Франко Кардини "Европа и ислам: история непонимания" / Часть II

НАВОДЯЩИЕ СТРАХ

стиля, особенно в декоре, стали мотивы, называемые в Испании "мавританскими" (moriscos) или "мудехарскими" (mudejares), поскольку они были типичны для мудехаров - мусульман, проживавших на территориях, которые отошли к христианам в результате Реконкисты.

Мода на все восточное, охватившая Европу в период позднего средневековья, порождала множество парадоксов. Эта мода формировала нужды и потребности, следствием которых стал мощный поток импорта с Востока. Тем не менее, торговый баланс между Востоком и Западом постепенно стал склоняться в пользу последнего. Мода на все восточное сосуществовала с регулярно воскрешаемой идеей крестового похода. Европа оказалась в положении человека, который, имея заклятого врага, тем не менее питает к нему привязанность и постоянно думает о нем.

Областью, где проявлялись это притяжение и отторжение, очарование и чувство страха, стала прежде всего магия. Благодаря переводчикам с арабского получили распространение труды по астрономии и алхимии, а также гностические трактаты (проникнутые, однако, характерным для мусульманской философии платонизмом), которые переносили читателя в обширную и тревожную область мистического. Обеспокоенная распространением ереси катаров, церковь в XIII веке учредила инквизицию; ее отношение к церемониальной магии с тех пор все более ужесточалось. После крушения античной культуры (то есть начиная с IV-V веков) интерес к магии на Западе угас или проявлялся редко, но теперь стали наблюдаться признаки его возрождения.

Появление в Европе арабских сочинений по магии породило новые страхи: оккультные искусства считались не только очередным доводом в пользу дьявольского происхождения веры, проповедовавшейся ересиархом Мухаммедом, но также признаны орудием совращения христиан и подрыва христианского мира изнутри. В то же время эти сочинения были широко известны, и приводимые в них заклинания считались действенными: это способствовало созданию "философского" образа арабо-мусульманского мира.

Арабская астрология многим была обязана греческой традиции, но прежде всего - персидской и индийской. Она испытала необычайный расцвет в IX-XI веках благодаря трудам ал-Кинди, Абу Ма'шара, ал-Бируни и других. На рубеже VIII и IX веков жил и величайший алхимик, принадлежащий к арабо-мусульманской традиции - Джабир ибн Хаййан, известный на Западе как Гебер.

Сочинения этих авторов медленно, но неуклонно достигали христианской Европы. В 1133 году было переведено "Большое введение в астрологию" Абу Ма'шара, а в 1138-м - "Че-тырехкнижие" Птолемея. В тот же период большим успехом пользовался и "Центилоквиум", сборник астрологических афоризмов, авторство которого часто ошибочно приписывали Птолемею. Естественно, к переводам с арабского добавлялись и многочисленные переводы с древнееврейского, способствуя постепенному становлению астрологической науки: подозрительно воспринимаемая церковью, эта наука распространялась окольными путями, но вместе с тем была весьма востребована. Кроме теоретического интереса, астрология имела и практическую сторону: она служила для того, чтобы узнать, благоприятно ли расположение звезд для принятия ответственных решений или начала нового предприятия, а также стала своеобразным введением в медицинскую науку, ибо, согласно учению астрологов, каждая часть тела управляется тем или иным созвездием. В государственных делах и искусстве управления особое значение получил специальный раздел этой науки - астрология конъюнкций, изучавшая взаимное расположение планет. При итальянских дворах астрология была весьма уважаема. Считается, что среди гибеллинов, сторонников императора, она была популярнее, чем среди гвельфов, державших сторону Папы, так как ей уделял особое внимание сам император Фридрих II. К тому же астрология вызывала подозрения у церкви. Впрочем, возможно, что все эти слухи были результатом сознательных измышлений. На деле же астрология была весьма востребована, особенно когда возникала надобность установить наиболее благоприятный момент для закладки города или здания, день зачатия (чтобы родившийся ребенок обладал определенного рода достоинствами) или дату начала предприятия, путешествия, сражения. В некоторых случаях, однако, астрология воспринималась настороженно: например, когда нужно было примирить ее детерминистский характер с принципом свободы выбора или когда - следуя Альбумасару, - астрологи пытались составлять "гороскопы религий" так же, как гороскопы людей, и, таким образом, допускалась мысль, что у каждого вероисповедания - свой путь, предначертанный звездами. Ценность божественного откровения оказывалась тем самым в зависимости от холодной логики звезд. Нашлись и такие, кто, на свой страх и риск, осмеливался составлять гороскоп самого Христа.

Один из первых арабских трактатов, посвященных алхимии и получивших распространение на Западе, был переведен на латынь переводчиком Корана Робертом Кеттонским. Поскольку Коран служил образцом не только с религиозной точки зрения, но также с языковой, стилистической и философской, перевод имел большое значение в том смысле, что он подготавливал к чтению трудов по философии, медицине, астрологии и алхимии. Идея соотношений между планетами и металлами способствовала установлению теснейшей связи между астрологией, алхимией и медициной: на стыке их работали некоторые выдающиеся ученые XIV века - например, великий Арнальдо да Вилланова. Многие трактаты переводились с арабского таким образом, чтобы они частично либо полностью оставались тайной для непосвященных: с зашифрованными отрывками, использованием искусственных алфавитов и так далее. Большую известность получил трактат "Тайна тайн" ("Сирр аль-Асрар"), переведенный на латынь, по всей видимости, римским куриалом Филиппо да Триполи, а с латыни - на языки средневековой Европы. Этот трактат, якобы содержавший наставления Аристотеля Александру Македонскому, внес заметный вклад в развитие медицинских наук на Западе. Первым его комментатором в Европе был Роджер Бэкон.

Инквизиция с опасением следила за быстрым распространением этого знания, хотя нет достоверных свидетельств включения "Тайны тайн" в список запрещенных книг (что неоднократно утверждалось). С другой стороны, в папском Риме работали такие ученые, как Петр Испанский, Кампано да Но-вара, Витело, Вильгельм Мербекский, Симон Генуэзский и Джон Пекхэм. Они заметно способствовали тому, что во второй половине XIII века Рим превратился в крупный центр науки, где создавались и откуда распространялись по Европе научные труды. Область их исследований захватывала астрономию, астрологию, алхимию, математику и оптику, из чего можно сделать вывод об интересах папского двора. Папский престол, например, внимательно следил за попытками создания "питьевого золота" - надежного лекарства от проказы и средства продления жизни, которое превозносил Арнальдо да Вилланова. Споры о том, пришло ли знание о "питьевом золоте" непосредственно от арабских или - через них - от китайских алхимиков, не прекращаются до сих пор. Несомненно, однако, что все эти исследования оказывались на грани между тайным знанием и ересью.

Из всех сочинений по магии наиболее интересен случай так называемого "Пикатрикса". Этот трактат вошел в европейскую культуру благодаря испанскому, а затем латинскому переводу. Судя по всему, он был переведен с арабского языка на испанский в 1256 году по приказу Альфонса X и впоследствии - с испанского на латынь. Переводчиком был еврей Йехуда бен Моше.

Оригинальное название этой книги - "Гайат ал-Хаким" ("Цель мудреца"); авторство ее приписывается великому математику и астроному X века ал-Маджрити. Латинское же название, под которым она стала известна, явилось результатом целой серии ошибок. "Пикатрикс" стал не только самым знаменитым на Западе магическим трактатом, но и основой для невероятного количества переработок, подделок, фальсификаций. На протяжении веков наибольший интерес неизменно вызывала та его часть, что содержала практическую информацию, а именно - правила изготовления талисманов, а также имена звезд и духов, которые следует произносить во время магических обрядов. Несомненный интерес представляло и описание приемов магической науки, целью которых было достижение власти над душами и предметами.

Арабо-мусульманское первенство в искусстве некромантии было так хорошо известно, что вошло в поговорку, в том числе и на уровне массовой культуры. Маг часто представлялся в образе мусульманина: это хорошо видно из текста пьесы "Действо о Теофиле" ("Ludus Theophili"), в которой волшебник, призывающий дьявола, носит имя Саладина. Подобные предрассудки, распространенные среди простонародья, были, по сути дела, оборотной стороной привычки, свойственной ранним схоластам - считать всех арабов "философами". В результате - как мы теперь знаем, совершенно необоснованно, - вся мусульманская культура считалась проникнутой скептицизмом и неверием. Это заблуждение противоположно по знаку, но удивительным образом "симметрично" распространенному сегодня взгляду на нее как на идеологизированную и пропитанную духом фанатизма. Короткое замыкание, вызванное частичным "исчезновением" исламского присутствия в западной культуре XVIII-XX веков, с одной стороны, и секуляризацией западной культуры - с другой, объясняет подобный поворот. Это - одно из наиболее ярких свидетельств хронического непонимания, жертвой которого стал ислам на Западе. Непонимание усугублялось тем, что к исламу на протяжении веков применялось множество самых противоречивых определений.

Угрозы и закат

Итак, арабы были хранителями тайн, дарующих необычайное могущество. Во время процесса над тамплиерами среди прочих обвинений звучало и такое: рыцари этого духовного ордена, взможно, состояли в сговоре с неверными с целью уничтожения христианства. Они якобы поклонялись некому темному божеству, Бафомету, чье имя весьма напоминало имя Пророка, которое Раймунд Луллий писал как "Мафумет". Считается, что чаще всего Бафомета изображали в виде головы, то есть в форме, присущей, с одной стороны - ковчегу для реликвий (так называемой цефалотеке), а с другой - традиционному атрибуту предсказателей: говорящий череп был обычной принадлежностью некромантов. По одной из легенд, "маг" Альберт Великий, учитель Фомы Аквинского, создал с помощью заимствованного у арабов магического искусства удивительную машину в виде говорящей головы; однако ученику Альберта, унаследовавшему этот аппарат, пришлось разбить его вдребезги, так как излишняя разговорчивость головы мешала его размышлениям. По мере того как искусство магии все более распространялось в позднесредневековой Европе, рос и страх перед мусульманами: знатоки оккультных практик, они могли воспользоваться ими для нанесения вреда христианскому миру. В те годы, когда в Европе усиливались народные движения, следствием которых часто становились паломничества, вооруженные или нет (например, "крестовый поход детей" 1212 года или "походы пастушков" 1251 и 1320 годов), - настойчиво звучали утверждения о неких мусульманских заговорах. И каждый раз соучастниками мусульман в их стремлении привести христианский мир к гибели оказывались нищие, прокаженные или евреи. В 1321 году на юге Франции был "раскрыт" жуткий план распространения проказы с помощью таинственных порошков, - злоумышленники намеревались отравить ими колодцы и прочие источники воды. Организаторами "заговора" оказались управители нескольких лепрозориев, поддерживаемые евреями; но за ними стояли вавилонский султан и король Гранады (позже к ним прибавили королей Туниса и даже Иерусалима, "Азорского королевства", а также других фантастических сарацинских правителей). В обмен на большое количество золота, но в особенности из ненависти к христианству, прокаженные согласились предать свою веру. Затем, когда Европа в результате распространения заразы окончательно обессилела бы, мусульмане напали бы и завоевали ее. Разумеется, обнаруживались и компрометирующие документы - "неоспоримые" доказательства заговора.

Как известно, именно в XIV веке поднялась очередная волна преследований евреев (нерегулярных, но порой довольно ожесточенных), а также началась охота на ведьм. Впрочем, отдельные случаи того и другого имели место еще в раннем средневековье. В этом же контексте следует рассматривать участившиеся обвинения против мусульман параллельно с очередными попытками организации крестового похода. В Европе начинался долгий период кризиса и застоя, кульминацией которого стала эпидемия чумы 1347-1350 годов.

Прежний миропорядок - составной частью которого были уважение и восхищение европейцев по отношению к арабам - все больше обнаруживал свою непрочность. Ранее араб был "философом"; доблестным и благородным антагонистом героев рыцарских романов; магом, который знал тайны природы и который, внимательно вглядываясь в звезды на ночном небе, мог избавить тело от недугов; хитроумным торговцем, чьи товары были востребованы и высоко ценились по всей Европе. В конце концов, он был страшным врагом, отнявшим у христиан Иерусалим. Что же осталось теперь от этого образа?

Иерусалим стал ближе. Святые (или юбилейные) годы, установленные папской курией (чуть позже сделавшей своей резиденцией Авиньон), отчасти лишили этот город былой притягательности: индульгенцию теперь можно было получить, не предпринимая дорогостоящего и опасного заморского путешествия. Однако паломничества продолжались, о чем свидетельствуют многочисленные дневники. Наряду с названиями посещенных святынь, молитвами, духовными наставлениями в них подробно описаны этапы путешествия, маршруты, курсы обмена монет, цены на товары и услуги - в общем, это были самые настоящие путевые заметки, где сообщались в первую очередь практические сведения. Кроме того, из некоторых городов, прежде всего из Венеции, корабли в Святую Землю отправлялись так часто, что можно говорить едва ли не о регулярных рейсах. Неоднократно предпринимались и военные экспедиции крестоносцев, а планов строилось еще больше. Так, Пьер I де Лузиньян, король Кипра, задумал и осуществил в 1365 году внезапное нападение на порт Александрии и сам город. По его замыслу, - и здесь Лузиньяна поддерживал Филипп де Мезьер, странный персонаж, увлеченный мистикой и рыцарскими традициями, - эта военная операция должна была стать началом нового крестового похода. Участие в нем надлежало принять всем христианам, о чем, кстати, еще годом ранее объявил в Авиньоне Папа Урбан V в присутствии германского императора Карла IV Богемского. Но на практике все свелось к обычному грабежу, вызвавшему протесты христианских купцов, - преимущественно венецианцев, проживавших в Александрии. Видимо, больше всего пострадали именно они. Во время грабежей погиб и венецианский консул Андреа Веньер.

Тема крестовых походов и "знамени Креста" неустанно повторяется в письмах Екатерины Сиенской, особенно в тех, что адресованы Папе. Но в ее понимании крестовый поход был прежде всего средством заставить христиан отказаться от братоубийственных войн и восстановить в Европе мир и согласие. Кажущееся нам парадоксальным представление о крестовом походе как о "деянии во имя мира" было весьма распространено не только в Средневековье, но и на заре Нового времени. В последнем десятилетии XIV века проект новой экспедиции на Восток, выдвинутый опекуном и советником французского короля Карла VI Филиппом де Мезьером, объединил немало представителей французской, английской, испанской и итальянской знати. По мнению де Мезьера, крестовый поход мог бы положить конец затянувшейся войне между Францией и Англией.

Остров Кипр представлял собой форпост крестоносцев, хотя его значение уменьшилось после захвата мамлюками порта Айас (Лаяццо) на киликийском побережье, порта, где пересекались торговые пути из Черного моря и из Персидского залива. Но власть Лузиньянов была недостаточно прочной; кроме того, к острову постоянно проявляли интерес генуэзцы. Наконец, беззащитность Кипра стала столь явной, что в 1426 году египтяне - скорее всего, не без тайного согласия Генуи - разграбили его, захватив в заложники короля и вынудив его признать над собой власть мамлюкского султана.

Несмотря на эти успехи, Египетский султанат переживал глубокий экономический кризис, который во второй половине XV века окончился настоящим крахом. Торговля специями, которые перевозились из Индийского океана в Средиземное море по Нилу, продолжалась. Однако благодаря предприимчивости португальцев, а точнее, настойчивости инфанта Генриха (Энрике), прозванного "Мореплавателем", который основал навигационную школу в Сагреше, на юге Португалии, уже близилось открытие морского пути вокруг Африки. В результате Александрия и Думьят (Дамиетта) должны были окончательно лишиться своей полумонополии на торговлю восточными специями. Суданское золото продолжало прибывать в Египет, торговый баланс страны был положительным; но ремесленное производство неуклонно приходило в упадок, и Египет наводнялся товарами, привезенными из Европы и Восточной Азии. Кроме того, можно предположить, что избыточная роскошь, которой окружали себя мамлюкские правители, и огромные военные расходы стали не последними причинами экономического краха.

Багдадский халифат, уничтоженный монголами в середине XIII века, более не существовал. Испанские мавры, зажатые на территории Гранадского эмирата, где правила династия Насридов, находились далеко, и о них мало что было известно. Что касается арабо-берберских княжеств Северной Африки, то они из-за активной политики христианских морских держав (Генуи и Каталонии) давно утратили способность влиять на события в Средиземноморье и, кроме того, постоянно страдали от нападений христиан. Примером может служить военная экспедиция 1390 года под руководством Людовика II герцога Бурбонского против ал-Махдии, в которой принимали участие англичане, немцы и итальянцы. Гегемония в мире ислама уже перешла от арабов к анатолийским туркам, а также к монголам, господствовавшим в Персии и на Восточно-Европейской равнине. Самим же Египтом - население которого, кстати, никогда не причислялось к "чистокровным" арабам, - правила династия воинов-рабов, преимущественно тюркского происхождения, среди которых были также черкесы и славяне. Арабский оставался священным языком ислама, но в области культуры ему пришлось потесниться, уступив часть своих функций персидскому. Немногочисленные арабы - обитатели городов "плодородного полумесяца" и отдельные кочевые племена - уже практически не принимались в расчет европейцами. В путевых заметках XIV- XV веков слово "араб" используется только как синоним слова "бедуин".

Этнокультурному упадку арабов сопутствовала и глобальная переоценка "арабизма" как феномена культурной жизни. В каком-то смысле этот упадок был процессом, обратным процессу арабизации культуры на территориях, принявших ислам. Причина же его заключалась в отторжении исчерпавшей себя жесткой культурной традиции, которая больше не порождала ничего нового, а лишь воспроизводила саму себя.

В Европе XIII-XIV веков много говорили об арабах; некоторые даже видели их - или считали, что видели. Многие итальянские синьоры, особенно из партии гибеллинов, часто одевали своих оруженосцев на мавританский манер, следуя моде, пришедшей из Лучеры, от сарацинских воинов, служивших при сицилийском дворе Фридриха и Манфреда. Именно эти сарацины, выступая на стороне императора, участвовали в нападении на монастырь Святого Дамиана (1241) в окрестностях Ассизи, где в те времена пребывала Клара Ассизская. И, как утверждает легенда, мусульмане испытали приступ неподдельного ужаса и пустились в бегство при виде будущей святой, которая держала ковчег со святыми дарами в высоко поднятых руках.

