграничные крепости Сирии, то есть через районы, где были расселены славяне. Далее, после провозглашения 'Абдуллаха халифом национальный состав его войска начал меняться. По сообщению ат-Табари, 'Абдуллах не доверял хорасанцам (зная, очевидно, какой популярностью пользовался среди них его нынешний противник Абу Муслим) и не верил в их искренность. Семнадцать тысяч хорасанцев были казнены [44, сер. 2, с. 94; см. также: 248, т. 5, с. 103; 264, т. 10, с. 62]. На достоверности этой цифры, разумеется, невозможно настаивать; в то же время репрессии над хорасанцами не могли не оттолкнуть их от союза с 'Абдуллахом". В итоге костяк войска 'Абдуллаха стали составлять сирийцы. Среди них, очевидно, были и славяне, которые, как представляется, собрались к 'Абдуллаху частью из приграничных крепостей, частью -- из Антиохии, где, как мы видели, еще существовала к тому времени славянская община.

В 'аббасидское время сведений о славянских переселенцах становится гораздо меньше. Собственно говоря, за целое столетие, прошедшее после сражения при Нисибине, переселенцы появляются в арабских источниках лишь однажды. Абу Джа'фар ал-Мансур, пришедший к власти после победы над 'Абдуллахом Ибн 'Али, переселил в отстроенную Мопсуэстию (ал-Массиса) воинов, ранее составлявших гарнизон ал-Хусуса - персов, славян и набатейцев". Согласно тому же ал-Балазури, как отмечалось выше, в ал-Хусусе славяне были поселены омейядским халифом Марваном 11; теперь же их переводили на новые места39. В Мопсуэстии славяне составляли лишь часть гарнизона. Уже в ал-Хусусе гарнизон состоял из персов, славян и набатейцев; в Мопсуэстии же первоначально поселили тысячу мусульманских воинов и только затем бойцов гарнизона ал-Хусуса [149, с. 166; 248, т. 5, с. 126]. Ал-Йа'куби сообщает также, что к ним прибавились затем выпущенные на свободу узники тюрем [127, с. 466].

Насколько оправдано молчание средневековых авторов? Безусловно, отрицать сам факт присутствия славян в землях Халифата, особенно на границе, вряд ли правомерно. В то же время найти крупные поселения славян становилось все сложнее. Связано это с несколькими причинами. Прежде всего, численность славянских поселенцев в 50-е гт. VIII в., скорее всего, уменьшилась. Многие славяне погибли, сражаясь на стороне 'Абдуллаха Ибн 'Али против Абу Муслима, а возможно, и на стороне Марвана II против 'Аббасидов. Мы совершенно не слышим о новых случаях перехода славян на сторону арабов. В то же время приграничные крепости начинают заполняться новыми людьми. Для того чтобы понять, какие изменения происходили в то время, следует вновь обратиться к труду ал-Балазури. В 141 г.х. (14 мая 758 - 3 мая 759 г.) или 142 г.х. (4 мая 759 - 21 апреля 760 г.), то есть почти одновременно с Мопсуэстией, строится новый форпост, еще более выдвинутый вперед, - Адана; гарнизон крепости составляют хорасанцы и сирийцы [149, с. 168]. В 171 г.х. (22 июня 787 - 10 июня 788 г.) отстраивается Тарсус; на первых порах его защищает трехтысячный хора-санский отряд [149, с. 169]40. В 180 г.х. (16 марта 796 -4 марта 797 г.) по приказу Харуна ар-Рашида (786-809) отстраивается Анабарза (арабский 'Айн Зарба); ее гарнизон сформирован из хорасанцев [149, с. 171]. Подобную ситуацию видим мы и на границах Месопотамии: гарнизон отстроенной в 140 г.х. (25 мая 757 - 13 мая 758 г.) Мелитены (Малатья) состоял из четырех тысяч месопотамцев, бывших в войске ал-Мансура[149,с. 187; 248, т. 5, с. 126], гарнизон отстроенной в 169 г.х. (14 июля 785 - 2 июля 786 г.) Адаты (ал-Хадас) - из сирийцев, месопотамцев и хорасанцев [149, с. 190]. Можно заключить, что в 'аббасид-скую эпоху в приграничные гарнизоны все чаще направляли уроженцев востока исламского мира, бывших опорой новой правящей династии41 . Славяне, разумеется, не могли сравниться с ними числом и потому все больше растворялись в массе новых поселенцев.

И тем не менее утверждать, что славянский элемент полностью исчез из районов византийско-арабского пограничья, было бы неправомерно. Славянские колонии в Византии сохранялись. Более того, в середине VIII в. произошло новое крупное переселение славян в Малую Азию. Под 6254 г. от см. (1 сентября 762 - 31 августа 763 г.) Феофан записывает, что после вступления на престол болгарского хана Телеца (761?-763) многие славяне, не желавшие подчиняться ему, бежали в Византию, где их принял Константин Копроним. Император расселил их в Вифинии, на реке Артана (ныне Шиле) [196, с. 122]. Эти сведения подтверждает и Никифор, который, кроме того, указывает и численность переселившихся славян - двести восемь тысяч человек [181, с. 149]. Эта огромная цифра кажется спорной и вызывает разногласия среди ученых42, однако нельзя не признать, что славян было довольно много. Интересен тот факт, что славян поселили в Вифинии. Весьма правдоподобную его интерпретацию дает Г.Г. Литаврин, согласно которому в Вифинии к тому времени еще оставались поселения не истребленных Юстинианом II славян, а новые поселенцы <прибывали не на пепелища бывших владельцев, подвергшихся массовой казни, а к своим уже прочно обосновавшимся соплеменникам, надеясь на их поддержку на первых порах> [368, с 44]. Славянская колония в Вифинии, видимо, продолжала существовать. Ф.Малингудис провел любопытный анализ жития св. Иоанникия, происходившего из деревни Марикато в Вифинии. Имя отца Иоанникия - в греческом написании Мюрицикий - Малингудис возводит к славянскому Мирно [536, с. 228]13. Еще более интересны сведения <Продолжателя Феофана>, где о Фоме Славянине сообщается, что он <происходил от незнатных и бедных родителей, к тому же славян, которые нередко разветвляются на востоке> [20, с. 26]4*. Идея о славянском происхождении Фомы общепринята в литературе41, но из его биографии можно почерпнуть и некоторые другие ценные сведения. Прежде всего, славяне <часто разветвляются на востоке>46. Довольно интересную трактовку этого фрагмента дал Ф.И. Успенский, согласно которому наряду с официальными переселениями (рассмотренными выше) шли и малые, стихийные миграции славян в Малую Азию [393, с. 315-316]. Несмотря на возражения некоторых специалистов'", мнение Успенского представляется вполне обоснованным. Если тысячи славян после воцарения Телеца добровольно покинули свои земли и поселились в Византии, подобные миграции могли - пусть в меньшем масштабе - проходить и до, и после этого события. Отсюда есть основания полагать, что славянские общины Малой Азии часто пополнялись новыми переселенцами.

Другое замечание касается мест расселения славян. Сопоставление сведений <Продолжателя Феофана> с данными других источников показывает, что Фома происходил из славянской семьи, жившей в местности близ озера Газуру (фема Армениакон) [423, с. 11; 519, с. 284; 449, с. 257]. Славяне, таким образом, селились не только в Вифинии, но и в других районах Византийской империи - естественно, и на границе с Арабским халифатом. В трактате ал-Фазари (VIII - начало IX в.) мы находим высказывание имама ал-Авза'и (707-774) относительно того, как следует поступать с пленными греками и славянами [316, с. 148]48. Сам факт, что такой вопрос был задан, свидетельствует о том, что во второй половине VIH в. (то есть тогда, когда в Византию переселились славяне из Болгарии) славяне вместе с византийцами попадали в плен к мусульманам. Ответ ал-Авза'и совершенно не случайно появился в книге ал-Фазари, который много лет прожил в Мопсузстии и сам воевал с византийцами. Кроме того, в вопросе речь идет не только о взрослых славянах, но и о детях. Отсюда славяне, о которых говорит человек, спрашивавший совета у ал-Авза'и, - население славянских колоний, на которые совершали набеги мусульмане. Не каждый раз войска халифа достигали Вифинии, и кажется вполне вероятным, что поселения славян располагались и восточнее, ближе к границам Халифата.

С выходцами из таких колоний мы имеем дело и в последнем известном нам эпизоде с участием славянских поселенцев в Халифате. В 263 г.х. (24 сентября 876 - 12 сентября 877 г.), по сообщениям ат-Табари и Ибн ал-Асира (1160-1234), славяне, составлявшие гарнизон крепости Лулу, сдали ее византийцам [44, сер. 3,с. 1915; 248, т. 6, с. 272; см. также: 185, т. 121, с. 1099J*.

Попробуем воссоздать исторический контекст данного события. Крепость Лулу находилась в горном проходе <Киликийские ворота> (Дарбас-Салама арабских источников), между Потентосом и Геракле-ей. По единодушному мнению средневековых авторов, мусульмане взяли Лулу во время похода халифа ал-Ма'муна (813--833) на Византию в 217 г.х. (7 февраля 832 - 26 января 833 г.) [127, с. 570; 96, с. 375; 248, т. 5, с. 398; 49, с. 244]. Средневековые авторы не упоминают здесь о славянах, но названная дата представляет собой важный рубеж - с того времени до сдачи крепость находилась в руках мусульман. Весьма интересные события развернулись вокруг Лулу в 859-861 гг. Когда мусульмане двинулись в очередной поход на византийские владения, защитники Лулу сначала удержали своего предводителя от участия в нем, а затем отправили посольство к императору Михаилу III (842-867), заявляя, что желают перейти к нему на службу и принять христианство. В доказательство серьезности намерений жителей Лулу их посланцы привезли с собой двух пленных арабов. Император поверил посланцам Лулу. Посол халифа ал-Мутаваккила (847-861) провел в Константинополе четыре месяца, напрасно ожидая аудиенции: император не спешил принимать его, ожидая, чем закончатся переговоры с Лулу. Одновременно посол императора находился в крепости, где вел переговоры с ее защитниками. Михаил III обещал по тысяче динаров каждому защитнику за сдачу крепости. Но события приняли неожиданный оборот: защитники Лулу захватили византийского посла в плен и выдали его мусульманам50.

Такова предыстория интересующего нас события. Можно ли на основании имеющихся материалов воссоздать хотя бы некоторые детали истории славян в Лулу? Дж.Б. Бери исходил из того, что защитники Лулу, которые вели переговоры с Михаилом III, - славяне [423, с. 279-280]. Для такого предположения есть некоторые основания. Прежде всего, защитники Лулу заявили императору, что желают принять христианство, и послали ему двух пленных мусульман. Такие действия кажутся более естественными для немусульман: мусульмане вряд пи стали бы выдавать своих единоверцев византийцам и отказываться от ислама, так как за это им грозила бы смерная казнь. В то же время сравнительный анализ событий 859-861 и 876/77 гг. показывает, что они развивались фактически по одному и тому же сценарию. Неизвестно, что конкретно побудило защитников Лулу снарядить посольство к Михаилу Ш, но, по сообщению ат-Табари и Ибн ал-Асира, они взяли под стражу византийского посла тогда, когда получили причитавшееся им жалование и добились удовлетворения своих требований. Логично предположить, что недовольство бойцов гарнизона вызывала именно невыплата жалования: едва эта проблема была снята, они вернулись к союзу с мусульманами. Сходная ситуация наблюдалась и в 876777 г. Наместник Тарсуса, тюрок Урхуз Ибн Йулуг, долгое время не посылал в подчинявшуюся ему крепость Лулу никаких денег. Славяне направили тогда в Тарсус письмо, бывшее, по сути, ультиматумом: или им выплачивают жалование, или они сдают крепость византийцам. Напуганные жители Тарсуса сами собрали пятнадцать тысяч динаров. Доставить их в Лулу взялся все тот же Урхуз, но он просто присвоил себе деньги, а славяне, не получив жалования, сдали город императору Василию I Македонянину (867-886). Использовался, тем самым, один и тот же прием: защитники крепости требовали от мусульман выплаты жалования и угрожали в противном случае перейти на сторону врага. Мне кажется вполне логичным полагать, что применяли этот прием одни и те же люди, т.е. славяне.

Итак, можно считать, что славяне служили в Лулу уже в 8 59-860 гг. Откуда они там появились? Стремясь ответить на этот вопрос, мы встаем перед следующей альтернативой: либо славяне сдали Лулу войскам ал-Ма'муна и остались в крепости после капитуляции, а их потомки впоследствии принимали участие в событиях 859-861 и 876/77 гг., либо гарнизон Лулу первоначально состоял из византийцев, а мусульмане, взяв крепость, поселили там славян - еще остававшихся потомков переселенцев прежних времен или новых перебежчиков и пленников. За неимением в источниках сведений на этот счет дать ответ на этот вопрос весьма сложно. В источниках мы встречаем указание на то, что 'Уджайф Ибн 'Анбаса, полководец ал-Ма'муна, взявший Лулу, поселил потом в крепости мусульман [127, с. 571; 96, с. 375], но трактовать это известие можно по-разному. Мусульмане могли как полностью обновить гарнизон, так и направить туда свежий контингент, который, с одной стороны, усилил бы защиту крепости, а с другой - смог бы в случае необходимости пресечь любые попытки прежних защитников завязать контакты с византийцами. Второе предположение кажется более правдоподобным, ибо защитники крепости, капитулируя, вероятнее всего, выговорили себе право остаться на прежнем месте, и ни о каком их истреблении в источниках не сообщается. В то же время в 859-861 и 876/77 гг. славяне Лулу кажутся, скорее, людьми, сравнительно недавно поступившими на службу к халифу: ислам еще не укоренился среди них, к мусульманам их привязывает только жалование, перейти на сторону византийцев они готовы в любой момент. Все эти соображения депают наиболее вероятной следующую картину событий: взяв Лулу в 832-833 гг., мусульмане приняли к себе на службу воинов стоявшего там славянского гарнизона, но добавили к ним некоторое число своих бойцов. Славяне (а впоследствии их потомки) пользовались, однако, большим влиянием, чем новые защитники крепости, и в конце концов начали проводить самостоятельную политику, балансируя между Халифатом и Византией. И все же, только обнаружив новые источники, можно окончательно решить данную проблему.

После эпизода со сдачей Лулу у нас нет более никаких сведений о славянских поселенцах в Арабском халифате. Дальнейшую судьбу славян определяли, вероятно, два основных фактора. Прежде всего, с течением времени славяне постепенно ассимилировались в мусульманской среде, усваивали ислам, арабский язык, местные обычаи и т.д. В то же время никак нельзя отрицать, что славянские общины на землях Халифата пополнялись перебежчиками из византийских войск или владений. Славянские поселения в византийской Малой Азии продолжали существовать. В 949 г., по сообщению Константина Багрянородного, двести двадцать бойцов-слависиан (славян) из фемы Опсикион приняли участие в походе на Крит [185, т. 112, с. 1235]51. Община, по-видимому, существовала и далее [428, с. 80-81]. В начале XII в. к северу от Никеи находилось поселение Сагудаи [2, с. 402], которое, очевидно, связано с сагудатами, славянским племенем, жившим в окрестностях Салоник [562, с. 97; 447, с. 155]. Х.Диттен обнаружил в Вифинии топоним Гиалоба, который он связывает со славянским ялов (бесплодный) [447, с. 155]. Переселения в Малую Азию не прекращались. Ал-Мас'уди сообщает в <Китаб ат-Танбих ва-л-Ишраф>, что в то время, когда он писал эту книгу, т.е. в 956/57 г., в византийские крепости восточной Анатолии направлялись русы, вместе с которыми могли быть и славяне [135, с. 141]. По сообщению армянского историка Аристакэса Ластивертци, писавшего между 1072 и 1087 г., византийский император Василий II Болгаробойца (976-1025), сокрушив Болгарское царство, направил плененных им болгар на восток [18, с. 57]". Представляется вполне вероятным, что именно с этими переселенцами связан расположенный неподалеку от Эфеса город Булгарион, упоминаемый в источниках XI в." В 1122 г. император Иоанн II Комнин (1118-1143) совершил поход на сербов и поселил своих пленников в окрестностях Никомедни [364, с. 9].

Известны случаи, когда славяне (не обязательно переселенцы) составляли вспомогательные контингенты византийских войск, сражавшихся против арабов. Когда в 837 г. император Феофил (829-842) выступил в поход на Сосопетру, в его войске были отряды болгар, хазар и славян [135, с. 191; см. также: 127, с. 580; 44, сер. 3, с. 1235; 96, с. 389; 248, т. 6, с. 39; 49, с. 254; 20, с. 114; 185, т. 109, с. 695, 859, 1071, т. 121, с. 1014]. Приблизительно в то же время на стороне византийцев сражался против мусульман военачальник Андрей, именуемый у <Продолжателя Феофана> скифом [20, с. 120], что, возможно, следует интерпретировать как <славянин>54. В 954 г. хамданидский эмир СаЙф ад-Даула (945-967) разгромил большую византийскую армию, в которой были вспомогательные отряды, состоявшие, по одним сведениям, из русов, славян и армян [236, с. 143-145], по другим - из русов и болгар [248, т. 7, с. 250], а по третьим - из армян, русов, славян, болгар и хазар [190, с. 80]. Двумя столетиями позже, в 1154г., сербский жупан обещал Византии прислать на помощь пятьсот бойцов, если в Малой Азии вспыхнут военные действия [364, с. 7]. Славяне, таким образом, продолжали жить в Малой Азии и воевать на стороне византийцев против арабов; нельзя исключать, что некоторые из них, как прежде, переходили на сторону мусульман.

Приведенные выше сведения имеют значение и еще в одном аспекте. Воюя с арабами на стороне византийцев, славяне попадали в плен и, подобно другим пленникам, обращались в рабство. О таких пленниках говорил, как было показано выше, уже имам ал-Авза'и. Сайф ад-Даула в рассмотренном выше примере взял в сражении немало пленных. Сообщается, что пленные были перебиты [236, с. 143-145], однако маловероятно, чтобы Сайф ад-Даула после триумфа устроил вдруг кровавую резню, истребив людей, продажа которых в рабство принесла бы ему немалые деньги. Войны с Византией были, следовательно, одним из каналов, по которому на Ближний Восток поступали новые славянские (сакалиба) рабы. Важность этого канала будет проанализирована ниже (см.: часть III, гл. 1).

* * *

Подведем итоги. Славянские переселенцы в Малой Азии появляются уже к середине VII в.; тогда же мы видим славян на службе у мусульман. Во второй половине VII - начале VIII в. многие славяне переходят на службу к мусульманам и расселяются в приграничных крепостях. Существование их общин можно проследить по источникам до середины VIII в. В этот период славяне занимаются в основном обороной границы, но эпизодически выставляют халифам вспомогательные отряды и для других целей. В середине VIII в., однако, происходят важные изменения. С одной стороны, в результате войн славянские переселенцы в Халифате несут большие потери (некоторые из них погибли, защищая от византийцев Германикею, многие полегли на поле брани, сражаясь против Сулаймана Ибн Хишама и Абу Муслима), с другой - пограничные крепости заселяются выходцами из восточных областей Халифата, прежде всего, хорасанцами, главной опорой 'Аббасидов. В результате после утверждения 'Аббасидов следы славянских общин в пограничных районах совершенно теряются. Тем не менее славянские общины в исламском мире пополняются иногда новыми поселенцами. Пример тому дает, видимо, история славян Лулу; подобные случаи могли иметь место и позднее.

Упоминания о славянских переселенцах в Арабском халифате весьма редки и в основном представляют собой констатацию факта их участия в каких-либо событиях. Делать выводы о культуре и духовном мире славянских поселенцев по таким скудным данным сложно. В то же время изученные материалы наводят на следующие размышления. Славяне довольно долго сохраняли собственные имена; пример тому - имя С.л.сак, которое, как отмечалось выше, представляет собой, скорее всего, искаженное арабской графикой славянское имя и, во всяком случае, не является ни арабским, ни персидским. Нескоро, насколько можно судить, укоренялся в среде славян и ислам: халиф 'Умар II не упоминает славян в числе <принявших ислам> и приравнивает их к тем, чьи сердца следует привлечь к мусульманству; славяне Лулу, будучи на службе халифа, спокойно заявляют о готовности принять христианство. Безусловно, на каком-то этапе ислам все-таки возобладал среди славян, и этот процесс шел рука об руку с процессом ассимиляции, однако некоторое время поселенцы все-таки сохраняли свою этническую и культурную самобытность. Интересен также тот факт, что во многих из рассмотренных нами случаев славяне не следуют без оглядки за византийцами или мусульманами, а наоборот, лавируют между ними, проводя самостоятельную политику и присоединяясь к тому, кто обещает лучшие условия союза. В 664-665 и 688-689 гг. славяне перешли от византийцев к мусульманам, в 876-877 гг. - от мусульман к византийцам. Полагаю, что славяне не отождествляли себя ни с одной из воюющих сторон и действовали сообразно с собственными интересами. Это тоже указывает на некоторые черты самосознания переселенцев: они считали себя особым народом, не византийцами и не мусульманами, что, в свою очередь, свидетельствует о сохранении ими в течение долгого времени своей этнической и культурной самобытности.

Примечания

1 Такими соображениями руководствовались византийские императоры и при переселении славян в Малую Азию [см.: 429, с. 42; 468, с. 47; 530, с. 166; 449, с. 305].

1 Т.Левицкий предполагал, что славяне, служившие в византийских войсках, встречались с сирийскими арабами уже со времен Юстиниана I [525, с. 474].

3 Применительно к переселенцам в Малой Азии и пограничных владениях Халифата слово сакалиба обозначает славян (см. Введение).

4 Следуя по своему обыкновению за ат-Табари, эту историю излагает Ибн ал-Асир, который, впрочем, замечает, что ее не стоит рассказывать, так как она наносит ущерб авторитету халифа [248, т. 3, с. 10-11].

5 Не располагай мы этими сведениями, действия Му'авийи выглядели бы несколько странно. Абу Зарр был старым боевым товарищем Му'авийи и участвовал с ним в походах на Аморион и на Кипр [44, сер. 1, с. 2737 и 2820 соотв.].

6 От сотворения мира.

7 Идентификация и локализация этой крепости при нынешнем уровне наших знаний затруднительны.

8 Указание даты как седьмого года правления Му'авийи не противоречит остальным датировкам, так как немусульманские авторы вели отсчет его правления с 656 г., то есть с того момента, когда он принял на себя власть.

* Ибн ал-Асир, обычно следующий за ат-Табари, об этом походе не упоминает.

10 Стратос не использует данные Халифы Ибн Хаййата, однако они вполне подтверждают его заключения. Пергам, по Стратосу, - Дпи-римос <Маронитской хроники>.

" МХребнер даже полагает, что Констант поселил славян в Лулу (об этой крепости см. ниже) [468, с. 42 прим. 14 и 45], но против этой гипотезы можно выдвинуть несколько возражений: 1) идея о том, что славян при Константе поселили в пограничную крепость в горах, противоречит утверждению самого Гребнера о том, что <первоначально славяне были переселены в Малую Азию, чтобы заниматься сельским хозяйством, а не воевать> [468, с. 48]; 2) гипотеза совершенно не подкреплена документально; 3) она основывается на неверном отождествлении Гребнером Лулу с Хисн ас-Сакалиба (об этом см. в тексте). Более правдоподобно выглядит гипотеза Р.-Й. Лили, согласно которой славян расселили в феме Опсикион, однако и она основывается лишь на предположениях и аналогии с последующими переселениями [530, с. 237]. О походе Константа на склавинии см.: 196, с. 46; 185, т. 121, с. 831-834. 12 Епископ Гордосервона поставил свою подпись под актами

VI Вселенского собора в Константинополе (680-681); вслед за этим Гордосервон упоминается в Епифания Кипрского. Вторая часть названия может быть связана с этнонимом <сербы> [379, с. 58-59; 341, с. 139; 378, с. 57]. Вполне логичным выглядит замечание Г.Острогорского о том, что Гордосервон был основан не позже середины

VII в., так как в 680 году в нем уже был епископ [378, с. 57]. Славяне, тем самым, были переселены в Вифинию около середины VII в. Заметим, что некоторые исследователи сомневаются в правомерности увязки названия Гордосервон с сербами [428, с. 78, прим. 1] или вовсе отвергают эту идею [449, с. 30], но аргументированного обоснования своего скептицизма они не приводят.

" Лили основывается на аналогии с событиями VI в., когда император Маврикий переселил тридцать тысяч армян на Кипр; с ними переехали тридцать тысяч их семей.

14 Если отвергнуть такую трактовку, останется лишь предполагать, что пятитысячный славянский отряд был частью высланной против 'Абд ар-Рахмана византийской армии и перешел на сторону мусульман в ходе боевых действий. Источники, однако, не упоминают ни о каком сражении в открытом поле.

15 Угрозы арабского вторжения на тот момент не существовало, так как между Византией и Арабским халифатом был заключен мир.

'* Даты даются только у Феофана.