Возможно, Франческо Петрарка вступал в противоречие со своей эпохой или всего лишь опережал ее, когда в 1370 году в письме к своему падуанскому другу Джованни Донди признавался в своей непримиримой, жгучей ненависти ко всему арабскому или напоминающему таковое. Причиной такой антипатии и даже отвращения стала прежде всего арабская медицина, слишком восхваляемая и почитаемая, по мнению поэта, в Италии и Франции - в ущерб латинской и греческой науке; то же самое касается литературы и философии. Правда, в письме Петрарка ничего не говорит о математике и астрономии: в этих областях превосходство арабских или арабо-язычных ученых было неоспоримым, но они мало интересовали поэта. Впрочем, это не мешало ему в других местах давать пренебрежительную оценку достижениям арабов в этих науках. В письме к Донди Петрарка оставляет право судить об арабской медицине своему адресату, но в трактате "Инвективы против врачей" ("Invectiva contra medicum quemdam") он прямо говорит об "арабском обмане" (arabum mendacia).

На эти столь же горячие, сколь мало объективные полемические высказывания повлиял целый ряд факторов: известная неприязнь Петрарки к врачам, возмущение недооценкой латинской медицины по сравнению с арабской, и особенно антиаверроизм. Последний - неизвестно, насколько обдуманный, но, безусловно, воинствующий, - прорывается во многих письмах поэта и в его трактате "О невежестве моем собственном и многих других людей" ("De sui ipsius et multorum aliorum ignoratia"). Естественно, петрарковский антиаверроизм относится к тому образу Аверроэса, который создавался падуанскими "аверроистами". Сегодня можно с уверенностью утверждать, что они были чрезвычайно далеки от истинного учения философа. Но это не отменяет того факта, что Петрарка исходил из необоснованных и предвзятых суждений, причиной которых были незнание и непонимание сути вопроса. Сам Петрарка, осознавая слабость своей позиции, старался оправдаться, приводя в качестве довода поэзию. Но насколько он был знаком с арабской поэзией, было ли это знакомство прямым или лишь косвенным, остается неясным. Как писал он в письме к Донди, арабская поэзия "нежна, мягка, немощна". В этих обвинениях слышны отголоски былых споров вокруг порочной сущности ислама и присутствующем в нем эротизме, который был якобы узаконен, чтобы оправдать порочные наклонности Пророка. Этой теме Петрарка посвятил целую страницу, полную негодующих рассуждений, в трактате "Об уединенной жизни" ("De vita solitaria"). Кроме того, прекрасно знающий римскую поэзию Петрарка тем самым отсылал к хорошо известным высказываниям насчет "изнеженных арабов" (Arabes molles), которые встречаются уже у Катулла и Горация.

При этом "антиарабизм" имел глубокие корни. Вопреки распространенному штампу, крестовые походы не могут считаться основной причиной отчуждения между христианством и исламом друг от друга еще и потому, что такого отчуждения не происходило. Но нельзя отрицать и того факта, что постоянные военные экспедиции породили нарастающую динамику взаимной вражды, которая, впрочем, смягчалась благодаря присутствию в христианско-мусульманских отношениях и других сторон. В иронических или сатирических псевдоарабских речениях, которые порой встречаются в поэтических текстах (от "Действа о Святом Николае" ("Jeu de Saint Nicolas") до невнятных слов Немврода в "Божественной комедии") можно заметить следы определенной усталости от арабского "вторжения" в европейскую культуру, которое происходило в XII-XIV веках. Кроме того, осуждение ряда схоластических доктрин Парижским университетом в 1277 году нанесло серьезный удар по авторитету арабской культуры. Сочинение Эджидио Романо "О заблуждениях философов" ("De erroribus philosophorum") было в основном посвящено изобличению "несравненных философов", арабов. На протяжении всего XIV века эти антиарабские настроения усиливались, особенно в Италии, вплоть до того, что они стали одной из главных составляющих зарождающегося гуманизма. Тексты, веками хранившиеся в византийских библиотеках, теперь давали возможность познакомиться с великими античными авторами напрямую, и эти тексты были более точными, нежели старые арабские переводы. Последние стали рассматриваться как источники заблуждений и путаницы: достаточно привести в пример "платонизированную" версию учения Аристотеля, излагаемую арабскими трактатами, - а между тем они легли некогда в основу западной схоластики. Восставая против традиции арабских "философов", гуманисты, по сути дела, отказывались от схоластического метода. Полемика вокруг арабских текстов на деле была лишь предлогом. Антиарабизм, прочно вошедший в европейскую культуру, теперь опирался на новые доводы, что меняло его природу, - но он продолжал существовать как явление. Сначала в его основе лежал образ лжепророка Мухаммеда и представление об исламе как о религии, узаконивающей насилие и порок: отсюда - изображение мусульман в европейском эпосе чудовищным, происходящим от дьявола народом идолопоклонников. Теперь - после нескольких веков, когда арабов чтили как "философов", - настала эра пренебрежительного отношения к ним, и открыл ее отец гуманизма Франческо Петрарка.

Тем временем, однако, в Средиземноморье, которое покидали арабы, появился новый противник, также принадлежавший к миру ислама. Крестовые походы - в XIII-XIV веках направленные против язычников Северо-Восточной Европы, а также против остатков исламского присутствия на Пиренейском полуострове, еретиков-катаров, итальянских гибеллинов, политических врагов папства и даже против наемников, "солдат удачи", - теперь снова проповедовались как способ противостоять мусульманам, надвигающимся с Востока. В XI веке первый поход на Иерусалим в какой-то мере был следствием появления в Средиземноморье новых мусульман - турок-сельджуков. В XIV-XV веках возникла новая турецкая угроза, изменившая в дальнейшем и облик главного противника христиан в крестовых походах.

Сыны Османа

Четвертый крестовый поход завершился захватом Константинополя в 1204 году, однако в 1261 году Византийская империя (впрочем, отныне никогда не достигавшая былого величия) была восстановлена с династией Палеологов во главе. Одним из наиболее значимых последствий похода стал полный крах византийского господства в Малой Азии. После появления на Ближнем Востоке монголов Малоазиатский полуостров стал пограничной областью. Здесь пересекались интересы армян, монголов, египетских мамлюков, Кипрского королевства, стремившегося сохранить хоть какой-нибудь опорный пункт в Киликии, рыцарей-иоаннитов, которые с острова Родос, своей новой базы, старались держать под контролем хотя бы часть побережья древних Фригии, Лидии и Карий. Четвертое-пятое десятилетие XIV века - это начало одновременного распада монгольского Ильханата в Персии и его собрата-соперника, Золотой Орды. Результатом стало образование большого количества тюрко-монгольских племенных групп, которые, обретя независимость, обосновались в Малой Азии и создали множество газийских султанатов, правящие круги которых были одушевлены идеей джихада - священной войны. Из этого сложного комплекса раздробленных государств выделилось несколько значительных образований. Это прежде всего султанат Айдын и два туркменских племенных союза: суннитский - Ак-Койунлу, и шиитский - Кара-Кой-унлу, которые в XIV-XV веках вели между собой борьбу за территорию восточной Анатолии и западной Персии.

Новое тюркское вторжение в северо-восточную часть Средиземноморья застало европейцев врасплох и поставило перед ними ряд проблем. Новую опасность, исходящую из Малой Азии, нельзя было недооценивать. В 1344-1346 годах "Священная Лига", в которую вошли Венеция, Генуя, Кипр и рыцарство острова Родос, предпринял passagium particulare с целью освобождения Смирны, ставшей гнездом турецких пиратов. Папа Климент VI, горячий приверженец идеи новых крестовых походов, призвал всю Европу оказать поддержку "Священной Лиге". Но на его обращение откликнулся лишь бургундский дворянин Гумберт Вьеннский, в то время как французский и английский короли предпочли не ввязываться в военное противостояние. Генуя же быстро раскрыла свои карты: ее интересовало не столько завоевание Смирны, сколько возвращение себе острова Хиос, откуда вывозили ценный товар - благовонную смолу мастичного дерева. Однако островом, который в 1329 году византийцы отобрали у его правителя, генуэзца Мартино Дзаккариа, теперь интересовались и венецианцы. В конце весны 1346 года, вместо того чтобы продолжать участие в крестовом походе, генуэзский флот неожиданно атаковал и занял Хиос и прежние материковые владения Дзаккариа- Старую и Новую Фокею, откуда везли другой важный для производства тканей товар - квасцы. Впрочем, совместная военная кампания была для каждой из европейских держав лишь предлогом, подлинной же их целью были территориальные приобретения.

Эпидемия чумы потребовала срочного прекращения военного конфликта: в 1350 году рыцари-иоанниты были признаны в качестве правителей Смирны, но турки получили право оставить свой гарнизон в крепости этого города, а венецианцы добились для себя важных торговых привилегий. Простодушный герой похода, Гумберт Вьеннский, остался ни с чем и вдобавок был взят в плен английскими пиратами. Уставший от мира и разочарованный, он примкнул к доминиканскому ордену. Его церковная карьера сложилась гораздо удачнее светской: сначала он стал патриархом (латинским) Александрии, а позже - архиепископом Реймским.

Тем временем в Малую Азию уже устремлялись новые герои истории Средиземноморья. Речь идет о тюркском племени, которое в результате монгольской экспансии оказалось вытесненным из центральной Азии на запад. В 20-е годы XIII века это племя поступило на службу к сельджукскому властителю Конийского султаната, который выделил ему для проживания небольшую территорию близ Константинополя. В конце XIII столетия глава его, хан Осман (1291-1326) сумел извлечь выгоду из тяжелого положения Конийского султаната, зажатого между монголами Персии и египетскими мамлюками. Позднее преемник Османа, Орхан, воспользовавшись борьбой за константинопольский трон, постепенно отобрал у Византийской империи провинцию Вифиния с городами Бурса (древняя Пруза), Изник (древняя Никея) и Никомидия, а потом и Галлиполийский полуостров, что дало ему возможность контролировать Дарданелльский пролив и доступ из Малой Азии на Балканы. Слишком поздно Византия заметила, что неудобный союзник, используемый различными правителями в борьбе друг против друга, уже практически окружил своими владениями ее столицу. Византия оказалась зажатой между Фракией и Вифинией, перешедшими к османам: ее владения теперь включали только столицу, Константинополь, и земли, непосредственно прилегающие к Босфору. Тем временем тюркские пираты заполонили просторы Эгейского моря, осложнив жизнь генуэзским и венецианским мореплавателям.

Когда продвижение османов достигло угрожающих масштабов - они дошли почти до Дуная, - в Европе осознали, что дальше медлить невозможно. Правда, совещание, созванное в Авиньоне Папой Иннокентием VI, обернулось провалом. Но, как бы то ни было, в Европе вновь возобладали настроения в пользу крестового похода. В 1370 году на папский престол взошел кардинал Пьер Роже, избравший себе "программное" имя Григория XI: так звали, по крайней мере, трех великих понтификов, замышлявших экспедицию на Восток. Практически сразу же, в 1371 году, он объявил о начале нового крестового похода. Одновременно Папа стал готовиться к переносу своей резиденции обратно в Рим. Это были два сильных пункта его программы, и к реализации обоих его подталкивали две великие пророчицы христианского мира того времени: Бригитта Шведская и Екатерина Сиенская. Последняя надеялась, что к участию в очередном крестовом походе, провозглашенном в июле 1375 года, удастся привлечь профессиональных солдат-наемников, которые таким образом смогут заслужить прощение от Господа. Она также верила, что поход поможет достичь мира или хотя бы перемирия между давно воюющими Францией и Англией. Сиенской пророчице удалось даже привлечь в ряды сторонников нового похода Людовика, герцога Анжуйского, брата французского короля Карла V. Но всем этим надеждам суждено было разбиться при соприкосновении с жесткой политической реальностью. Возвращение Папы в Рим, вместо того чтобы положить начало долгожданному обновлению христианской церкви, повлекло за собой так называемый "великий церковный раскол" в Западной Европе. И Англию, и Францию, измученных долгой войной, ожидали новые бедствия: в одной на трон взошел совсем юный Ричард II, в другой - несчастный безумец Карл VI. 1381 год ознаменовался в Англии восстанием Уота Тайлера. В 1382 году Фландрию потрясло восстание гентских ткачей, за ним последовали народные мятежи в Париже и Руане. Тем временем Европу опустошала новая эпидемия чумы.

Политические и общественные потрясения, происходившие на континенте, постоянные эпидемии, раскол христианской церкви, страх перед наступлением турок, пропагандистские выступления религиозных групп, мечтающих о возвращении церкви к чистоте евангельских времен - все это порождало надежды и страхи, выражавшиеся в распространении апокалиптических пророчеств и народно-религиозных движениях. В 1378-1380 годах в Европе получило хождение пророчество, представлявшее авиньонского Папу и французского короля героями экуменического обновления, которое должно было привести к очищению христианской церкви и освобождению Иерусалима. В 1386 году трактат аналогичного содержания, подписанный именем отшельника Телесфора Ко-зенцкого, был посвящен генуэзскому дожу: ожидалось, что тот присоединится к французско-авиньонскому союзу. Таким образом, в очередной раз появились апокрифические пророчества с политической окраской, издавна ходившие по Европе.

Распространению подобных апокалиптических фантазий способствовали такие сочинения, как "Видение старого пилигрима" ("Songe du vieil pelerin") Филиппа де Мезьера, создателя нового религиозного ордена (его Орден Страстей Господних должен был, следуя старому, но так и не осуществленному плану многих идеологов крестовых походов, объединить все прочие военно-религиозные ордена) и такие персонажи, как Жан Ле Менгр, "маршал Бусико", иерусалимский паломник и сторонник новых крестовых походов, замышлявший создание особых рыцарских орденов для защиты дам.

Между тем турки наступали. Султан Баязид (1389-1402) в июне 1389 года разгромил войско молодого сербского государства в кровавой битве на Косовом поле. Затем в 1394 году, предварительно подчинив себе - на разных условиях - Валахию, Болгарию, Македонию, Фессалию и отбросив валахов к северу от Дуная, турки захватили Фессалоники (Салоники).

Европу захлестнула новая волна страха. Византийский император Мануил II лично отправился в Европу, отчаянно призывая к организации нового, решающего похода. За недостатком средств он был вынужден обратиться к Венеции, предложив ей купить остров Лемнос. Но он просчитался: венецианцы вовсе не желали трений с султаном и лицемерно посоветовали императору проявлять спокойствие и осмотрительность.

Однако продвижение турок на Балканах начало беспокоить венгерского короля Сигизмунда, который оказал давление на обоих Пап, авиньонского - Бенедикта XIII и римского - Бонифация IX, и добился объявления нового крестового похода, к которому вынуждена была присоединиться и Венеция. Для совместного участия в этой экспедиции Англия и Франция решили продлить заключенное в 1388 году перемирие до 1396 года. В Европе вновь набирало силу движение за покаяние в предвидении близкого "конца времен". Великий проповедник-доминиканец Винсент Феррер после явленного ему видения Антихриста вдохнул новую жизнь в движение флагеллантов. Крестовый поход нашел влиятельного сторонника в лице Филиппа II Смелого, герцога Бургундского, который выделил внушительную сумму и поставил во главе экспедиции своего собственного сына Иоанна, графа Невер-ского (впоследствии - герцог Иоанн Бесстрашный). 20 апреля 1396 года из Дижона выступило в поход полное энтузиазма войско, состоявшее из французских, немецких, английских и итальянских рыцарей. В конце июля в Буде к нему присоединился венгерский король с войсками своего вассала, валашского воеводы. В то же самое время флот, снаряженный ро-досскими госпитальерами, венецианцами и генуэзцами, вошел в Черное море и бросил якоря в дельте Дуная. По оценкам современников, в походе приняло участие около ста тысяч воинов. Возможно, эта цифра не слишком преувеличена.

Но 26 сентября под Никополем, там, где великий болгарский путь соединяется с южной дорогой на Моравию, сильное войско крестоносцев потерпело сокрушительное поражение. По всей вероятности, причиной тому стала слишком стремительная атака рыцарей, а также слабое знание ими местности и военной тактики турок. Разгром обернулся настоящей бойней, после которой турки к тому же перерезали всех пленных - за исключением, разумеется, тех, кто был в состоянии заплатить за свою жизнь солидный выкуп: они вернулись домой в 1397 году.

Итак, конец XIV века был ознаменован нелегкими усилиями по сбору денег для выкупа пленных, утопическими проектами новых экспедиций и все более настойчивыми апокалиптическими пророчествами, которые подпитывались очередной эпидемией чумы.

Но тут неожиданно случилось чудо - или то, что современники приняли за него: в Мавераннахре один из туранских правителей, Тимур (имя, неясное по своей этимологии: возможно, оно происходит от тюрко-монгольского корня, означающего "железо"), воспользовавшись распадом монгольского государства, заставил вспомнить о былом могуществе империи Чингисхана. Действуя из родного Самарканда Тимур, которого на Западе знают под именем Тамерлана, в 1390-е годы провел несколько военных кампаний - с безупречным мастерством и методичной беспощадностью. За короткий срок он завоевал Персию и Грузию с крупными торговыми городами Табризом и Тифлисом. Затем он вторгся в Месопотамию и в

1392 году взял Багдад, после чего дошел до Сирии, где разбил войска алеппского султана. В 1395 году Тимур в полевом сражении одержал верх над ханом Золотой Орды. Повернув на восток, он привел своих воинов к Инду и в 1398 году разрушил Дели, после чего снова вернулся в Сирию и прибыл в Дамаск, где в 1401 году встретился с великим магрибским историком и философом Ибн Халдуном, уже давно стремившимся увидеть Тимура. Они обменялись дарами и обсудили различные вопросы истории, религии и права.

Теперь огромная империя Тимура простиралась до Кавказа, включая в себя области, прилегающие к южной и центральной части Каспия, земли вокруг Аральского моря и всю территорию между Сырдарьей и Индом. Из правителей стран, лежащих у берегов Средиземного моря, противостоять ему мог лишь османский султан.

Было очевидно, что интересы Европы и самаркандского хана совпадают. Но это не все: Тимур заставил вспомнить об ураганном монгольском нашествии полуторавековой давности. И при этом воспоминании в Европе снова стали питать самые невероятные надежды на союз степных народов с христианами во имя победы - не над исламом, разумеется, ведь сам Тамерлан был мусульманином, - а над османским государством: оно единственное могло поспорить с ним за власть над тюркскими и монгольскими племенами. Вновь стали ходить легенды, на протяжении почти трех веков порождавшие надежды и иллюзии: сказания о Пресвитере Иоанне, Волхвах и чудодейственной помощи, которая придет к христианам из глубин Азии. Кроме того, европейские торговцы надеялись на появление новой великой монгольской державы, pax mongolica, что вновь открыло бы для них быстрые и безопасные торговые пути - от Черного моря через Армению и Персию в восточную Азию: именно так в XIII-XIV веках путешествовали многие искатели приключений, дипломаты, миссионеры. Племянник императора Мануила Иоанн, которого тот, отправившись в Европу, оставил в Константинополе в качестве регента, договорился с городским старшиной генуэзцев Галаты об установлении контакта с Тимуром. Посредником должен был выступить император Трапезундской империи, также происходивший из династии Комнинов. Дань, которую Византия теперь была вынуждена платить Баязиду, Иоанн обещал новому союзнику. Не остался в стороне и король Франции. Прибегнув к помощи миссионеров-доминиканцев (у этого ордена традиционно складывались хорошие отношения с монголами, и доминиканцы неплохо знали Армению и Персию), он решил предложить Тимуру совместную военную операцию против турок-османов. Это было возрождением давней мечты Людовика IX. Кроме того, с 1396 по 1402 год Генуя находилась под покровительством Франции, у которой таким образом появилась надежда укрепить генуэзскую торговую империю в областях Леванта. Если бы Генуя и Венеция предоставили в распоряжение блестящего монгольского полководца достаточное количество судов, чтобы блокировать Босфор и Дарданеллы, ход истории действительно мог бы измениться.

Монгольские и османские войска сошлись в конце июля 1402 года, под Анкарой. Удача улыбнулась первым. Побежденный герой сражения при Никополе умер через год в тюрьме, подвергнувшись самым изощренным пыткам. Но в 1405 году внезапно скончался Тимур, и его огромная империя распалась из-за распрей между наследниками.

Кроме того, османский султанат, сильно уменьшившийся в размерах после поражения при Анкаре, не был поглощен империей Тимура. И теперь, когда его могущество стало намного более умеренным, он стал вызывать интерес как возможный союзник. Это сразу же заметили венецианцы, в то время как французы и генуэзцы (в лице все того же порывистого Бусико) предпочли предложить помощь императору Константинополя. Таким образом, в первом десятилетии XV века новые "крестовые походы" вылились в столкновения между венецианцами и генуэзцами на востоке Средиземноморья. Но европейцы проигнорировали изменения, происходившие в османском государстве: после бурного десятилетия, когда сменилось целых три султана, власть прочно закрепил за собой Мехмед I, а затем его сын Мурад II. Этот последний, найдя формальный предлог, в 1422 году осадил Константинополь. Осада была скорее демонстрацией силы, а быть может, декларацией намерений. Спустя три месяца она была снята без каких-либо видимых последствий. Но теперь все иллюзии окончательно рассеялись. Мануил II отрекся от престола в 1423 году; два года спустя на трон взошел его сын Иоанн VIII. Султан тем временем делал жесты в сторону венецианцев и генуэзцев. Осознавая размеры их экономического и морского могущества, а также их прочные позиции в Константинополе, он разжигал соперничество между итальянцами, демонстрируя свое расположение то к одним, то к другим. В 1423 году Фессалоники добровольно перешли под власть Венеции. Му-рад вернул город себе в 1430 году при поддержке герцога Миланского Филиппо Марии Висконти, заклятого врага венецианцев, поддерживавшего через посредство Генуи теснейшие торговые и дипломатические отношения с другим мусульманским монархом - эмиром Туниса.

Со своей стороны, султан не желал без особой нужды портить отношения с европейцами и после захвата Фессало-ник предложил венецианцам - в качестве компенсации - выгодное торговое соглашение. Одновременно Мурад II приглашал генуэзцев вкладывать капитал в предприятия на территориях, принадлежавших Османской империи: в 1437 году он разрешил им разработку залежей квасцов в Анатолии. В 1433 году османское посольство прибыло в Базель к императору Сигизмунду, который в бытность свою венгерским королем участвовал в сражении под Никополем; бывший крестоносец встретил послов гостеприимно.

Однако идеалы крестоносцев не умерли. В 1422 году, когда султан Мурад стоял под стенами Константинополя, угрожая византийской столице, умирал Генрих V, герой Азенку-ра. У его смертного одра монахи пели псалмы. Когда они дошли до строк "Облагодетельствуй, по Благоволению Твоему, Сион, воздвигни стены Иерусалима"1, монарх, который всю жизнь провел в попытках подчинить Францию, прервал пение и во всеуслышание заявил, что высочайшей целью его жизни, которой он намеревался посвятить себя целиком, уладив все дела в королевстве, всегда было освобождение Святого города. Его последним словом, как и у святого Людовика, было "Иерусалим".

1 Псалтирь, 50: 19 (51 : 20).

Погоня за Красным Яблоком

Ястория любого народа уходит корнями в далекое прошлое. У всех народов имеются свои мечты, предсказания, пророчества. Были они и у османских турок. В эпосе урало-алтайских народов можно выделить два основных мифологических архетипа: легендарный родоначальник - Волк, и предмет - прообраз желания и счастья - Яблоко.

В сказках тюрко-монгольских народов часто упоминается легендарный город Кызыл-Алма - "Красное Яблоко". На протяжении многих веков кочевники Центральной Азии неоднократно замечали его сияние сквозь вихри песчаных бурь и ледяные порывы снежных ураганов, где-то между Каспием, Гоби и Тянь-Шанем. Город Красного Яблока представлялся (и описывался в сказаниях) как огромный золотой купол. Для турок-османов им был сначала купол Святой Софии в Константинополе, затем купол мечети ал-Акса в Иерусалиме, через многие века - купола Буды, а затем Вены, мелькнувшей им дважды в XVI-XVII веках, и, наконец, в победном опьянении - сам Рим... И поныне память о древних легендах и многовековых мечтаниях хранит в своем имени столица Казахстана Алма-Ата - "Яблоко-Отец". В погоне за Красным Яблоком тюркские кочевники дошли до стен Нового Рима: стало ясно, что они намерены стать обладателями золотого яблока, отражающегося в туманных водах Босфора.

Враг креста (то есть христианской церкви) - враг Европы (лат.).

"INIMICUS CRUCIS, INIMICUS Е1ЛЮРАЕ"1. ОСМАНСКАЯ УГРОЗА

В 1421 году новый герцог Бургундский Филипп Добрый, сын Иоанна Бесстрашного, решил воскресить восточные планы своего отца и деда. Его эмиссар, Гильбер де Ланнуа, отправился в восточноевропейские земли, чтобы изучить возможности организации нового крестового похода теперь, когда с церковным расколом на Западе было покончено, а англо-французский конфликт казался (после Азенкура) исчерпанным. В 1433 году герцог отправил на Восток еще одного своего представителя, Бертрандона де ла Брокьера. Но оба прозорливых наблюдателя сошлись во мнении: турки сильны и дисциплинированы, так что одержать верх над ними непросто.

Филиппу - в это время выяснявшему отношения с императором Сигизмундом, который по всем признакам хотел воспрепятствовать бургундской экспансии в направлении Брабанта, Лимбурга и Люксембурга, - необходимо было найти нечто такое, что подняло бы его престиж и возвысило бы его над другими христианскими правителями: утратившим былую силу византийским императором, бездеятельным императором Священной Римской империи, королем Франции и королем Англии, слишком занятым сохранением своих владений по обе стороны Ла-Манша. Остальных - нерешительного французского дофина (впоследствии короля Карла VII), испанских монархов - "великий герцог Запада" в расчет не принимал. Вожделенного престижа можно было бы добиться посредством крестового похода, если бы при поддержке Папы Филипп стал его единственным вождем, выдвинув себя на роль того самого "короля-воина" (bellator rex), которого вот уже полтора века тщетно искали идеологи войны с мусульманами.

Со своей стороны, византийский император Иоанн VIII сознавал близость конца своей империи, от которой осталась почти лишь одна блистательная столица. В 1437 году Иоанн VIII предпринял поездку в Европу, чтобы просить помощи у иерархов римской церкви, собравшихся на очередной собор в Базеле. Он прекрасно понимал, чего западные церковники потребуют от него взамен: изъявление покорности, прекращение раскола церквей через отказ от самостоятельности греческой церкви и ее подчинение Риму. Но он знал и другое. Как в греческих церковных (особенно монастырских)

кругах, так и среди жителей Константинополя, набожных христиан, многие говорили - а некоторые даже заявляли об этом открыто, - что "османский тюрбан" лучше "папской тиары": мусульмане дали бы греческим христианам статус диммий (то есть защищенных властью и имеющих свободу вероисповедания), а латинская церковь полностью лишила бы их свободы в том, что касается богослужения, внутрицерковного управления и богословской науки.

Турки, завершавшие планомерное удушение Византии, продолжали наступать в северо-западном направлении, вглубь Европы. В 1437 году, воспользовавшись смертью императора Сигизмунда и обычными в таких случаях сложностями с наследованием престола, султан Мурад II напал на Трансильванию и Сербию. Через два года вся Сербия, несмотря на сопротивление ее правителя Георгия Бранковича, оказалась во власти турок. Трансильвания же пока оставалась свободной благодаря доблести воеводы Яноша Хуньяди. Тем временем на церковном соборе в Базеле произошел новый церковный раскол.

И все же 6 июля 1439 года во Флоренции, куда Папа Евгений IV и верные ему прелаты перенесли заседания церковного собора (первоначально происходившие в Базеле, а затем в Ферраре), было торжественно объявлено о воссоединении двух церквей: греческой, во главе которой стояли колеблющийся император и непримиримый в отношении "латинян" патриарх, и римской, уже ставшей жертвой раскола.

Весной следующего года турки продолжили свое наступление на Трансильванию и Венгрию. Осаде подвергся город Альба Грека, называемый славянами Белградом - "Белым городом". Однако осада не увенчалась успехом, и в сентябре султан был вынужден свернуть свой лагерь. А Янош Хуньяди, которому новый король Венгрии Владислав (Ласло) Ягел-лон доверил руководство обороной на участке между Дунаем и Тисой, блестяще сдерживал натиск мусульман. Венгерские аристократы отложили на время свои извечные междоусобицы и создали некое подобие "священного союза" вокруг Яноша, чье имя стало символом защиты веры и свободы.

В первые дни 1443 года Папа Евгений IV издал энциклику, в которой предлагал всем прелатам отдавать одну десятую часть своих доходов на войну с турками. Со своей стороны понтифик объявил, что отдает пятую часть имеющихся у него средств на вооружение армии и флота. В Венгрии идея нового крестового похода получила сильного сторонника в лице папского легата, кардинала Джулиано Чезарини. Польша, Валахия и Дубровницкое государство ("республика святого Влаха") с энтузиазмом поддержали папскую инициативу. И она могла бы оказаться успешной: уроженец Эпира Георг Скандербег собирал войско из албанцев и черногорцев на борьбу с мусульманами, а Георгий Бранкович без промедления занялся реорганизацией сербской армии. Даже в Малой Азии христиане неожиданно нашли ценного союзника в лице Ибрагим-бека, султана Карамании - области, лежащей между озером Туз и горным хребтом Тавр. Ибрагим-бек состоял в родстве с османским султаном, но был преисполнен решимости вступить с ним в борьбу за первенство в азиатском мире. Тем временем еще один "крестовый поход" по своей собственной инициативе начал Константин Палеолог, деспот (правитель) Морей, небольшого государства на Пелопоннесе. Он вторгся во владения герцога Афинского, флорентийца Нери II Аччай-оли- тот ранее объявил себя вассалом османского султана, - и двинулся через Фессалию на Константинополь, поднимая на своем пути греческую и фракийскую знать на борьбу с турками-османами.

Все позволяло надеяться на благополучный исход. Но на Западе призыв к крестовому походу, с воодушевлением подхваченный проповедниками и авторами трактатов, на деле, как обычно, не дал результатов. На территории Франции еще продолжалась Столетняя война. В Италии только что, оставив за собой вереницу взаимных обид, завершился конфликт между анжуйцами и арагонцами за обладание Неаполитанским королевством; к тому же Генуя, Венеция и Флоренция стремились не портить дружественных отношений с османским султаном. Новый император Священной Римской империи Фридрих III Габсбург, еще не получивший из рук Папы императорскую корону, решил держаться в стороне от предприятия, которое лишь укрепило бы позиции его соперника, венгерского короля Владислава. Воспользовавшись как предлогом сложным положением в Богемии, где все еще не удавалось полностью подавить движение гуситов, он отказался в данный момент встать под знамена крестоносцев.

В результате войско, собравшееся летом 1443 года в Буде, представляло собой толпу отщепенцев, искавших лучшей доли. Тем не менее кампания началась блестяще - с победы под Нишем и взятия Софии. Но тут наступила суровая балканская зима, которая вкупе с турецкой тактикой партизанской войны вынудила крестоносцев отступить к Белграду, а затем к Буде. В это время Бранкович, который был не только деспотом Сербии и вассалом султана, но и его тестем, прилагал все усилия для заключения мира, к которому стремился и сам Мурад, обеспокоенный намерениями правителя Карамании.

В апреле следующего года Владислав Венгерский обратился к султану с просьбой о перемирии. Однако, не желая вызвать недовольство кардинала Чезарини и "ястребов" из его окружения, он заверил их, что летом снова возьмется за оружие. Никто или почти никто этому не поверил, за исключением, разумеется, султана, хорошо информированного через своих лазутчиков. Внимательный наблюдатель, гуманист из Анконы Чириако де Пицциколли, находившийся в тот момент на османской территории, сообщал, что в Адрианополе на территории Фракии, несмотря на перемирие, спешно возводятся новые укрепления. Однако, судя по всему, Владислав действительно пошел на обман союзников и подписал десятилетнее перемирие. Между тем в конце июля из Венеции в устье Дуная отправилась флотилия под командованием Альвизе Лоредана и папского племянника, кардинала-легата Франческо Кондуль-мера. Султан к тому времени находился в Малой Азии, где вел войну с Ибрагим-беком. В Адрианополе же, сотрясаемом выступлениями шиитов, вспыхнуло к тому же восстание янычар.

Это была уникальная возможность покончить с османской угрозой, и кардиналу Чезарини не стоило большого труда убедить в этом нерешительного Владислава, который всегда соглашался с последним мнением из всех слышанных им. 4 августа в Сегедине король и представители польской и венгерской знати поклялись совместно приложить все усилия для окончательного изгнания турок из Европы. К ним не присоединился лишь деспот Сербии, заключивший с султаном сепаратный мир.

Мурад, уже почти полностью разгромивший Ибрагим-бека, спешно подписал с ним мирное соглашение и форсированным маршем направился к проливам. Лоредан и Кондульмер намеревались блокировать их, закрыв таким образом туркам путь в Европу. Но ничего подобного не произошло. Утверждают, будто европейский флот не успел пересечь Мраморное море, как султан со своей армией уже перебрался через Босфор, в чем ему посодействовали генуэзцы из Галаты и несколько венецианских капитанов. Видимо, именно их имел в виду Евгений IV, когда в своей булле предал анафеме "лжехристи-ан" - пособников мусульман.

Последовало сражение недалеко от города Варны, лежащего на черноморском побережье, в устье реки Провадии. Крестоносцы потерпели в нем еще одно историческое поражение, сравнимое с разгромом под Никополем. Хуньяди, единственный, кто обладал полководческим талантом, был вынужден уступить руководство войском неопытному и бездарному Владиславу, который, впрочем, за свою опрометчивость поплатился жизнью. В бою погиб и Джулиано Чезарини. Валашский воевода Влад II по прозвищу "Дьявол" (Дракула), увидев, какой оборот принимают дела, позаботился о том, чтобы выслужиться перед султаном, и захватил в плен своего трансильванского союзника. По некоторым данным, другой перебежчик, Бранкович, помешал Скандербегу прийти на помощь крестоносцам. Византийский же император вообще постарался держаться подальше от событий, чтобы не давать султану повода для решающего наступления на Константинополь. Он уже понял, что дни его империи сочтены, и старался продлить ее существование хотя бы на несколько месяцев.

Мурад воспользовался затишьем, наступившим после военного разгрома христиан, для того чтобы передать престол своему сыну. Но молодой принц Мехмед сразу же обнаружил свою полную беспомощность, так что отцу пришлось снова взять бразды правления в свои руки. Тем временем венецианцы дали понять и султану, и Папе, что крестовые походы их больше не интересуют. Новый хозяин Южной Италии - которому вследствие этого принадлежало господство в южной части Адриатики - Альфонс Арагонский предпочитал в данный момент заниматься укреплением своей, пока еще непрочной, власти в Неаполитанском королевстве. Сербы и валахи были вероломными союзниками и ненадежными подданными, но вряд ли пустились бы в новые антитурецкие авантюры. Лишь Скандербег и Хуньяди, ставший регентом при малолетнем венгерском короле Владиславе Постуме, были полны решимости продолжать борьбу. Что же касается Константина Палеолога, то в 1446 году, после очередной военной кампании, предпринятой султаном, он был вынужден признать себя османским вассалом.

Тиара или тюрбан?

Николай V (Томмазо Парентучелли из Сарзан, известный гуманист) стал Папой 6 марта 1447 года, был рукоположен 19 числа следующего месяца и умер 24 марта 1455 года. Судьбе было угодно, чтобы за время пребывания на папском престоле он стал свидетелем двух значительных событий чрезвычайной важности, имевших, однако, разное значение в истории церкви и всего христианского мира того времени.