17 Локализация места сражения вызвала дискуссию ученых. Долгое время господствовала точка зрения, согласно которой битва произошла в Киликии (см., напр.: 620, с. 431). К пересмотру этого положения впервые призвал Э.У. Брукс, заметивший, что Мухаммад Ибн Марван, наместник Месопотамии и Армении, командовавший в сражении мусульманскими войсками, вряд ли вторгся бы в Киликию, ибо у него была иная зона действий. В то же время, отвергнув прежнюю точку зрения, Брукс не мог определить, о каком Севастополе идет речь, и колебался между двумя идентификациями - Сулу-сарай в Турции или неизвестный Севастополь, упомянутый в <Новеллах> Юстиниана I [422, с. 154-156]. Неопределенность была окончательно снята только в 1952 г., когда А.Марик показал, что Севастополь, упомянутый в <Новеллах>, - Севастополь-Диоскуриада, нынешний Сухуми. Сражение между войсками Юстиниана и арабами не могло, разумеется, произойти около Сухуми, так как это место слишком удалено от вероятного театра военных действий. Констатировав этот факт, Марик пришел к заключению, что проблема, стоявшая перед Бруксом, - следствие недоразумения, а Севастополь может быть отождествлен только с нынешним Сулу-сараем [539, с. 350-353]. В настоящее время эта идентификация принимается всеми учеными (см., напр.: 571, с. 162; 595, т. 5, с. 35; 449, с. 225-229).

18 Место предполагаемой казни славян Феофан называет Леукатэ, Кедрен - Леукактэ; правильнее у Кедрена [362, с. 249]. Название Леу-кактэ следует интерпретировать как <белая скала>.

" Эта точка зрения широко распространена в болгарской исторической литературе (см., напр.: 348, т. 1, ч. 1, с. 160-161, с. 161, прим. 1; 415, с. 228-229; 425, с. 76); она оказала большое влияние и на позицию Х.Диттена, который долгое время придерживался ее [446, с. 87- 88; 448, с. 95; ср.: 529, с. 11].

м Так, Т.Левицкий, Р.-Й. Лили и Г.Г. Литаврин продолжали считать Небула славянским вельможей [525, с. 477; 530, с. 238, прим. 137; 368, с. 41 соотв.].

21 СтрактовкоЙ Малингудиса согласился Х.Диттен, который ранее, как показано выше, придерживался <протоболгарской> интерпретации имени Небула [449, с. 368].

22 В Небуле Зайбт видит славянского вождя, который к моменту начала похода против арабов уже некоторое время прослужил в византийских войсках и пользовался доверием Юстиниана.

" На известиях Феофана и Никифора основывались обычно дореволюционные русские исследователи, стремившиеся подчеркнуть многолюдность славянских колоний в Малой Азии. Действительно, если предположить, что славянская колония могла выставить тридцатитысячное войско, то всех переселенцев должно было быть не менее ста тысяч. В.И. Ла-манский, а позднее А.А. Васильев полагали, что всего Юстиниан II переселил в Малую Азию восемьдесят тысяч человек [364, с. 3; 336, с. 23 соотв.], а Ф.И. Успенский считал даже, что их было двести пятьдесят тысяч [393, с. 319]. Ориентируются на цифру тридцать тысяч и авторы ряда более поздних работ [571, с. 161; 378, с. 25; 332, с. 134; 617, с. 50- 51]. Р.-Й. Лили, применяя ту же методу, что и в случае с переселением славян Константом (см. прим. 13), полагает, что переселено было тридцать тысяч славянских семей, но более точно подсчитать их нет возможности [530, с. 238, с. 240, прим. 142]. Цифра семь тысяч человек всерьез рассматривалась П.Харанисом как доказательство того, что оценка численности славян в тридцать тысяч человек - явное преувеличение [428, с. 75].

24 Речь идет о категории ал-му 'аллафа кулубу-хум - людях, сердца которых следует привлечь к исламу. Первоначально этот термин применялся к представителям мекканской знати, которых пророк Мухаммад желал привлечь к исламу и сделать своими союзниками. В настоящем фрагменте славяне упоминаются отдельно от принявших ислам, а халиф относит их к людям, сердца которых следует привлечь к этой религии, и это подсказывает, что ислам в те годы еще не укоренился среди славян [553, с. 227-228].

25 Неправильное написание слова викр (ноша, перевозимая мулом или ослом) [553, с. 228].

26 В современном арабском языке слово 'авасим - множественное от 'асима, столица. В средние века, однако, его значение было иным. Йакут определяет 'авасим как <неприступные крепости> (хусун мава-ни'), множественное число от 'асим - неприступный (синоним мани') [282, т. 4, с. 165]. Вследствие этого лучшим вариантом перевода представляется <твердыни>.

27 Такие сведения сообщает только Феофан. В близком к его повествованию рассказе Никифора об этом не упоминается.

28 В правдивости рассказа Феофана усомнился уже В.И. Ламанский, который, впрочем, мог привести в поддержку своей точки зрения только логические соображения: Юстиниан вряд ли стал на самом деле устраивать бойню и казнил только попавших к нему ближайших сподвижников Небула [364, с. 3]. Впоследствии предположение о том, что славянская община сохранилась, было подкреплено более веским аргументом: печатью византийского чиновника, поставленного над славянами в Вифинии. Собственно говоря, эта печать была известна еще до появления книги Ламанского, однако Б.А. Панченко, которому принадлежит честь ее находки, датировал ее 650 г. [379, с. 27]. Датировка Панченко была впоследствии отвергнута специалистами, и общепринятая ныне дата - 694/95 г. Работа Г.Шлюмбергера (Schlumberger G. Sceau des esclaves (mercenaires) slaves de ГёрагсЫе de Bithynie. - BZ. 12, 1903) была мне, к сожалению, недоступна, однако доводы в пользу датировки 694/95 гг. убедительно изложил Г.Острогорский [571, с. 161, прим. 2]. Наличие в 694/95 г. славян в Малой Азии - веский аргумент в пользу того, что резни, о которой говорит Феофан, не произошло. Рассказ Феофана отвергли Ю.В. Кулаковский [362, с. 249-250] (заметим, что для упомянутой печати Кулаковский дает две датировки, 694/95 и 709/10 гг., и предпочитает последнюю [362, с. 250, прим. 1], что также отвергается современными историками), Г.Острогорский, Р.-Й. Лили, А.Н. Стратос, Дж.-Ф. Хэлдон [571, с. 162; 530, с. 240; 595, т. 5, с. 37-60; 470, с. 72]. В защиту Феофана выступил П.Харанис, заметивший, что Юстиниан II в минуты гнева мог совершать неоправданно жестокие поступки [428, с. 75]; впрочем, Харанис через несколько лет отказался от своей идеи и пришел к выводу, что славянская колония в Вифинии не только не была уничтожена, но со временем даже увеличилась [429, с. 43]. Мнение, сходное с первоначальной позицией Хараниса, высказывал позже М.Ф. Хенди [479, с. 632], но для того чтобы примирить даты сражения и печати, он предлагал пересмотреть и отбросить всю хронологию Феофана. Такая идея кажется неприемлемой, поскольку, как мы видели, рассказ о поражении Юстиниана II хорошо согласуется с данными других источников. Кроме того, хронология Феофана признается вполне достоверной [609, с. 182, прим. 74]. Но доказывая присутствие славян в Вифинии, печать в то же время ставит перед исследователями другой вопрос: что все-таки сделал Юстиниан со славянами (согласно принятому ныне чтению, о славянах упоминается как о рабах)? Некоторые исследователи полагали, что славян не истребили, но их социальный статус был понижен до рабского [446, с. 88]. По мнению Б.Застеровой, славян лишили возможности иметь собственных вождей и отдали в подчинение византийского чиновника [629, с. 111, 120]. Иное мнение высказал Н.Иконо-мидис. Сравнив печать с некоторыми другими печатями, принадлежавшими тому же византийскому чиновнику по имени Георгий и датированными тем же временем (694/95), он пришел к выводу, что Юстиниан распорядился не перебить славян, а продать их в рабство; Георгий же был ответственным за проведение этой акции [566, с. 51- 53]. Такого же мнения придерживался и В.Зайбт, предполагавший, что в рабство продавались славяне не только из колоний в Малой Азии, но и с Балкан; эт% акция имела целью увеличение численности населения империи [591, с. 131]. Г.Г. Литаврин, с уважением относясь к гипотезе Ико-номидиса, вто же время высказал ряд сомнений в ее достоверности, указав на то, что такая интерпретация - не единственно возможная. По мнению Литаврина, в рабство обратили не всех славян; тех, кто в сражении сохранил верность императору, пощадили. Эти наиболее преданные славяне даже сохранили свой прежний статус федератов. Остальных же в наказание за предательство действительно обратили в рабство (некоторых, возможно, даже казнили), но не обязательно продали; их могли также определить на работы в государственные мастерские [368, с. 41-48]. В силу того, что дискуссия разворачивается вокруг полномочий византийского чиновника и статуса византийских государственных апотек, считаю единственно возможным для себя полагаться на компетентное мнение византинистов. В то же время мысль Г.Г. Литаврина о том, что некоторые славяне сохранили свой статус федератов, кажется мне вполне оправданной; в тексте я изложу причины, побуждающие меня к такому заключению.

м У .М. Рамсей неверно отождествил Хисн ас-Сакалиба с Лулу, где, как мы знаем, тоже служили славяне [580, с. 351]. Против предложенной Рамсеем идентификации выступил уже А.А. Васильев [336, с. 97-98, прим. 4]. Решающий аргумент против идентификации Рамсея - то, что в горном проходе Киликийские ворота (Дарб ас-Саяама), на пути из арабских земель в Византию, Хисн ас-Сакалиба находился до Потен-тоса, а Лулу - после него [134, с. 110]. Э.Хонигманн идентифицировал Хисн ас-Сакалиба с Анаша Каласы в десяти километрах на юго-восток от Потентоса [489, карта 2]. Как я попытался показать в одной статье, Хисн ас-Сакалиба, упомянутый в <Книге источников и кущ изх

10 Зап. 101

тинных известий> (<Китаб ал-'Уйун ва-л-Хада'ик фи Ахбар ал-Хака'ик>) неизвестного автора, как взятый мусульманами в 715 г., тождествен <городу славян> (Мадинат ас-Сакалиба), которым, согласно ал-Йа'куби и ат-Табари, овладели войска Масламы Ибн 'Абд ал-Малика во время похода 716-718 гг. против Константинополя [550, с. 272-274 и библиографические указания там же].

50 В этом отношении заслуживает внимания гипотеза Т.Левицкого касательно соседнего с Хисн ас-Сакалиба приграничного поселения Джардакуб. Левицкий отмечает, что название <Джардакуб> не встречается в источниках периода доарабских завоевании, а его этимологию нельзя объяснить на основе арабского языка. Не имеет ли название ДжардаЩжордо что-либо общее со славянским словом <град> (город), задается вопросом польский ученый [228, т. 1, с. 111}.

" Об этом походе и возможности появления славян в качестве противников Марвана см. выше (часть 1, гл. 1, прим. 1).

и Указывая на этот эпизод, нельзя, разумеется, забывать об идее Т.Левицкого, согласно которой славяне в 720 г. входили в состав войск Йа-зида II, посланных против восставшего против него бывшего наместника Ирака Йазида Ибн ал-Мухаллаба. Левицкий ссылается на приводимую в книге <Драгоценное ожерелье> (<Ал-'Икд ал-Фарид>) Ибн 'Абд Раббихи (860-940) речь Йазида Ибн ал-Мухаллаба, которую он

Еоизнес перед решающей битвой. Описывая войско своих противников, 1зид Ибн ал-Мухаллаб говорит, что один из их полководцев, ал-'Аб-бас Ибн ал-Валид, прибыл с войском, составленным из берберов, славян, джармаканцев (джарамика, население окрестностей Мосула), коптов и арамейцев, а также из прочих людей, кого он именует сбродом (ахлат) [242, т. 2, с. 385]. Доверяясь показанию Ибн 'Абд Раббихи, Левицкий полагает, что речь действительно идет о славянских воинах [367, с. 6-15]. Трактовка Левицкого, однако, кажется недостаточно убедительной. Начнем с того, что доверять приводимым в источниках в прямой речи словам рискованно, что подтверждает и настоящий случай. У Ибн 'Абд Раббихи Йазид, желая убедить войско в слабости и даже ничтожности противника, называет Масламу Ибн 'Абд ал-Малика желтой саранчой, а ал-'Аббаса - Настусом Ибн Настусом, то есть греком (войско халифа вели в бой два полководца - Маслама и ал-'Аббас). Такая версия приводится и у ал-Мас'уди [291, т. 2, с. 177] (в изданиях Ибн 'Абд Раббихи и ал-Мас'уди, которыми я пользовался, слово Настус написано как Бастус. В этом слове следует, разумеется, видеть греческое имя Анастасии). У ат-Табари Йазид тоже называет Масламу саранчой, но ал-'Аббас удостаивается у него другого прозвища - <бесплодная верблюдица Самуда>; при этом ат-Табари замечает, что Йазид желал таким образом посмеяться над нечистокровием ал-'Аббаса, рожденного матерью-гречанкой [44, сер. 2, с. 1398]. В <Истории> ал-Иа'куби эта реплика предстает совершенно иначе: <желтой саранчой> называет не йазид Масламу, а, наоборот, Маслама Йазида [127, с. 372]. Можем ли мы утверждать, что какие-либо из этих слов подлинные, и если да, то какие именно? Теперь перейдем к описанию войска Йазида. В тексте ал-Мас'уди Йазид не перечисляет национальностей, но заявляет, что войско было составлено из крестьян, земледельцев, дубильщиков кож и людей низкого звания [291, т. 2, с. 177]. Это противоречие Левицкий хочет разрешить, специально оговорив, что версия Ибн 'Абд Раббихи полнее, а потому достовернее версии ал-Мас'уди [367, с. 7]. Но есть ли основания считать версию Ибн 'Абд Раббихи единственно правильной? В своем анализе Левицкий не ссылается на <Китаб ал-'Уйун>; между тем неизвестный автор этого произведения также приводит текст речи Йазида. Этот текст весьма близок к тому, что дает Ибн 'Абд Раббихи, однако из народов в нем упоминаются берберы, джармаканцы, мардаиты и копты, кроме них в войске были сыновья крестьян и всякий сброд [96, с. 70]; весьма похожую версию дает Ибн ал-Асир [248, т. 4, с. 337]. Мардаиты (джараджима) упомянуты в тексте вместо славян (сакалиба). Можно ли ручаться, что Ибн 'Абд Раббихи прав, а автор <Китаб ал-'Уйун> и Ибн ал-Асир ошибаются? Наконец, даже если бы мы были совершенно уверены в том, что Йазид сказал именно те слова, которые ему приписывает Ибн 'Абд Раббихи, означало бы это, что в войске ал-'Аббаса действительно были славяне? Йазид, как уже говорилось, стремился унизить своих противников, показать их слабыми и ничтожными и поднять тем самым боевой дух своих воинов. Ради этого он представляет воинов ал-'Аббаса фантастическим сбродом инородцев, которые разбегутся после первой же стычки. При этом собрание народов представляется нереальным, особенно в отношении берберов и коптов. Более того, порядок, в котором перечисляются народы, как нельзя лучше соответствует ритму арабской речи: барабира - сакалиба - джарамика и далее акбат - анбат - ахлат. Поэтому думается, что, даже если Йазид Ибн ал-Мухаллаб произносил слова, приписываемые ему Ибн 'Абд Раббихи, это еще не значит, что славяне реально были в войске его противников: Йазид мог просто дать произвольный набор названий, подходивших к ритму речи. Отсюда идея Левицкого покоится, кажется, на слишком зыбком основании, чтобы с уверенностью говорить об участии славян в подавлении мятежа Йазида. Это, конечно, не означает, что такую возможность следует в принципе отбросить. Согласно ат-Табари, войско Масламы состояло из сирийцев [44, сер. 2, с. 1390], а Ибн ал-Асир пишет, что у Масламы и ал-'Аббаса было семьдесят или восемьдесят тысяч бойцов из Сирии и Месопотамии [248, т. 4, с. 336; ср.: 277, т. 3, с. 78]. Славяне, как мы видели, были расселены в обеих этих провинциях. Тем самым никак нельзя отрицать, что славяне могли участвовать в подавлении мятежа Йазида; в то же время говорить об этом с уверенностью вряд ли правомерно. 10*

33 По-арабски это имя пишется так: сын - лам - син - алиф - каф с диакритическими точками.

34 Попробуем представить себе, какова могла бы быть такая конъектура. Диакритические точки-наиболее мобильный и легче всего изменяемый элемент арабской графики - есть только над кафом, который при неправильном написании может быть спутан с фа'. Заменив каф на фа', мы получаем Сл.саф, что вполне может быть искаженным Слаф или С.л(н).с.л.аф, на основе чего можно строить дальнейшие предположения относительно имени славянского вождя. Одновременно изолированный каф можно спутать и с нуном, что влечет за собой и возможность появления неславянских интерпретаций, например, Й.лман (Юлиан) или Б.л.бан (тюркское Балобан). Указывая на эту возможность, должен одновременно заметить, что она не кажется мне столь вероятной, сколь предыдущая конъектура, ибо лишенный подстрочной диакритики сын вряд ли мог трансформироваться в ба' или На'.

35 Наиболее полно об этом рассказывает ат-Табари, у которого под 133 г.х. (9 августа 750 - 29 июля 751 г.) 'Абдуллах Ибн 'Али упоминается как правитель Киниасрина, Хомса, Дамаска и Иордании, а под 135 г.х. (18 июля 752 - 6 июля 753 г.) - как правитель Хомса, Киннасрина, Баальбека, дамасской Гуты, Хаурана и Иордании [44, сер. 2, с. 75 и 85 соотв.; см. также: 277, т. 3, с. 177].

36 Такую информацию, наиболее полную, дает ат-Табари [44, сер. 2, с. 91]. Автор <Китаб ал-'Уйун> говорит о воинах из Сирии, Месопотамии и Хорасана [96, с. 216], Ибн Халдун - о сирийцах и хорасанцах [277, т. 3, с. 180].

37 По сообщению Агапия Манбиджского (середина X в.), 'Абдуллах приближал к себе сирийцев и одновременно принижал хорасанцев [33, с. 373-374].

38 Эти сведения сообщает ал-Балазури [149, с. 166]. Определить, когда точно славяне и остальные воины были переселены в Мопсуэстию, с точностью до года невозможно. Сам ал-Балазури полагал, что приказ о строительстве укреплений Мопсуэстии был отдан ал-Мансуром в 139 г.х. (5 июня 756 - 24 мая 757 г.), а закончились работы в 140 г.х. (25 мая 757 -13 мая 758 г.)[149, с. 166]. Ибн ал-Асир, однако, относит приказ к 140 г.х.[248,т. 5, с. 126], это хорошо сходится сутверждением ат-Табари относительно того, что работы в городе были закончены в 141 г.х.(14 мая 758 - 4 мая 759 г.) [44, т. 3, с. 135].

" Перевод славян в Мопсуэстию был, очевидно, связан с тем, что этот город заменил Иссос в качестве опорного пункта мусульман в нижнем течении Джейхана (Пирамос). Иссос был после этого оставлен мусульманами, и географы более поздних лет уже ничего не знают о нем. Другое объяснение предлагал Т.Левицкий, связывавший переселение славян в Мопсуэстию с встречающимся в географии ал-Йа'куби - <Книге стран и поселений> (<Китаб ал-Булдан>) - упоминанием о том, что в 140 г.х. (25 мая 757 -13 мая 758 г.) халиф ал-Мансур принял решение отправить своего сына Мухаммада ал-Махди в набег (газе) на славян [132, с. 237]. По мнению Левицкого, славяне были горячими сторонниками ОмеЙядов и враждебно относились к' Аббасидам. Они сражались против ал-Мансура в составе войска 'Абдуллаха Ибн 'Али и теперь поднялись на борьбу вновь. Мухаммад ал-Махди разбил их, после чего в качестве наказания их перевели в Мопсуэстию [228, т. 1, с. 265-266; см. также: 525, с. 478]. Такая интерпретация представляется несколько натянутой. Прежде всего, ал-Йа'куби говорит только о том, что ал-Мансур собирался или принял решение отправить Мухаммада в поход на славян. Заключать из этого, что поход мог и не состояться, покажется, возможно, слишком критическим подходом к источникам, однако во всей изученной мной литературе я не нашел ни единого упоминания о каком-либо походе ал-Махди в 140 г.х. На это можно возразить, что многие источники вообще сообщают весьма мало информации о событиях этого года. Так, у ат-Табари в издании М.Й. Де Гуйе событиям 140 г.х. уделяется всего две страницы [44, сер. 3,с. 148-149]. Между тем о походе больше нигде не упоминает и сам ал-Йа'куби, который, казалось бы, вполне мог рассказать о нем в своем историческом трактате. Ничего не говорит о походе на славян и ал-Балазури, единственный автор, рассказывающий историю Мопсуэстии и Иссоса под властью арабов. Далее, Левицкий исходит из того, что славяне, на которых должен был идти ал-Махди, - взбунтовавшиеся славяне Иссоса, ненавидевшие 'Аббасидов. Такая гипотеза наталкивается на несколько возражений. Прежде всего, сам глагол газа (производной от которого является газе) употребляется у восточных авторов в основном для обозначения набегов на вражескую, в данном случае византийскую, территорию, но не для описания боевых действий внутри Халифата. Далее, нарисованная Левицким картина событий уязвима для нескольких логических вопросов. Почему славяне Иссоса поднялись на заведомо безнадежную борьбу в 757/58 г., когда власть 'Аббасидов уже утвердилась? Почему, например, они не ушли к византийцам, как это сделали гассанидские арабы в VII в., уцелевшие сторонники Бабека в IX в. или арабы племени Бану Хабиб в X в.? Почему Мухаммад ал-Махди ходил походом только на славян, хотя гарнизон Иссоса состоял из славян, набатейцев и персов? Почему Мухаммад ал-Махди, подавив восстание славян, не перебил их и даже не переселил в отдаленные места, а, наоборот, определил служить в большом городе, важном приграничном форпосте (если славяне действительно были врагами 'Аббасидов, то ал-Мансуру и Мухаммаду ал-Махди с неизбежностью пришлось бы считаться с возможностью того, что они поднимут новое восстание и сдадут Мопсуэстию византийцам)? Отсутствие в рассказе ал-Балазури каких-либо следов насильственности переселения наводит на мысль, что в данном случае обошлось без вооруженного противостояния, иными словами, что имел место простой перевод гарнизона из одного города в другой.

40 Впоследствии в Тарсус перевели еще две тысячи человек из Моп-суэстии и тысячу антиохийцев [149, с. 169].

41 Когда в 155 г.х. (13 декабря 771 - 2 декабря 772 г.) ал-Мансур построил для себя город ар-Рафику близ Багдада, он установил в ней гарнизон из хорасанцев [149, с. 179].

i2 Показания Никифора полностью принимал на веру Г.Острогорский, заметивший, что цифра 208 тысяч не округлена и, следовательно, вряд ли взята произвольно; скорее, она происходит из официальных записей [571, с. 198, прим. 1; 378, с. 57]. По мнению Острогорского, Никифор говорит обо всех переселенцах, а не только о взрослых мужчинах, способных носить оружие. Мнение Острогорского поддерживали Я.Фер-луга и Х.Диттен [397, с. 52; 449, с. 86, 382 соотв.]. Рассуждая в том же ключе, М.Гребнер замечал, что у нас нет достаточно убедительных оснований ставить под сомнение данную Никифором цифру: речь идет не о пленных (которых вряд ли могло быть столько), а о людях, переселявшихся добровольно, причем после значительных политических потрясений в Болгарии [468, с. 43 и прим. 24 там же], то есть, фактически, о волне беженцев. Противоположное мнение высказал П.Харанис, заметивший, что при транспортных средствах того времени переправа такого множества людей была бы невозможна [428, с. 76- 77] (греческий ученый основывается на показании Никифора относительно того, что славяне бежали <через Понт Эвксинский>, то есть по морю, - для таких плаваний их лодки-однодеревки были мало приспособлены). Отрицая достоверность данной Никифором цифры, Харанис в то же время признавал, что численность славян была сравнительно большой, возможно, несколько десятков тысяч человек [428, с. 77-78]. На возражение Хараниса Диттен отвечает тем, что славяне пересекали Босфор не на своих лодках, а на предоставленных Константином судах [449, с. 86]. Заметим, что Харанис вскоре изменил свое мнение, согласившись с тем, что данная Никифором цифра заслуживает доверия [432, с. 12, прим. 8]. Тем не менее некоторые ученые считают оценку Никифора преувеличенной - как и многие другие большие цифры, встречающиеся в трудах средневековых авторов [617, с. 50; 23, т. 2, с. 244, прим. 98].

43 Идею Малингудиса развил впоследствии Х.Диттен, показавший, что речь идет об имени Мирко, уменьшительном от Мирослав [448, с. 102]. В.Бешевлиев полагал, что Мюрицикий - имя не славянское, а протоболгарское, но не приводил ни доказательств, ни аналогий [415, с. 229].