Прежде всего, 9 апреля 1449 года ему удалось положить конец так называемому "малому церковному расколу Запада": антипапа Феликс V спустя десять лет после принятия сана отрекся от него и вновь стал Амадеем VIII, графом Са-войским. А четыре года спустя, в 1453 году, на глазах Николая V Константинополь сдался туркам-османам. Последствием стало исчезновение того, что называлось Восточной Римской империей (pars Orientis) более тысячи лет, со времен раздела Римской империи при Феодосии (единство, правда, двусмысленное и непрочное, было восстановлено лишь на период с 1204 по 1261 год). На время понтификата Николая V - как и его преемников Калликста III и Пия II, - пришлись крах Византии, продолжение кризиса внутри Священной Римской империи и турецкие захваты в Европе. Отсюда следовала необходимость крестового похода, который укрепил бы вновь обретенное единство христианского мира (вскоре после окончания раскола завершилась и Столетняя война) и упрочил бы положение папского престола. Понтифик теперь был единственным главой всего христианского мира и все еще обладал нерушимым авторитетом. Говоря о планах новых крестовых походов и об отношениях христианской Европы с Османской империей, можно сказать, что взятие Константинополя открыло и в том и в другом отношении новую фазу, завершившуюся лишь одиннадцать лет спустя, со смертью Пия И. Вместе с этим Папой ушли в небытие проекты нового завоевания Константинополя и - пусть это виделось лишь в теоретической перспективе - возвращения Иерусалима. Впрочем, Николай V и до 1453 года ясно видел нарастание османской угрозы. Ему не требовалось падения Константинополя, чтобы понять: новый призыв к крестовому походу, звучащий в столь драматических обстоятельствах, должен усилить настроения в пользу папского централизма внутри христианского мира. Иными словами, создавалась благоприятная возможность для установления безраздельной власти Пап, к чему стремились понтифики после церковного собора в Констанце, и чему безуспешно пытались противостоять сто-роннники соборного принципа внутри церкви. Вновь, как случалось не раз со времен IV Латеранского собора (1215), "дело объединения" (causa unionis) и "дело реформы" (causa refor-mationis) представлялись тесно связанными со "служением кресту" (negotium cruces), причем успех последнего рассматривался как предварительное условие для успеха первых двух. Надо учитывать еще и то, что "дело объединения" казалось завершенным после уничтожения очага сопротивления в виде Базельского собора, а "дело реформы" пока откладывалось на неопределенный срок (sine die) без каких-либо видимых - на тот момент - последствий. То, что последствия для всего христианства все же были, и весьма тяжелые, стало очевидно в последнее двадцатилетие XV века. А в начале XVI века, как хорошо известно, положение еще более усугубилось.

Взойдя на папский престол, Николай унаследовал от своего предшественника Евгения IV многочисленные вопросы, связанные с крестовыми походами, от решения которых тот - по крайней мере, отчасти - пытался уклониться. Фронт противостояния был широк и неоднороден: он тянулся от Балкан до Эгейского моря, участки его проходили в Испании и на юго-востоке Европы. Христианско-мусульманское противостояние породило колоссальную финансово-дипломатическую систему сбора десятин и продажи индульгенций. Для Кастилии в 1448 году Папа снизил до трех флоринов стоимость индульгенции, которую Мартин V оценил когда-то в восемь флоринов, а Евгений IV удешевил до пяти. Королю Хуану II он предоставил право распоряжения денежными сборами на организацию крестового похода против Гранадского эмирата, а в 1453 году поставил под его управление орден святого Иакова. Николай V также смотрел благосклонно на территориальные захваты португальцев в Африке и их атлантические экспедиции, приравняв "распространение веры" (dilatatio fidei) к "защите веры" (defensio fidei). Изданная им 8 января 1454 года булла "Romanus РопШех" ("Римский понтифик") благословляла зарождавшуюся португальскую империю, прославляя деяния инфанта Генриха Мореплавателя. В 1448-1449 годах Папа занялся организацией крестовых походов в Пруссии и Ливонии, обещав их участникам отпущение грехов. Папа проявлял также заинтересованность в полном подавлении гуситского движения и ересей вообще. Подтверждением тому может служить его благосклонность к таким инициативам, как основание в 1450 году в Болонье "Ордена Креста" германским инквизитором Конрадом.

Однако Николай не выказывал чрезмерного желания возобновить военные действия против османских турок: слишком свежа была память о неудаче под Варной. Зато венгерский регент Янош Хуньяди, албанец Скандербег (несмотря на свою притворную покорность) и мистрский деспот Константин Палеолог были полны решимости вести борьбу с мусульманами, пусть даже их победа в тот момент казалась полной, и лелеяли мечты о реванше.

Хуньяди был особенно нетерпелив. О своем решении он сообщил папскому двору письмом в сентябре 1448 года, после чего вышел из Белграда и совершил стремительный марш через Сербию. Скандербег, подписав с Венецией особое соглашение и заручившись ее поддержкой, присоединился к новому предприятию. Папа же отделался общими обещаниями, не предприняв никаких серьезных шагов, но зато с лихвой снабдил венгерского регента индульгенциями. Венгерские войска, усиленные албанским и валашским контингентами, встретились с армией султана Мурада II 17-19 октября 1448 года на том самом Косовом поле, которое уже однажды, в 1389 году, оказалось для сербско-венгерской армии роковым. Второй день битвы на Косовом поле подтвердил недобрую славу этого места: под залпами османской артиллерии и натиском янычар репутация Хуньяди как выдающегося стратега была погублена навсегда.

А за несколько дней до этого, 3 октября, скончался византийский император Иоанн VIII. По распоряжению султана, который считал, что Византия полностью находится в его руках, корона империи перешла к Константину, деспоту Ми-стры: предполагалось, что сражение под Варной четыре года назад научило его послушанию. С другой стороны, не исключено, что Мурад считал его все еще довольно опасным противником и предпочел держать в Константинополе (который теперь скорее напоминал золотую клетку, со всех сторон окруженную турками), нежели видеть на свободе в Греции. Оставалось укротить только Скандербега, засевшего в мощной крепости Круя, окруженной крутыми горами. В апреле 1450 года султан сделал попытку овладеть этой неприступной твердыней, но после пяти месяцев безрезультатной осады вынужден был отступить.

Героическая защита крепости Скандербегом вызвала новый прилив энтузиазма среди европейских поборников крестовых походов. Папа, герцог Бургундский, неаполитанский король, венгерский регент оказали Скандербегу поддержку провиантом и денежными средствами. И в тот же самый год два крупных церковных авторитета - Николай Кузанский и Дионисий Картезианец - пустились в долгое путешествие по Священной римской империи: одной из основных целей его была проповедь крестового похода. Речи Дионисия особенно впечатлили Филиппа Доброго, герцога Бургундского, который и без того склонялся к военным действиям против мусульман. В то же время другой сторонник войны с турками, папский нунций в Германии Эней Сильвий Пикколомини, в письме Николаю V из городка Винер-Нёйштадт от 25 ноября 1448 года предупреждал Папу, что отсутствие согласия среди христианских правителей и их эгоизм облегчают султану новые завоевания.

В 1451 году Мурад II скончался; ему наследовал молодой Мехмед II, двухлетнее правление которого несколькими годами ранее выглядело довольно бледно. Политический кризис, начавшийся в Турции после смерти Мурада II, и жалкая репутация его наследника снова вызвали эйфорию среди христиан. Гуманист Франческо Филельфо, который провел много лет при дворе византийского императора Иоанна, был женат на дочери византийского ученого Хризолора и поэтому считал себя знатоком Востока, направил французскому королю Карлу VII послание, убеждая его возглавить новый поход против турок. По словам Филельфо, новый султан не блистал энергией и был полностью лишен политических и военных способностей. Анатолийская кампания должна была стать чем-то вроде военной прогулки.

По правде говоря, это письмо, выдержанное в подобострастном тоне, содержало столь ошибочные умозаключения, что невольно напрашивается вопрос: не сознавал ли их ошибочности сам автор? Но скорее всего, его призыв лишь отражал весьма распространенные в то время на Западе суждения, поверхностные и предвзятые, которые Филельфо повторял отчасти по причине действительной неосведомленности об истинном положении вещей, а отчасти для собственного успокоения. Он преуменьшал опасности, трудности, неизбежные расходы и одновременно превозносил, весьма переоценивая ее, византийскую мощь, которой давно уже не существовало. Что же до нового султана, то Филельфо и здесь не сказал ничего оригинального, а лишь повторил расхожее мнение о его бездарности.

Не стоит принимать слишком серьезно речи Филельфо, рассчитанные на его августейшего собеседника, тем более, что король Франции на тот момент был занят совсем другим - окончательным освобождением французских земель из-под власти англичан. Однако подобные документы показывают, что тема крестовых походов по-прежнему поднималась очень часто, но уже в чисто риторическом ключе.

Нельзя было ожидать многого, по крайней мере на тот момент, и от Николая V, потрясенного двумя поражениями христиан - под Варной и на Косовом поле, - и постоянно колеблющегося между своим долгом понтифика и ограниченностью своих реальных возможностей для организации общехристианской кампании. Условием ее было согласие между самими европейцами и наличие крупных денежных сумм. Возможно, не желая обнаруживать свои сомнения, Папа скрыл их за старым утверждением, выдвинутым еще на Флорентийским соборе: крестовый поход невозможен до тех пор, пока не будет преодолен раскол между латинской и греческой церквями. В противном случае он послужит лишь укреплению власти императора-схизматика. Шантажистская суть этого коварного заявления только наносила вред делу, за которое якобы ратовал Папа, - ив Константинополе росло число тех, кто открыто заявлял, что османский тюрбан предпочтительней папской тиары. Однако некоторые шаги Папа все же предпринял: например, стал выдавать особые индульгенции за защиту средиземноморских островов от турок. Подобный документ, изданный в 1451 году и предназначенный любому, кто сражается за Кипр, возможно, стал первой в истории печатной индульгенцией (она была отпечатана в Майнце в 1454 году). Со своей стороны, византийский император настойчиво просил о помощи. Один из его послов, Андроник Вриенний Ле-онтарис, посетил сначала Венецию, а затем Рим, ведя переговоры об объединении церквей при условии оказания Западом немедленной помощи византийцам.

Вполне конкретные планы похода вынашивал король Неаполя Альфонс Великодушный, но это были планы особого свойства. В восточных вопросах Альфонс естественным образом продолжал политику норманнов и анжуйской династии. Он с интересом смотрел на территорию нынешней Албании, сеньором которой он формально стал: прочное господство над этими землями позволило бы ему полностью контролировать

Отрантский пролив. Как некогда Карл I Анжуйский, он мечтал о византийской короне, и по этой причине он даже заключил договор с Деметрием, братом и соперником царствующего императора. В июле 1451 года Альфонс заявил, что он готов "объявить о крестовом походе, который сам и возглавит"1. Но предложение было очень похоже на скрытую угрозу в адрес Папы, так как вместо того, чтобы обратиться к понтифику, Альфонс в своем послании обращался к "воинствующей церкви". Это был жест в сторону защитников принципа соборности внутри церкви. Однако вскоре выяснилась иллюзорность широких планов Альфонса: он запутался в итальянской политике, не чувствовал себя уверенно даже на неаполитанском троне и, наконец, не располагал флотом. Правда, в 1451 году на неаполитанских верфях строилось несколько кораблей для оказания помощи византийскому императору.

А тем временем появлялись убедительные доказательства того, что молодого османского султана напрасно считали слабовольным глупцом. Он поспешил подтвердить соглашения, подписанные с Венецией, а Яношу Хуньяди предложил мир на вполне достойных условиях. Таким образом, когда весной-летом 1452 года турки начали работы по строительству укреплений на берегах Босфора и Дарданелл, генуэзцы и венецианцы, чьи интересы в Константинополе и на Черном море это затрагивало, оказались не в состоянии предпринять в ответ совместных действий. Во-первых, итальянцы враждовали между собой, а во-вторых, ни те, ни другие не желали окончательно испортить отношения с какой-либо из конфликтующих сторон, хотя Генуя тяготела скорее к сближению с Константинополем, а Венеция была связана с султаном мирным договором от 10 сентября 1451 года.

Укрепления в проливах позволяли контролировать проход судов, а, следовательно, и снабжение Константинополя. Несомненно, подобные мероприятия были всего лишь прелюдией к новым военным действиям. И действительно, последние начались уже в конце лета 1452 года и продолжились в ок

1 R. Fubuni, Italia quattrocentesca, Milano, 1994, p. 197. - Прим.

авт.

тябре нападением на Морею, которое, впрочем, оказалось лишь отвлекающим маневром. По приказу султана христианин-вероотступник, венгерский мастер Урбан, руководил отливом мощных пушек. Было ясно, что решающее наступление на Константинополь - вопрос нескольких недель.

Европой овладело нарастающее чувство страха и растерянности. Генуэзцы из Перы, европейского квартала Константинополя, бросили клич о помощи: Генуя откликнулась на него и, в свою очередь, обратилась с призывом к своим основным союзникам: Флоренции и королю Франции. Уже упоминавшийся Пикколомини весной 1452 года в Риме, в присутствии Папы и Фридриха III, предсказывал необходимость нового крестового похода. В Неаполе Альфонсу V и Фридриху III о том же говорил Флавио Бьондо, впавший в немилость у Папы и высланный из Рима. Бьондо и в дальнейшем проявлял настойчивость в этом вопросе. В 1453 году, вернувшись в Рим, он посвятил неаполитанскому королю небольшой трактат "О походе против турок" ("De expeditione in Turchos"). Мех-мед II, однако, давал понять, что не собирается ослаблять хватку. Более того, в марте-августе 1452 года по его приказу было произведено массовое истребление жителей Эпибатиона, что подтолкнуло известного философа и писателя Георгия Трапе-зундского на публичное обращение к понтифику "За защиту Европы" ("Рго defendenda Еигора"). 16 ноября 1452 года венецианский сенат обратился к Папе и кардиналам, взывая к более энергичным действиям.

Папа не скрывал своей озабоченности, но, несмотря ни на что, оставался непоколебим: крестовому походу должно предшествовать подлинное объединение двух церквей. Фактически это было выдвинуто обязательным условием. Такую позицию Николая V разделяли и другие, хотя отчасти она представляла собой утопию, а отчасти - предлог для бездействия. Папу поддерживал, например, канцлер Ордена Золотого Руна Жан Жермен, рисуя картину будущей грандиозной экспедиции, которую греки и латиняне осуществят совместно, в лоне единой церкви. К ним должны были присоединиться также эфиопы с "пресвитером Иоанном", который теперь считался не азиатским правителем, а эфиопским негусом.

На этот раз грекам пришлось уступить шантажу со стороны Рима: другого выбора не оставалось. 12 декабря 1452 года в Святой Софии в присутствии Исидора Киевского1 - кардинала-епископа Сабины и латинского патриарха Константинополя, специально для этого прибывшего из Рима, - было торжественно объявлено об окончании церковного раскола. Однако оказалось, что выбрано было худшее из зол: хотя акт об объединении церквей был подписан с явной оговоркой, предусматривающей возможность его пересмотра сразу после исчезновения османской угрозы, греческие монахи и городские низы устроили в Константинополе беспорядки, утвеждая, что святотатственное соглашение навлечет на подписавших его гнев Божий.

Падение Нового Рима

В Константинополе царили тревога и раздор. Защищавшие его войска состояли в основном из католиков (их было почти три тысячи), по большей части венецианцев и генуэзцев, и невольно возникали сомнения в их способности к согласованным действиям. Султан же имел в городе могущественную "пятую колонну" - противников объединения церквей во главе с Георгием Схоларием. Многие из них были готовы и к шпионажу, к саботажу и к измене. В итоге произошло то, что должно было произойти: в конце мая султанские войска вошли в Константинополь, а последний византийский император пал, защищая свой город.

Потрясенный Запад, казалось, вышел из оцепенения. Город на Босфоре погиб "объявленной смертью". Но, судя по реакции христианской Европы, можно предположить, что никто в ней всерьез не верил, что Константинополь может пасть. Его падение было воспринято как страшное предзнаменование конца света, как доказательство того, что отныне невозможно победить турок и остановить их продвижение.

1 Исидор Киевский - последний русский митрополит греческого происхождения, убежденный сторонник церковной унии, которую безупешно пытался ввести в русских землях.

1 Е. S. Piccolomini, cit. in /. Delumeau, La ранга in Occidente (secoli XIV-XVIII), trad, it., Torino, 1978, p. 405. - Прим. авт.

Османские захваты в Эгейском море и на Балканах уже приучили европейцев к мысли, что их континент больше не является неприступным для мусульман (каковым, за исключением Пиренейского полуострова, он оставался с XI века). Но именно в результате падения "нового Рима" идея крестового похода стала связываться с идеей защиты Европы. Эней Сильвий Пикколомини выразился предельно ясно: "В прошлом мы получали раны в Азии и в Африке, то есть в чужих странах. Но сейчас нам нанесли удар в Европе, на нашей родине, в нашем собственном доме. Возможно, кто-то возразит, что турки уже давно из Азии перебрались в Грецию, те же монголы обосновались в Европе, а арабы, преодолев Гибралтарский пролив, заняли часть Испании. Но мы никогда еще не теряли города или другого места, сравнимого с Константинополем"1. И именно о Европе в первую очередь думал богемский король Иржи Подебрад, который предложил создать политический союз европейских государств. Этот документ должен был стать постоянной институционной базой для борьбы с турками. Но Подебрад, пусть даже не очень активно и не всегда последовательно, поддерживал чашников, последователей Яна Гуса. Пройдет еще немного времени, и Рим объявит против него тот самый крестовый поход, который он хотел организовать против неверных.

Как бы то ни было, Европа была полна различного рода воззваниями и проектами крестового похода. Николай V на этот раз дал понять, что готов действовать. Получив известие о катастрофе (ему сообщил о ней венецианский сенат письмом от 29 июня), Папа распространил его среди тех итальянских правителей, которые в тот момент вели войну за миланский герцогский трон. Николай V призвал их немедленно прекратить междоусобицу, чтобы выступить единым фронтом против угрозы со стороны варваров. Его призыв достиг цели. Сколь бы ни были весомы основания полагать, что падение Константинополя ударило прежде всего по Венеции (которая, впрочем, уже давно позаботилась о своей безопасности, установив дружественные отношения с султаном), неизбежно напрашивался тревожный вопрос: в какой степени угроза нависла над всей Европой? В частности, Неаполитанское королевство могло опасаться нападения со стороны не только турок, но и тунисского эмира Абу Умара Усмана. Вдохновленный, очевидно, взятием Константинополя, он совершал набеги на европейские берега, захватывая христиан и обращая их в рабство, а также планировал вторжение на Сицилию.

Однако реакция на многочисленные угрозы оказалась не совсем такой, как предполагал Папа. Генуе, например, было только на руку, что тунисцы доставляют беспокойство ара-гонцам: более того, генуэзские корсары занимались тем же самым. Что же касается Константинополя, то генуэзцы постаралась спасти то, что еще поддавалось спасению. Власти республики в спешном порядке передали султану просьбу не трогать генуэзский квартал в Галате и одновременно уступили свои черноморские владения Банку Сан-Джорджо1. В то же время генуэзский правитель острова Лесбос, Джованни Джустиниани Лонго, не пожалел ни средств, ни людей, ни себя самого для защиты Константинополя. Венеция отказалась от политики территориальной экспансии, проводимой при доже Фоскари (1425-1454) и вновь обратила свое внимание в сторону моря. Одновременно она предприняла шаги, чтобы достичь соглашения с султаном. Что же до Милана, то его новый герцог, Франческо Сфорца2, поначалу был даже обрадован падением Константинополя, сулившим Венеции множество проблем. Он не высказывался прямо в этом смысле, но некоторые его заявления звучали весьма определенно: "Во всех этих несчастьях виноваты венецианцы, и будем надеяться, Бог их за это накажет"3. Было ясно, что поспешно заключенный

1 Банк Сан-Джорджо (Св. Георгия) - крупнейший генуэзский банк, занимавшийся международными операциями в крупных масштабах.

2 В 1450 г. кондотьер Франческо Сфорца, правивший в Милане с 1447 г., провозгласил себя миланским герцогом.

3 G. Pistarin, La politica sforzesca nel Mediterraneo orientate, in AA. W., Gli Sforza a Milano e in Lombardia e i low rapporti con gli Stati italiani ed europei (1450-1535), Milano, 1982, p. 343. - Прим. авт.

1 Висконти - династия миланских герцогов, последний представитель которой передал власть в герцогстве своему приемному сыну Франческо Сфорца.

2 По мирному договору, заключенному в Лоди (1454), государства Итальянской лиги, выступавшие против Франческо Сфорца, признали его права на герцогскую корону.

3 Fubini, Italia quattrocentesca, cit, p. 197. - Прим. авт.

мир с Венецией отражал озабоченность миланского герцога не турецкой угрозой, а притязаниями на Милан со стороны французской короны, которые были весьма возможны, принимая во внимание родство между Висконти1 и герцогами Орлеанскими. Падение Константинополя и окончание Столетней войны, хоть и в разной степени, стали причинами и мира, заключенного в Лоди2, и так называемой "политики равновесия", которая, хотя и не всегда последовательно, проводилась затем в Италии на протяжении сорока лет. Венецианцы и флорентийцы продолжали дружно игнорировать османскую проблему. В то же время в соглашениях Итальянской лиги по настоянию неаполитанского короля было указано, что союз должен однозначно восприниматься как первый шаг к совместной военной операции, которая избавит Италию и весь христианский мир от турецкой угрозы. Следует заметить, что "крестовый поход как конечная цель не упоминается в основополагающем документе Итальянской лиги, подписанном государствами с многовековой историей, но он упоминается в документе, заявляющем о верности лиги Папе"3.

Понтифик, со своей стороны, был полон решимости осуществить крестовый поход. Его настойчиво подталкивал к этому и секретарь императора Фридриха III, уже знакомый нам Эней Сильвий Пикколомини, епископ Сиенский, утверждавший, что Папа, потрясеннный известием о падении Нового Рима, готов принять на себя как политическое, так и военное руководство будущей масштабной экспедицией. Архиепископ Митилены Леонард Хиосский - который, как и Исидор Киевский, оказался непосредственным свидетелем падения Константинополя, был ранен и захвачен в плен, - составил для понтифика свой знаменитый отчет "Об оставлении и утрате города Константинополя" ("De urbis Constantinopoleos iactura captivitateque"). В нем он ясно указывает, на ком лежит ответственность за происшедшее: на греках, настроенных против церковного объединения, на слабых и лицемерных западных христианах, озабоченных только собственной безопасностью и устройством собственных дел, и на самом Джустиниани Лонго, которому Генуэзская республика поручила защиту города.

30 сентября 1453 года Николай V издает буллу о крестовом походе "Хотя церковь христова" ("Etsi Ecclesia Christi"), являющуюся красноречивым свидетельством тревог того времени. В ней снова говорилось об османском султане как о прообразе Антихриста, о красном драконе Апокалипсиса, а далее, естественно, следовали обычные в таких случаях указания об индульгенциях, о десятине, которую надлежало собрать со всего христианского мира, об отлучении от церкви и наложении интердикта на любого, кто так или иначе будет оказывать помощь туркам.

Поначалу казалось, что призыв услышан. Император демонстрировал, что его намерения неизменны. Герцог Бургундский во время праздника в Лилле дал торжественный обет принять участие в крестовом походе. Эта клятва, сделанная в духе рыцарских традиций, получила название "Обета фазана" (Voeux du faisan). Альфонс Великодушный делал подобные же заявления и одновременно не скупился на дифирамбы в адрес Скандербега, называя его своим главным полководцем. С Балкан поступали известия, внушавшие оптимизм: казалось, что сербы, венгры и албанцы намерены выступить единым фронтом против османского наступления. Тем временем Папа по старой традиции, идущей от времен Григория X и Лионского собора 1274 года, настойчиво требовал писать трактаты, отчеты и воспоминания. Это помогло бы лучше узнать турок и в то же время выработать наиболее эффективные формы организации будущего решающего крестового похода.

На самом же деле христианские правители относились друг к другу враждебно и вовсе не собирались ввязываться в войну, которая принесла бы пользу одним государствам за счет других. Балканская политика неаполитанского короля и его дружба со Скандербегом вызывали обеспокоенность у Венеции, которая намеревалась вознаградить себя за причиняемые ей неудобства, со всеми необходимыми предосторожностями укрепляя свои отношения с султаном. На карту были поставлены контроль над проливом Отранто и свобода плавания через него из Средиземного моря в Адриатику и обратно. Тем временем постепенно проходил испуг от падения Константинополя, спадала волна крестоносного энтузиазма и все больше недовольства вызывала решительность, с которой церковь взялась за сбор десятины. В апреле 1454 года император созвал в Регенсбурге ассамблею Священной Римской империи, пригласив на нее как герцога Бургундского, так и итальянских правителей. Однако приехал только первый; остальные под разными предлогами уклонились от участия в ассамблее, поскольку боялись, что будут вынуждены принять на себя какие-то обязательства. С другой стороны, и сам Фридрих III не был уверен, стоит ли проявлять излишнее рвение. В результате он так и не появился в Регенсбурге, поручив дела ассамблеи Пикколомини. Даже Филипп Бургундский, в чьем желании осуществить крестовый поход не приходится сомневаться, не мог посвятить себя этому делу настолько, насколько ему того хотелось: он опасался, что освободившаяся от английской угрозы Франция нанесет предательский удар. Пикколомини быстро понял, что наткнулся на глухую стену из безразличия и преднамеренного обструкционизма. Его письма, относящиеся к этому периоду, и особенно самое знаменитое, от 5 июля, полны горького пессимизма.

Вторая ассамблея, созванная во Франкфурте 29 сентября, в праздник архангела Михаила - покровителя крестоносцев, - также потерпела фиаско. Император не появился, снова передав все полномочия Пикколомини. Третья ассамблея, созванная в феврале следующего года в городке Винер-Нёйштадт и начавшаяся с очередных отговорок, была распущена при известии о смерти Николая V.

Николай V - Томмазо Парентучелли - не был горячим приверженцем идеи крестового похода до падения Константинополя и стал ее запоздалым, но решительным сторонником после этой трагедии. Закончил же он свой земной путь в горьком убеждении, что совокупность политических, дипломатических и экономических причин делала невозможным объединение христианского мира против опасного врага: всем уже стало ясно, что этот враг может быть весьма полезен в качестве тайного или явного союзника против других христианских держав. И этот урок был хорошо усвоен европейскими правителями на три века вперед.

"Завещание" ("Testamentum") Николая, включенное Джан-ноццо Манетти в его монографию "О жизни и нравах верховного понтифика Николая V" ("De vita et moribus Nicolai V summi pontificis"), кажется неубедительным и апологетическим в том, что касается описания обороны Константинополя - "в опровержение объективных вещей" (in hac ipsa obiectarum rerum confutatione)1. Упреки в адрес Папы тяжело ранили его. В ответ он заявлял, что христианские правители и государства оказывают ему недостаточную поддержку, и говорил о внезапной (справедливость этого мнения нам сложно оценить) и постыдной сдаче Константинополя осажденными. На самом же деле, вряд ли они могли бы сделать больше или поступить иначе - как, вероятно, и сам понтифик.

1 Cfr. La caduta di Constantinopoli. L'eco nel mondo, Roma-Milano, 1976, pp. 142-149. - Прим. авт.

Симметрии долготы

Яовый Папа, Калликст III Борджиа, не собирался бросать на произвол судьбы начинания своего предшественника. Прежде всего он сосредоточил усилия на создании флота, чтобы противостоять турецкому господству хотя бы на море. И действительно, несколько судов под командованием Лодо-вико Скарампо сумели в 1455 году оказать помощь Родосу и отбить нападение турок, а также очистить от османских военных гарнизонов острова Наксос, Самофракию и Лемнос.

Тем временем на Балканах турки снова перешли в наступление. В 1455 году они заняли Ново-Брдо, крупный центр горнорудного промысла в Сербии, к юго-востоку от Косова поля. Остаться там было позволено лишь горнорабочим, большинство из которых были саксонцами: без их помощи турки, не обладавшие необходимыми знаниями и технологиями (уже обозначалась одна из "ахиллесовых пят" Османской империи), просто не смогли бы воспользоваться месторождениями золота и серебра. Потеря Ново-Брдо вызвала в Европе тревогу: было ясно, что султан нацелился на Белград. Для того чтобы противостоять ему, кардинал-легат Хуан де Карвахаль располагал лишь наспех собранным войском. Командовал им испытанный в боях Янош Хуньяди, а боевой дух воинов должен был поднимать известный проповедник, престарелый францисканец-минорит Джованни да Капест-рано.

ЕВРОПА ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ И ТУРКИ

Турки потерпели поражение. Во второй половине июля 1456 года они были разбиты сначала в речном сражении на Дунае, а затем и на суше. Султан снял осаду с Белграда и отступил со своим многочисленным войском, включавшим в себя вымуштрованных янычар, великолепную артиллерию и большое количество христиан - инженеров, мастеров, литейщиков и пушкарей из Германии, Боснии, Венгрии, Далмации, Италии, примкнувших к туркам ради наживы или в поисках приключений.

Казалось, под Белградом христиане отплатили за Константинополь. Впервые после тяжелой потери 1453 года в Европе наступило краткое затишье. Но вместе с тем становилось ясно, что судьба христианского мира решается теперь на Балканском полуострове, который стал форпостом всего европейского континента.

При этом положение оставалось тяжелым. Султан начал поход в Морею, деспоты которой отказались платить ему дань. В первых числах августа ему сдался Коринф, а в конце того же месяца Мехмед II победно вошел в Афины. Эта потеря вызвала отчаяние среди гуманистов, считавших столицу Аттики своей духовной родиной. Между тем на венецианском острове Негропонте султана принимали как желанного гостя и друга, а Дубровницкая республика платила ему дань и приносила клятву верности. Лишь второй сын Хуньяди, Матиаш Корвин, решился открыто бросить султану вызов, оспаривая права турок на Сербию.

В 1458 году на папский престол под именем Пия II взошел гуманист Эней Сильвий Пикколомини. В октябре 1459 года он созвал христианских правителей на собор в Мантую, чтобы обсудить с ними перспективы нового крестового похода. Между тем события развивались стремительно. Султан уже лишил династию Комнинов власти в Трапезундской империи и на всем южном побережье Черного моря. В Италии поговаривали, что враждующий с Папой правитель Римини, Сиджизмондо Пандольфо Малатеста, хотел пригласить турок на Апеннины и предложить им свои услуги в качестве полководца. Возможно, в этих слухах была доля правды. По крайней мере, кое-какой обмен сведениями между Малатеста и

султаном, объединенными общей страстью к искусству и затейливым техническим приспособлениям, действительно имел место. Когда в 1461 году Лесбос попал в руки турок, флорентийцы из Галаты приняли участие во всеобщем ликовании жителей города, называвшегося теперь Стамбулом, организовав по этому поводу праздничный фейерверк.

Тем временем Пий II разрабатывал доктрину, последствия которой поначалу не были осознаны ни им, ни его современниками. Европа провозглашалась "родиной и домом" (patria е domus) всех христиан и отождествлялась с христианской религией (christiana religio), а, следовательно, любого европейца можно было считать христианином. Еще до этого, в предисловии к своей "Истории Европы" ("Historia de Еигора") ПИККОЛОМИНИ употреблял выражение: "Европейцы или те, кто именуется христианами" (Europaei, aut qui nomine christiano censentur).

Папа был недоволен недомолвками и двойной игрой христианских правителей. В конце октября 1461 года он создает документ, полный горького презрения, - "Послание к Мех-меду" ("Epistola ad Mahometem"). Султан, как утверждал Папа, своим величием несоизмеримо превосходит христианских королей и поэтому имеет полное право считать себя наследником римских императоров: так пусть же он, как некогда Константин, примет крещение, и Папа, как некогда Сильвестр, возложит на его голову корону повелителя мира. Содержащиеся в послании элементы полемики воспроизводят старые предубеждения христиан в отношении ислама и доказывают, что в действительности это письмо никогда не отправлялось Мех-меду II. Однако, по всей вероятности, султан мог ознакомиться с его содержанием, поскольку, начиная с 1469 года, оно неоднократно публиковалось в различных изданиях. Это послание можно считать разновидностью "посланий-призывов" (epistolae excitatoriae), которые еще в XI веке распространились в Европе: целью их было побудить христиан к очередному крестовому походу. Но послание, исходившее от Папы, отличалось жесткостью выражений и некоторой парадоксальностью: в нем саркастически обличались ничтожество и трусость христианских правителей. "Скандальное" предложение, которое сделал Пий II султану после неудачи Мантуанского собора, созванного для осуществления грандиозного крестового похода, было драматическим по своему содержанию. Пусть султан примет христианство - и Европа будет принадлежать ему: он станет для нее новым Константином. Это была сильнейшая пощечина всем, кто именем Христа правил Европой: на их репутации отныне осталось нестираемое пятно.

Но даже иронии гуманиста Пикколомини, вкупе с его высочайшим гневом и презрением бывшего крестоносца, оказалось недостаточно для того, чтобы затронуть чувства христиан. И Папа решил предпринять новый шаг, граничивший с безумием и моральным шантажом; о своих намерениях он тайно сообщил в марте 1462 года лишь нескольким доверенным кардиналам. Миру предстояло с изумлением узнать, что престарелый понтифик совершит то, о чем, как принято считать, мечтали в свое время Григорий VII и Урбан II, - лично отправится в крестовый поход. Христиане не смогут оставить Папу в одиночестве и вынуждены будут последовать за ним с оружием в руках.

18 июня 1464 года, приняв крест, "благочестивый Эней" отправился в порт Анконы, где должен был собраться христианский флот. Но там его ждала лишь разношерстная толпа наемников. Страшная эпидемия, разразившаяся в июле-августе, унесла жизни множества горожан и несостоявшихся крестоносцев. Венецианский дож, обещавший принять непосредственное участие в мероприятии, лишь в первых числах августа вышел в море со своим флотом и без всякой спешки прибыл в Анкону 12 августа, успев доставить Папе радость зрелищем снаряженной эскадры: через два дня понтифик скончался.

Преемники Пия II, Павел II и Сикст IV, казалось, были намерены продолжить его дело. Однако османы добивались все новых успехов. В 1469 году они вторглись в Штирию, Каринтию и Крайну, в 1470 заняли остров Негропонте, что вызвало новый прилив мрачных настроений среди христиан. Тревогу внушало и наблюдение за небесами: в 1473 году появилась комета, и гуманист Франческо да Мелето поспешно начал консультации с учеными евреями, в то время как Ло-ренцо Бонинконтри в поэме "О вещах небесных" ("De rebus coelestibus"), написанной между 1472 и 1475 годами, размышлял о последствиях конъюнкции Юпитера с Сатурном.

Отныне турки стали полновластными хозяевами южной части Балканского полуострова, и ислам постепенно укоренялся там (в Боснии, например, это произошло в 1460-е годы). Между тем османские набеги не прекращались: в 1472-м, а затем между 1477 и 1479 годами их жертвой стала восточно-итальянская область Фриули. В декабре 1474 года венецианцы заняли Кипр, что, по всей видимости, не слишком обеспокоило султана. И даже миланский герцог Галеаццо Мария Сфорца, который, судя по "Дневникам" Чикко Симонетты, поддерживал со Стамбулом хорошие дипломатические отношения, так и не согласился с претензиями генуэзцев на этот остров, хотя в первый момент, казалось, был готов их поддержать. 6 июня 1475 года турки захватили Кафу (нынешнюю Феодосию); это стало еще одним неожиданным ударом для Генуи, Милана и всего Запада. И в Венеции, и в Генуе царили далеко не радужные настроения. Но Генуя намеревалась вознаградить себя, захватив (если пользоваться современной терминологией) рынки в Северной Африке, взамен тех, что были безвозвратно утеряны на Востоке. Отношения Генуи с тунисским эмиратом, развивавшиеся при дипломатической и политической поддержке Лодовико Сфорца, оставались прекрасными, несмотря на омрачавшие их многочисленные - и неизбежные - кровавые эпизоды.