44 Альтернативное мнение относительно происхождения Фомы дает другой византийский историк первой половины X в. Иосиф Генесий, согласно которому Фома был армянином из семьи, жившей у озера

Газуру [185, т. 109, с. 998]. Но Генесий противоречит сам себе, ибо затем пишет, что Фома был скифом [185, т. 109, с. 1027], то есть, очевидно, славянином. В современной историографии это противоречие решается следующим образом: Фома был выходцем из славянской семьи, жившей у озера Газуру в византийской Армении (см. ниже).

45 Относительно происхождения Фомы см., прежде всего, работу П.Лемерля <Фома Славянин> [519]. Изучая данные различных источников, Лемерль приходит к выводу, что наиболее правильна версия <Продолжателя Феофана>.

46 По незнанию древнегреческого языка не могу произвести текстуальный анализ этого фрагмента, однако у П.Лемерля он выглядит так: [428, c. 73].

47 С мнением Успенского не согласился П.Харанис, согласно которому в продолжении истории Феофана речь идет исключительно об известных нам по источникам миграциях [428, с. 73]. Такая трактовка не кажется убедительной, ибо слова византийского автора о начале IX в. вряд ли относятся к событиям VII в. (два из трех известных нам по источникам крупных переселений).

48 Впоследствии на такой же вопрос отвечал другой известный мусульманский правовед Малик Ибн Анас (713-795), слова которого приводит ат-Табари в <Книге расхождений факихов> (<Китаб Ихти-лаф ал-Фукаха'>) [73, с. 141-142]. Ат-Табари цитирует также мнение ал-Авза'и, хотя и без ссылки на ал-Фазари.

49 Иную версию этих событий находим мы у <Продолжателя Феофана>, где сдача Лулу изображается как плод искусной дипломатии Василия 1 Македонянина: <император умом, тщанием, а также обильными дарами, используя и убеждение, и силу, отторг от вражеской власти и вернул в исконное владение ромеям необходимый для ромейской державы прекрасно укрепленный Лул...> [20, с. 118].

50 Наиболее подробно об этом - у ат-Табари [см.: 44, сер. 3, с. 1447-1450]. Часть сведений ат-Табари восходит к рассказу упомянутого выше посла ал-Мутаваккила в Константинополе Насра Ибн ал-Азхара Шиита. Сведения ат-Табари (исключая рассказ посла) приводит также Ибн ал-Асир [248, т. 6, с. 131].

iL В другом фрагменте процитированного трактата <О церемониале византийского двора> Константин Багрянородный упоминает, в реестре получавших жалование, сто двадцать шесть славянских бой-цов,вихчислетрехвоевод[185,т. 112, с. 1238]. Значение термина <сла-висианы> до сих пор не выяснено. В трактате <Об управлении империей> Константин Багрянородный упоминает о вторжении <слависиан> в земли славянских племен милингов и эзеритов на Пелопоннесе [14, с. 222-223]. Вопреки мнению П.Хараниса и Х.Диттена [428, с. 80; 449, с. 282-289], этих <слависиан> вряд ли можно считать жителями фемы Опсикион ]14, с. 439-440, прим. 36 к гл. 50]. В данном случае, однако, показание Константина Багрянородного не вызывает никаких сомнений, ибо он говорит о <слависианах из Опсикиона>. Мне кажется вполне вероятным, что славяне из Опсикиона подразумеваются под <слависи-анами> у <Продолжателя Феофана> в рассказе о походе Никифора на Крит в 961 г. [20, с. 195].

52 Аристакэс Ластивертци оплакивает многочисленные разрушения, совершенные болгарами при продвижении на восток, что наводит на мысль о том, что император переселил своих пленников в районы, по крайней мере, близкие к Армении. До некоторой степени эти сведения подтверждает ар-Рудравари (1045/46-1095), согласно которому Василий II расселил плененных им болгар в пределах своей империи [86, т. 3, с. 117].

51 Такого мнения придерживается Х.Диттен [449, с. 118]. Он не знает сообщения Аристакэса Ластивертци, но полагает, что Булгарион был, скорее всего, заселен пленниками из Болгарии, взятыми Василием II.

м Несколько ранее в том же источнике скифами именуются славянские племена Балканского полуострова [20, с. 52].

ЧАСТЬ III

СЛУШ-САКАЛИБА

Глава первая

Поставка невольников-сакалцба в исламские страны

Прежде чем приступать к изучению истории не-вопшшов-сакалиба в исламском мире, следует выяснить, откуда и какими путями они попадали в мусульманские страны. Таких путей было несколько, причем каждый из них имел собственную историю и существовал в особых условиях. От того, откуда и как доставлялись невольники, зависело, какие сакалиба прибывали в тот или иной регион - евнухи, неоскоп-ленные рабы, наложницы, дети. Выводы настоящей главы будут, следовательно, важны и для последующего изложения.

/. Пути через Германию и Францию в мусульманскую Испанию

Изучение вопроса следует начать с работорговли в Германии раннего средневековья. Основанием для первоочередного обращения к германской истории служит то, что всякий раз, когда восточные авторы пытаются объяснить, откуда именно из Европы поступают рабы-сакалиба, последние предстают как пленники германцев. Ибрахим ар-Ракик сообщает, что франки воюют со славянами, порабощают их и продают в Андалусию; при этом славяне подвергаются оскоплению, каковую операцию выполняют купцы

9 За>. 101

иудеи, пользующиеся покровительством франков, и некоторые мусульмане (см.: часть I, гл. 2). Сведения ар-Ракика, как отмечено выше, относятся к германскому наступлению на восток. Повествуя о тех же событиях, Исхак аз-Заййат (вторая половина X в. - первая половина XI в.) пишет, что франки <воюют со славянами и берут их в полон (йухарибуиа ас-сакалиба ва йасбуна-хум)> [89, с. 259] или <воюют со славянами и обращают их в рабство (йухарибуна ас-сакалиба ва йастариккуна-хум)> [281, с. 33]. Ад-Димашки, основываясь на более ранних источниках, объясняет наличие рабов-сакалыба в мусульманском мире неудачными войнами, которые славяне вели с румами (в данном контексте - европейские христиане в целом) и тюрками (ат-турк, здесь - венгры) [70, с. 261]'. Во времена, когда записывались эти сведения, военные столкновения германцев со славянами были обычным делом. Первое известное мне упоминание о встрече Каропингов со славянами на поле боя относится к 742 или 743 г., когда сыновья Карла Мартелла, Карломан и Пипин Короткий, разгромили у реки Лех баварского герцога Одило-на и пришедших ему на помощь графа Аламаннии Титбальда, саксов, а также славян2. Для VIII в. источники фиксируют еще несколько столкновений франков со славянами. Ламперт и <Вайссенбургские анналы> упоминают о таких столкновениях под 766, 776 и 778 гг. [143, с. 16- 17]. Между тем активность франков по отношению к славянам была пока невелика. Известны еще два случая вооруженных конфликтов франков со славянами - в 782 и 789 гг., - но в первом франки так и не дошли до славянских земель [45, с. 60, 61; 43, с. 70], а во втором поход против лютичей быстро завершился, едва лишь те признали над собой номинальный сюзеренитет франкского короля [171, т. 1, с. 17, 34, 44; 23, т. 2, с. 454; 45, с. 84-87; 43, с. 77-78].

Столь малая активность франков по отношению к славянам объясняется тем, что Каролинги в это время были заняты другими делами. В числе их главных противников были Баварское герцогство, Ланго-бардское королевство, Аварский каганат и саксы. Но к началу IX в. первые три из этих противников уже перестали существовать, а с сопротивлением саксов было навсегда покончено в 804 г., когда они были переселены за Рейн. Франки вышли на границы славянских земель, германский и славянский миры оказались лицом к лицу. Военные столкновения не заставили долго ждать себя: уже в 805 г. Карл, сын Карла Великого, нападает на чехов и ведет против них опустошительную войну; при этом погибает князь чехов Лех [45, с. 120]. В следующем году тот же Карл выступает в поход на другое славянское племя, сорбов, и разбивает их [45, с. 121]. Чехи и сорбы фигурируют в изданной в 807 г. хартии <Статьи о различных делах> () как основные противники франков [162, т. 1, с. 136, № 49], однако захватнические устремления Каролингов направлены и против других народов: в 808 г. Карл отправляется с войском против смолян, глин ян и лютичей [45, с. 125]. Впоследствии в боевые действия втягиваются все новые славянские народы. В 817 г. против франков восстают их бывшие союзники ободриты, и тогда же в Паннонии начинается выступление Людевита.

Отдельные походы VIII в., таким образом, сменяются в следующем столетии крупномасштабной экспансией. Одновременно мы видим еще два явления, которые нельзя не отметить. С одной стороны, в первой, восходящей к 846747 г. редакции своего трактата Ибн Хордадбех упоминает о невольниках-с<ж(хтоба, доставлявшихся в Машрик по Средиземному морю [134, с. 92; 228, т. 1, с. 63-64,68-69], по всей вероятности, рахданитами (о них см. ниже), о торговых путях которых подробно говорится в другом фрагменте той же ранней редакции [134, с. 153]. Эти длинные торговые пути, разумеется, должны были к тому времени успеть сложиться, на что потребовались бы десятилетия, и потому начало торговли невольннками-сдкалибя следует отнести как минимум к началу IX в. С другой стороны, именно к концу IX - началу X в. относится первое известное нам упоминание о cnyrax-сакалиба в мусульманской Испании (см.: часть III, гл. 2). К середине IX в. спута-сакалиба уже регулярно появляются в источниках по Андалусии, а немного погодя мы столь же регулярно видим их и в Северной Африке. Попытки восстановления начальных этапов истории поставки невольников-са-калиба в исламский мир с неизбежностью приводят, таким образом, к хронологическому рубежу начала IX в. Объяснение этому факту заключается, видимо, в следующем: в начале IX в. войны начали давать первых пленников, и невопъкшов-сакалиба стали отправлять на продажу в Андалусию. Ниже мы попытаемся рассмотреть, каким образом протекала эта работорговля.

Германское наступление на восток сопровождалось массовым порабощением славянского населения. Хороший пример дает нам в этом отношении Видукинд Корвейский (писал в 967 г.). По его словам, в 928-929 гг. Генрих I Птицелов (919-936) предпринял поход против славянских племен гаволян и гломачей. Овладев городом гаволян Бранибором (Бранденбург), он направился к городу гломачей Гане и после двадцатидневной осады взял его. Добыча, захваченная в городе, рассказывает далее Видукинд, была роздана воинам, а с пленниками поступили так: взрослых перебили, а юношей, девушек и подростков угнали в плен [225, с. 49]. Факт истребления взрослого населения не должен, однако, вводить в заблуждение: мы имеем и примеры иного рода. В 1003 г. Генрих II (1002-1024) осадил войска восставших против него баварских феодалов в крепости Амардела (или Мертала). Несмотря на то что мятежникам помогал Болеслав I Храбрый (992-1025), крепость вскоре сдалась. Баварских пленных Генрих отпустил на свободу, польских же велел обратить в рабство и раздать своим воинам3.

9'

Взятые в плен славяне продавались обычно работорговцам, следовавшим за войсками. Помимо скупки пленных у работорговцев были и другие возможности приобрести живой товар для последующей перепродажи. Не переходя границы, можно было, например, скупать крестьян у феодалов. У Титмара Мерзебургского (975-1018), например, мы читаем, что в 1009 г. маркграф Гунцелин был обвинен в том, что продал иудеям-работорговцам немало семей зависимых крестьян [201, с. 340-341]. О происхождении крестьян Титмар не упоминает, однако совершенно очевидно, что в таких случаях среди проданных в рабство было немало славян. В результате германского продвижения на восток многие славяне оказались под властью немецких феодалов; положение их немногим отличалось от положения пленников, и продавать их в рабство было возможно и даже вполне легко.

Для того чтобы приобрести невольников, работорговцы не обязательно должны были вступать в контакты с германскими феодалами или воинами. Невольников можно было купить и у самих славян. Войны между славянскими народами тоже давали немало пленных, которых затем можно было сбыть заезжим работорговцам. Славяне также имели обыкновение обращать своих пленников в рабство. Из <Жития св. Анскара> мы узнаем, что ободриты порабощали бежавших к ним от язычников христиан и, если не хотели оставить их у себя, продавали тем же язычникам или даже христианам [221, с. 72; ср.; 155, с. 35]. Весьма вероятно, что работорговля процветала и у соседних славянских народов. Описывая нравы обитателей островов Лаланд и Рюген (на последнем находился известный славянский храмовый комплекс в Арконе), Адам Бременский (ум. в 1085 г.) замечал, что они отличаются особой жестокостью - убивают пленников, которых другие продают в рабство [155, с. 245].

Помимо пленников, жителей приграничных областей и просто похищенных и уведенных в неволю людей, в рабство продавали и детей. Анскар (род. ок. 801 г., ум. в 865 г.), как мы читаем в его житии, покупал славянских и датских детей, чтобы сделать из них хороших христиан [221, с. 36, 71]. Не все, разумеется, руководствовались столь благородными целями, однако и в этой области были и спрос, и предложение. Некоторые дети попадали на рынки рабов, будучи похищенными4 , но были и такие, кого в рабство продавали собственные родители. Вениамин Тудельскнй (вторая половина XII в.) рассказывает, что жившие в Чехии евреи называли эту страну Ханааном из-за обычая местных жителей продавать своих детей в рабство [223, с. 65]. Насколько можно судить, особенно многочисленными были подобные случаи в голодные годы, когда родители стремились, с одной стороны, избавиться от лишних ртов в семье, а с другой - дать ребенку некоторую надежду на выживание.

Из перечисленных путей, по которым люди попадали в рабство, особую важность имел, очевидно, плен. Только бесконечные войны и набеги могли обеспечить число рабов, необходимое для широкомасштабной торговли. Поскольку пленников было много, они продавались дешево, что, несомненно, привлекало покупателей. Скупка крестьян или детей вряд ли могла обеспечить столько же <живого товара>. Для феодалов крестьяне были источником дохода, и продавать их означало бы эти доходы уменьшать. В отношении детей работорговля действительно могла быть развитой, однако маловероятно, чтобы рабы-сакалиба, которых мы видим в восточных источниках, были в подавляющем большинстве угнаны в рабство детьми. Доставка рабов в Испанию предполагала долгий путь почти через половину Европы, возможно, по морю или по горным перевалам, а также, во многих случаях, предварительную операцию по оскоплению. Представим себе средневекового славянского ребенка, которому предстоит совершить такое путешествие. В пути его ждут непривычные климатические условия, естественные тяготы переходов, постоянное недоедание и, наконец, жестокость надсмотрщиков. Ибрахим Ибн Йа'куб отмечал, что славянам трудно преодолевать путь в Италию, так как они привычны к холоду и крайне плохо переносят южную жару [232, с. 337]. Если такое говорилось о взрослых, что можно сказать о детях? Естественно было бы считать, что юноши или взрослые, лучше детей переносившие тяготы пути и операцию по оскоплению, составляли, по меньшей мере, немалую часть тех рабов, которых мы видим в исламских странах.

На описываемом направлении работорговля, посредством которой славянские рабы попадали в исламский мир, велась преимущественно иудейскими купцами-рахданитами. О том, что они занимались работорговлей, говорится во многих средневековых документах. В одном еврейском документе IX в. речь идет о еврее, по-видимому, торговце, прибывшем в какой-то порт с рабами и малолетними скопцами, которые впоследствии были конфискованы портовыми властями [408, т. 1, с. 289]. Об иудеях-работорговцах говорит в середине того же столетия и Ибн Хордадбех, от которого мы узнаем, что рахданиты привозят на восток евнухов и прочих невольников, девушек и юношей [134, с. 153]. V Ибн Са'ида, ссылающегося на более ранние источники, мы читаем, что в правление андалусского эмира 'Абд ар-Рахмана И (822-852) какой-то иудей-работорговец проходил с приобретенными им в Галисии невольниками через Мериду [269, т. 1,с. 151]. Из IX в. до нас дошло и несколько официальных документов, дававших иудеям право торговать рабами во Франкском государстве, - привилегии, данные Людовиком Благочестивым (814-840) рабби Донату и Са-муэлю[169,с. 309,№30],лионцамДавидуиИосифу[169,с. 310,№31], сарагосцу Аврааму [169, с. 325, № 52]. Все документы содержат стандартную формулу: <разрешается покупать иноземных рабов и продавать в пределах нашего королевства>, - употреблявшуюся, видимо, и в других подобных случаях. В начале X в. иудейские работорговцы упоминаются в таможенном установлении Раффелыитеттена, содержание которого будет проанализировано ниже [162, т. 2, ч. 2, с. 252]. В X в. иудейские работорговцы также фигурируют как в восточных, так и в западных источниках. В начале XI в. мы видим, как они покупают крестьян у маркграфа Гунцелина, а зимой 1085 г. Юди-та, мать польского короля Болеслава III Кривоустого (1102-1138), незадолго до своей смерти выкупает христианских рабов у иудейских работорговцев [171, т. 9, с. 445].

Рахданиты торговали не только невольниками. Ибн Хордадбех сообщает, что они ввозили в исламский мир также парчу, меха и мечи [134, с. 153]. Большое значение в деятельности рахданитов имела торговля тканями. В конце X в., как узнаем мы от ал-Мукаддаси, слово <рахданит> значило то же, что <торговец легкими хлопчатобумажными тканями> или <торговец бязью> [76, с. 30]. Но и торговля невольниками была для рахданитов важна, так как приносила значительные доходы. О том, какую прибыль получали работорговцы с каждого проданного мусульманам невольника, свидетельствует следующий расчет. Абу Хамид ал-Гарнати купил в Венгрии двух рабынь, одну за десять динаров, другую, девочку восьми лет, за пять. Десять динаров, по его сообщению, были обыкновенной ценой за рабыню; если же венгры совершали удачный набег, то рабыню или молодого невольника-румийца можно было приобрести всего за три динара [85, с. 30]. Рассказ Абу Хамида относится к середине XII в.; для более раннего времени данных нет, но можно предполагать, что невольники были тогда, во всяком случае, не дороже. На другом конце пути цены были совершенно иные. Ал-Истахри, рассказывая о вывозимых из Магриба товарах, свидетельствует, что за евнуха или наложницу, пусть даже без всяких полезных умений, давали тысячу динаров и более [219, с. 45]. Можно, конечно, считать это преувеличением, основанным на рассказе о щедрости какого-нибудь вельможи, не пожалевшего денег за понравившуюся наложницу. Между тем заслуживает внимания приводимый у Ибн Бассама (ум. в 1147/48 г.) отрывок из одного письма, написанного Ахмадом Ибн 'Абд ап-Мадиком Ибн Шухайдом, представителем знатного и весьма богатого андалусского рода*. Рассказывая о своем отце, Ахмад сообщает, что ал-Мансур, фактически правивший Андалусией в 978-1002 гг., послал его служить на восток страны. Через девять лет 'Абд ал-Малик вернулся, привезя с собой двести отборных невольни-коъ-сакалиба, цена на которых, замечает Ахмад, была в то время очень высока [251, ч. 1, с. 198]. Если цены на невольников казались очень высокими даже таким людям, как Ибн Шухайд, можно с уверенностью предположить, что на каждом привезенном в мусульманскую Испанию рабе торговцы зарабатывали немалые деньги.

Господствующее положение рахданитов в работорговле явилось следствием их общего преобладания в торговле исламского мира с Европой в раннее средневековье. Это преобладание основывалось на двух основных причинах. С одной стороны, в результате арабских завоеваний из международной торговли ушли многие греческие и сирийские купцы, бывшие дотоле главными конкурентами рахданитов. С другой - противостояние исламского мира и Европы привело, по крайней мере в VIII-XI вв., к резкому кризису торговли между европейскими странами и Востоком. У нас практически нет никаких сведений о том, что мусульманские купцы посещали Западную Европу, не говоря уже о том, что они проводили там стабильные торговые операции. Точно так же не многие европейцы отваживались направляться в исламские страны. Главной причиной тому было, видимо, отсутствие безопасности: во враждебной стране купец должен был постоянно беспокоиться за свою жизнь. Иудеи и в этом отношении были в лучшем положении: в мусульманских странах они пользовались статусом <людей договора> (ахл аз-зимма) и, следовательно, некоторой правовой защитой; в Европе, несмотря на спорадические преследования, они также могли жить и торговать. При этом иудей-купец из исламского мира, приехавший в Европу, мог рассчитывать на поддержку иудейских общин, разбросанных по различным европейским городам, и наоборот, иудеев-купцов из Европы принимали их соплеменники на Востоке. У христиан и мусульман это было развито меньше. В итоге иудейские купцы действовали в намного более выгодных условиях, чем все другие. Потому и стало возможным появление рахданитов, добившихся в IX-XI вв. преобладающих позиций в торговле Европы с исламским миром.

Занимаясь работорговлей на территории Европы, рахданиты, тем не менее, сталкивались с некоторыми проблемами. Наиболее трудная из них заключалась в позиции церкви, неизменно выступавшей против работорговли. Однако церковные иерархи выступали обыкновенно не против работорговли как явления, а против владения или покупки христианских рабов нехристианами. Раннесредневековые документы наглядно показывают, с каких позиций подходила церковь к вопросу о работорговле. В 538 г. синод в Орлеане запретил священникам выдавать христианских рабов, укрывавшихся от своих хозяев в церквах, их владельцам-иудеям и предписал выкупать их [163, т. I, с. 78]. В 541 г. другой синод, состоявшийся там же, ссылаясь, видимо, на предыдущее постановление, несколько расширил сферу действия последнего, предписав не выдавать иудеям их беглых христианских рабов не только если те укрывались в церквах, но и если просто бежали к христианам [163, т. 1,с. 94]. В 583 г. синод в Маконе постановил, что иудеи более не имеют права владеть христианскими рабами; рабы, находившиеся в услужении у иудеев к моменту выхода этого решения, подлежали выкупу[163,т. 1,с. 159]. Синод, состоявшийся в 626 или 627 г. в предместье Парижа Клиши, запретил христианам продавать своих рабов иудеям и язычникам [163, т. 1,с. 199]. Нарушившие этот запрет не допускались к причастию. Еще более решительную позицию занял Римский синод 743 г., установивший отлучение от церкви в наказание всякому христианину, продавшему раба или рабыню иудеям [163, т. 2, с. 32].

Об отношений церкви к работорговле мы узнаем не только из постановлений соборов. Немало интересных сведений содержится и в других документах, в частности, посланиях церковных иерархов. Вопроса о работорговле не раз касался папа Григорий I Великий (590- 604). Решительно утверждая, что иудеи не имеют права владеть и торговать рабами-христианами (см., напр.: 168, т. 1,ч. 2, с. 464; т. 2,ч.2,с. 22- 23,111), Григорий Великий упоминал и о невольниках-язычниках. Последние, однако, интересовали его главным образом в тех случаях, когда желали обратиться в христианство. Такие невольники, по мысли папы, должны были обрести свободу, причем здесь делалась интересная оговорка. Если пожелавший креститься раб оставался к тому времени у хозяина более трех месяцев, то есть определенно не предназначался для перепродажи, его следовало освободить. Невольники же, которых собирались перепродать (то есть, фактически, <живой товар> большой транзитной работорговли, предшественники сакалиба), подлежали выкупу христианами. Такой порядок, особо отмечал папа, был необходим для того, чтобы владельцы новообращенных рабов не считали, что несут убытки вследствие произвола [168, т. 2, ч. 2, с. 407-408].

Интересны и послания лионского епископа Агобарда, бывшего в первой половине IX в. одним из основных противников рахданитской работорговли. Позиция Агобарда, как она изложена в этих посланиях, практически не отличается от позиции его предшественников. Как и они, Агобард резко протестует против того, чтобы иудеи торговали христианскими рабами; наиболее ярко это проявляется в послании к Людовику Благочестивому от 826 или 827 г., где он подробно останавливается на работорговле [168, т. 5, с. 182-185]. В другом, на этот раз коллективном, письме, относящемся к тому же времени, Агобард и его единомышленники основываются на постановлении Маконского синода, фрагмент которого приводится дословно [168, т. 5, с. 185-199]. Внимание Агобарда сосредоточено на христианах, однако он, как ранее Григорий Великий, упоминает и о рабах-язычниках, также интересуясь ими в основном с точки зрения возможности их крещения. Основные идеи, высказываемые Агобардом, сводятся к следующему: необходимо пропагандировать христианство среди рабов и слуг [168, т. 5, с. 180-181], нельзя отказывать в крещении тем из рабов-язычников, кто того пожелает [168, т. 5, с. 165], епископы должны иметь возможность выкупать рабов у их хозяев [168, т. 5, с. 182]. При этом Агобард нигде не призывает к насильственной конфискации рабов у иудеев и прямо заявляет, что <не то утверждаем мы, что по мнению нашему сынов их (иудеев. - ДА/.) и рабов следует отнять от них силою, но что приходящим к вере от неверных не должно отказывать> [там же].

Различное отношение к рабам-христианам и язычникам особенно хорошо заметно у преемника Агобарда епископа Амулона: <...и да не служат им (иудеям. - ДА/.) христиане ни в городе, ни в деревне, - читаем мы у него, - но сами они с рабами-язычниками своими делают и добывают для себя все необходимое> [40, с. 171]. Сказанное Амуло-ном фактически значило, что иудеи могут беспрепятственно владеть рабами-язычниками, если у них не будет рабов-христиан.

Позиция церкви действительно представляла собой определенную препону работорговле. Между тем протесты церковных деятелей и даже постановления соборов не были в состоянии уничтожить ее как явление. Более того, они даже не имели такой цели. В основном церковь уделяла внимание рабам-христианам, весьма мало, как мы видели, интересуясь язычниками. Славянские рабы, бывшие почти поголовно язычниками, не могли особенно рассчитывать на защиту церкви. В том же случае, если проповедники пытались уговорить рабов принять христианство и обрести тем самым свободу, действовали королевские привилегии, запрещавшие обращаться к рабам с такими призывами. Каролингские монархи хорошо понимали, что занимавшиеся международной торговлей рахданиты представляют собою для них едва ли не единственный канал для связи с экономически передовым в то время Востоком, и всячески старались удержать их у себя. В <Деяниях Карла> Ноткера (род. около 840 г., ум. в 912 г.) упоминается занимавшийся, по всей видимости, международной торговлей иудей-купец при дворе Карла Великого [186, ч. 3, с. 16]. Раббн Донат и Самуэль рассказали Людовику Благочестивому, что их рабов призывают к крещению и уходу от владельцев, и королевская грамота недвусмысленно грозит санкциями тем, кто будет делать это в дальнейшем [169, с. 309]. Аналогичное положение включено и в привилегию, данную Давиду и Иосифу [169, с. 310]. О том, что Людовик Благочестивый был готов защищать рахданитов не только на словах, но и на деле, свидетельствует одно из писем Агобарда. Согласно Агобарду, посланцы Людовика Благочестивого, направленные в Лион для урегулирования конфликта между епископом и иудеями, с самого начала взяли сторону последних [168, т. 5, с. 182-183]. В другом письме Агобард жалуется, что попал в затруднение: если он будет отказывать рабам иудеев в крещении, то на него падет кара Божья, если же решится крестить их - последуют земные санкции [168, т. 5, с. 165]. Похожие привилегии существовали, видимо, и в последующие времена, ибо ар-Ракик, как мы видели, говорит, что иудеи-работорговцы пользуются покровительством франков.

Покровительствуя работорговле, Каролинги в то же время ставили на ее пути н препятствия. Им, разумеется, было известно, что поток рабов направляется в Испанию, Магриб и другие мусульманские страны. Продавать рабов мусульманам означало бы не только окончательно терять потенциальных новых христиан, но и содействовать усилению врага. Последнее было, очевидно, для Каролингов главным побудительным мотивом для введения серии ограничений на работорговлю. Ограничения предполагали, как правило, запрет на вывоз рабов с территории государства. Мы уже видели, что в жалованных купцам-рахданитам грамотах содержалось разрешение торговать рабами лишь в пределах Франкского королевства. Между тем первый такой запрет появился еще раньше, в марте 779 г., когда в Геристальский капитулярий было включено положение о том, что никто не имеет права продавать рабов за границу [162, т. 1, с. 51]. Приблизительно два года спустя аналогичный пункт появился в Мантуанском капитулярии [162, т. 1, с. 190]. Текст последнего документа, между прочим, весьма показателен. С одной стороны, невольники упоминаются наряду с оружием, и это ясно указывает, что рабы считались товаром, приобретение которого могло бы усилить врага в военном отношении. С другой стороны, речь идет о христианских и языческих невольниках, это наводит на мысль о том, что вывоз многочисленных пленников, захваченных в войнах на восточных границах Франкского государства (на тот период, очевидно, саксов), уже начался.

В середине IX в. (845-846 гг.) подобное постановление принял синод, состоявшийся в Мо (Париже). Его шестнадцатый пункт гласил:

<Купцы нашего королевства, христиане или иудеи, проходящие через столь многие поселения и города верующих и везущие невольников-язычников в войско неверных и наших жесточайших врагов, от чего жалкой смертью погибают рабы, которые, если бы их купили христиане, могли бы быть спасены, а огромное множество врагов королевства увеличивается, должны быть удержаны нашими благочестивыми князьями и принуждены продавать [невольников] в пределах владений христиан, чтобы Господь не разгневался на столь ужасную жестокость, открытое неверие и потерю душ, а силы врага не увеличивались> [163, т. 3, с. 124].

Процитированное постановление идет вполне в русле предыдущих решений. Стремление не допустить греховного деяния (отдача людей в руки мусульман) сочетается с более земной заботой о неусилении врага. Деятели церкви, таким образом, занимали те же позиции, что и светские правители.

Несмотря на то что решения, направленные против работорговли, принимались и церковными соборами, и светскими властями, на практике они были малоэффективны. Сам факт продолжения работорговли показывает, что либо не принималось никаких реальных мер для предотвращения вывоза невольников, либо работорговцы умело уходили от контроля. Не исключено, что было и то, и другое. С одной стороны,

Спутн-сакалиба

147

невольники представляли собой один из крайне немногих западных товаров, ценившихся на Востоке, и стремление получить за рабов золото или восточные товары вполне могло оказаться сильнее соображений, которыми руководствовались Карл Великий или собравшиеся в Париже епископы, с другой - раннесредневековые работорговцы вполне могли располагать большим арсеналом уловок, позволявших им довозить свой товар до Испании.

Каким образом невольники достигали Андалусии? Выше мы предположили, что в массе своей это были пленные, попадавшие в рабство в результате войн или набегов. Допустив это, логично заключить, что путь невольников в рабство начинался на границе между германскими и славянскими землями. Направляясь туда, работорговцы проходили, очевидно, через приграничные города - вероятно, те же, через которые западные купцы, согласно эдикту Карла Великого, держали путь в славянские земли - Бардовик, Магдебург, Эрфурт, Халльштадт, Форх-хайм, Бремберг, Регенсбург и Лорх (Эннс) [162, т. 1, с. 426]. В X в. в некоторых из этих городов уже торговали иудеи. Самой большой была, видимо, община в Магдебурге. Одна из хартий Отгона Великого, изданная в 965 г., ставит иудеев на первое место среди купцов города: Iudei vel ceteri ibi manentes negotiators... [166, т. 1, с.416]. Иудейские торговцы Магдебурга упоминаются впоследствии в одной хартии От-тона II (973-983), относящейся к 973 г. [166, т. 2, ч. 1, с. 38]. Магдебургские купцы, как явствует из другой хартии того же короля, изданной в 975 г., вели операции в землях не только христиан, но и язычников, под которыми, учитывая географическое положение Магдебурга, могли разуметься исключительно славяне [166, т. 2, ч. 1, с. 126]. В раннее средневековье работорговля занимала важное место в жизни Магдебурга, и Ф.Рериг не без основания говорил о ее существенном значении для города [585, с. 23].

От границы работорговцы направлялись, очевидно, в долину Рейна, где их ожидали прежде всего Кёльн, Майнц и Кобленц. Кёльн и Майнц упоминаются в той же хартии Отгона II от 975 г. как города, в которые заходят купцы, торговавшие в славянских землях [166, т. 2,ч. 1,с. 126]. Торговое значение Кёльна вырастает в X в. [585, с. 14]. В отношении Майнца мы имеем даже прямые указания на то, что этот город поддерживал торговые связи с мусульманским миром, в частности с Испанией. Кордовский мученик середины IX в., Евлогий, рассказывает в одном из своих писем, что его братья побывали в Майнце по торговым делам [69, с. 499-500]. Через столетие Майнц посетил Ибрахим Ибн Йа'куб. Даже если оставить в стороне упоминание Ибрахима о виденных им в этом городе саманидских монетах, отчеканенных в 301 г.х. (7 августа 913 -26 июля 914 г.) и 302 г.х. (27 июля 914- 16июля915 г.), ибо последние, скорее всего, попали в Майнц не из Андалусии, а с Востока, да притом, видимо, через третьи руки, никак нельзя игнорировать показание путешественника насчет того, что ему довелось увидеть там перец, имбирь, гвоздику и другие пряности из Индии [226, ч. 2, с. 409]. В МаЙнце уже в первой половине X в. была иудейская община: мы знаем, что в 937 г. местный епископ Фридрих хотел изгнать иудеев из города, если они не пожелают креститься [52, с. 53]. Неизвестно, осуществился этот замысел или нет, но в 1012 г. иудеи были-таки изгнаны из Майнца [171, т. 3, с. 81], хотя в 1054г. упоминания об их присутствии в городе появились снова [426, с. 164]. Рахданиты вполне могли проходить через Майнц, где были бы приняты своими единоверцами. Наконец, есть прямое свидетельство о проходе невольников через Кобленц. Таможенное установление Кобленца, официально подтвержденное в 1104 г., содержит упоминание о рабах [100, с. 4]. Дата документа весьма поздняя, однако логика ситуации подсказывает, что можно согласиться с Ш.Верлинденом в том, что если не терминология, то хотя бы содержание документа отражает порядки намного более ранних времен [614, т. 1, с. 222]. Не исключено также, что рахданиты могли проходить и через Вормс; в одной хартии Генриха IV (1056-1106) от 1074 г. иудеи упоминаются прежде всех остальных торговцев города [215, с. 48], причем к этому году община должна была уже просуществовать некоторое время и быть довольно многочисленной, на что указывает упоминание об <Иудейских воротах> в одном документе вормсского епископа Адальберта от 1080 г. [215, с. 49].

На некоторых участках удается проследить путь работорговцев от приграничных городов до долины Рейна. В географии ал-Казвини содержатся сведения о достопримечательностях Зоста и Падерборна [226, ч. 2, с. 413 и 415 соотв.]. В анализе этих фрагментов, представленном выше (см.: часть 1, гл. 3), отмечается, что они в конечном счете восходят к рассказам андалусских путешественников, побывавших в обоих городах. Зост и Падерборн расположены совсем рядом друг с другом, и вполне вероятно, что они составляли этапы одного пути. Между тем упомянутая выше хартия Генриха IV от 1074 г. упоминаете числе городов, где с купцов собиралась пошлина, также Дортмунд и Гослар[215,с. 48]. От Гослара же Совсем недалеко до Магдебурга. Путь работорговцев, таким образом, мог проходить через Магдебург, Гослар, затем через Падерборн и Зост к Дортмунду, откуда было совсем близко до долины Рейна, прежде всего до Кёльна.

Из прирейнских городов работорговцы двигались в долину Мааса. Здесь на их пути стоял Верден - насколько можно заключить, один из крупнейших центров работорговли того времени. Верденские купцы поддерживали постоянные торговые связи с Испанией. В середине IX в. мы впервые видим верденцев отправляющимися в Испанию [171, т. 15, с. 511]. Столетием позже, в середине X в., некий верденец Эрмен-хард, знавший пути в Испанию, был проводником посольства Отгона Великого к кордовскому халифу 'Абд ар-Рахману III (912-961) [171, т. 4, с. 369], а Ш.Верлннден, ссылаясь на недоступную мне <Историю Вердена> Клуэ, сообщает, что в источниках сохранилось упоминание о некоем караване верденских купцов, вернувшемся из Испании [614, т, 1, с. 222]. Верденские купцы активно занимались работорговлей, причем, по сообщению кремонского епископа Лиутпранда (род. около 920 г., ум. в 972 г.), сами часто оскопляли рабов, которых затем везли в Испанию [152, с. 157].

Пройдя Верден, работорговцы устремлялись на юг. На этом отрезке маршрут их был, видимо, довольно стабилен. Согласно <Чудесам св. Бертина>, верденские купцы ехали через Лангр [171, т. 15, с. 511]. По <Житию Иоанна Горцского>, посольство Отгона Великого, направляясь в Кордову, также двигалось через Лангр, затем через Дижон и Лион [171, т. 4, с. 370]. На этом участке пути также можно найти следы работорговли. В Лионе жили упомянутые в грамоте Людовика Благочестивого Давид и Иосиф. Лионские торговцы, по сообщению Агобарда, сами продавали рабов в Испанию [168, т. 5, с. 185].

Из Лиона путь лежал далее на юг. Пройдя через Авиньон, работорговцы достигали Арля. Город Арль вел в описываемое время торговлю с Востоком, причем свидетельства о ней относятся уже к началу IX в. Со слов орлеанского епископа Теодульфа (ум. в 821 г.) мы знаем, что на рынках Арля можно было найти шелк, фимиам из Сабы, слоновую кость из Индии, бальзамы из Сирии, кожи из Кордовы и другие восточные товары [161, с. 500]. Иудейская община, где рахданиты могли найти прием, существовала и в Арле; ее следы видны и в IX [168, т. 5, с. 239], и в X в. [426, с. 156-158]. Купцы из Арля также не были чужды работорговле; согласно Агобарду, один из чудом вернувшихся на родину невольников был когда-то украден в Арле и продан в Испанию [168, т. 5, с. 185].

После Арля работорговцы с невольниками могли продолжать свой путь двумя дорогами. Одна из них вела к Марселю, где невольников могли посадить на корабли и отправить в Испанию по морю. Другая дорога шла в сторону Нарбонны. Следы иудейской общины можно обнаружить и в этом городе. О христианских рабах в услужении у иудеев Нарбонны говорятся уже в послании Григория Великого от 597 г. [168, т. 1, ч. 2, с. 464]. Община, видимо, существовала и позднее. Ссылаясь на иудейские предания, М.Ломбар рассказывает, что в 759 г., после отвоевания Нарбонны Пипином Коротким (751-768), город был разделен на три квартала, в одном из которых поселились иудеи. В 768 г. папа Стефан III (767-772) упомянул о нарбоннских иудеях в письме епископу этого города Ариберту [532, с. 201], а Агобард упрекал позднее епископа Нарбонны Нибридия в хорошем отношении к ним [168, т. 5, с. 199-201]. В 1063 г. папа Александр II (1061-1073) похвалил в своем письме епископа Нарбонны Вифреда за то, что тот не допустил преследования иудеев в городе [92, с. 43]. Нисба Нарбони часто встречалась у живших в средиземноморских странах иудеев [532, с. 201, прим. 1}. Нарбонна была тесно связана с побережьем, причем у нас, к счастью, сохранилось свидетельство того, что туда заходили суда восточных купцов. В <Деяниях Карла> Ноткер рассказывает, что однажды, когда Карл Великий был в порту Нарбонны, на горизонте неожиданно показались корабли. Местные жители не придали этому большого значения, посчитав, что речь идет об иудейских, африканских или британских (britannos - бретонских?) купцах. Карл же со свойственной ему прозорливостью распознал опасность и приказал готовиться к отражению нападения пиратов [186, ч. 3, с. 406]. Иудейские и североафриканские купцы посещали, таким образом, Нарбонну с торговыми целями, что считалось вполне привычным.

Из Марселя и Нарбонны невольников на кораблях переправляли в порты восточного побережья Андалусии. Среди последних следует выделить, прежде всего, Печину, расцвет которой наступил в X в. О том, что невольники привозились на кораблях в печинский порт, свидетельствует ал-Мукаддаси, согласно которому сакалиба подвергались оскоплению в каком-то городе, расположенном позади Печины и населенном иудеями, которые и проводили операцию [76, с. 242]. В этом городе исследователи признают, как правило, Лусену, население которой, как указывают источники, состояло почти исключительно из иудеев [408, т. 1, с. 308; 586, с. 141-142]. Путь, по которому следовали невольники на этом этапе, можно, таким образом, представить себе так: из Марселя или Нарбонны в Печину, затем в Лусену и уже оттуда, после оскопления, в Кордову. В X в. наряду с Печиной такими пунктами могли быть и другие портовые города восточного побережья Испании - Тортоса, Дения, Малага. Интересно отметить, что, когда в начале XI в. в мусульманской Испании началась смута, именно в этих городах было больше всего сакалиба и самые сильные их группировки (об этом см.: часть Ш, гл. 2).

Путь морем хоть и использовался купцами, но был связан с особыми трудностями. Прежде всего, купцов подстерегали андалусские и африканские пираты, промышлявшие в западном Средиземноморье. В IX в. они совершали нападения и на портовые города. В 838 г. мусульманские пираты разорили Марсель, в 842 г. - Арль. В 850 г. они снова появились около Арля, в 859 - в устье Роны, а в 860 - в Балансе. В 890 г. андалусцы создали свой знаменитый опорный пункт во Фраксинетуме (Ла Гард-Френе), просуществовавший до 973 г. и являвший собой постоянную угрозу как мореплавателям, так и сопредельным районам южной Франции, Италии и Швейцарии. Морские путешествия были, таким образом, небезопасны, и неудачливый работорговец рисковал поплатиться не только имуществом, но и жизнью.

Таким образом, в дополнение к тому соображению, что не все работорговцы имели возможность использовать суда, мы видим, что страх перед пиратами удерживал их от морских путешествий. Здесь,

естественно, важность приобретала сухопутная дорога. Уже начиная с первых лет мусульманского господства в Испании до нас доходят сведения о том, что через пиренейские перевалы мусульмане вторгались в южную Францию, а затем франки - в Испанию. Пытаться помешать проходу войск было, конечно, рискованно, однако и менее защищенные путешественники, судя по источникам, также пользовались этой дорогой. В <Житии св. Леобы>, написанном Рудольфом Фульдским в 30-х гг. IX в., читаем мы о каком-то больном испанце, который перешел через Пиренеи и, пройдя по Франции и Италии, добрался до Германии. Свое странствие путешественник закончил в Фульде, где и произошло исцеление [171, т. 15, с. 130]. В середине IX в. упомянутый выше Евло-гий встретил в Сарагосе группу купцов из Франции [69, с. 499-500], видимо, прошедших через Пиренеи. В 859 г. монах Эдуард вернулся сухопутной дорогой из Кордовы во Францию, неся с собой реликвии трех католических святых [186, ч. 2, с. 98]. Несколько позже другой монах, Эльдрад, дошел до Испании через Прованс и Аквитанию [171, т. 7, с. 128]. Сходным образом двигалось в середине X в. и посольство Отгона Великого, о котором известно, что оно, пройдя через Францию, прибыло в Барселону, а оттуда через Тортосу направилось в Кордову [171, т. 4, с. 370-371]. Часть рабоъ-сакалиба тоже вели через Барселону; в одном подарке графа Барселоны андалусскому халифу ал-Хакаму И (961-976) было двадцать молодых евнухов-саколнба [277, т. 4, с. 145].

Именно так, как представляется, выглядел путь, по которому по-лабские и поморские славяне, обращенные в рабство в результате пленения или каким-либо иным способом, попадали в Андалусию. Другой крупный центр работорговли находился южнее, в Чехии. О работорговле в средневековой Чехии впервые узнаем мы из уже упоминавшегося выше таможенного установления Раффельштеттена 903-906 гг. Есть, правда, основания полагать, что установление фиксирует порядки более ранних времен, поскольку его составители ссылаются на нормы, действовавшие при Людовике Немецком (843-876) и Карломане (876- 880) [162, т. 2, ч. 2, с. 250]. Вообще о работорговле в установлении говорится довольно много, что указывает на ее важную роль в экономической жизни региона. Мы узнаем, что часть рабов привозилась туда с запада, из Баварии, на судах по Дунаю [162, т. 2, ч. 2, с. 250-251]. Наиболее интересен для настоящего исследования шестой параграф установления. В нем речь идет о славянских торговцах из Чехии и Руси6, привозивших в Раффельштеттен и подунайские территории вокруг Линца воск, лошадей и Невольников [162, т. 2, ч. 2, с. 251]. Об истории работорговли на Руси мы поговорим позднее; сейчас же следует отметить, что положения Раффельштеттенского установления хорошо согласуются с данными нашего следующего важнейшего источника - сообщения Ибрахима Ибн Йа'куба. Путешественник относит к статьям чешского вывоза рабов, олово и меха, добавляя затем, что все, в том числе пшеница, рабы, лошади, золото и серебро, продается в Чехии по низким ценам [232, с. 332].

Наряду со славянскими в установлении упоминаются и иудейские купцы [162, т. 2, ч. 2, с. 252]. Они предстают здесь опять-таки как работорговцы, причем рабы являются единственной статьей их торговли, упомянутой в установлении. Из пункта о торговцах-иудеях можно сделать двойной вывод: во-первых, купцы-рахданиты в IX - начале X в. торговали в Баварии и Австрии, во-вторых, в документе говорится об иудеях не только из Баварии (de istapatria), но и из других местностей (de aliis partibus). Следовательно, местный рынок <живого товара> не стоял в стороне от основных путей работорговли.

Сведения, которые дает нам Раффельштеттенское установление, относятся ко второй половине IX - началу X в., информация Ибрахима Ибн Йа'куба - к середине X в. Важным центром работорговли была Чехия и в последующие времена. Известно, что знаменитый христианский мученик конца X в. Адальберт не принял титул епископа Праги, объяснив свой отказ в частности тем, что пражане продавали иудейским работорговцам христианских рабов и пленников, а он не имел возможности выкупить их из неволи7, хотя и выделил специально для этого четверть своего имущества [171, т. 15, с. 1179].

Из Чехии торговые пути могли вести работорговцев в нескольких направлениях. Одно из них вело на север, где важным промежуточным пунктом был Магдебург, о роли которого в работорговле говорилось выше. Об использовании пути между этими городами мы знаем по рассказу Ибрахима Ибн Йа'куба. Двигаясь от Магдебурга, путешественник приводит следующий маршрут: Магдебург - Кальбе - Ниенбург - Галле, именуемый Ибрахимом <соляной копью иудеев>8, - Вюрцен - Мост - Прага. Разумеется, этот путь мог быть использован и в обратном направлении. Довольно близко лежала и другая дорога - из Праги, через Усти-над-Лабем и Пирну. Усти-над-Лабем также был одним из перевалочных пунктов невольничьих караванов, о чем мы узнаем из таможенного установления 1057 г. [531, с. 70]. Попав в Пирну, работорговцы двигались далее, видимо, через МаЙссен и Вюрцен, достигая, как и в предыдущем случае, Магдебурга. Из Магдебурга же рабы отправлялись в Верден по рассмотренному выше пути.

Кроме Магдебурга основными торговыми партнерами Праги были Регенсбург, Пассау и в меньшей степени Нюрнберг [531, с. 65-67]. К расположенным на Дунае Регенсбургу и Пассау следует, видимо, добавить Лорх (Эннс), фигурировавший, как отмечалось выше, в эдикте Карла Великого как один из городов, через которые германцы поддерживали торговые отношения со славянским миром. Условия торговли в этой местности известны по уже упоминавшемуся выше таможенному установлению Раффельштеттена. Чешские и иудейские купцы направлялись через лесные массивы на юг, достигали Пассау или

Раффелыитеттена и либо оставались там, либо двигались далее. Немецкие торговцы, в свою очередь, приходили из Баварии и также могли двигаться дальше, в сторону Моравии. Путь, по которому двигались проданные в рабство в этой местности рабы, восстановить сложно: нет никаких документальных свидетельств, и историку остается уходить в область предположений. Весьма вероятно, что часть рабов двигалась в Германию, где присоединялась к основной массе невольников. Известно, что в 906 г. иудейским торговцам было запрещено направляться в Регенсбург через чешские леса и Пассау [594, с. 1]. Если купцы, как явствует из этого запрета, двигались на Регенсбург, то вполне логично заключить, что далее их путь лежал на запад.

Другую интересную схему предлагает Ш.Верлинден. По его мнению, невольники могли направляться не только на запад, но и на юг, через альпийские перевалы, в сторону Венеции. Венецианская работорговля представляет собой совершенно особое явление, и к его изучению мы обратимся ниже.

2. Путь через Италию

Венецианскую работорговлю следует рассматривать в общем контексте этого явления в Италии и бассейне Адриатического моря. Первые сведения о торговых связях Италии с мусульманским миром вообще и о работорговле в частности восходят уже к середине VIII в. В составленной Анастасией Библиотекарем (ум. в 886 г.) биографии лапы Захария (741-752) содержится рассказ о приезде венецианских работорговцев в Рим. Хронологические рамки этого события можно определить и точнее - автор помещает интересующий нас эпизод между рассказами об уходе в монастырь Карломана (746) и аналогичном поступке короля лангобардов Радельгиза (749). Согласно Анастасию, многочисленные венецианские торговцы скупали в Риме невольников и невольниц для последующей перепродажи в Африку. Рассудив, что продавать христиан в рабство мусульманам безнравственно, папа выкупил невольников и отпустил их на свободу [189, т. 3,ч. 1,с. [.Свидетельства о торговле между мусульманскими странами и Италией можно найти и для более раннего времени - в 724 г. паломник Вилли-бальд, будущий епископ Эйхштетта, видел в Неаполе судно, пришедшее из Египта [171, т. 15, с. 93].