Мир, заключенный Венецией с султаном в 1479 году, практически ничего не изменил во внешнеэкономических связях европейских христиан с мусульманами. Венецианская республика отправила на берега Босфора официального портретиста дожей, Джентиле Беллини, чтобы тот запечатлел облик султана, ибо исламская религия запрещала своим последователям создавать изображения людей. Султан щедро вознаградил художника за работу; знаменитый портрет Мехмеда II находится сегодня в Лондонской Национальной Галерее. Картина датирована 25 ноября 1485 года, сам же султан умер четырьмя с половиной годами ранее.

1480 год привел с собой новые страхи. В марте в Генуе монах-доминиканец Анний Витербский (настоящее имя

Джованни Нанни) читал проповеди на тему Апокалипсиса. В своем сочинении "О будущей победе христиан над сарацинами" ("De futuris christianorum triumphis in saracenos"), более известном как "Комментарий к Апокалипсису" ("Glossa super Apocalypsim"), он проводил связь между Антихристом, некоторыми астральными конъюнкциями и наступлением турок. В "Комментарии", опубликованном в декабре, - но под именем не Анния, а монаха-кармелита Баттиста Канале, - Антихрист отождествлялся с Мехмедом и объявлялось о необходимости полного разгрома турецкой империи.

В том же 1480 году появилось и пророчество Антонио Арквато "О разрушении Европы" ("De eversione Еигорае"), адресованное Матиашу Корвину: в нем звучали те же темы. В мае турки предприняли еще одну попытку овладеть Родосом, а в июле-августе мусульмане напали на апулийский город Отранто, разграбили его и расправились с той частью жителей, которая предпочла смерть обращению в ислам. В Италии воцарился ужас. Спешно была создана лига, куда кроме Папы и неаполитанского короля вошли венгерский король и Флоренция. Последняя, таким образом, восстановила мирные отношения с понтификом, прерванные в результате заговора Пацци и последовавшей за ним войны. В 1482 и в 1484 годах жителям Тосканы дважды являлась Дева Мария: в местечке Биббона (область Маремма) и неподалеку от Флоренции, в городке Прато. Это вызвало мощную волну народных выступлений. Кроме того, считается, что после 1480 года, именно под влиянием отрантских событий, растет интерес к живописным полотнам, изображающим такие сцены, как "Мученичество святых младенцев". И, наконец, все в том же судьбоносном, с точки зрения астрологов, 1484 году по улицам Рима прошла процессия во главе с "пророком" Меркурио да Корреджо, который призывал к всеобщему покаянию и возвещал грядущее обновление (renovatio).

В истории "отрантских событий" остается много неясного. Какую роль в них сыграли Флоренция, заинтересованная в дискредитации Папы, и Венеция, аналогичным образом желающая поставить в трудное положение неаполитанского короля? Не странно ли, что город, принадлежавший историческому врагу венецианцев, подвергся нападению турок на следующий год после подписания мира между Венецианской республикой и Блистательной Портой? Не было ли нападение на Отранто совершено по чьему-либо заказу? Или, возможно, это была дерзкая бравада Ахмет-паши, командующего турецким флотом? Отранто мог бы стать ядром анклава в Апулии, появление которого принесло бы туркам контроль над проливом, соединяющим Адриатику с Ионическим морем. Пока турки оставались в Отранто, именно оттуда они осуществляли набеги на Бриндизи, Таранто, Лечче. Известно, что Андреа Грит-ти, венецианский посол в Константинополе, был уполномочен сообщить султану о желании своего правительства, чтобы тот стал полноправным хозяином Апулии. Ведь эта область когда-то входила в состав Византийской империи, территория которой теперь принадлежала султану. Подобные рассуждения легли в основу тезиса, получившего популярность уже в следующем веке: заняв территорию Восточной Римской империи, султан мог считаться (и считать себя) ее законным наследником.

Смерть Мехмеда II в мае 1481 года и распри между его сыновьями, Джемом и Баязидом, привели к ослаблению турецкого натиска. Отранто удалось освободить от турок, а Венеция, в соответствии с мирным договором от 7 августа 1484 года, вернула Фердинанду Неаполитанскому оккупированные ею апулийские территории. Несмотря на это, все усилия Венецианской республики представить себя приверженной делу крестовых походов потерпели на юге Италии полную неудачу. С точки зрения писателей и ученых Неаполитанского королевства, в отрантских событиях Венеция в полной мере продемонстрировала свое коварство, став соучастницей султана в деле, которое могло привести к занятию османами всего Апеннинского полуострова.

От 1484 года ждали предсказанных астрологами великих потрясений. Однако никаких новостей о новом продвижении турок, которое ожидалось со страхом, не поступало. Баязид был занят исключительно борьбой за престол. Он уже позаботился об установлении дипломатических отношений с рыца-рями-иоаннитами, желая быть уверенным в том, что разгромленный им и бежавший на Родос Джем находится там под надежной охраной. Неудачливому османскому наследнику пришлось немало путешествовать по Франции и Италии. Сначала он был передан рыцарями Папе Иннокентию VIII, а затем попал в руки Карла VIII Французского, который, снова развернув знамя крестового похода, в 1494 году прошел через всю Италию; это вызвало новую серию пророчеств. Разумеется, все, кто держал Джема под охраной, требовали от султана значительных уступок в обмен на гостеприимство, оказываемое его брату. Джем умер в Неаполе при загадочных обстоятельствах. До нас дошел его портрет работы Пинту-риккьо, где он, окруженный роскошью, предстает погруженным в меланхолию. Образ османского принца будоражил фантазию современников, так же как сообщения или личные воспоминания о встречах с турками - дипломатами и торговцами. Интерес к турецким обычаям стал исходной точкой в формировании эстетики экзотизма.

Смерть Джема избавила султана от необходимости соблюдать осторожность. Отношения с венецианцами немедленно испортились; это было связано также с занятием ими Кипра, уступленного Венеции его последней королевой Екатериной Корнаро, и господством над островом Наксос. Правда, венецианцы были вынуждены занять Кипр, чтобы не потерпеть поражение в рискованном розыгрыше "четырех углов"1. Екатерина Корнаро, вдова Якова II Лузиньяна, чуть было не вышла замуж за одного из сыновей неаполитанского короля. Намечавшийся брак означал бы переход острова к каталоно-арагон-ской "средиземноморской империи", владения которой появились бы в восточной части Средиземноморья, что создавало угрозу интересам Венецианской республики и ее островным владениям. Кроме того, за Кипром внимательно наблюдали и Блистательная Порта (турецкое правительство), и султан Егип

1 "Четыре угла" (i quattro cantoni) - старинная итальянская игра. На земле рисуется квадрат. Четыре игрока занимают его углы, в то время как пятый становится в середину. Он должен успеть занять один из углов, когда четверо остальных меняются местами. Оставшийся "без угла" считается проигравшим, занимает место в центре, и игра возобновляется.

та. Последний нуждался в развитии торговли с венецианцами в портах Дамиетты и Александрии. Лицемерно изображая недовольство при виде развевающегося над островом знамени Святого Марка, он в действительности предпочитал видеть близкий к египетским берегам Кипр во владении венецианцев, нежели османского султана, своего собрата по вере. Прибытие в Каир с дипломатической миссией опытного шестидесятилетнего Пьетро Дьедо и подтверждение ежегодной подати в размере восьми тысяч дукатов, которые султану за Кипр платили еще Лузиньяны, окончательно решили дело.

Спустя несколько лет, в 1499 году, османы молниеносным ударом изгнали венецианцев из Морей. Турки совершали грабительские набеги на территории, лежащие между Триестом и Любляной, а в сентябре дошли до Виченцы. По сути, их военные операции никогда не носили случайного характера. Жестокость османов диктовалась вовсе не кровожадными инстинктами, а точно рассчитанной тактикой запугивания. Как верно заметил сенатор Доменико Малипьеро в своих "Венецианских хрониках", истинной целью турок были не грабежи и массовая резня, а проверка определенных политических предположений и тактико-стратегических планов. Они стремились устрашить и ослабить Венецианскую республику, а заодно использовать противоречия между христианскими государствами. И небезрезультатно: новый, пусть робкий, призыв к крестовому походу остался без ответа. Султан тем временем вел переговоры с Польшей, которая собиралась начать войну с Венецией. В своих набегах турки шли проторенными дорогами, почти с точностью следуя давними маршрутами готов, лангобардов, венгров. Через горные ущелья близ Гориции, Карсо и Чивидалезе было легко проникнуть на Фриульскую равнину. В конце концов, турки добились желаемого: мирное соглашение, заключенное в 1502-1503 годах, оставляло за Венецией ионические острова Кефалинию и Закинф, а в обмен она отказывалась от претензий на Дуррес и морейские порты.

Впрочем, в то время у Венеции возникли совершенно другие проблемы. Уменьшение потока товаров на контролируемых ею торговых путях, обусловленное открытием Нового Света и морского пути в Индию, повлекло за собой постепенное обеднение республики. Трудности испытывал также Египет: специи, привозимые португальцами, стоили гораздо дешевле тех, что доставлялись из Александрии и Дамиетты.

В то время как османы торжествовали на Балканах и на островах Эгейского моря, страна ал-Андалус доживала последние дни. Пиренейский полуостров особенно тяжело переносил последствия социального, экономического, духовного и религиозного кризиса середины XIV века. Христианские государства полуострова были измотаны бесконечными династическими войнами с их предательствами, внезапными нападениями и неожиданными поворотами в политике. Перспектива покончить с этим наметилась в результате брака Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, заключенного 19 октября 1469 года. В следующем десятилетии они вступили на престолы соответственно Кастилии и Арагона, однако оба государства пока сохраняли свою самостоятельность.

Этот союз, создавая условия для установления мира между христианами, также угрожал традиционно мирному сосуществованию на Пиренеях трех авраамитских религий. Отношения между христианами, мусульманами и евреями начали ухудшаться еще в XIV веке. Пиренейский полуостров в тот период все еще оставался надежным убежищем для евреев, изгоняемых из Франции и Англии, так как кастильские короли отказались следовать постановлению Латеранского собора 1215 года, установившего для евреев отличительный знак - желтый круг (rota). Эти беженцы, прибывающие через Пиренеи или через порты Средиземноморья, получили прозвище "франков" (francos). В странах Европы они подверглись преследованиям, обвинялись в том, что они дают деньги в долг под непомерные проценты, подсыпают отраву в колодцы для распространения чумы и проказы, убивают христианских детей и добавляют их кровь в пасхальный хлеб, крадут и оскверняют священные облатки. В Испании же вышеупомянутое мирное сосуществование допускало свободные дискуссии: так, в 1263 году в Барселоне, в присутствии Хайме I Арагонского, состоялся диспут между христианами и иудеями. По окончании его монарх наградил раввинов за смелую защиту своих взглядов, а в следующую субботу лично присутствовал на службе в синагоге.

Но приток евреев в Испанию и Португалию привел к тому, что здесь они также становились жертвами преследования. Желтый круг постепенно получил распространение и тут, начались убийства евреев, первое из которых произошло в 1277 году в Памплоне. Ситуацию усугубила гражданская война; в результате 1290-е - 1300-е годы ознаменовались волной насилия и антиеврейских проповедей. "Героем" этих событий стал доминиканец Винсент Феррер (в других отношениях проявивший себя как человек несомненно выдающийся). В 1412 году в Кастилии был издан королевский указ, предписывающий евреям и мусульманам селиться в отдельных кварталах. В 1415 году аналогичный закон был принят в Арагоне. Одновременно возникла проблема "обращенных" (conversos), или "новых христиан" (cristianos nuevos), число которых постоянно росло, поскольку и мусульманам, и евреям было трудно противостоять двойному напору - в виде преследований и проповедей. В то же время "старые христиане" (cristianos viejos), гордящиеся своей чистотой крови (limpieza de sangre), смотрели на них подозрительно и не скрывали своего презрения к ним.

К иберийским мусульманам, "мудехарам" (mudejares; термин, обозначающий мусульманского "резидента-подданного" на христианской земле), отношение в целом было лучше, чем к евреям. Им дозволялось быть плотниками, каменщиками, садовниками, огородниками, портными. Именно они шили модные в Испании пятнадцатого века платья "на мавританский манер". Они были не столь богаты, влиятельны и предприимчивы, как евреи, и поэтому меньше страдали от преследований. Несмотря на это, они, оказавшись в христианском окружении, вскоре стали проявлять недовольство. В результате в 1276 году в Валенсии, после мусульманского восстания, Хай-ме I издал декрет о высылке мудехаров за пределы страны; позже высылку заменили конфискацией имущества. На протяжении двух последующих веков число восстаний и других проявлений недовольства только нарастало. В то же время постепенно утрачивались развитые в мусульманской Испании сельскохозяйственные технологии. Новые хозяева земли, представители воинственной христианской знати, стремились большей частью разводить мелкий и крупный рогатый скот, что приносило намного более быстрый доход. В результате за очень короткий срок произошло опустынивание значительной части полуострова.

В 1480 году Фердинанд и Изабелла ввели в Испании суд инквизиции, а Папа уполномочил их самостоятельно назначать судей. Целью нового, объединенного, христианского общества на Пиренеях становилось "очищение" его от нехрис-тиан и дарование привилегий тем семействам, которые издавна принадлежали к христианской церкви. Одного этого было уже достаточно, чтобы не иметь никаких материальных проблем. Владеть землей, иметь церковную или придворную должность, состоять на военной службе - этим исчерпывался список занятий, достойных человека с чистой кровью и правильной верой. Идеал крестового похода (cruzada) - бывшего одновременно и формой налогового давления - в XVI веке ляжет в основу этики испанского общества.

В 1502 году испанские "мудехары" в основной своей массе выбрали обращение в христианство. Но высокомерные испанские христиане не доверяли "морискам", обвиняя их в том, что в душе они оставались мусульманами, так же как "марра-ны" (marranos) оставались иудеями. Мусульмане и евреи, не желавшие изменять вере отцов, не стали ждать высылки и самостоятельно покинули Испанию, направившись в Северную Африку или в области, принадлежащие Османской империи. Многие евреи, расставшись со своей родной "Сефард" (то есть Испанией), прибыли в Италию. Страны, которые принимали их, выиграли благодаря активности евреев, с их умом и предпринимательским духом; кроме того, изгнанники принесли с собой и часть сокровищ еврейско-испанской культуры. Изгнавшая же их Испания обеднела, безвозвратно утратив часть своего культурного достояния. Именно с этих событий начался экономический упадок на Пиренейском полуострове, усиленный потом негативными последствиями ввоза серебра из Нового Света и разорительной "революцией цен".

Тем временем прекратила существование страна ал-Анда-лус. После блестящего правления эмира Мухаммеда I, основателя гранадской династии Насридов, при котором был создан дворец Альгамбра, история династии превратилась в бесконечную череду мятежей, удачных и неудачных переворотов.

В Альмерии и Малаге сепаратистски настроенные эмиры, поддерживаемые кастильцами и марокканцами, подрывали безопасность Гранадского эмирата, где династия Насридов была свергнута в 1453 году авантюристом Мулаем Саадом. Затем Мулая Саада сверг его собственный сын Мулай Абу ал-Ха-сан, который после многочисленных перемирий с арагонцами и кастильцами в 1481 году открыл новую фазу военных действий. Мавры захватили Саару, христиане - Альхаму. Так началась война, известная под названием "гранадской". В семье эмира не было единства. Абу ал-Хасан и его брат аз-Загал сражались на одной стороне, а мятежный Абу Абдаллах Мухаммед (Боабдил христианских хроник), пошедший против отца старший сын Абу ал-Хасана, - на другой. Военные действия отличались беспощадной жестокостью, причем конфликт становился все более запутанным. Мавры боролись друг с другом за великолепную столицу, в то время как аз-Загал мужественно отбивал атаки христиан.

Фердинанд, однако, был настроен решительно. В это время у христиан появился блестящий военачальник - Консаль-во де Кордова, "великий полководец" (el Gran Capitan). Папа Сикст IV прислал арагонскому королю великолепный серебряный крест, залог грядущей победы, ставший отличительным знаком христианского войска. Когда пали последние крепости, среди которых была и Малага, аз-Загал сложил оружие и в начале 1490 года распустил свои войска. Ранее Боабдил обещал отдать христианам Гранаду в том случае, если его дядя сдастся, но теперь отказался от своих слов и сделал из города последний бастион мусульманского сопротивления.

У стен Гранады кастильцы и арагонцы собрали армию, численность которой, по подсчетам некоторых историков, достигала 80 000 человек. Осадой руководили Изабелла, Фердинанд и Консальво. Огромный лагерь - целый палаточный город - христиан был назван "Санта-Фе" (Santa Fe - "Святая вера"). Но в итоге мавры оказались побеждены не столько силой оружия, сколько голодом и суровой зимой: горные склоны вокруг Гранады оказались сплошь заснеженными. Капитуляция, переговоры о которой Консальво вел на хорошо ему знакомом арабском языке, состоялась 2 января 1492 года.

Но свое вступление в город "католические короли" Изабелла и Фердинанд решили отложить до Крещения. Победу христиан отмечала вся Европа: повсюду шли праздничные службы, устраивались шествия и уличные представления.

Взятие Гранады получило необычайный резонанс во всем христианском мире. Оно было воспринято как отмщение за позор тридцатидевятилетней давности - сдачу Константинополя. В марте 1494 года в неаполитанском замке Кастелло Капуано во время праздника, устроенного Альфонсом, герцогом Калабрии, состоялось чтение сочинения поэта Якопо Сан-надзаро, посвященного взятию Гранады.

Однако дальше всего на юго-запад, сражаясь с мусульманами, продвинулись португальцы. В 1415 году они разграбили Сеуту, а в 1471-м отплатили за поражение Генриха Мореплавателя в 1437 году: результатом этого крестового похода, получившего благословение Папы Евгения IV, стало завоевание Танжера. Тема крестового похода прочно укоренилась в португальской культуре. В 1420 году Генрих (получивший впоследствии прозвище "Мореплаватель") стал Великим Магистром Ордена Христа, который, как гласила булла Папы Мартина V, "был учрежден португальскими королями для борьбы с сарацинами, врагами церкви Христовой, и другими неверными, а также для защиты христиан от их нападений"1.

Португальцы могли бы продвинуться и дальше в завоевании Марокко, но предпочли направить свои усилия на исследование западного побережья Африки: в 1488 году их корабли обогнули Мыс Доброй Надежды. Союз с "африканским пресвитером Иоанном" - то есть с эфиопским императором, который, как утверждалось, господствовал над истоками Нила и мог по своему усмотрению вызвать в Египте засуху или наводнение, - должен был обеспечить успех нового крестового похода, на этот раз против каирского султана. Эгейское море и Балканы находились далеко от Португалии, и поэтому там еще не осознали как следует, что главная угроза исходит

1 La caduta di Costantinopoli. L'eco nel mondo, Roma-Milano, 1976; p. 99; cfr. anche P. E. Russell, Portugal, Spain and the African Atlantic 1343-1490. Chivalry and Crusade from John of Gaunt to Henry the Navigator, Aldershot, 1995. - Прим. авт.

теперь не от мамлюков. Португальцы продолжали вынашивать планы войны против египетского мамлюкского султана, который уже много десятилетий назад перестал представлять (если вообще когда-либо представлял) опасность для христианского мира.

"Teucri et Тига"1

В Испании последние войны против мавров велись под знаменем крестового похода (cruzada). В отличие от обычных крестовых походов, означавших в это время оборону Европы от турецкой экспансии, испанские экспедиции несли отголоски былых рыцарских подвигов, совершавшихся от Пиренейского полуострова до Сирии. Этой атмосферой пронизаны испанские рыцарские романы: противник-иноверец в них не уступает в благородстве и великодушии герою-христианину, а в битвах межу ними рождаются дружба и взаимоуважение. Этическая и эстетическая "маврофилия" - в будущем одна из составляющих таких понятий, как "экзотизм" и "романтизм", - была лишь одним из аспектов проблемы крестовых походов, как она выглядела в описываемое нами время. "Турок", "неверный", "сарацин" становились персонажами на придворных и уличных праздниках в Европе эпохи европейского Возрождения, а тем самым входили и в фольклор. Мавр в роскошном одеянии и с вызывающей ужас внешностью был действующим лицом многих "тематических турниров" (pas d'armes, pasos honrosos) - подлинных драматических спектаклей, в которых центральное место занимало вооруженное столкновение. В квинтане2 "сарацин" был целью, в которую соревнующиеся метали копья. Враг христианской церкви, ставший теперь врагом всей Европы, естественным образом оказывался в роли и врага метафизического, и врага шутейного. Он присутствовал отныне в коллективном сознании европейцев, вызывая страх, но одновременно став чем-то привычным.

1 Троянцы и турки (староитал.).

2 Разновидность рыцарского турнира.

С другой стороны, если "мавры" и "сарацины" были более или менее знакомы европейцам, если о татарах и мамлюках у последних также сложилось некоторое представление, то турки продолжали оставаться загадкой. В Европе узнали о них в конце XI века благодаря завоеваниям сельджуков, но сведения эти были достаточно туманными. Насколько можно судить по весьма противоречивым источникам того времени, Папа Урбан II на Клермонском соборе определил турок как выходцев из Персии. Неизвестный итало-норманнский рыцарь, автор "Деяний франков" ("Gesta Francorum"), хроники начала XII века, ссылаясь на воинскую доблесть турок, выдвинул версию, что они, так же как франки и римляне, происходят от древних троянцев. Таким образом, турки противопоставлялись вероломным graeculi - византийцам, трусливым и продажным. В заключение хронист писал, что лишь принадлежность к "неверным" мешает туркам стать великим народом, предвосхищая "Послание к Мехмеду" Пия II.

С другой стороны, утверждения, что турки могут каким-либо образом быть связаны с народами "благочестивого Энея", вызывали протест у многих гуманистов, считавших, что мусульманские варвары опасны именно тем, что они являлись врагами византийских греков, а следовательно, противниками эллинской культуры. Разорители Константинополя не могли вести свой род от доблестных и великодушных троянцев, - разве что от скифов, безжалостных кочевников древности, о которых античные источники тех времен упоминают с ужасом и отвращением. От скифов для гуманистов естественно было перейти к народу, прославленному своей жестокостью, главному врагу греков и римлян - к тем самым персам, о которых уже упоминал Урбан П. Тот же Петрарка, в канцоне "О aspettata in ciel beata e ЬеПа"1 проводил прямую связь между современным ему крестовым походом и греко-персидскими войнами. Таким образом, столкновение христиан с мусульманами приобретало иные масштабы, иное, уже не религиозное значение: то была борьба между Европой и Азией или, если встать на точку зрения Геродота и Эсхила в "Персах", борьба

1 О, ожидаемая на небе, блаженная и прекрасная {am.) - Петрарка. Книга песен. XXVIII.

между цивилизацией и варварством. Основываясь на Геродоте, Эней Сильвий Пикколомини пытался доказать, что турки происходят от скифов. В результате возникала формула, согласно которой ценности Европы, христианства, цивилизации противопоставлялись другим, свойственным Азии, язычеству, варварам. При этом звучали и выступления, направленные против ислама, а точнее, против Корана. Об этом свидетельствуют полемические труды того времени, во многом вдохновленные сочинениями Петра Достопочтенного и Рикольдо да Монте-кроче. Речь идет, в частности, о работах "Просеивание Корана" ("Cribratio Alchorani") Николая Кузанского и "Против главнейших ошибок неверного Магомета" ("Contra principales errores perfidi Machometi") Хуана де Торквемады, написанных соответственно в 1460-1461 и в 1459 годах. Папа Пий II использовал оба эти сочинения в своих работах.

Эльзасец Николай Кребс, родившийся в 1401 году в городе Куза на Мозеле и потому известный под именем Николая Кузанского, разумеется, не питал расположения ни к туркам, ни к мусульманам вообще. В 1432 году, во время Базельского собора (а это была эпоха возрождения "мирских наук", humanae litterae, когда гуманисты путешествовали по монастырям Европы в поисках латинских и греческих рукописей), он случайно натолкнулся на латинский перевод Корана, выполненный Робертом Кеттонским - бесценный результат гигантской работы, проделанной в Толедо почти тремя веками ранее. Позже, будучи папским легатом в Константинополе (накануне его взятия турками), Николай Кузанский поручил монахам - доминиканцам и францисканцам - заняться новыми переводами священной книги.

Став в 1448 году кардиналом, а в 1450 - епископом Брик-сена, Николай оставался вдохновенным проповедником и активным сторонником освободительного крестового похода с целью изгнания османов из Константинополя: неоднократно провозглашаемый, он так и не состоялся на деле. Параллельно с организацией военной кампании кардинал приложил много усилий для осуществления кампании идеологической. С его точки зрения, лучшим способом идейной борьбы и лучшей поддержкой для военной операции стало бы знакомство христиан с переводом Корана: это позволило бы им получить более ясное представление о том нагромождении абсурда и противоречий, которые (согласно общераспространенному в Европе и несправедливому мнению) были ему свойственны. Таким образом, изучение ислама в Европе не проходило под знаком культурного или религиозного интереса к этой религии, а было связано с сиюминутными оценками и идейной борьбой.

Преследуя свои цели, кардинал нуждался не столько в признанном ученом, сколько в человеке, который стоял бы выше любой возможной критики. Он нашел такого среди самых набожных людей своего времени. Речь идет о Денисе Ван Рейкеле, больше известном под именем Дионисия Картезианца (1402-1471), чьи видения, связанные с турецкой угрозой, говорили о настоящей одержимости. Именно ему мы обязаны появлением написанного в форме диалога трактата "Против Корана и магометанского учения" ("Contra Alchoranum et sectam machometicam"), который в большей степени знакомит нас со свойственными XV веку предрассудками в отношении ислама, нежели позволяет всерьез проникнуть в суть мусульманской культуры. Хотя Дионисий и пользовался переводом Роберта Кеттонского, он, как верный сторонник спорного метода Рикольдо да Монтекроче, систематически замалчивал те отрывки из Корана, которые очевидным образом выдавали близость ислама к христианству.

Как бы то ни было, собранный таким образом материал послужил Николаю Кузанскому для создания еще одного трактата, "Просеивание Корана", адресованного - по замыслу автора - тем, кто пожелает заняться обращением мусульман в христианство. Кардинал посвятил его своему другу Пикколомини, ставшему тем временем Папой Пием II; тот воспользовался трактатом для создания уже известного нам загадочного документа - "Послания к Мехмеду".

Ислам и Реформация

Итак, турки по-прежнему представляли опасность. "Господи, скажи, не вторгнутся ли турки в Рим?" - эти слова, полные тревоги, произнес Дионисий Картезианец, испытывая одно из своих мистических видений. Несколькими годами позже один из персонажей комедии Макиавелли "Мандрагора" спрашивал: "Как ты думаешь, доберутся ли в этом году турки до Италии?". Два эти вопроса, заданные в различном тоне и при различных обстоятельствах, но выражавшие одну и ту же, широко распространенную, тревогу, отражают "Великий Страх", охватывавший Европу в середине XV - начале XVI века. Но в этих же вопросах содержится возможность преодоления страха, "приручения" его, лишения его магической силы. Действительно, в какой мере можно рассматривать турецкое наступление как признак конца времен? Какую роль оно играло в реализации божественного Откровения? Ответов можно получить много, ибо здесь мы имеем сложное взаимодействие политики, теологии, астрологии и пророческой активности.

В том же году, когда пал Константинополь, Николай Ку-занский (в прошлом ярый поборник крестовых походов) написал одну из своих самых ярких книг - "О согласии веры" ("De расе fidei"). В ней турки и прочие мусульмане, хотя и подстрекаемые Антихристом, изображаются язычниками, готовыми к обращению в истинную веру.

В пророчествах Джироламо Савонаролы турки не предстают отрицательными персонажами. Савонарола не проповедовал крестовых походов и не считал, что неверных следует карать: он считал, что в будущем их обращение в христианство совпадет с наказанием "ложных христиан". Он знал, что мусульмане почитают Христа как пророка и присоединялся к тем, кто считал, что среди турок процветает справедливость. Когда Анджело из Валломброзо, его постояный и настойчивый противник, предсказывал в будущем массовые убийства мусульман, Савонарола продолжал настаивать на их обращении. Для него это должно было стать знаком обновления церкви.

Что касается Папы Льва X, то он всегда остро чувствовал необходимость согласия в христианском мире как предварительного условия борьбы с мусульманами; и обратно, он считал, что следует не откладывать далее эту борьбу для восстановления единства между христианами. Эта тематика разрабатывалась в "Записке" ("Libellus"), изданной в Риме в мае-августе 1513 года Паоло Джустиниани и Пьетро Квирини, монахами камальдульского ордена из монастыря Сан-Микеле на острове Мурано. Они представили Папе доводы в пользу того, что долгожданное обновление (reformatio) больше нельзя откладывать, ясно показав, что быстрое продвижение мусульман внутрь Европы за последние десятилетия есть следствие внутренних разногласий в христианском мире. В то время во всех дипломатических протоколах и официальных заявлениях христианских держав (особенно когда одни христиане объединялись против других, как Папа, германский император, Испания и Франция, объединившиеся против Венеции в декабре 1508 года), неизменно подчеркивалась необходимость остановить продвижение "свирепейших" (immanissimi), "грознейших" (truculentissimi) и "коварнейших" (perfidi) турок. Конечно, вполне возможно, что это просто был способ переложить на конкретного противника ответственность за собственные акты сотрудничества с турками, представляемые в таком случае как вынужденная необходимость.

Турки играли важную, хотя и двусмысленную, роль в самосознании христиан, если говорить о тревожном времени кануна Реформации. В конце концов, кого винить в успехах турок, как не самих христиан, движимых греховными страстями? Что навлекло на христианский мир гнев такой силы со стороны Господа - заблуждения еретиков или пороки церкви, недостатки верующих или безнравственность папской курии и прелатов? Следует ли неверных - без сомнения, ставших орудием этого гнева, - рассматривать как предвестников прихода Антихриста или как небесную кару? Необходимо ли, полезно ли и вообще - правомочно ли бороться с неверными?

В своей "Похвале глупости" Эразм Роттердамский любую войну, включая войну против неверных, поместил в разряд "глупости". В его "Жалобе мира" ("Querela pacis"), изданной в 1517 году, когда еще оставалась надежда избежать прямого столкновения Франции и Габсбургов, Мир сокрушается по поводу несчастий, которые человек навлекает сам на себя по глупости: разве не постыдно, что христиане убивают друг друга и, тем не менее, с презрением называют турок "врагами

Христа", словно они сами, христиане, ведут себя лучше турок? Говорят, что турки приносят жертвы дьяволу - а разве христианин, убивающий другого христианина, не делает то же самое? Турки, конечно, представляют собой угрозу, но это еще одно доказательство глупости христиан, которые воюют друг с другом, несмотря на опасность вокруг них, и при этом сами иногда заключают соглашения с теми же турками.

Эразм никогда не высказывался категорически против крестовых походов, рассматривая их как меньшее зло по сравнению с войной между христианами: последняя заслуживает особо сильного порицания, так как воюющие напрямую помогают туркам. В послании из Базеля, написанном Паулю Воль-цу 18 августа 1518 года, использованном в качестве вступления к базельскому изданию "Наставления христианского воина" ("Enchiridion militis Christian^), Эразм утверждал, что единственное убедительное условие для мира - это мир: бессмысленно готовить мир, продолжая войну. Говоря о провозглашении римским Папой в 1517 году нового крестового похода, Эразм в письмах, написанных в последующие несколько лет, возвращался к мысли о том, что единственный способ одержать верх над турками - как можно более точно следовать учению Христа. С особой силой Эразм заклеймил тщетность войны против мусульман в своих "Адагиях" ("Война сладка тому, кто ее не изведал" - "Dulce bellum inexpertis"), именно потому, что здесь подобная война частично оправдывается. И все же, отмечал Эразм, дела христиан плохи, если успех их дела зависит от подготовки к войне с неверными. Туркам следует продемонстрировать христианские добродетели, а не вооружение христиан. Насилие со стороны других никогда не следует использовать для оправдания своего собственного. Христиане должны защищаться от мусульман, если те нападут, но при этом неуклонно следовать принципам своей веры. Даже во время войны христианские ценности должны стоять на первом месте.

К началу Реформации многие христиане Европы испытывали то же самое чувство, которое охватывало восточных христиан перед падением Константинополя: лучше турецкий тюрбан, чем папская тиара. На традиционное же обвинение инквизиции в том, что еретики и схизматики "хуже неверных", протестанты отвечали, что Папа и его прелаты более коварны и опасны, чем турки. Хотя в течение многих лет католики и протестанты выдвигали друг против друга обвинения в союзе с неверными, и те и другие всегда понимали, что лучше вступить в союз с неверными, чем с христианами враждебного толка. Правда, что Лютер яростно нападал на мусульман; но правда и то, что когда поборники Реформации касались крестовых походов, они осуждали не конечную цель, а систему десятин, обетов и индульгенций, лежавшую в основе военных экспедиций по крайней мере с тринадцатого столетия, когда правовая сторона крестовых походов была разработана такими юристами, как Генрих Сузский или Синибаль-до Фьески.

С началом Реформации Папа посчитал необходимым отложить все планы объединения христиан против турок. В мае 1518 года он говорил об этом в письме саксонскому курфюрсту Фридриху Мудрому. Через два года Папа послал курфюрсту экземпляр своей буллы "Восстань, Господи" ("Exurge Do-mine"), особо подчеркивая, что бунт Лютера благоприятствует османам. Имелись объективные причины, делавшие это заявление правдоподобным. Несомненно, что Лютер, говоря о принципе божественного воздаяния, несколько раз называл турок орудием божьей кары в отношении папистов. Лев X осудил это заявление в своей булле (1520), но Лютер затем воспроизвел его в явно вызывающей форме, утверждая, что Западу не следует ни отправляться в поход против мусульман, ни участвовать деньгами в этом мероприятии, так как мусульмане ведут себя намного благоразумнее католических иерархов. Когда Шпеерский рейхстаг в 1529 году постановил, что призывать к реформе церкви следует как можно более сдержанно, Лютер через несколько месяцев (в сентябре) провозгласил о нейтралитете, своем и своих сторонников, в христи-анско-мусульманском конфликте, несмотря на то, что именно тогда шла драматическая осада турками Вены. В своем "Письме братьям в Нижней Германии" Эразм прямо утверждает, будто солдаты Лютера выкрикивали, что "некрещеный турок" (султан) лучше "крещеного турка" (императора), и что на знаменах воинов из Нидерландов были изображены полумесяц и девиз "Лучше турки, чем паписты" (Plutost Turcs que Papaux).

Подобные факты объясняют, почему в католических землях в этот переломный момент начали звучать утверждения о "сходстве" между протестантизмом и исламом. Протестанты в ответ на это обвинили самих католиков, повторяя доводы Джона Уиклифа: тот, примерно в 1378-1384 годах, когда казалось, что угроза мусульманского вторжения миновала, утверждал, что погрязшая в безнравственности и мерзостях римская церковь стала похожа на ислам. Вот почему, продолжали поборники Реформации, нравственное обновление церкви более необходимо, чем война против ислама, который будет побежден без всякого оружия, если христиане исправятся и смогут поставить свою добродетель в пример мусульманам. Как раз при помощи таких аргументов в эпоху Реформации и Контрреформации возникло различие между понятиями "защита Европы" (defensio Europae) и "защита христианства" (defensio Christianitatis).

Среди лютеран тем временем - не без усилий со стороны таких видных деятелей, как Юстус Ионас и Меланхтон, - распространялось толкование седьмой главы книги пророка Даниила, согласно которому "небольшой рог" Зверя - это турецкая империя. (Кальвин, по всей вероятности, с этим бы не согласился). На такой трактовке настаивал и сам Лютер. Со своей стороны Эразм - возможно, косвенно побуждаемый императором - в ответ на послание Лютера от 1529 года "О войне против турок" ("Von Kriege wider die Тйгкеп") в следующем году написал во Фрайбурге небольшой трактат, озаглавленный "Полезнейшее рассуждение насчет войны с турками" ("Utilissima consultatio de bello Turcis inferendo"). To была кульминация его многолетней деятельности, состоявшей в призывах к европейским правителям прекратить вражду и выступить единым фронтом против общего врага.