Говоря о торговле раннесредневековой Италии с исламским миром, нельзя, разумеется, забывать о том, что время, в которое она велась, проходило под знаком постоянных рейдов флотов мусульманских правителей, а также пиратов на итальянское побережье. Первые нападения произошли еще в VII в.; наибольшего размаха деятельность корсаров достигла в IX в., когда мусульманам удалось создать ряд опорных пунктов в Италии. В 827 г. войска Аглабидов высадились на Сицилии, что стало началом длительной борьбы между мусульманами и Византией за этот остров. В конце IX в., после захвата Сиракуз (878) и Таурмины (902), мусульмане окончательно укрепились на Сицилии, которая на долгие годы (до конца XI в.) стала базой для их нападений на побережье. Ряд опорных пунктов был создан и на континентальной территории Италии. В 840 г. мусульмане овладели Бари, который на тридцать лет превратился в их основную цитадель в Италии. В 871 г. они были изгнаны из Бари германо-византийской коалицией, но в 875 г. появился еще более опасный форпост мусульман - Гарильяно, откуда до 915 г. исходила прямая угроза Риму. Набеги на Италию продолжались и после изгнания мусульман из Гарильяно, можно вспомнить в этой связи нападения на Орие (925), Геную (935) или Пизу (1005 и 1012). Действия мусульманских войск и корсаров оказывали, разумеется, крайне отрицательное влияние на экономическую жизнь Италии и, в частности, на развитие ее торговли. Европейские мореплаватели, выходившие в Средиземное море, могли в любой момент сделаться жертвами мусульманских пиратов, да и сами города не были застрахованы от разрушительных нападений последних. Прямых данных о потерях итальянской торговли в то время, конечно же, нет, однако можно предполагать, что часть торговцев становилась жертвой мусульманских пиратов, а другая часть вообще отказывалась от средиземноморской торговли, предпочитая ей другие, более безопасные зоны деятельности или занятия.

И все же отношения между итальянскими городами и мусульманами не исчерпывались военными действиями. Источники рассказывают не только о противостоянии между ними, но и о многочисленных случаях пактов и совместных действий. В 813 г., например, послы, представлявшие интересы багдадского халифа, прибыли на Сицилию на коряблях венецианцев [168, т. 5, с. 98]. В 840 г., когда разгорелась борьба за власть в герцогстве Беневент между Раделькисом и Сико-нольфом, обе стороны пригласили на помощь мусульман, которые в результате этого продержались в Беневенте до 856 г. [186, ч. 2, с. 58; 171, т. 3, с. 225-228,246-250,508 и далее]. В 877 г. коалиция Салерно, Неаполя, Гаеты и Амальфи, заключив мир с мусульманами, предприняла ряд грабительских набегов на район Рима [171, т. 3, с. 253, 524; т. 7, с. 608], причем правители Салерно отклонили предложение Византии о союзе против сарацин [171, т. 3, с. 253], а руководство Амальфи сначало не пожелало защищать папу Иоанна VIII (872-882), а затем просто обмануло его, взяв предлагаемые им деньги, но не отказавшись от союза с мусульманами и продолжив набеги [589, с. 31]. Союз Неаполя с мусульманами продолжался и далее: в 881 и 883 гг. неаполитанцы вместе с ГаетоЙ и сарацинами совершали набеги на Рим и Беневент [171, т. 3, с. 255, 536], а в 888 г. мусульмане помогли Неаполю против Капуи [171, т. 3, с. 206]. Пакты с мусульманами заключали не только светские правители; из одного письма папы Иоанна VIII мы узнаем, что в союзе с сарацинами состоял епископ Капуи Ландульф [92, с. 34]. Случаи союза итальянских правителей с мусульманами видим мы и в X в. Так, сыновья свергнутого Отгоном Великим короля Италии Беренгария (950-961) обратились к мусульманам за помощью, собираясь выступить против немцев [437, с. 148]. Договоры с мусульманами были, как правило, тактического характера и долго не длились - например, в 899 г. Неаполь и Амальфи выступили против мусульман Гарильяно[171, т. 7, с. 615], - однако сам факт их заключения свидетельствует, что итальянские города не только противостояли мусульманам, но и сотрудничали с ними, а значит, вероятно, поддерживали торговые отношения.

Весьма интересные данные дает о торговле между мусульманами и христианами на Средиземном море один фрагмент из юридического трактата Ибн Сахнуна (середина IX в.), приводимый М.Талби в его истории Аглабидов. Он гласит:

<Что касается кораблей румов, захваченных в море, - будь то вблизи наших берегов или далеко от них - то есть две возможности.

Если эти корабли принадлежат купцам, ведущим торговлю с мусульманами, их захват незаконен, если только [корабли не находятся] в водах [христиан], направляясь не в исламские земли.

Если эти корабли используются для торговли с мусульманами, но никому не известны, их захват разрешен.

В то же время, если в открытом море захвачен корабль, идущий из земель франков или откуда-либо еще, и команда заявляет:"Мы находимся под защитой правителя Андалусии, которому платим подушную подать", - то есть две возможности: или они предъявят доказательства, подтверждающие их слова, или их корабли станут добычей.

Если они приведут доказательства, подкрепляющие их заявления и утверждения, всякий, кто покусится на их добро...> Далее текст обрывается. Талби добавляет по другой рукописи: <Если это честные люди, их не заставляют давать клятву; если же это люди, известные своим лукавством, они должны клясться>9.

Талби справедливо отмечает, отталкиваясь от приведеннего фрагмента, что деятельность мусульман, по крайней мере в теории, основывалась на определенных правилах [603, с. 535]. Как мы видим, считалось незаконным нападать на суда христиан, если купцы занимались торговлей с мусульманами или были подданными мусульманских правителей. Введение такой нормы, очевидно, преследовало цель привлечения христианских купцов на рынки Северной Африки. Учитывая, что привезенные из Европы рабы высоко ценились в мусульманском мире, можно заключить, что норма, отраженная в высказывании Ибн Сахнуна, распространялась и на работорговцев.

Таким образом, для развития торговли между мусульманскими странами и Италией существовали две существенные предпосылки - дружественные отношения между многими итальянскими городами и мусульманамскими правителями, а также покровительство последних купцам, занимавшимся торговлей с исламским миром. Поэтому, даже несмотря на пиратство, торговля не останавливалась, что подтверждается источниками. Последний доаглабидский наместник Ифрикии Мукатил ал-'Акки поддерживал хорошие отношения с патрицием Сицилии и собирался послать ему медь, железо и оружие; факих Абу 'Амру ал-Бахлул Ибн Рашид, пытавшийся помешать этому, был брошен в темницу [280, т. 1, с. 338]. В начале IX в. венецианские торговцы уже ввозили во Франкское государство, по выражению Ноткера, <все богатства Востока> [186, ч. 3, с. 416]. В 828 г. два таких торговца, Боно из Маламокко и Рустико из Верчелли, торговавшие с Востоком, оказались волею судьбы в Александрии, откуда привезли на родину останки св. Марка [189, т. 12, ч. 1, с. 147]. Приблизительно через сорок лет амальфитанский купец Флорус торговал, вместе с группой земляков, в Северной Африке [590, с. 32-33], а в 942 г. его земляки появились и в Испании [120, с. 478].

Рука об руку с обычной торговлей шла и работорговля. Через несколько десятилетий после выкупа рабов папой Захарием (см. выше) о торговле невольниками упомянул в своем послании к Карлу Великому папа Адриан I (772-795). По словам папы, греки скупали невольников в лангобардских владениях, а затем перепродавали [189, т. 3, ч. 2, с. 220; 168, т. 3, с. 585]. Изложение Адриана кажется несколько тенденциозным. Зная решимость Карла бороться с вывозом рабов за пределы Франкского государства, папа стремится уверить его, что невольники поставляются мусульманам не из папских владений, и обвиняет во всем греков, но подвергать сомнению его сообщение о южной Италии нет никаких оснований. Следует лишь заметить, что Ш.Верлинден, очевидно, прав, считая, что в этой торговле участвовали не только греки из южной Италии, но и купцы из Неаполитанского графства, в частности из Амальфи [614, т. 2, с. 114]. В 836 г. пункт о работорговле был включен в договор между принцем Беневента Сикардом и графом Неаполя Андреа. Согласно договору, подданным графа запрещалось скупать лангобардских (т.е. беневентских) рабов и продавать их <за море>, т.е. в мусульманскую Северную Африку [170, т. 4, с. 218-219]. Ко времени заключения договора аглабидские войска уже захватили часть Сицилии; покупатели невольников (мусульмане), таким образом, вплотную приблизились к продавцам, что не могло не стимулировать развитие работорговли. В 870 г. некий паломник видел в Бари два корабля, везших три тысячи невольников в Египет, и еще шесть кораблей, переправлявших шесть тысяч невольников в Триполи [577, с. 299]. Три года спустя папа Иоанн VIII призывал правителей Сардинии выкупать и освобождать невольников, которых брали в плен <язычники> (скорее

Спути-сакалиба

157

всего, мусульманские пираты), а затем перепродавали на острове греки [92, с. 28].

Изложенные нами сведения не касаются непосредственно торговли невольниками-сдкшшба. Юг Италии и Сардиния были слишком удалены от Центральной Европы, чтобы славянские невольники могли стать важной статьей вывоза. В то же время из приведенных примеров видно, что, несмотря на огромные опасности и риск, в Италии находились люди, отваживавшиеся поддерживать торговые отношения с мусульманским миром и, в частности, поставлять туда невольников. Среди таких людей были и торговцы невольниками-сакялыба - купцы из Венеции, к истории торговли которых мы сейчас и обратимся.

Венецианские работорговцы впервые предстают перед нами в середине VIII в., когда в Риме их застает папа Захарий. В следующем столетии работорговля Венеции продолжается, причем для этого времени уже можно выделить пути, по которым в город поступали невольники. Прежде всего, часть невольников венецианцы получали из соседних областей Италии. Понятие об этом мы получаем из серии договоров, заключенных в разное время между Венецией и франкскими, германскими и итальянскими королями. Первый такой пакт был заключен с Лотарем I (840-855) в 840 г. В части, касающейся работорговли, он, по-видимому, основывался на упомянутом выше Мантуанс-ком капитулярии, запрещавшем вывоз невольников за пределы Франкского королевства. Согласно договору, венецианцы обязывались не покупать, не продавать и не перемещать попавших в рабство христианских подданных Лотаря (homines chrisiiani) таким образом, чтобы их сеньор терял над ними власть, а сами они попадали в рабство к язычникам. Человек, приведший таких невольников (здесь они именуются словом mancipia), подлежал, в случае обнаружения, выдаче франкским властям, а его имущество становилось вознаграждением доносчику. Выдаче подлежали и другие невольники, называемые в документе captivi и опять-таки mancipia; разница между этими категориями будет рассмотрена ниже. Особая статья договора устанавливала наказание за оскопление рабов: обвиняемый, если он не был в состоянии доказать свою невиновность, должен был либо откупиться, либо быть оскоплен сам [162, т. 2, ч. 1, с. 131, 132, 135]. Последний пункт показывает, между прочим, что и в Венеции рабы могли подвергаться оскоплению; венецианцы, видимо, также понимали, что мусульманам нужны евнухи для службы в гаремах.

Впоследствии подобные договоры заключались Венецией еще не раз: в 880г. с Карлом Толстым (876/881-887) [162, т. 2, ч. 1, с. 138- 142], в 888 г. сБеренгарием1[162,т. 2,ч. 1,с. 143-147], в 967 г. с Отгоном Великим [164, с. 32-36], в 983 г. с Отгоном II [164, с. 40-43], в 992 г. с Отгоном III (983- 1002) [ 164, с. 45-46] и т.д. Договоры с Карлом Толстым и Беренгарием почти текстуально совпадают в пунктах о работорговле с договором 840 г., в договоре 967 г. остался только параграф о captivi, а в последующих соглашениях рабы не упоминаются вовсе.

О ком идет речь в выделенных пунктах? Homines christiani - христиане, подданные монархов, заключавших с Венецией договоры10. Этих монархов объединяет одна общая черта - все они заключали договоры, уже установив свою власть над Италией, например, Карп Толстый после похода 879 г., Оттон Великий после похода 962 г. и упрочения германской власти в Италии в середине 60-х гг. Беренгарий заключил договор как король Италии. Судя по всему, подданных упомянутых монархов венецианцы были в состоянии скупать сами, ибо по договору они обязуются этого не делать. Все это наводит на мысль о том, что homines christiani, упомянутые в договорах, происходили, по всей вероятности, из владений королей, находившихся недалеко от Венеции.

Сложнее ситуация с другой категорией - caplM-mancipia. Судя по тексту, речь идет о людях, попавших в плен или похищенных, рассматриваемых договаривающимися сторонами и как пленники (capitvi), и уже как невольники imancipia). Интересна и роль венецианцев. В отличие от случая с христианскими невольниками, здесь создается впечатление, что они вообще не имеют отношения к торговле этими людьми. Они их не продают, не покупают и лишь обязуются выдавать работорговцев, если таковые обнаружатся в пределах их владений. То, что венецианцы подчеркнуто не имеют отношения к работорговле, показывает, что невольников приводили издалека, и что мы имеем дело с одним из ответвлений той большой работорговли, о которой говорилось выше.

Каким образом captivi направлялись в Венецию? Анализ этого направления работорговли можно найти у Ш.Верлиндена. Верлинден видит интересную возможность, по которой невольничьи караваны могли, дойдя до Лиона, сворачивать на восток, в сторону долины Рейна, в Швейцарию (где прохождение рабов зафиксировано в таможенном установлении Валенштадта 842-843 гг.), а затем через перевалы Септимер и Шплюген выходить к Венеции [614, т. 2, с. 126]. Путь этот, однако, существовал только до X в., ибо в договоре, заключенном Венецией с Отгоном Великим, рабы не фигурируют [614, т. 2, с. 136].

Признавая заслуги Верлиндена в деле реконструкции этого пути, не могу не высказать свою точку зрения на затронутую проблему. Существование пути, реконструкцию которого предлагает Верлинден, отрицать, разумеется, невозможно. Более того, на определенном этапе он даже мог приобрести известную важность - в связи с набегами мусульманских пиратов на Марсель, Арль, Баланс в первой половине IX в. путь из Лиона на юг становился небезопасным, и работорговцы должны были, очевидно, искать какие-то другие дороги, по которым рабов можно было отправлять в исламский мир. Именно в это время, кстати, рабы упоминаются в договоре Лотаря с Венецией и в таможенном установлении Валенштадта. Более того, я поддерживаю мнение Верлин-дена об упадке этого пути в X в., правда, на основании несколько иных причин. Параграфа о христианских невольниках действительно нет в договоре Отгона Великого с Венецией, но, как говорилось выше, невольники, приводимые из отдаленных от Венеции районов обозначались скорее словами captivilmancipia, а эти категории рабов в договоре 967 г. упоминаются. Невольники, таким образом, все-таки поступали, однако на пути караванов стояло другое, не менее серьезное препятствие - андалусские пираты, обосновавшиеся в 899 г. во Фраксинетуме (Ла Гард-Френе). Их деятельность отнюдь не ограничивалась разбоем на морях; они нашли для себя ничуть не менее прибыльное занятие - грабежи на суше. Особенно свирепствовали пираты на альпийских перевалах. Флодоард (894-966) упоминает в своих анналах о перехвате пиратами на перевалах больших групп направлявшихся в Рим из Франции паломников под годами 921,923,929, 933,939 и 951 [171, т. 3, с. 369, 373, 378, 381,386 и 401 соотв.], а Родульф Глабр (первая половина XI в.) повествует о пребывании в плену у мусульман аббата клю-нийского монастыря св. Майоля (954-994), захваченного во время своего возвращения во Францию и выкупленного на собранные монахами средства в 973 г. [171, т. 7, с. 54-56]. Если нападениям подвергались и монахи, то непонятно, что могло удержать разбойников от нападения на купцов, ведших к тому же с собой невольников. Более того, пираты из Фраксинетума предпринимали и дальние походы. Согласно некоторым источникам, они совершали набеги на приальпийские районы Франции, Прованс, регион Арля и даже на Бургундию [171, т. 7, с. 108], а документы, относящиеся к правлению Отгона Великого, рассказывают и о действиях разбойников в Швейцарии. В одном из писем короля, написанном в 940 г., говорится о постоянных грабежах мусульман в районе Хура, а в одном документе 955 г. церковь Хура упоминается как разрушенная сарацинами [166, т. 1,с. 113,257 соотв.]. А так как Хур находится совсем рядом с Валенштадтом, можно заключить, что пираты имели реальную возможность угрожать переходу караванов работорговцев через западноальпийские перевалы. Набеги совершались и в другом направлении. Согласно Лиутпранду, разбойники из Фраксинетума дважды подходили к городу Аккуэ, расположенному немного юго-западнее Павии [152, с. 56,103], т.е. при случае могли угрожать и Ломбардии. Оплот мусульманских пиратов во Фраксинетуме просуществовал до 975 г., и исходившая от него постоянная угроза не могла не сказаться на работорговле по направлению Франция - Венеция в X в. Упоминание о captivi-mancipia в договоре 967 г. с Венецией следует, видимо, объяснять другим: невольничьи караваны проходили восточнее.

Здесь вновь следует обратиться к работе Ш.Верлиндена. Выше уже говорилось, что, согласно этому ученому, часть невольников могла направляться из Центральной Европы не на запад, как остальные, а на юг, в сторону Венеции. Справедливости ради надо сказать, что идея о поступлении центральноевропейских невольников в Европу высказывалась еще более чем за сто лет до появления второго, посвященного, в частности, Венеции, тома труда Верлиндена: А.Ф. Гфререр в изданной в 1872 г. <Истории Венеции> писал, что рабы-сакалиба, служившие при дворе кордовских халифов, происходили из Венгрии или Краины и вывозились через Пулу [464, с. 273]. Использование этого пути для работорговли можно констатировать и на основе данных источников. После смерти славянского апостола Мефодия (885) некоторые его ученики были схвачены и проданы торговцам-иудеям, которые увезли их в Венецию [17, с. 4]. Однако именно Верлинден попытался восстановить пути, по которым вели невольников. Базируясь на данных о поселениях иудеев в Австрии, он вывел несколько маршрутов: из славянских земель, расположенных на территории нынешней Словении, в Фолькермаркт (бывший Forum Judaeorimi), оттуда в Клагенфурт и Филлах, а далее через Понтеббу и Озоппо к Венеции; из славянских земель, занимавших территорию нынешних Чехии и Словакии, в Вену, оттуда в регион Фолькермаркт - Клагенфурт - Линц и далее по первому маршруту; из Регенсбурга через Зальцбург и Теурнию к Венеции [614, т. 2, с. 122, 123]. Несмотря на то, что приводимые Верлинде-ном данные по еврейским поселениям отноЬятся к более поздней эпохе, чем та, которая интересует нас в настоящем исследовании (в основном, к началу XI в., т.е. уже после связанных с первым крестовым походом погромов и миграций евреев), реконструированные им маршруты согласуются с данными других специалистов. Так, К.Бруннер в новейшей истории Австрии говорит о следующих маршрутах: из Акви-леи через перевал Плекен к Теурнии, Филлаху и Вирунуму, а оттуда через перевалы Качберг и Радштеттер Тауэрн к Зальцбургу; от Лайба-ха, то есть Любляны (куда, заметим, вела старая римская дорога из Аквилеи) к Вирунуму, а оттуда к Лорху; от Аквилеи через Бирнбаумер Вальд на Лайбах, оттуда на Целею (Целье) и далее на Петтау (Птуй), где два различных пути вели в Венгрию, к Саварии (Сомбатхей) и в Штирию через Ляйбниц (Флавия София) [568, с. 203,444]. Приводимые Бруннером маршруты могли использоваться и для торговли со славянскими землями. О контактах Зальцбурга со славянскими землями, видимо, через Пассау свидетельствует тот факт, что уже в IX в. епископ этого города Лиупрам (836-859) просил какого-то графа из пограничных земель прислать ему искусного еврейского врача, жившего среди славян [569, с. 324]. Лорх (Эннс), как говорилось выше, упоминается в хартии Карла Великого как город, через который проезжали направляющиеся в славянские земли торговцы. Наконец, важным центром торговли и работорговли была и Венгрия: после завоевания кочевниками-венграми Великой Моравии и их не прекравшихся впоследствии набегов на рынок поступало все больше <живого товара>, который продавался на юг [188, с. 132]. Особое значение имел, по Бруннеру, также путь из Регенсбурга и Аугсбурга на юг, через Инсбрук, перевал Бреннер, Боцен, Триент и Верону в северную Италию, что давало выход и на Венецию. Через Бреннер стали ходить уже во времена Людовика Немецкого, а впоследствии этот путь использовали и паломники, и королевские армии [568, с. 203, 204]. Эта дорога пролегала довольно далеко от районов, в которых свирепствовали разбойники из Фраксинетума; подчинение же северной Италии Отгоном Великим также сыграло, видимо, большую роль для безопасности путешественников.

Какое значение в обеспечении венецианских рынков невольниками имели рассмотренные выше торговые пути? По-видимому, для работорговли Венеции их роль была скорее второстепенной. Многие из них подвергались разбойничьим нападениям: на путях из Франции в Италию в течение почти всего X в. орудовали пираты из Фраксинетума, а на догюгах из Австрии в Италию в первой половине X в. бесчинствовали венгры. Отношение венецианских торговцев к рахдани-там, ведшим эту торговлю, было скорее неприязненным. Дож Пьетро Кандиано II (932-939), например, обращался к королю Генриху I Птицелову и епископу Майнца с призывом запретить иудеям пользоваться всем, на чем есть изображение креста, - в частности, тканями и монетами [426, с. 193; 534, с. 37], а это нанесло бы страшный удар по их торговле. В 945 или 960 г., как мы увидим далее, в Венеции судовладельцам было запрещено брать иудеев на борт кораблей. Далее, я полагаю, что договоры венецианцев, о которых говорилось выше, имели на работорговлю большее влияние, чем многие готовы допустить. Согласно Верлиндену, то, что пункты о работорговле переходили из договора в договор, говорит о том, что на практике соглашения о выдаче работорговцев не выполнялись [614, т. 2, с. 126]. Но договоры заключались отнюдь не для того, чтобы воспрепятствовать работорговле; их задача состояла в том, чтобы регулировать отношения между Венецией и монархами, правившими в данный конкретный момент в сопредельных областях Италии. Включение в последующие договоры пунктов о работорговле, буквально заимствованных из предыдущих, свидетельствует, видимо, не столько о размахе работорговли, сколько о решимости венецианцев придерживаться в отношениях с данным правителем тех же принципов, что и с его предшественником, в том числе и в отношении работорговли. Поэтому не исключено, что положения договоров имели все-таки некоторое действие - в особенности если учесть, что договоры венецианцы заключали с мощными государствами, контролировавшими северную Италию, причем, как правило,

12 Зэк, 101

первыми выступали с инициативой заключения договора. Логичнее ожидать от венецианцев скорее выполнения своих обязательств, чем постоянного их нарушения. Разумеется, вряд ли эти обязательства выполнялись полностью, но все же они были, вероятно, более действенными, нежели предполагает Верлинден.

То, что соглашения между Венецией и правителями Германии и Италии действовали, объясняет и поведение венецианских работорговцев, как мы видим его в источниках. Оставив в значительной степени торговлю ломбардскими и северными невольниками, первые из которых подпадали под действие заключенных городом соглашений, а вторые ввозились иностранцами, скорее всего, иудеями, венецианцы обратились к другому региону, способному поставлять много рабов - к отделенным от них Адриатическим морем славянским землям. Документальное свидетельство того, что именно последние составляли основной резервуар, из которого венецианские работорговцы получали невольников, содержится в анализируемом ниже акте 960 г. о запрете на работорговлю, в котором Далматия и Истрия предстают как основные поставщики рабов для Венеции [207,с. 20;584,с. 371].Работорговля в это время процветала в южнославянских землях вследствие междоусобиц среди славян. Как и в балтийском регионе, продажа пленников была едва ли не самым удобным и доступным каналом получения золота и товаров. По К.Иречеку, <рабы продавались после каждой войны между племенами, а равно и после всякого успешного грабительского набега по суше и по морю> [401, с. 95], а от Константина Багрянородного мы узнаем, что в числе подарков, посланных сербскими князьями Мунтимиром, Строимиром и Гойником болгарскому хану Борису-Михаилу, первое место занимали два раба [ 14, с. 143]. Тот же автор упоминает, кстати, и о торговле между славянскими землями и Венецией, говоря, что последнюю посещали хорватские купцы [14, с. 139]. О происхождении ввозимых в Венецию невольников сведений мы почти не имеем; скорее всего, среди них встречались представители всех народов, населявших тогда территорию, которую мы сегодня назвали бы бывшей СФРЮ. Й.Хоффманн предполагает, что среди рабов особенно много было сербов [488, с. 167], но явно неправильно интерпретирует Константина Багрянородного: на самом деле, император, объясняя псевдоэтимологию слова <серб> (servus), говорит о том, что сербов ромеи называли так потому, что они служили когда-то византийским правителям [14, с. 141], а не о том, как считает этот ученый, что их продавали в рабство в города Далматии. Что касается продавцов живого товара, то среди них особое место занимали нарентане, известные своими пиратскими рейдами в Адриатике и нападавшие также и на сопредельные славянские народы. По мнению ряда историков, именно к нарентанам относится известный фрагмент хроники Андреа Дандоло (1306-1354), где автор говорит о венецианских купцах, которые, движимые алчностью, скупали невольников у пиратов и разбойников [590, с. 13; 488, 172; 189, т. 12, ч. 1, с. 158]. Скупка невольников была, судя по всему, важным каналом поступления новых рабов в Венецию, однако существовали и другие пути их приобретения. Венецианцы могли при случае и сами напасть на славянские корабли и земли и увести с собой пленников. Так, в 996 г. Бадоарио Брагадино, посланный дожем Пьетро ОрсеолоН (991-1008) против хорватов, захватил остров Лиссу, а взятых при этом пленных отправил в Венецию [71, с. 153; 189, т. 12, ч. 1, с. 197]. Сходным образом, надо полагать, поступали и частные венецианские охотники за рабами, для которых восточное побережье Адриатики в условиях набегов мусульманских пиратов на центральные и южные районы Италии представляло собой менее опасную зону действий.

Кому поставляли венецианцы невольников? Сведения о торговле Венеции, да и вообще итальянских городов с Востоком, которыми мы располагаем сейчас, крайне неполны и по сути исчерпываются несколькими упоминаниями, которые для VIII и IX вв. приведены выше. Почти при всех упоминаниях контрагентом итальянцев выступает Северная Африка. Картина не изменяется и в X в. В 972 г., когда в Венеции были введены ограничения на торговлю с сарацинами, в порту были арестованы три корабля, из которых два отправлялись в ал-Махдиййу и один в Триполи [207, с. 28; 584, с. 374]. Между тем нет ни одного свидетельства торговых связей Венеции с мусульманской Испанией" ; собственно говоря, и связи других итальянских городов с Андалусией не представляются особенно развитыми - амальфитанцы, например, появились в Испании лишь в 942 г., да и то не как работорговцы [120, с. 278, 285]. Приводимое в свидетельство о том, что папа Пасхалий I (817-824) разыскивал угнанных в рабство христиан и обнаружил некоторых из них в Испании [150, с. 52], вряд ли можно считать доказательством существования торговых связей между Италией и мусульманской Испанией, так как невольники были скорее жертвами испано-мусульманских пиратов, предпринимавших в то время рейды на Сардинию и в другие районы Средиземноморья. Наличие сведений о торговле Венеции с Африкой и отсутствие таковых в отношении торговли с Андалусией, думается, вряд ли случайно. Исторический контекст, в котором развивалась торговля Италии с мусульманским миром в тот период, также говорит в пользу более тесных связей с Африкой. Данные о торговле между Италией и Северной Африкой появляются уже в середине VIII в., во время, когда Андалусия переживала период внутренних смут и хозяйственного упадка. В IX в. североафриканские мусульмане вторглись в Италию, создав себе ряд баз (Сицилия, Бари, Гарильяно), и заняли намного более сильные позиции в регионе, чем андалусцы. Отсюда следует, что связи венецианцев с североафриканцами появились раньше и имели лучшие усло-

12*

вия для развития, чем предполагаемые связи венецианцев с андалусца-ми. Более того, венецианцы, разумеется, знали о вражде между испанскими Омейядами и правителями Африки - Аглабидами и впоследствии Фатимидами. Мне представляется весьма вероятным, что венецианцы могли не развивать отношения с мусульманской Испанией намеренно, понимая, что это приведет к ухудшению их отношений с более важными для них партнерами-североафриканскими и, возможно, сирийскими государствами. Такую мысль уже в начале XX в. выдвинул Х.Кречмайр. Анализируя фрагмент хроники Андреа Дандоло, где автор сообщает, что дож Пьетро Орсеоло 11, придя к власти в 991 г., отправил посольства всем мусульманским правителям, чтобы продемонстрировать свое желание иметь с ними дружеские отношения, Кречмайр замечает, что имелись в виду, скорее всего, египетские Фатимиды и правители Алеппо, Дамаска и Сицилии, в то время как посольства в Кордову и Багдад могли и не посылаться [513, с. 129]. Учитывая исторические условия того времени, считаю предположение Кречмайра вполне оправданным.

Положение о том, что торговля и политика Венеции ориентировались на Северную Африку, означает применительно к нашему исследованию, что поток невольников, в том числе и сакалиба, направлялся из Венеции не в Андалусию, а в Магриб и Египет. Из этого, в свою очередь, вытекает, что Северная Африка имела по сравнению с Андалусией еще один канал поступления невопъншов-сакалиба - венецианский. Впоследствии это обстоятельство сыграет определенную роль в истории рабоъ-сакалиба в исламском мире, но к рассмотрению данного вопроса мы вернемся несколько позже.

Говоря о работорговле рахданитов, мы останавливались, в частности, на том, какие преграды стояли на ее пути и как их удавалось преодолевать или, лучше сказать, обходить. Меры против работорговли принимались и в Венеции. В 876 г. дож Орсо Партичипацио I (864-881), собрав ассамблею духовенства и народа, провозгласил, что венецианцам запрещается торговать рабами и даже брать их на борт кораблей под страхом строгих наказаний [189, т. 12,ч. 1,с. 159]. Другой декрет о запрете работорговли появился в середине X в. В отношении его датировки единого мнения у специалистов пока нет: издатели Г.Та-фель и Г.Томас полагали, что речь шла о двух декретах, 945 и 960 гг. [207,с. 16, 17]; Й.Хоффманн, в свою очередь, говорит только о декрете 960 г. [488, с. 172, прим. 35]. Основой нового акта стал декрет 876 г., и авторы, среди которых следует выделить дожа Пьетро Кандиано IV (959-976) и патриарха Градо Боно, прямо ссылаются на этот документ, заявляя о своей решимости выполнять его положения. Задачей декрета ставилась полная ликвидация работорговли. Покупка и продажа рабов запрещалась, не разрешалось также брать невольников (как мы сказали выше, из Венеции, Истрии, Далматии и других местностей) на борт, перевозить работорговцев и иудеев, предоставлять грекам деньги для покупки рабов, а также продавать невольников грекам из Беневента [163, т. 6, ч. 1, с. 209-210; 207, с. 25-31; 584, с. 370-372].

Как и в славяно-германском регионе, особую роль в принятии декретов против работорговли играла церковь. Декрет 876 г. был издан под влиянием патриарха Градо Петра, а декрет 945/60 г. - патриарха Боно [464, с. 205-206]. Часто высказывается мнение, что Пьетро Кандиано IV, незадолго до 960 г. пришедший к власти, крайне нуждался в поддержке церкви и издал декрет о запрете работорговли, чтобы привлечь на свою сторону церковных иерархов [464, с. 272; 488, с. 174]. Влияние церкви прослеживается и в самом тексте декрета 945/60 г.: провозглашение запрета работорговли сопровождается фразой о том, что если венецианцы исправятся, то Всемогущий Господь простит им грехи. Думается, как и в славяно-германском регионе, в Венеции церковь интересовали прежде всего невольники-христиане. В тексте декрета 945/60 г. прямо не указывается, что речь шла о них, однако Андреа Дандоло, рассказывая о принятии этого документа, говорито запрете торговли рабами-христианами (commercium de mancipiis christianis) [189, т. 12, ч. 1, с. 175].

Поскольку акцент делался на защите от неволи христиан, запреты особенно не затрагивали торговцев рабами-язычниками. Но это было не единственной лазейкой для продолжения работорговли. Согласно тексту декрета, венецианцы не имели права везти невольников далее Пулы, в Византию или другие места, если только речь не шла о выкупе самого себя, ситуации, когда городу мог быть нанесен значительный ущерб12 или же когда рабов вывозили для нужд двора. Ситуация с выкупом вполне понятна, но два остальных исключения требуют пояснений. Обычно в историографии указывается несколько причин. С одной стороны, дож сам нуждался в рабах, которые могли быть использованы в его личной гвардии и на флоте, а также для работы на верфях, с другой - и это особенно важно для нас - он полагал, что полный отказ от поставок невольников, прежде всего мусульманам, может повлечь за собой ответные санкции последних, например, притеснения венецианских торговцев в арабских странах либо даже прямые нападения на Венецию или ее корабли [464, с. 275-276; 513, с. 110- 111; 488, с. 178-179]. Рабы-сакалиба высоко ценились в исламских странах, и вряд ли мусульманские правители приветствовали бы одностороннее прекращение Венецией их поставок. Вывоз в мусульманские страны невольников, таким образом, продолжился, однако делали это теперь государство и те купцы, которые отваживались нарушать запрет. Работорговцев, действовавших по поручению дожа, и контрабандистов было, вероятно, меньше, чем до принятия декрета, поэтому мы вправе говорить о сокращении числа невольников, поставлявшихся венецианцами в исламские страны, но утверждать, что декрет

945/60 г. вообще покончил с вывозом рабов, в том числе и славянских, из Венеции, было бы неверно.

Заинтересованность Венеции в торговле с мусульманским Востоком побуждала венецианцев обходить и запреты на торговлю с мусульманами. Инициатива введения этих запретов исходила не от самих венецианцев, а от Византии, считавшейся сюзереном Венеции. Византийский император Лев V (813-820) запретил своим подданным отправляться торговать в Сирию и Египет. Венецианские правители поддержали этот шаг [207, с. 3], но уже через несколько лет венецианцы, как мы помним, вновь оказались в Александрии, откуда привезли на родину останки св. Марка.В971 г., то есть во время наступления византийцев на Сирию, император Иоанн I Цимисхий (969-976) потребовал от венецианцев прекратить поставки мусульманам оружия и корабельного леса [207, с. 26-28; 584, с. 373-375]", те согласились и даже арестовали в своем порту три готовых к отправлению в Африку корабля, однако мы знаем, что в 991 г. новый дож Пьетро Орсеоло II, придя к власти, сразу же направил посольства всем мусульманским правителям [189, т. 12, ч. 1, с. 193] (т.е., как говорилось выше, правителям Египта и Сирии). Кроме того, речь о невольниках в данном случае не заходила.

* * *

Итак, из Западной Европы в мусульманскую Испанию и Северную Африку невольники-ожалибй поставлялись двумя основными путями - через Германию/Францию и через Венецию. По какому из них поступало больше невольников? Единственным автором, попытавшимся дать на этот вопрос аргументированный ответ, был И.Грбек. Согласно этому ученому, пути доставки невольников-сакяли&з были совершенно различны: в Андалусию привозили псевдославян, а в Фатимидское государство поступали подлинные славяне, которых продавали почти исключительно венецианцы. Никаких взаимосвязей между этими путями, по Грбеку, не существовало; наоборот, вражда между андалусскими Омейядами и Фатимидами привела к тому, что торговли между их государствами практически не было [491, с. 544-553].

Работа Грбека вышла в свет в 1953 г., и складывается впечатление, что на X в. он фактически экстраполировал положение дел своего времени, когда политическая разделенность Европы сопровождалась разрывом экономических, культурных и иных связей. Между тем ситуация в мусульманском Средиземноморье была иной. Средневековые сборники биографий ученых показывают, что люди могли свободно передвигаться между Испанией и Машриком, занимаясь самыми разными делами - от наук до торговли - и иногда подолгу задерживаясь в путешествиях. Фатимидский халиф ал-Му'изз (952-975) говорил о проезжавших через его владения андалусцах, что <они отправляются в путь и возвращаются, а мы не чиним никому из них препятствий и не удерживаем их> [299, с. 193]. В Андалусию, как свидетельствует Хасдай Ибн Шапрут, устремлялись купцы из всех уголков мусульманского мира [12, с. 60, 61]; без каких-либо видимых проблем там побывал и Ибн Хаукал, бывший сторонником Фатимидов. Нет оснований считать, что политическое противостояние испанских Омейядов и Фатимидов привело к разрыву торговых отношений между Андалусией и Северной Африкой, что, естественно, справедливо и для торговли невольника-ми-сакалиба. Средневековые авторы единодушно указывают, что главный путь доставки невольников этой категории в мусульманский мир лежал через Андалусию, откуда их вывозили в другие регионы. Ибн Хаукал считал, что все евнуш-сакалиба в мусульманские страны доставлены из Андалусии [279, с. 106]; в описании Магриба он указывает, что привезенные из мусульманской Испании невопъникн-сакалиба продаются затем в Машрик [279, с. 95]. Ал-Мукаддаси сообщает, что сакалиба привозят в Андалусию, оскопляют, а затем отправляют на продажу в Египет [76, с. 242]14. Ар-Ракик также пишет, что сакалиба вывозятся из Андалусии в другие страны [41, т. 1,с. 92]. Мы, конечно, не можем утверждать, что все без исключения слутв-сакалиба, которые упоминаются в источниках, были привезены из Андалусии. Вместе с тем, приведенные цитаты ясно свидетельствуют, что андалусский путь был главным, а остальные - побочными.

Таким образом, главным источником невольников-ся/солыба была для мусульманского мира Испания. В Андалусии эти рабы были в основном евнухами; мы не видим среди них ни женщин-наложниц, ни неоскопленных слуг. Поскольку Северная Африка получала таких невольников в основном из Испании, логично предполагать, что и маг-рибинские сакалиба были в большинстве своем скопцами.

Из Андалусии невольников-сакалиба везли в Магриб. Для Африки Ибн Хордадбех представляет их путь так: Марокко (Дальний Сус) - Танжер - Кайруан - Александрия [134, с. 155]. Именно на этом пути находим мы в дофатимидском Магрибе рабов-сакалиба в различных государствах. Двигаясь мысленно вместе с рахданитами с запада на восток, мы приходим в Накур. Эмиры Накура поддерживали хорошие отношения с испанскими Омейядами. После нападения на Накур норманнов в 244 г.х. (19 апреля 856 - 7 апреля 857 г.) андалусский эмир Мухаммад (852-886) выкупил у них двух накурских княжон; по мнению ЭЛеви-Провансаля уже этого достаточно, чтобы убедиться в прочном и дружественном характере отношений Кордовы и Накура [522, т. 1, с. 248]. Брат эмира Накура Са'ида ибн Салиха (в правление которого мы и видим в Накуре сакалиба, см.: часть III, гл. 3) 'Абд ар-Рахман направился в Андалусию для борьбы с христианами и погиб в одном из походов [232, с. 766; 105, т. 1, с. 177]. Сыновья Са'ида после разгрома Накурского эмирата Фатимидами бежали в Кордову и затем боролись за восстановление своей власти с помощью андалусского халифа 'Абд ар-Рахмана III (912-961) [232, с. 771; 105, т. 1, с. 180]. Есть сведения и о торговых контактах. Ал-Истахри говорит о плаваниях из порта Накура в Альмерию [219, с. 38], ал-Бакри - о плаваниях в Малагу [232, с. 763]. В пользу того, что в Накур могли приходить рахданиты, говорит тот факт, что в городе тоже была иудейская община: одни из четырех ворот Накура назывались <иудейскими> (Баб ал-йахуд) [105, т. 1, с. 176].

Хорошие отношения с Андалусией поддерживали и правившие в Тахерте Ростемиды. В 227 г.х. (21 октября 841 -9 октября 842 г.)росте-мидский имам Афлах Ибн 'Абд ал-Ваххаб разорил и сжег построенный Аглабидами город ал-'Аббасиййу, после чего кордовский эмир 'Абд ар-Рахман II (822-852) послал ему в награду сто тысяч дирхемов [276, т. 4, с. 200]. Сын Афпаха Абу-л-Йакзан, по сообщениям источников, согласовывал с кордовским эмиром Мухаммадом свои решения по важнейшим вопросам [105, т. 2, с. 108]; речь, по всей вероятности, шла о координации действий во внешней политике. Сыновья ростемидских эмиров бывали при кордовском дворе [275, с. 130;269,т. 1,с. 48]. Опять-таки есть и прямые указания на присутствие рахданитов. Ибн ас-Сагир сообщает, что в IX в. в Тахерте было их поселение [178, с. 46, 57].

Двигаясь дальше, мы приходим в Кайруан. На то, что рахданиты торговали в Кайруане, указывает, как мы видели, Ибн Хордадбех. Упоминания о рахданитах в Кайруане сохранились и в более поздних источниках [280, т. 2, с. 202], причем ал-Мукаддаси сообщает, что и в этом городе были <иудейские ворота> (Баб ал-йахуд) [76, с. 225].

Путь работорговцев не заканчивался в Кайруане. Они двигались дальше на Восток, причем к неъольникш-сакалиба, привозимым из Андалусии, прибавлялись сакалиба, доставляемые венецианцами. Насколько можно судить по данным источников, венецианская и итальянская торговля, включая, конечно, и работорговлю, была обращена к Тунису и Египту; далее на запад итальянцы не заходили. Рынками сбыта были для них в Тунисе Кайруан и ал-Махдиййа. Именно там они, очевидно, продавали своих невольников, часть которых затем оставалась в Магрибе, часть - вывозилась далее на восток, прежде всего в Египет. Туда же итальянские купцы доставляли часть своих неволышков-сакалиба. В Египте, особенно при Фатимидах, этих рабов весьма ценили и часто включали в дары, которыми обменивались правители и вельможи. В 383 г.х. (26 февраля 993 - 14 февраля 994 г.) зиридский эмир ал-Мансур Ибн Булуггин (Йусуф) послал фатимидскому халифу ал'Азизу (975-996) в числе прочих даров пятнадцать рабов-сакалиба [288, т. 2, с. 279]. В 387 г.х. (14 января 997 - 2 января 998 г.) или 389 г.х. (23 декабря 998 - 12 декабря 999 г.) Ситт ал-Мулк, сестра недавно провозглашенного фатимидский халифом ал-Хакима (996-1021), сделала своему брату подарок, в котором, помимо прочего, были пятьдесят евнухов, из них десять сакалиба [288, т. 1,с. 15; 286, т. 1, с. 458 соотв.;

ср.: 303, с. 68]. В 405 г. х. (2 июля 1014 - 20 июня 1015 г.) ал-Хаким получил еще десять рабов-сякялыбя от зиридского эмира Бадиса Ибн ал-Мансура (сына ал-Мансура Ибн Булуггина) [105,т. 1, с. 261], наследник которого, ал-Му'изз, в 420 г.х. (20 января 1029 - 8 января 1030 г.) отправил двенадцать таких невольников в дар фатимидскому халифу аз-Захиру (1021-1035) [303, с. 69; 288, т. 2, с. 177]. В Египте, очевидно, раскупали большую часть привезенных сакалиба; оставшихся отправляли для продажи далее на Восток по пути, указанному Ибн Хордадбехом, - через ар-Рамлу в Багдад, Куфу и Басру.

Расцвет этой торговли пришелся, очевидно, на последнюю четверть X - нАчало XI в., когда мы наблюдаем значительное увеличение спроса на невольников-сакалиба. В Андалусии при ал-Хакаме И (961-976) и ал-Мансуре число сакалиба только при дворе измеряется сотнями; много их в это время и в фатимидском Египте. Наконец, некоторые данные говорят за то, что этих невольников стали охотнее покупать и в Машрике. Согласно ал-Мукаддаси, в связи с крушением границы (имеется в виду падение границы между мусульманскими землями и Византией в связи с наступлением, предпринятым в 60- 70-е гг. X в. Никифором Фокой и Иоанном Цимисхием) румийские евнухи перестали поступать в Машрик [76, с. 242]. Полагаю вполне вероятным, что недостаток румийских рабов восполнялся расширенным ввозом сакалиба, которых мы увидим при багдадском дворе в то время. Под 364 г.х. (21 сентября 974 - 9 сентября 975 г.) ал-Макризи (1364-1442) делает следующую запись: <испросили [тогда] рабов-са-калиба у всех людей и взяли, заплатив> [288, т. 1, с. 223]. В роли покупателей невольников выступает, очевидно, фатимидский двор, о котором повествует ал-Макризи. Столь широкомасштабная (<у всех людей>!) скупка определенно указывает на дефицит, возникший вследствие проявившейся неадекватности прежних каналов доставки невольников; напрашивается мысль, что исчезновение рабов-румийцев коснулось и фатимидского двора, который компенсировал их нехватку скупкой невольников-лшынбо.

Вскоре, однако, ситуация радикально меняется. Изучая историю спут-сакалиба в мусульманской Испании и Северной Африке, мы видим интереснейшую закономерность. До конца первой трети XI в. упоминания о них встречаются довольно часто, затем все реже и уже не составляют целостной картины. Такая синхронность вряд ли может быть случайной; скорее всего, она свидетельствует о сокращении объемов работорговли.

В историографии эта проблема преподносится по-разному. Ш.Вер-линден, например, не видел никакого перерыва в работорговле [614, т. 1, с. 221], однако следует учесть, что он работал в основном по европейским источникам и почти полностью игнорировал восточные. Ф.Рериг утверждал, что в XI в. работорговля прекращается, приводя в

11 За<. 101

доказательство выступление Конрада II (1024-1039) против продажи церковных крестьян около 1030 г. [585, с. 23]. Другие ученые говорят о прекращении торговли именно славянскими невольниками, связывая это либо схристианизацией славянских земель [см.: 573, с. 62; 435, с. 206], либо со становлением сильных славянских государств, способных помешать вывозу рабов со своей территории [386, с. 120].

Насколько обоснованы подобные гипотезы? С тем, что в XI в. были приняты некоторые меры против работорговли, нельзя не согласиться. Уже в 1004 г. Генрих II (1002-1024) в грамоте, жалованной женскому монастырю в Фишбеке, запретил продажу живших на монастырских землях крестьян, будь то свободные, колоны, литы или крепостные [166, т. 3, с. 102]. В 1006 г. он же созвал синод, на котором подтвердил запрет на продажу христиан язычникам [201, с. 308-309], а в 1009 г. резко выступил против маркграфа Гунцелина, продавшего немало христианских семей работорговцам [201, с. 340-341]. В конце X - начале XI в. рынок Вердена был передан германскими императорами церкви15, в результате чего, надо полагать, торговать в городе рабами-христианами стало намного сложнее. Наконец, в хартии, относящейся к 1028 или 1029 г., преемник Генриха Конрад II запретил продавать принадлежавших церкви крестьян (на этот документ ссылается Ф.Рериг) [166, т. 4, с. 176].

Но могли ли эти меры оказать реальное влияние на вывоз славянских рабов из Европы в мусульманскую Испанию? Войны германцев с балтийскими славянами по-прежнему давали многочисленных пленных. Мир с Польшей был заключен в 1018 г., но в 1028 г. Мешко II (1025- 1034) напал на Майссен, в результате чего началась война, продлившаяся два года. В 40-х гг. XI в. Генрих III (1039-1056) боролся против князя Брячислава (1034-1055) в Чехии и Абы Шамуэля в Венгрии, а впереди были еще такие крупные события, как междоусобная война среди лютичей (1057-1058) и восстание ободритов, вспыхнувшее после смерти их христианского князя Готтшалька (1066). Саксонский герцог Бернард, вмешавшийся в междоусобицу лютичей вместе с ободритами и датчанами, увел в плен немало захваченных в боях славян1*. Королевские же хартии касались в первую очередь церковных крестьян и христиан, но о судьбе славянских пленников мы не найдем в них ни слова. Тот же Генрих, как мы помним, обратил в 1003 г. в рабство плененных им поляков. Генрих IV (1056-1106), борясь с антикоролем Рудольфом в 1077 г., привлек на свою сторону чехов, которые брали людей в полон и продавали [171, т. 5, с. 434]. Он же в 1104 г. утвердил таможенное установление Кобленца, по которому налог на каждого купленного в городе невольника должен был составлять четыре денария [100, с. 4]. Иудеи Германии продолжали владеть рабами и заниматься работорговлей. В 1090 г. Генрих IV дал иудеям Шпайера жалованную грамоту, в которой, будто бы вновь обращаясь ко временам Людовика Благочестивого и

Агобарда, постановил, что никто не имеет права крестить принадлежавших иудеям рабов, чтобы отлучить их от хозяев [218, с. 12]. В 1157 г. Фридрих I Барбаросса (1152-1190) издал , в котором, ссылаясь на ранее принятые акты, утвердил весьма похожие нормы: иудеям запрещалось иметь христианских рабов, но их рабов-язычников никто не смел крестить, с тем чтобы отобрать у хозяев [165, с. 227].

Продолжалась работорговля и в Центральной Европе. Тезис об установлении в этом регионе сильных государств, способных помешать работорговле, кажется мне несколько странным. Усилившиеся цент-ральноевропейские государства начали борьбу между собой, и их войны выбрасывали на рынок все новые массы рабов. Рассказы о войне начала XI в. между Чехией и Польшей полны упоминаний об угоне людей в полон. В 1015 г. чешский князь Олдржих (1004/1012-1034), захватив город Бесниц, взял там в плен не менее тысячи человек, не считая женщин и детей [201, с. 420-421]. Через два года сын Болеслава Храброго Мешко, будущий король Мешко II, напав в отсутствие Олд-ржиха на Чехию, вернулся домой с бесчисленным множеством пленных (cum inmimerabili captivorum multitudine) [201, с. 472]. Тот же Олдржих, изгнав поляков из городов Чехии, приказал заковать своих многочисленных пленников в цепи и отправить в Венгрию на продажу [177, т. 9, с. 63]. Сходным образом с пленными поступали и далее: когда в 1039 г. послы чешского князя Брячислава, незадолго до этого взявшего Гнезно, явились в Рим, папа упрекнул чехов в том, что они обращают людей в рабство и продают, как скотину [177, т. 9, с. 71]. Несколько позже, в правление венгерского короля Саломона (1063--1074), чехи совершили набег на Венгрию, уведя оттуда большой полон; Саломон вскоре нанес ответный удар, вернувшись домой с не меньшим числом пленных [193, с. 365]. Польские хроники сообщают о взятии поляками пленников в Щецине [171, т. 9, с. 445], Моравии [171, т. 9, с. 448] и Поморье [171, т. 9, с. 449; 156, с. 73], а из древнерусских источников мы узнаем, что Болеслав Храбрый уводил полон и с Руси [Па, с. 243; 19, с. 104]. В некоторых случаях продажу человека за границу предусматривали правовые нормы: в Чехии, согласно указу Брячислава, продаже в Венгрию подлежал супруг, не пожелавший после конфликта вернуться в лоно семьи [171, т. 9,с. 68],вВенгрии продажа за границу была в некоторых случаях наказанием за воровство [200, с. 10, 18]. Ограничений на работорговлю не существовало практически никаких. Не знаю, где у Козьмы Пражского Ш.Верлинден обнаружил сведения об ограничении работорговли в Чехии в 1039 г. [614, т. 1,с. 221]; лично я, изучив это произведение, таковых в нем не обнаружил. Единственное известное мне ограничение содержится в указе венгерского короля Коломана (1095-1116), согласно которому иудеи не имели права покупать и продавать христианских рабов, а вывоз крепостных, рождение ных в Венгрии (и венгров, и не-венгров) для продажи карался конфискацией двух третей имущества [200, с. 30,32). Но и этот документ вряд ли способен пролить свет на интересующую нас тему: он относится к довольно позднему времени, главным поставщиком рабов в мусульманский мир Венгрия никогда не была, а кроме того, в тексте особо оговаривается, что положение насчет крепостных не касается невольников, привезенных из-за границы. В результате мы имеем ряд указаний на продолжение вывоза невольников за пределы Центральной Европы. В 1057 г. рабы (otroce) упоминаются в перечне товаров, вывозимых из Чехии [585, с. 23], жена польского короля Владислава III (1079- 1102) Юдита выкупает перед своей смертью в 1085 г. многих христиан у иудеев-работорговцев [171, т. 9, с. 444], а посетивший в середине XII в. Венгрию Абу Хамид ал-Гарнати рассказывает о купленных там рабах (см. выше).

Несмотря на запреты, продолжалась и поставка мусульманам славянских невольников из Далматии. О том, что продажа в рабство в южнославянских землях продолжалась и в XI в., свидетельствует акт коронации хорватского короля Дмитрия Звонимира (1075-1088), в котором последний обязуется перед папским легатом Гебизоном выступать против торговли людьми [83, с. 104]. Славянские невольники, как и ранее, доставляются в Италию. В 1057 г. мы видим некую славянскую рабыню по имени Зита в Бари [66, т. 4, с. 75]. Купцы из Венеции и, надо думать, других итальянских городов по-прежнему доставляли мусульманам <живой товар>.

Если работорговля в Европе продолжалась, обрыв пути, по которому рабы-сдкйлмбй попадали в мусульманские страны, следует искать на другом конце, то есть в исламском мире или, точнее, в Андалусии, через которую, как мы видели, поступало большинство неволь-ишов-сакалиба. Какое явление во внутренней жизни мусульманской Испании могло повлечь за собой уменьшение числа спуг-сакалиба7 Рискну высказать следующее предположение. Для истории андалусских сакалиба были характерны две особенности. С одной стороны, как мы видели, иевопьшш-сакалиба были весьма дорогим товаром даже по меркам людей состоятельных; именно высокие цены делали долгие путешествия работорговцев рентабельными. С другой - главным покупателем ра&ов-сакалиба был халифский двор, который в период расцвета, т.е. в конце X - начале XI в., мог позволить себе приобретать многочисленных невольников. Но уже во второй трети XI в. ситуация была совершенно иной. В результате смуты 1009-1013 гг. и последовавших за ней борьбы за власть и междоусобиц великолепный халифский двор перестал существовать (об этих событиях см.: часть Ш, гл. 2). Дворы правителей удельных княжеств-/ио иф, образовавшихся на развалинах халифата, располагали меньшими средствами и вряд ли нуждались в столь большом количестве слуг и евнухов. Невелик был, по

Слути-сакалиба

173

всей вероятности, спрос на привозимых издалека дорогих невольников и у частных покупателей: они много потеряли в годы смуты, да и высокие налоги, ставшие одной из характерных черт того периода, не способствовали росту покупательной способности. Мне представляется, что в XI в. спрос на невопьнкков-сакалиба в Андалусии упал, что повлекло за собой немаловажные последствия. Прежде всего, с падением спроса сократилось и предложение: работорговцу не было смысла проделывать длинное, сопряженное с затратами и риском путешествие для того, чтобы в конце не иметь возможности вознаградить себя выгодной продажей товара. Сокращение ввоза невольников-<г*:йлы&( в Андалусию не могло не затронуть и Северную Африку, куда, как мы видели, сакалиба в большинстве своем ввозились из Испании. Именно этим, видимо, объясняется отмеченная выше синхронность сокращения числа упоминаний о певопьниках-сакалиба в мусульманской Испании и Северной Африке. Ситуация в Северной Африке, правда, была иной - сколько-то невопьшков-сакалиба ввозили венецианцы, - но не много. Число сакалиба сильно сократилось, и, соответственно, количество упоминаний о них стало гораздо меньше.

Одновременно шел и другой немаловажный процесс. Место сакалиба занимали слуги и евнухи другого происхождения. На них постепенно переходило название сакалиба, чем, по всей вероятности, объясняется трансформация этого понятия, начавшаяся, как уже говорилось во Введении, во второй половине XI в.

3. Сакалиба-пленники

В рассказе о славянских переселенцах было отмечено, что славяне, которых византийцы переселяли в Малую Азию или зачисляли в свои войска, попадали в плен к арабам и становились тогда невольниками-сакалиба. В силу того что столкновения арабов с Византией проходили в основном в Азии, такой канал доставки невольников-ожалиба следует признать свойственным в основном Машрику. В то же время иногда пленники попадали и в другие части мусульманского мира. Мансур ал-'Азизи (конец X в.) рассказывает в жизнеописании Джаузара (об этом источнике см.: часть III, гл. 3), что фатимидский халиф ал-Му'изз распорядился однажды сделать коврик для молитвы для нового раба-саклаби, взятого в плен во время сражения у рва [290, с. 88]. Сражение у рва (вак'ат ал-хуфра) произошло в 964 г., в нем фатимидские войска разбили при Раметте византийскую армию стратега Мануила. Наиболее полно об этом сражении рассказывает ан-Нувайри; из его рассказа мы узнаем, что в византийском войске, помимо греков были армяне, русы и язычники [298, т. 24, с. 371]17. Учитывая, что в войсках русов, как показывают описания походов киевских князей на Константинополь, участвовали и варяги, и славяне [19, с. 23,33], можно представить себе, что речь шла о каком-то славянском вожде, попавшем в плен в сражении18.

Какую роль играл этот канал в доставке неволытков-сакалиба в мусульманский мир? На разных этапах, кажется, она была разной. Славянские невольники стали попадать в плен к арабам уже во время арабских завоеваний. В VII и VIII вв. невольннш-сакалиба поступали в мусульманские страны в основном по этому пути: в Малой Азии были людные славянские поселения, на которые арабы совершали набеги, а торговля рахданитов, венецианцев и русов (о последних речь пойдет ниже) еще не успела развернуться. Но в последующие времена неволь-ников-саколмба по нему поступало, очевидно, все меньше. Славянский элемент в Малой Азии постепенно поглощался греческим; немногочисленные новые переселения, о которых мы знаем, не могли поправить положение. Участие славянских контингентов в византийской армии носило скорее эпизодический, чем регулярный характер. Поэтому вХ и последующих веках контингент слуг-сакалиба пополняли лишь немногочисленные пленники, и то от случая к случаю.

4. Пути из русских земель

Подобно славяно-германскому региону и восточному побережью Адриатики, Русь была одним из важнейших источников <живого товара> для средневековой работорговли. В исламский мир невольники из русских земель попадали разными путями, так как вывозились в нескольких направлениях - на запад, юг и восток.

Западное направление

О вывозе невольников из русских земель на запад мы уже говорили в связи с другими темами. Купцы, по всей вероятности киевские, привозили рабов на продажу в Подунавье; упоминание о них содержится в таможенном установлении Раффельштеттена. Далее невольников везли либо на запад, в Германию, либо на юг, в сторону Венеции. В обоих случаях невольники с Руси - если, конечно, их не успевали продать по пути - присоединялись к магистральным потокам поставки невольников в исламский мир, изученным выше.

Южное направление

Невольники, вывозившиеся с Руси на южном, или точнее южностепном, направлении, были пленниками кочевников, совершавших грабительские набеги на восточных славян. Уже в описании северных народов неизвестного автора мы читаем, что венгры нападали на славян, брали их в плен, а потом продавали грекам из византийских анклавов в Причерноморье [132, с. 142-143; 313, с. 588; 175, ар текст, с. 22; 99, с. 65, 71, 108]. Кочевые народы, занимавшие южнорусские степи, сменяли друг друга, но набеги на Русь не прекращались. Печенеги, по сообщению Константина Багрянородного, могли нападать на земли росов и уводить в рабство их жен и детей [14, с. 38-39]. <Повесть временных лет> рассказывает, что печенеги появились на Русской земле в 915 г., а через пять лет князь Игорь уже воевал с ними [19, с. 31-32]. За печенегами в южнорусских степях появились гузы (торки русских летописей), за которыми, в свою очередь, последовали половцы. <Повесть временных лет> подробно рассказывает о половецких набегах и борьбе Руси со степняками. Взяв в 1093 г. город Торческ, половцы <за-палиша и огнем, и люди разд-ьлиша, и ведоша в вежъ к сердоболем сво-имъ и сродником своимъ> [19, с. 147].

Вторжения кочевников воспринимались на Руси как нечто неизбежное; Владимир Мономах, убеждая своего брата Святополка и дружину выступить против половцев весной, выдвигал такой аргумент: степняки обязательно сами двинутся в поход на Русь весной, и лучше нанести упреждающий удар [19, с. 183,190]. Борясь с кочевниками, русские воины не раз отбивали полон и возвращали людям свободу [19, с. 159, 185], но случалось это не всегда.

Для того чтобы захватить полон, кочевники не обязательно должны были идти в набеги. Источники показывают, что степняки устраивали нападения на направлявшихся по Днепру в Константинополь куп-цов-русов, подстерегая их возле порогов [14, с. 39, 51]. Именно там в 972 г. печенежский хан Куря напал на Святослава; последний погиб в сражении [19, с. 53]. В случае успеха кочевники захватывали в полон как русских воинов, так и невольников, которых русы, как мы увидим далее, везли на продажу в Константинополь.

К русскому полону добавлялись и пленники, взятые кочевниками в набегах на другие регионы. Объектом нападений степняков была, в частности, Болгария. Совершив в 895 г. по инициативе Византии поход на болгар, венгры продали своих пленников византийскому императору Льву VI (886-912) [185, т. 109, с. 763; 24, с. 116-117]. Несколько позже болгары, по словам Константина Багрянородного, были многократно побеждены и ограблены печенегами [14, с. 41], что, естественно, подразумевает и вывоз невольников.

Своих пленников кочевники сбывали иноземным купцам, которые затем увозили невольников в разные страны. В <Повести временных лет> мы читаем, что в результате половецких набегов <много хресть-янъ изгублено бысть, а друзии полонени и расточени по землям...>[19, с. 148]. Среди покупателей <живого товара> были, видимо, и мусульманские купцы. Ал-Мас'уди, повествуя о походе венгров и печенегов на Византию1*, сообщает, что вожди кочевников мобилизовали мусульманских торговцев, явившихся к ним из Хазарии, Дербента, Алании и других мест [291, т. 1, с. 136]. Из поездок к кочевникам такие торговцы могли приводить и рабов. В <Худуд ал-'Алам> сообщается, что в Закавказье (Азербайджан, Армения и Арран) привозили румииских, армянских, печенежских, хазарских невольников, но также и сакалиба [321, с. 108]. Последних, впрочем, ввозили в Азербайджан и по волжскому пути, через Хазарию (об этом см. ниже).

Какую роль играл южно-степной путь в поставке невольников-со-калиба в исламский мир? Два соображения представляются существенными для ответа на этот вопрос. С одной стороны, набеги кочевников на Русь не прекращались на всем протяжении средневековой эпохи, и источник невольников, следовательно, не иссякал никогда. В XIII в., после монгольских завоеваний, работорговля на этом пути приобрела такой размах, что он превратился в один из главных каналов поставки невольников в исламский мир. Между тем для поставки невольников-сакалиба в исламский мир в IX-XI вв. (т.е. в то время, когда мы видим слут-сакалиба в источниках) южно-степной путь был, кажется, менее значим. Мы не можем с уверенностью утверждать, что поток невольников направлялся из южнорусских степей именно в исламский мир. Кочевникам было гораздо проще пригонять невольников на продажу в византийские анклавы Причерноморья, чем отправляться с ними на восток, в сторону Кавказа. Показателен случай, описанный в <Житии преподобного отца Евстратия, постника и мученика>, входящем в состав <Киево-Печерского патерика>. Во время набега половецкого хана Бо-няка на Киев (1096), говорится в <Житии>, Евстратий попал в плен. Половцы продали его вместе с большой группой других невольников (всего их было пятьдесят человек) какому-то иудею, жившему в Корсу-ни [11а, с. 306]. Из мусульманских же торговцев только часть направлялась в южнорусские степи; многие предпочитали другой путь - волжский, о котором речь пойдет далее. Некоторая часть р&бов-сакалиба, таким образом, попадала в исламские страны из южнорусских степей через Кавказ; в то же время не только таким путем невольников-сякялибв, привозили из русских земель в интересующую нас эпоху.

Восточный путь

Работорговля на восточном или волжском пути - часть более широкой темы, именно - торговли Руси с Востоком. Об этой торговле мы знаем по двум группам источников, именно: по сведениям, сохранившимся в письменных произведениях, и по кладам восточных монет, находимых в России, а также в странах Восточной Европы и Балтийского региона. Посмотрим, какой свет на историю работорговли могут пролить источники, принадлежащие к каждой из этих групп.

Для истории торговли Руси с Востоком в раннее средневековье особое значение имеет типология кладов восточных монет, разработанная P.P. Фасмером и В.Л. Яниным. Для монетных находок эти специалисты установили определенную хронологию. Согласно им, клады восточных монет, найденные на территории Руси, Восточной Европы и стран балтийского региона, относятся к следующим периодам: по Фасмеру - I) 800-825гг., 2) 825-905,3) 905-960 и 4) 960-1012[394, с. 478]; по Янину - 1) 70-80-е гг. VIII в. - 833, 2) 833 - начало X в., 3) 900-938, 4) 939 - конец X в. с внутренним рубежом 60-е гг. [400, с. 82-130]20 .У каждого из этих периодов есть своя специфика. Впервый период весьма многочисленны монеты Халифата, отчеканенные в Африке, во второй - преобладают дирхемы из азиатских владений 'Аббасидов. Значительные изменения наблюдаются с началом третьего периода. Прежде всего, количество находимых монет увеличивается. Большую часть их составляют теперь дирхемы Саманидов, особенно Исма'ила (892-907), Ахмада Ибн Исма'ила (907-914) и Насра (914- 933). Ареал находок охватывает теперь Смоленскую область, землю радимичей, район течения Днепра и Припяти. С 60-х гг. X в., однако, количество находимых монет резко сокращается, причем они практически не встречаются в землях вятичей и северян, а также в области Киева. Последние известные нам восточные монеты относятся к 1014 г. В кладах, относящихся к четвертому периоду, по-прежнему преобладают деньги саманидской чеканки, но к ним примешиваются монеты Бувейхидов и ряда мелких династий Ирана и Средней Азии [394, с. 478; 400, с. 82-130]. Сходная картина наблюдается и там, куда восточные монеты попадали через Русь, - в Скандинавии и Центральной Европе (см.: 405, 438,439,440,441, 456а, 496, 503, 504, 505, 506, 534а, 598, 600, 601,602).

Обратимся теперь к данным письменных источников. Первое упоминание о торговле Руси с Востоком находим мы у Ибн Хордадбеха. По его словам, купцы - норманно-русы, двигаясь по Волге, приходят в столицу хазар, откуда, заплатив кагану пошлину, направляются в Каспийское море. Там они могут зайти в любой порт по своему усмотрению; а иногда даже направляются в Багдад, перевозя товары на верблюдах. В столице Халифата русы отнюдь не теряются; зная, что христиане платят там меньшую пошлину, чем язычники, они выдают себя за христиан. Спуги-сакалиба в Багдаде служат им переводчиками [134, с. 154].

Рассказывая о торговле русов, Ибн Хордадбех не упоминает о невольниках. Однако они вскоре появляются в других источниках, и уже по первым упоминаниям можно составить представление о системе работорговли. Способом получения <живого товара> были войны и набеги, в ходе которых пленники обращались в рабов. В <Повести временных лет> мы читаем, что в 945 г., когда войска княгини Ольги взяли столицу древлян Искоростень, жители города были частью перебиты, частью - обращены в рабство и розданы военачальникам и воинам [19, с. 43]. Взятые таким образом пленные продавались потом за пределами Руси. Уже в конце IX в. неизвестный автор описания северных народов рассказывает, что русы на кораблях совершают набеги на славян, берут их в плен, а затем везут на продажу в Волжскую Булгарию и Хазарию[132,с. 145; 313, с. 591]. Несколько позже о работорговле русов упоминает и Ибн Фадлан, согласно которому, если они привозят на корабле невольников в Волжскую Булгарию, царь Алмуш забирает себе в виде пошлины каждого десятого раба [305, с. 145]г|.

Из приведенных сведений видно, что невольников русы везли на продажу в Волжскую Булгарию или еще дальше, в Хазарию. Помимо процитированных выше авторов о торговых поездках русов в эти страны говорит также ал-Истахри [219, с. 226], которому позднее вторит Ибн Хаукал [279, с. 336]. В такие поездки купцы отправлялись на кораблях по нескольким путям. По одному из них русы спускались по Днепру в Черное море, плыли по нему в Азовское, поднимались вверх по Дону в место, где эта река подходит совсем близко к Волге, перетаскивали ладьи волоком и по Волге доходили до столицы Хазарии. Об этом маршруте рассказывает Ибн ал-Факих [67, с. 271]; по нему в 943/44 г. двигался флот русов во время похода на город Барда'а [291, т. 1, с. 114]. Другой путь шел от Ладоги к верховьям Волги и далее по этой реке в Булгар и Хазарию. К нему примыкал и путь по Оке, по которому можно было достичь места впадения этой реки в Волгу, а далее продолжить свой путь вниз по Волге к Булгару и столице хазар". Со временем этот второй путь приобретал, очевидно, все большее значение. <Повесть временных лет> уже ничего не помнит о пути в Хазарию по Днепру и Дону, но сообщает, что из Руси по Волге можно дойти до Болгар и Хвалисов, а также в <жребий Симов> [19, с. 11]. Попасть в Булгар можно было и по суше, из Киева13.

Прибывая в Волжскую Булгарию или Хазарию, русы обычно на некоторое время поселялись там. Ибн Фадлан, встречавшийся с куп-цами-русами в Булгаре, сообщает, что они строили себе дома из дерева, устраивая нечто вроде торговой колонии [305, с. 151]. В таких колониях русы дожидались своих торговых партнеров. В рассказе Ибн Фадлана купец-рус молится языческому идолу, прося послать ему сговорчивого торгового партнера, которому можно будет выгодно продать товар [305, с. 153]. Оседали русы и в Хазарии. По сведениям ал-Мас'уди, они, вместе с сакалиба, составляли целую прослойку населения хазарской столицы, причем у них был свой судья [291, т. 1, с. 112].

Торговыми партнерами русов выступали мусульмане. Уже автор описания северных народов знает, что если к волжским булгарам приходит судно с мусульманскими купцами, царь взимает с последних пошлину [132, с. 141]. О купцах из мусульманских земель, посещавших Волжскую Булгарию, говорит и ал-Мас'уди, хотя упоминание о них облекается у него в форму фантастического сообщения о царе сакалиба 'л.дире (см.: часть I, гл. 2). Еще более значительным было присутствие мусульман в Хазарии, где они составляли многочисленную общину. Согласно ал-Истахри, мусульман в столице Хазарии было десять тысяч человек, причем община имела тридцать мечетей [219, с. 218]. О многочисленной мусульманской общине говорят также Ибн Фадлан [305, с. 172] и ал-Мас'уди; последний замечает, что среди мусульман преобладали торговцы и ремесленники [291, т. 1, с. 112]. Насколько можно предполагать, жившие в столице Хазарии мусульмане происходили главным образом из прикаспийских областей. Ал-Истахри сообщает, что мусульманские торговцы направлялись в Хазарию из Аррана, Табаристана, Джурджана и Мидии [219, с. 217]м . Но особая роль в этой торговле принадлежала, очевидно, хорезмийским купцам. Хорезмийцы также посещали Хазарию [219, с. 299] и составляли гвардию хазарского кагана [291, т. 1,с. 112]; кроме того, они поддерживали постоянные связи с Волжской Булгарией. По сообщению ал-Мас'уди, караваны непрестанно курсировали между Булгаром и Хорезмом [291, т. 1,с. 113]. В X в. хорезмийские купцы были главными торговыми партнерами приходивших в Булгар и Хазарию русов; на это указывает абсолютное преобладание саманидских дирхемов в находимых в России и других странах кладах восточных монет.

Среди товаров, которые хорезмийцы покупали у русов, были и невольники. Ал-Истахри сообщает, что в Хорезм пригоняли рабов-сакд-либа и хазар [219, с. 305].

Продавая невольников, русы требовали за них деньги. В тексте описания северных народов, приводимом у Ибн Ростэ, мы читаем, что русы отдают меха за монеты, которые затем прячут в пояса [132, с. 145]. У Гардизи это сообщение звучит более категорично: русы и славяне продают свои товары исключительно за дирхемы [313, с. 586]. В повествовании Ибн Фадпана купец-рус молится о том, чтобы к нему явился покупатель с динарами и дирхемами [305, с. 153]. Восточные же купцы платили в основном серебряной монетой. Привозимые русами товары, прежде всего меха, высоко ценились на Востоке. Торговля с русами была поэтому весьма привлекательной для хорезмийских купцов, и этим объясняется, с одной стороны, непрерывное хождение хорезмийских караванов в Волжскую Булгарию, о котором говорит ал-Мас'уди, а с другой - огромное количество серебряных саманидских монет, находимых в России и за ее пределами.

Но здесь следует сделать одну существенную оговорку. Нарисованная выше схема торговли Руси с мусульманским миром иллюстрирует положение дел в первой половине X в. Именно к этому времени относятся источники, на которых она основывается, - описание северных народов, книги Ибн Фадлана, ал-Истахри и <Мурудж аз-Захаб> ал-Мас'уди. Но во второй половине X в. положение дел в работорговле меняется. Попробуем разобрать, в чем состояли эти перемены.

Во второй половине X в. мы видим в волжском регионе новых работорговцев, которые ранее в источниках не упоминались. Ибн Хаукал сообщает о хорасанских гази, которые приходят в Булгар и оттуда совершают набеги на сакалиба. Своих пленников они обращают в рабство и привозят затем в мусульманский мир (см.: часть I, гл. 2).

Анализ понятия гази применительно к Хорасану и Мавераннахру того времени был дан Н.Н. Негматовым. Согласно ему, отряды гази представляли собой добровольческие дружины, которыми командовали избранные самими их членами вожди. Эти отряды были практически полностью свободны в выборе области действий - они могли поступать на службу к тому или иному правителю, участвовать в войнах с кочевниками и т.д. Зачастую гази примыкали к народным восстаниям [375, с. 21]. Кажется вполне естественным, что такие практически независимые и неуправляемые отряды искателей приключений могли совершать набеги и на другие народы. Одни гази воевали с тюркскими кочевниками, другие - совершали набеги на славян.

В Булгар гази попадали, видимо, традиционным путем хорезмийских торговцев - караванным. Именно так, очевидно, следует толковать высказывание Ибн Хаукала о том, что территория, с которой шли хорасанцы, связана с землей сакалиба, - восточный автор имеет в виду существование прямого пути по суше. Но почему из Хорасана (и, видимо, из Хорезма) стали приходить охотники за невольниками?

Для ответа на этот вопрос следует принять во внимание ситуацию, сложившуюся на волжском пути во второй половине X в. В 965 г. Святослав совершил свой знаменитый поход на Хазарию. Были полностью разрушены Булгар, затем столица Хазарии и Семендер, хазарское владение на Кавказе, где правили родственники кагана. Разгром Волжской Булгарии и Хазарии имел, разумеется, важные последствия и для торговли. Прежде всего, мне представляется вполне естественным, что русы на какое-то время перестали приезжать в Булгар и Хазарию: они сами уничтожили те рынки, на которые когда-то приходили. Как говорилось выше, именно с 60-х гг. X в. количество восточных монет, находимых в России, Восточной Европе и странах балтийского региона, резко уменьшается. Через некоторое время, правда, торговые связи частично восстанавливаются. Найдено некоторое количество монет, относящихся ко времени после 965 г.; кроме того, ал-Мукаддаси в конце X в. сообщал, что из Булгара в Хорезм вывозятся, в частности, кольчуги и мечи [76, с. 325], которые, вероятно, поставляли русы. Между тем объем торговли русов по Волге сильно сократился, причем поток товаров, по-видимому, направлялся теперь только в Булгар. Хазарский каганат перестал существовать, а Волжская Булгария значительно ослабела. Столицу Хазарии постепенно снова начали заселять главным образом ее прежние обитатели. Но ситуация переменилась: уцелевшие хазары приняли ислам [76, с. 361], причем находились теперь под покровительством ширваншаха Мухаммада Ибн Ахмада ал-Азди [279, с. 336]. Для мусульманских купцов прикаспийских областей такое положение дел было благоприятным. У нас нет данных, что Святослав во время своего похода разорил мусульманские владения на Каспии; и местные купцы, следовательно, не понесли такого ущерба, как жители

Хазарии, во всяком случае не должны были начинать с нуля. После похода и в Хазарии, и в Булгаре преобладали мусульмане, что, разумеется, способствовало мусульманской торговле. Купцы из Хазарии и Булгара действовали в гораздо менее выгодных условиях. В результате похода Святослава их экономические позиции были серьезно подорваны; многие, скорее всего, вообще потеряли свое состояние. К тому же в Хазарии и Волжской Булгарии не было залежей серебра. У местных торговцев, следовательно, его было намного меньше, чем у купцов из Ирана и Хорезма. Сокращение русской торговли и слабость Булгара и Хазарии привели к тому, что ведущая роль в торговле в бассейне Волги перешла к мусульманским, прежде всего хорезмийским, купцам. Согласно Ибн Хаукалу, хорезмийцы отправлялись за мехами в самые дальние страны [279, с. 398], т.е. достигали Булгара, а возможно, шли еще дальше. Ал-Мукаддаси приводит длинный и весьма впечатляющий список товаров, привозимых в Хорезм из Булгара [76, с. 324-325].

Вслед за торговцами на север устремлялись и охотники за невольниками. Со слов купцов им, конечно, было известно, что за Булгаром открывается огромная страна, где можно практически безнаказанно охотиться на людей. Выгода от этого была несомненной, и многочисленные гази вскоре стали отправляться в набеги на север. Ибн Хаукал особо подчеркивает, что набеги хорасанцев на сакалиба повторялись часто [279, с. 332].

Как проходили эти набеги и против кого они были направлены? Вопрос о смысле понятия сакалиба в данном случае затрагивался выше (см.: часть I, гл. 2), но рассмотрение его было отложено до изучения исторического контекста. Возвращаясь к нему сейчас, начнем с того, что исходным пунктом гази служил, как говорит Ибн Хаукал, Булгар. Мне представляется маловероятным, чтобы гази начинали охотиться на невольников совсем рядом с Булгаром: в этом случае конфликт с местными жителями был бы неизбежен. Далее, трудно представить себе, чтобы гази, оказавшись в чужой стране, отправлялись на поиски жертв в густой, незнакомый и полный опасностей лес. Более вероятно, что они шли по маршрутам купцов - так легче было найти ориентиры. Большую роль в этом отношении приобретал, разумеется, путь из Булгара в Киев. Гази могли следовать за купцами. Но от пределов расселения славян их отделяло десять дней пути. Конечно, нельзя поручиться, что все гази проделывали этот путь и достигали славянских земель. Их нападениям, разумеется, могли подвергаться и селения угро-финских народов. Думается, впрочем, что идея о нападениях гази на славян тоже имеет право на существование. Ибн Хаукал не говорит о нападениях гази на буртасов, под каковым именем на Востоке были известны угро-финские народы, к тому же некоторую роль должна была играть здесь и ситуационная логика. Если представить себе, что гази двигались по земле угро-финнов и нападали на них же, то они не могли не рисковать в любой момент подвергнуться нападению других угро-финнов, стремившихся освободить своих соплеменников. Но освобождать славян угро-финны вряд ли стали бы, тем более, что славяне все больше вытесняли их на восток. Поэтому логичнее всего предполагать, что гази, двигаясь по пути купцов, достигали пределов земель славян, нападали на их поселения и немедленно уводили невольников за границу. Там гази уже ничего не угрожало, и они могли спокойно продолжать свой путь до Булгара.

В конце X - начале XI в. положение вокруг волжского пути изменяется вновь. В это время мы видим падение Саманидского государства, в состав которого входил и Хорезм, прекращается ввоз на Русь восточных монет. Напомним, что последняя известная нам восточная монета, найденная на территории России, датируется 1014 г. Исходя из этих фактов, некоторые исследователи сочли, что торговля по Волге прекратилась вообще. Аргументы для обоснования этой точки зрения привлекались разные. Некоторые специалисты выдвигали геополитические доводы. В.ХаЙд видел причину прекращения волжской торговли в раздробленности Руси, насильственном обращении волжских булгар в христианство (?) и в падении государства Саманидов [482, с. 67-68]. А.А. Куник считал, что упадок торговли вызван крещением норманнов, после которого они отказались от длинных морских путешествий и разбоя, и вторжением в регион Нижней Волги и в Западную Азию многочисленных мелких тюркских орд, приведшим к хаосу на торговых путях [363, с. 125]. Б.Шпулер полагал первопричиной разрыва раздел земель бывшего Саманидского государства между Газневидами и Караханидами, повлекший за собой, по его мнению, изоляцию Мавераннахра от центров экономической жизни мусульманского мира [593, с. 17]. Аналогичного мнения придерживалась М.Булэ [483, с. 223]. Другие специалисты склонялись к тому, что ответ следует искать в сфере экономики. Т. Арне объяснял упадок торговли по Волге прекращением чеканки серебряных монет в мусульманских странах в связи с <серебряным кризисом> [405, с. 225]. В более развернутом виде эта концепция представлена в работе Р.Блэйка, который полагал, что прекращение торговли объясняется несколькими причинами. Согласно Блэйку, сокращение добычи серебра на востоке исламского мира повлекло за собой прекращение чеканки серебряных монет; те же монеты, которые уже перешли в руки русов, не могли вернуться в мусульманские страны из-за уничтожения Булгара и упадка его торговли с ними. В то же время в результате походов Махмуда Газневида торговля мусульманских стран обратилась в сторону Индии, куда начался отток серебра [418, с. 308-310].

Некоторые исследователи полагали, что торговля все-таки не остановилась. Г.Якоб [496, с. 51-53], а вслед за ним Т.Левицкий [527, с. 61] считали, что она хоть и понесла большой урон, но продолжалась, причем уже в форме натурального обмена. В последние годы эту точку зрения поддержал P.M. Валеев, выдвинувший идею о <безмонетном периоде> в торговле Волжской Булгарии [335, с. 37].

Попробуем представить себе, какое влияние могли оказать происшедшие в начале XI в. перемены на работорговлю. Я не склонен полагать, что торговые отношения между Русью и Волжской Булгарией были прерваны. В 1024 г., например, во время голода на Руси, люди закупали зерно у волжских булгар [19, с. 99-100]. Вместе с тем, существуют некоторые основания полагать, что работорговля в описываемое время пошла на убыль. Прежде всего, набеги хорасанских гази, судя по всему, приносили Востоку все меньше невольников. Киевское княжество подчиняло себе славянские племена, и совершать на них набеги становилось и труднее, и опаснее. С географической точки зрения наиболее вероятными объектами нападений хорезмийцев быля вятичи, жившие по Оке. В 981 и 982 гг. князь Владимир предпринял два похода на вятичей, чтобы подчинить их своей власти [19, с. 58]. Сын Владимира Глеб был князем муромским [19, с. 83], из чего следует, что в те годы Муромская земля была уже подчинена Руси. В <Истории Российской> В.Н. Татищев приводит рассказ о торговом договоре 1006 г. между Волжской Булгарией и Русью25. Из текста следует, что для того, чтобы торговать по Оке и Волге без опасения, булгарам требовалось разрешение киевского князя. Отсюда, в свою очередь, можно заключить, что киевский князь контролировал торговые пути по Оке и, видимо, частично и по Волге. Владимир разрешает булгарам торговать только в городах, причем лишь с купцами; им запрещается объезжать села и скупать у их жителей товары. Если князь Владимир не собирался терпеть торговые поездки булгар к подчинявшимся ему славянам, то он тем более не потерпел бы вооруженные набеги хорасанских охотников за невольниками на земли вятичей. Иными словами, набеги хорасанцев все более сталкивались с организованным противодействием Русского государства и на каком-то этапе должны были прекратиться совершенно. Такое предположение подкрепляется и еще одним доводом. С 1001 г. Махмуд Газкевид начал войны в Индии, продолжавшиеся более двадцати лет. Его походы открыли перед гази новую сферу приложения усилий. В набегах на Индию можно было раздобыть себе и рабов, и золото, и прочие богатства, причем намного больше, чем могли бы дать славянские земли. Мне кажется вполне логичным, что в начале XI в. многие гази изменили направление своих набегов и устремились в Индию.

Но выше говорилось, что рабы по волжскому пути поступали не только от гази. В первой половине X в. рабов продавали и русы. Изменилась ли ситуация в начале XI в.? За неимением источников ответить на этот вопрос крайне сложно. Думается, что продажа рабов русами могла продолжаться, но ее объемы вряд ли были велики. Мы видели, что русы требовали за рабов в основном деньги, серебряные дирхемы. С прекращением чеканки серебряных монет торговые партнеры русов лишались средств, которыми могли бы расплачиваться за невольников. Но у Руси был и еще один покупатель невольников - Византия. В X в., как свидетельствуют источники, из русских земель в Византию поступали невольники. Об этом, например, сообщает Константин Багрянородный [14, с. 49]. Княгиня Ольга во время своего визита в Константинополь обещала Константину прислать ему из Руси рабов, меха и воск, и император впоследствии напомнил ей об этом [19, с. 45]. Описывая жизнь в Переяславце на Дунае, князь Святослав говорит, что из русских земель туда доставляют рабов [19, с. 48]; последних везли и дальше, в Константинополь. Продажа русскими купцами невольников в византийской столице зафиксирована в источниках середины XI в. [354, с. 242]. Связи с Византией, очевидно, окрепли после принятия Русью христианства по византийскому обряду; кроме того, продажа невольников в Византии сулила намного большие экономические выгоды. Серебряный кризис не имел для пути <из варяг в греки> такого значения, как для волжского, поскольку в Византии ходила золотая монета. Продавая невольников, купец мог получить за них золотом и тут же закупить на него византийские товары. Соображения экономической выгоды должны были обратить русскую торговлю рабами в сторону Византии, и вполне логично предполагать, что со второго десятилетия XI в. русы постепенно перестают поставлять невольников мусульманским купцам.

* * *

Какое значение имеет изложенное выше для истории спут-сакалиба в исламском мире? По этому поводу напрашиваются два замечания. Во-первых, ни русы, ни тюрки-кочевники не оскопляли своих пленников, а в отношении хорезмийцев Ибн Хаукал особо подчеркивает, что невольники, которых они пригоняли, не подвергались телесным увечьям [279, с. 106]. Наряду с мужчинами и юношами среди невольников были и женщины, а также, возможно, дети. В отличие от евнухов из славяно-германского региона и Чехии, готовых к поступлению на службу во дворец или в гарем правителя, невольники с Руси не были предметом роскоши (обычных неоскопленных рабов и наложниц хватало и без них), и потому работорговцы не предпринимали с ними длинных путешествий, подобных странствиям рахданитов. Поток невольников с Руси, следовательно, останавливался в Машрике и, очевидно, не шел далее на запад. Машрик, следовательно, располагал по сравнению с Андалусией еще двумя каналами ввоза невольников-сякялнбй - именно, из византийской Малой Азии и с Руси. По этим каналам доставлялись не только скопцы, но и неоскопленные рабы и женщины, что, как будет показано ниже (см.: часть III, гл. 4), непосредственно сказывалось на истории сакалиба в Машрике.

Другое наблюдение касается хронологии. Южно-степной путь доставки невольников не переставал функционировать никогда и стал особенно процветать в монгольскую эпоху. Есть, следовательно, вероятность того, что удачливый исследователь обнаружит в источниках упоминания о сакалиба, относящиеся к более позднему времени, чем конец XI в. (время последнего упоминания о них, анализируемого ниже, см.: часть III, гл. 4). Вместе с тем, предполагаемое нами замирание работорговли на волжском пути совпадает по времени с кризисом германо-андалусского канала поставки невольников, что также согласуется с отмеченным в настоящей работе фактом постепенного исчезновения упоминаний о слугах-сакалиба из источников в XI в.

Примечания

1 О применении названия <тюрки> к венграм в средневековых источниках см.: часть I, гл. 2.

2 Источники: - [171, т. 13, с. 227] и [43, с. 33]; первые относят битву к 742, вторые - к 743 г.

3 Об этом эпизоде рассказывают Титмар Мерзебургский (975-1018) и Адальбольд (ум. в 1026 г.) [201, с. 258-259; 171, т. 4, с. 690 соотв.]. У Титмара крепость называется Амардела, у Адальбольда - Мертала.

* Об одном из таких случаев, происшедшем в IX в., рассказывает лионский епископ Агобард [168, т. 5, с. 185]. Речь идет об украденном работорговцами мальчике из Лиона, но подобные случаи, разумеется, могли происходить и в славянских землях.

5 Об этом письме см. ниже (часть Ш, гл. 2).

* В тексте установления речь идет о . Под Boemanis совершенно определенно подразумевается Чехия. Форма Rugis может вызвать сомнения, однако большинство специалистов придерживаются мнения, что речь вдет о Руси [319, с. 128; 463, с. 214-215; 614, т. 2, с. 119].

7 Такие сведения сообщает биограф Адальберта Иоанн Канапарий (ум. в 1004 г.) [171, т. 4, с. 586]. В другом жизнеописании Адальберта, составленном Бруно Кверфуртским (ум. в 1009 г.), в качестве покупателей рабов фигурируют не только иудеи, но и <неверные> (per/ides), т.е. язычники [171, т. 4, с. 600]. Кем были последние, автор не уточняет. Вероятнее всего, Бруно говорит здесь о венграх или же о славянах-язычниках.

* Впрочем, рахданиты могли вполне проходить и через расположенный неподалеку Мерзебург, где также была иудейская община. О последней см.: 201, с. 98-99.

9 Фрагмент в тексте приводится по французскому переводу М.Тал-би: <11 est dit: Quant aux navires des Chretiens (al-Rum) captures en mer, soit a proximite de [nos] ports soil au loin, il у a lieu de distinguer deux cas:

- S'il s'agit de navires marchands dont on sail qu'ils font le commerce avec les musulmans, leur prise est illicite, a moins qu'elle n'ait lieu dans [les eaux] de leurs propres pays sur leur chemin vers d'autres rivages que ceux de I'lslam.

- S'il s'agit de navires qui ne sont pas de notoriete publique, specialises dans le commerce avec les musulmans, leur prise est licite.

D'un autre cote, si on prend un navire en haute mer, venant du rivage des Francs ou d'ailleurs, et que son equipage declare: "Nous sommes des proteges du souverain d'al-Andalus auquel nous payons la capitation", il у a lieu de considerer deux cas:

- Ou bien ils fournissent des preuves a I'appui de leurs declarations, ou bien leurs navires sont pris comme butin.

- Dans le cas oil ils appuient leurs declarations et leurs allegations de preuves, toute personne qui touche a leur bien ... Обрыв текста и добавление по другой рукописи:

S'il s'agit d'honnetes gens, on ne leur impose pas le serment; si par contre il s'agit degens notoirement malhonnetes, ils doivent preter serment> [603, c. 534].

10 Так, очевидно, понимали положение этих рабов в описываемую эпоху - в тексте договора Венеции с Карлом Толстым (880), который практически текстуально повторяет договор 840 г., сделана следующая добавка: вместо , как в тексте первого договора, мы видим <свободных христиан> (homines chrislianos, qui liberi sint) [162, т. 2,ч. l,c. 139].

" А.Пиренн в свое время полагал, что венецианцы поддерживали торговые отношения и с Испанией, и с Африкой [575, с. 113], но не привел ни одного доказательства этого тезиса.

11 Придерживаюсь текста: out pro tali causa uncle damnum adcrescat in patria [207, c. 21; 163, т. 6, с. 210]. В <Документированной истории Венеции> С.Ромавина, где также приводится текст декрета, вместо damnum стоит guadagnum [584, с. 371], что меняет смысл на: <во имя дела, от которого город (patria) получит большую прибыль>.

13 Говоря об описываемых событиях, Андреа Дандоло отмечает также, что венецианские правители пошли на этот шаг под давлением Византии [189, т. 12, ч. 1,с. 178].

м Можно возразить, что сообщение ал-Мукаддаси о сакалиба не вполне ясно. Ал-Мукаддаси пишет: <Страна их (сакалиба. -Д.М.) находится за Хорезмом, однако их доставляют в Андалусию, оскопляют и вывозят в Египет>. Между тем противопоставление, которое видим мы в данной фразе, свидетельствует, скорее, об искренности автора: он не пытается примирить сведения, кажущиеся ему противоречивы-

ми, но, наоборот, оставляет все как есть, точно передавая рассказы своих источников.

15 См. грамоту Генриха II от 16 марта 1006 г. [166, т. 3, с. 134-135]. Генрих ссылается в ней на императора Отгона III, что подсказывает, что норма восходит к более ранним временам.

16 Об этом эпизоде мы знаем от Адама Бременского и Гельмольда (род. прибл. между 1110 и 1117 г., ум. после 1177 г.) [155, с. 165; 101, с. 43 соотв.]. Вопрос о том, кто конкретно попал в плен, пока неясен, так как источники дают противоречивые сведения: Адам называет противниками Бернарда черезпенян (Circipanf), а Гельмольд - черезпенян (Cyrcipani) и хижан (Kycini).

17 Под язычниками, согласно М.Амари, ан-Нувайри подразумевает павликиан из Малой Азии [404, т. 2, с. 257, прим. 2].

18 Для такого предположения есть некоторые логические основания. Прежде всего, то, что пленнику делали коврик для молитвы, показывает, что он принял ислам. Столь быстрое обращение в новую веру кажется более естественным для язычника, чем для христианина: христианин относился бы к числу <людей договора>, язычник гораздо меньше мог рассчитывать на милость победителей. Кроме того, халиф вряд ли повелел выделывать коврики для всех принявших ислам пленников; это наводит на мысль, что человек, о котором идет речь, был не простым бойцом, а вождем. Сочетание имеющейся у нас информации - саклаби, язычник, знатный человек - лучше всего подходит для описания славянского вождя-язычника.

" Ал-Мас'уди не знал точной даты похода и потому дал ориентировочную - после 320 г.х. (13 января - 31 декабря 932 г.) или в этом году [291, т. 1, с. 135]. Видимо, речь идет о походе венгров на Византию, о котором в <Повести временных лет> рассказывается под 934 г. [19, с. 33].

20 Гибридную систему предлагает В.В. Кропоткин, пользовавшийся материалами и Фасмера, и Янина: 1) конец VIII в. - 833 г., 2) 834- 900, 3) 901-960, 4) 961-1014 [360, с. 473].

21 Можно сослаться также на пересказываемую Ибн Фадланом молитву купца-руса, который говорит, что приехал в Булгар со шкурками и невольницами [305, с. 153].

22 На важность этого пути указывает большое количество монетных находок в бассейне Оки. Согласно А.Л. Монгайту, занимавшемуся исследованием истории Рязанщииы, на бассейн Оки приходится приблизительно треть находок восточных монет в Восточной Европе [373, с. 95 и рис. 38]. Монгайт, впрочем, полагает, что торговля по Оке находилась в руках не норманно-русов, а вятичей. В подтверждение своего мнения он приводит два аргумента: с одной стороны, находки скандинавского происхождения в бассейне Оки практически не встречаются, с другой - время и ареал распространения кладов восточных монет совпадают со временем и ареалом расселения вятичей [373, с. 96-97].

п Концепция сухопутного сообщения между Булгаром и Киевом принадлежит Б.А. Рыбакову [380, с. 189-196; 381, с. 180-183]. В своем анализе Рыбаков основывается на данных восточных авторов. В рассказе ал-Истахри о Поволжье мы встречаем в числе прочего указания расстояний между ними. Согласно ал-Истахри, от Булгара до Киева двадцать переходов, а до границы румийцев - десять [219, с. 227; ср.: 279, с. 337]. Рыбаков, однако, справедливо указывает, что определение расстояния между волжскими булгарами и румийцами (Византией) - совершенный нонсенс, и принимает версию ал-Идриси; последний использовал данные ал-Балхи-ал-Истахри, но поправил ар-Рум на ар-Рус, получив, что от Булгара до границы русов десять переходов, а до Киева - двадцать [128, с. 919]. Такая картина легла в основу анализа Рыбакова. По-видимому, эта исходная позиция верна, хотя под расстоянием от Булгара до пределов земли русов ал-Истахри, очевидно, понимает расстояние от Булгара до славянских земель. Рыбаков гипотетически воссоздал десять переходов от Киева до границ земли русов (т.е. до границ славянских поселений); маршрут от Булгара до границы восстановить невозможно. Присоединяясь к мнению Рыбакова о реальном существовании такого пути, не могу не высказать ряд замечаний по этому вопросу. Прежде всего, вряд ли имеет смысл помещать на этот путь город Вантит (известный по описанию северных народов неизвестного автора), ибо автор рассказа о сакалиба в описании пришел к ним не из Булгара (об этом см.: часть I, гл. 2). К тому же русы, как мы их видим в источниках, передвигались в основном на ладьях по воде. Кроме того, предложенный Рыбаковым путь не подкрепляется монетными находками (на это обращает внимание ВВ. Дубов [346, с. 147, 164]). Такие факты приводят к следующему видению пути из Булгара в Киев: он существовал, но использовался не русами, а булгарскими торговцами и, может быть, славянами. В этом случае отсутствие монетных кладов вполне объяснимо: купец из Волжской Булгарии вряд ли стал бы зарывать в землю деньги, с которыми ехал на киевский рынок.

24 В тексте ал-Истахри мы видим ал-Джил, но это, несомненно, искаженное при переписке слово ал-Джабал, Мидия.

25 <Прислали болгоры (волские) послов с дары многими, дабы Владимир позволил им в городех по Волге и Оке торговать без опасения, на что им Владимир охотно соизволил. И дал им во все грады печати, дабы они везде и во всем вольно торговали, и русские купцы с печать-ми от наместников в Болгоры с торгом ездили без опасения; а болго-ром все их товары продавать во градех купцом, и от них купить, что потребно; а по селом не ездить, тиуном, вирником, огневщине и смерди не продавать и от них не купить> [25, с. 69].

Глава вторая В мусульманской Испании

В настоящей главе мы начинаем рассмотрение истории слуг-сака-либа в различных регионах исламского мира. Оказавшись на чужбине в ином обществе, сакалиба вливались в него, становились его частью. Их судьбы неразрывно связаны с историей соответствующих стран. В ходе изложения мы не раз будем иметь возможность убедиться в том, что многие закономерности бытия слуг-сакалиба могут быть объяснены лишь на основе действительности той страны, где им волею судьбы пришлось оказаться. Сообразно с этим, повествование о слугах-сака-либо логично разбить на три части по регионам - Испания, Северная Африка и мусульманские земли Азии (Машрик), - применяя устоявшуюся в литературе периодизацию истории каждого из них. Для Испании, таким образом, можно выделить четыре периода, именно: 1) от арабо-берберского завоевания до воцарения 'Абд ар-Рахмана III (711- 912); 2) правление 'Абд ар-Рахмана III (912-961) и его сына ал-Хакама II (961-976); 3) хаджибат, т.е. фактическое правление хаджи-ба ал-Мансура (978-1002) и его сыновей 'Абд ал-Малика ал-Музаф-фара (1002-1008) и 'Абд ар-Рахмана <Санчуэло> (1008-1009); 4) пора раздробленности, которую средневековые авторы называют временем <удельных княжеств (мулук ат-тава'иф)>. В такой последовательности и будет рассматриваться история слуг-сокалибо в Андалусии.

/ период: от арабо-берберского завоевания до воцарения 'Абд ар-Рахмана III (711-912)

Мы, наверное, так и не узнаем, когда и при каких обстоятельствах в мусульманской Испании появились первые рабы-сакалиба. Невольники, привезенные из Германии, упоминаются в источниках по истории Андалусии уже в VIII в. Из трактата неизвестного автора <Описание Андалусии> (<Зикр Билад ал-Андалус>) мы узнаем, что Карл Великий, снарядив посольство к первому омейядскому эмиру Кордовы 'Абд ар-Рахману I (756-788), послал ему в подарок, среди прочего, и одну рабыню; в Андалусии она получила имя Зухруф и в 154 г.х. (24 декабря 770 - 12 декабря 771 г.) стала матерью Хишама, взошедшего впоследствии на престол [206, т. 1, с. 124; см. также: 41, т. 1, с. 213]. Зухруф, правда, не именуется саклабиййа, однако ее появление при кордовском дворе замечательно тем, что на этом примере мы можем составить приблизительное представление о том, когда испаномусульманские правители познакомились с привозимыми из далеких европейских земель невольниками.