И сам Лютер, как все немцы того времени, был встревожен турецким натиском, но не слишком сильно: Саксония, где он жил, находилась в безопасности от возможного вторжения, а нападение османов на Вену, оплот католицизма, не слишком его расстроило. Лютер неоднократно ставил на одну доску всех своих противников - евреев, турок, папистов, последователей Цвингли и так далее, - не делая различий между ними. Турки довольно часто упоминаются в его знаменитых застольных речах (Tischreden).

В 1531 году Эразм заявил, что если герцог Саксонский отправится против неверных, он охотно пойдет за ним, уверенный в том, что его, Эразма, мученическая смерть убедит Бога истребить османов. В 1532 году стало известно, что султан Сулейман, тремя годами ранее вынужденный снять осаду Вены, готовит новое наступление. Эразм был явно встревожен тем, как немцы вели военные приготовления, утверждал, что Фердинанд I Габсбург будет разбит, и выражал опасения, что Папа намеревается столкнуть немцев друг с другом, а затем натравить турок на них всех. В основе этих соображений лежала та мысль, что турки и католики являются тайными союзниками. Католики тем временем заявляли, что турецкая угроза есть признак того, что Господь гневается на христиан за распространение ереси Лютера.

Согласно Лютеру, турок (то есть мусульман) и католиков объединяет также и сходство между их учениями. И те и другие, к примеру, считают, что Бог помогает лишь праведникам, но не грешникам. Сравнивать учение об оправдании только по книгам об исламском праве может показаться по меньшей мере странным, но дело в том, что - продолжал Лютер - мусульмане, как и Папа, не могут воззвать к богу через Христа: первые из-за того, что не признают божественной природы Христа, а второй из-за того, что извратил слово Божье. В действительности великий реформатор не имел достаточно ясного представления об исламе (считая его то религией, то еретической сектой) и не проявлял к нему большого интереса: одно дело - турки, представляющие опасность, и совсем другое - их религия, достойная, с точки зрения Лютера, лишь презрения. Лютер тем не менее оставался верным подданным Карла V; в сентябре 1532 года он с удовлетворением вспоминал, как несколькими годами ранее французский король Франциск I был разгромлен при Павии, несмотря на то, что полагался на помощь турок. Лютер, разумеется, не мог предвидеть того, что несколько позже и французы, и немецкие князья-лютеране будут одинаково стремиться к соглашению с турками.

Кроме того, успехи турок не производили на Лютера особого впечатления. Он был хорошо знаком с римской историей и на Рождество 1537 года заявил, что примерно за сто лет Османская империя приобрела меньше территорий, чем Римская империя за половину того же срока. Империи Карла и Сулеймана, добавлял он, - всего лишь бледные подобия римской.

Такое непрерывное обсуждение вопросов, связанных с турками и исламом, не могло не породить соответствующих научных текстов, в том числе исторических обзоров, таких, как "Связка времен" ("Fasciculus temporum") Вернера Ролевинка и "Об изобретателях вещей" ("De inventoribus rerum") Вергилия Полидора. В подобных работах, которые постоянно увеличивались в числе и в объеме, ислам рассматривался на основе хорошо известных средневековых источников, византийских, западноевропейских. Ошибки, беспорядочно разбросанные по этим текстам, повлекли за собой ряд недоразумений, которые зачастую трудно не только объяснить, но даже описать. Например, в своем "Рассуждении о войне с турками" ("Consultatio de bello Turcis inferendo") Эразм развил забавный и ошибочный тезис Вергилия Полидора о том, что пророк Мухаммед был убит турками, которые вначале следовали за ним в грабительских набегах, а потом взбунтовались против него.

Турки, кроме всего прочего, упоминались и в пророчествах. Из "Дневников" Лаутербаха следует, что в 1538 году много говорилось об Антихристе, обладающем "величием и силой турок", чье царство было предсказано пророком Даниилом и святым Иоанном в Откровении. Как мы видели, Лютер соотносил Мухаммеда с "небольшим рогом" Зверя из видения Даниила; он обращал внимание на то, что определенные пророчества могут относиться и к Папе и к туркам, отмечая, что начало экспансии и папства и ислама приходится на VII- VIII века. Согласно более изощренному толкованию 14 стиха 12 главы Откровения, где говорится, что царство Антихриста будет "в продолжение времени, времен и полвремени"

("время" трактовалось как период, по продолжительности равный земной жизни Христа, или тридцати годам, согласно Лютеру), время, отведенное Антихристу, составляло сто пять лет. Со времени взятия Константинополя в 1453 году прошло, заявлял Лютер в 1538 году, восемьдесят пять лет; турки будут притеснять христиан еще в течение двадцати лет. Все в руках Господа, заключал он; человек может лишь молиться и каяться.

Отметим, что через двадцать лет после этого предсказания, в 1558 году, внутри Османской империи почти ничего не происходило. Однако война между турками и Фердинандом Габсбургом, начавшаяся в 1551 году, была в полном разгаре: закончилась она в 1562 году тем, что турки оккупировали Венгрию и Вене пришлось платить Блистательной Порте дань. В то время как Европу истощали конфликты - между Габсбургами и Валуа, между католиками и протестантами, - тень полумесяца постепенно простиралась над Балканами и Средиземноморьем.

Назовем одно логическое, пусть и неожиданное, последствие Реформации. Резко учащаются положительные оценки ислама и, таким образом, происходит зарождение проислам-ских настроений, пусть зачастую непоследовательных и причудливых. Как только османский натиск ослаб, эти настроения принесли обильные плоды в виде отказа от старых формул, связанных с крестовыми походами, а также в виде ориентализма. Почва для этого была подготовлена еще в средние века, что явствует из рыцарских легенд, связанных с именем Саладина, или из частого подчеркивания учеными и полемистами (а также купцами и христианскими паломниками) доброжелательности и щедрости неверных по сравнению со скупостью и грубостью христиан. Реформация вызвала горячую и подкрепленную солидными доводами полемику между христианами разных толков, конечный результат которой пошел на пользу мусульманам: среди католиков и протестантов стало привычным обличать "пороки" учения своих противников и подчеркивать, что неверные, напротив, служат примером добродетелей, которые больше подошли бы христианам. Гийом Постель хвалил мусульманский обычай подаяния и то, с какой скромностью оно совершается. В своем предисловии к собранию мусульманских текстов, отпечатанных и выпущенных в 1543 году Библиандером, Лютер проводил различие между достойным осуждения учением ислама и тем достойным восхищения образом, с каким оно претворяется в жизнь. Споры между католиками и протестантами зачастую становились соревнованиями в том, кто сильнее уязвит противника, восхваляя при этом неверных.

В сравнении с остальными мусульманами - а исламский мир, за исключением Святой земли, Египта, северной Африки и, до некоторой степени, Персии, находился вне кругозора европейцев, - турки располагали таким неоспоримым преимуществом, как доблесть и дисциплина в бою. По сравнению с европейскими армиями XVI-XVII веков, внутри которых царили хищения и беспорядки, султанское войско было превосходным образцом порядка, бережливости и умеренности. Османские воины славились жестокостью, но давно избавились от безудержного неистовства, которое отличало европейских солдат до военных реформ XVIII столетия. Теперь мусульманские военные обычаи получали одобрение с самых разных сторон - от дипломатов, купцов, путешественников и духовных лиц. Все они сходились на том, что турки, непримиримые в бою, строгие и безжалостные в наведении порядка, в повседневной жизни отличаются верностью, честностью, искренностью, щедростью, скромностью и гостеприимством.

Обширная литература о вероотступниках настолько интенсивно распространяла эти представления, что они стали выглядеть едва ли не оправданием тех, кто отрекся от христианства в пользу ислама. "Стать турком": этот поступок, предпринимаемый от отчаяния, разочарования или вследствие превратностей судьбы, сделался в XVI-XVIII веках одной из констант истории Европы и Средиземноморья.

Великолепный законодатель

Селим I, подчинивший себе в 1516-1517 годах мамлюк-ский Египет и распространивший свою власть на Священный город, вступив в союзнические отношения с мусульманскими правителями Триполи, Туниса и Алжира, умер в 1520. Ему наследовал его двадцатичетырехлетний сын, который носил имя мудрейшего из библейских царей - Соломона. Соломон, или Сулейман, известен на западе как "Великолепный", но в турецкой и мусульманской традиции его прославляют под еще более почетным именем - ал-Кануни, "Законодатель", которое напрямую связывает его с императором Юстинианом. Этим подчеркивалось, что Османская империя - законная преемница Римской.

Вероятно, ни одна мусульманская династия не оказывала такого влияния на судьбу Европы, как династия Сулеймана Великолепного. Присутствие османов в юго-восточной Европе во время Реформации оказывало сильное влияние на ход событий, особенно в самой южной части Ближневосточной Европы. Своим успехам, особенно в наземных сражениях, султан в значительной мере был обязан верности и силе своих любимых пехотных полков, "новой гвардии", янычар. Они набирались посредством девширме, обязательного призыва христианских мальчиков, жили в специальных казармах, носили особую форму с высокими белыми головными уборами, воспитывались в условиях железной дисциплины и вели

СУЛТАНЫ, ПИРАТЫ И ВЕРООТСТУПНИКИ

1 Cit. in R. Menendez Pidal, Formation del fundamental pensamiento politico de Carlos V, in AA. VV., Charles V et son temps, Paris, 1958, p. 2. - Прим. авт.

аскетический образ жизни. Им навязывалось безбрачие, и все они считались членами одного религиозного братства (шарика бекташиййа). Янычарский корпус был учрежден султаном Мурадом I во второй половине XIV века; когда Сулейман взошел на трон, янычар было не более пяти тысяч, а к моменту его смерти их стало по меньшей мере двенадцать тысяч. До конца XVIII столетия они вызывали у европейцев одновременно и ужас, и восхищение; многие главы государств и полководцы пытались воспроизвести в Европе их организацию и даже их знамена, оружие и форму.

Потребность поощрять янычар, а также держать их при деле стала по меньшей мере одной из причин агрессивной политики Сулеймана в первое десятилетие его правления. Он развернул кампанию на Балканах, которая в 1521 году завершилась взятием Белграда. Одновременно турки мобилизовали свой военный флот и в 1522 году захватили остров Родос. Император Карл V предоставил рыцарям ордена Святого Иоанна, - обладавшим внушительными морскими силами, но тем не менее вынужденным покинуть остров, служивший для них главной базой более двух столетий, - остров Мальта. В 1526- 1533 годах султан воспользовался разногласиями между европейцами и начал ожесточенную военную кампанию на территории между Балканскими горами и Дунаем; кульминацией ее стала осада Вены в сентябре-октябре 1529 года. В это же время пират Хайр ад-Дин со своей базы в Тунисе наводил страх на жителей Сицилии и юга Италии.

Главной целью этого мощного наступления был Карл V, известный как непримиримый враг ислама. Он был верным последователем "католических королей" в своем желании "продолжить завоевание Африки и бить неверных во имя веры"1. Сам же император не считал себя бескомпромиссным противником мусульман. Со временем он даже научился признавать их и относиться к ним терпимо, исходя из простого политического принципа: враг твоего врага - твой потенциальный

друг. Он начал переговоры с персидским шахом Тахмаспом, что привело к решению атаковать Сулеймана с двух сторон и зажать его в тиски. "Великий турок" - так называли султана на Западе - ответил нападением на персов и заключением против них союза с урало-алтайскими правителями Маверан-нахра, наследниками Тимура, которые были того же этнического происхождения, что и турки, и тоже были мусульманами-суннитами.

Широкомасштабное наступление Габсбургов вынудило Сулеймана принять еще более дерзкие меры: он вступил в переговоры с королем Франции Франциском I, который в своем стремлении отомстить за поражение в битве при Павии и ослабить позиции императора заключил союз с Папой Климентом VII, вступив в "Коньякскую Лигу".

Однако приходилось считаться и с возобновившимися с новой силой (на самом же деле никогда не утихавшими) апокалиптическими страхами. В 1527 году Папа Климент VII отдал приказ арестовать "пророка" Брандано, который утверждал, что в 1530 году турки возьмут в плен Папу, императора и короля Франции и что только тогда Бог спасет христианский мир. Это пророчество выглядело как проклятие в адрес всех христианских правителей, однако вероятно, что "пророк" хотел осудить прежде всего союз Климента VII и Франциска I, направленный против Карла V, который казался оплотом христианского мира в его противостоянии мусульманам. Похоже, что, желая умерить мрачные предчувствия тех, кто приписывал все новые политические и военные успехи турок политическому цинизму Папы, Климент VII начал с уважением прислушиваться к еврейским "пророкам" Давиду Реубени и Соломону Молхо, выдвигавшими идею совместного иудейс-ко-христианского союза против Османской империи. Такое предложение - смелое для периода, когда кругом было так много conversos (евреев, под давлением испанской инквизиции публично отрекшихся от иудаизма и принявших христианство) - имело антииспанский оттенок и должно было нравиться Папе из рода Медичи - по крайней мере, до Камб-рейского договора 1529 года. Война против неверных, без участия испанцев, могла стать благородным предприятием и интересной стратегической и политической целью. Проблема, как всегда, была в том, чтобы реализовать эти планы.

Тем не менее, средиземноморский крестоносный фронт продолжал формироваться, и те маневры, которые предпринимал папский двор, имели огромное значение. Венецианцы и германцы, и те и другие - традиционные враги Блистательной Порты, были вовлечены в военные действия на Балканах и в районе Адриатического и Эгейского морей. Венецианская республика, однако, по-прежнему занимала двусмысленную позицию. С 1523 года венецианским дожем был Андреа Гритти, проведший в Стамбуле несколько полных приключений лет и оставшийся личным другом Сулеймана. Во время своего правления он демонстрировал в его адрес уважение и восхищение.

Тем временем средиземноморский фронт был предметом беспокойства Испании и ордена Святого Иоанна. Все побережье от Гибралтара до Мессинского пролива Сицилии было под угрозой, связь была небезопасна, непрерывные нападения пиратов приводили к потере людей и грузов. В роковом 1529 году, когда османские войска осаждали Вену, греческий вероотступник, родом, вероятно, с Лесбоса, Хайр ад-Дин (позднее известный на Западе как "Барбаросса"), который уже господствовал над побережьем Марокко, занял Алжирскую крепость от имени султана.

Осада Вены и алжирская проблема побудили Папу и императора поскорее прекратить военные действия друг против друга, а Франциска I - присоединиться к ним, хотя и с крайней неохотой. В 1583 году Папа обратился к императору, итальянским государствам и Венгрии с просьбой организовать новый крестовый поход. Тем временем рыцарям-госпитальерам, изгнанным с Родоса, удалось обосноваться в Триполи. Испанцы, воспользовавшиеся затишьем в боевых действиях и осадившие Алжирскую крепость, пытались выторговать у султана мир в Венгрии в обмен на отвод своих войск от крепости. Однако Хайр ад-Дин, к этому времени назначенный великим адмиралом султанского флота, опустошив итальянское побережье до самого устья Тибра, сумел затем захватить Тунис и изгнать эмира, пользовавшегося испанской протекцией. Так мусульманская база возникла в непосредственной близости от сицилийского побережья, и христианским судам стало почти невозможно проходить через Тунисский пролив.

Таким образом, на Средиземном море теперь господствовали мусульмане, которые, кроме всего прочего, имели поддержку в виде тайного союза с королем Франции. Из этических соображений Франциск не мог осудить идеалы крестовых походов и сами походы, но был убежден в том, что всякий враг его врага Карла V должен быть его другом.

В 1535 году император приготовился со всеми своими силами напасть на Тунис, решив придать этой кампании характер крестового похода. Он доверился "Спасительному распятию", совершил паломничество в монастырь Монсеррат к Мадонне - святой покровительнице каталонских моряков и заручился поддержкой Папы Павла III, рыцарей-госпитальеров и португальцев. Флот императора (74 галеры и 330 кораблей) 16 июня подошел к берегам Туниса. Менее чем через месяц была взята крепость Ла-Гулетт, захвачена большая часть турецко-берберского флота и освобождены более 20 ООО пленников-христиан. Наконец 21 июля и сам город Тунис был взят и разграблен. Утверждают, что Карл V отпраздновал затем свою победу в Риме и привез замки и засовы от ворот разграбленного города. Пока Хайр ад-Дин укрывался в Алжире, испанцы снова передали Тунис губернатору-мусульманину (их подданному), таким образом сохраняя непосредственную власть над Ла-Гулетт.

Успех императорских армий на побережье Северной Африки сблизил двух главных врагов Карла V - Сулеймана и Франциска I. Последовал ряд договоров (капитуляции, ратифицированные в 1569 году), которые дали французскому королю разрешение выступать на османских территориях, прежде всего в Святой земле, в качестве защитника христианских общин. Дипломатические связи повлекли за собой взаимные военные обязательства; некоторые из них сохранялись в тайне. Однако совместные усилия турок и французов по вовлечению в свой тайный союз Венеции были безуспешны; политика дожа Гритти, благоприятная для его старого друга в Стамбуле, потерпела крах, и в Венеции восторжествовала сильная "партия войны", которая была настолько воодушевлена удачей армии императора, что настояла на возобновлении военных действий на море. В качестве возмездия за смену Венецией курса турки перекрыли пролив Отранто и осадили остров Корфу.

26-27 сентября 1538 года в Ионическом море рядом с Превезой, при входе в залив Арты, Хайр ад-Дин разбил папско-венецианско-императорскую морскую армаду - 95 судов, почти 60 ООО человек, более 2500 пушек. Иногда утверждается, что поражение было отчасти обусловлено недостатком энтузиазма со стороны командующего объединенным флотом - генуэзца Андреа Дориа, которого не вдохновляла идея победы христиан, так как она пошла бы на пользу в основном Венеции. На самом же деле поражение при Превезе стало сигналом к концу венецианского господства над Мореей. Старый дож, которому было суждено умереть еще до окончания года, получил горькое удовольствие от того, что смог упрекнуть своих противников за их неразумную воинственность.

Христианский союз распался, не оставив следов. Через несколько лет Венецианская республика подписала с Блистательной Портой сепаратный мирный договор, по которому должна была выплатить непомерную компенсацию и уступить последние венецианские форты в Греции, как, например, Нав-плион и Монемвасия. В 1541 году император попытался взять реванш, осадив Алжир, оплот Хайр ад-Дина, но опять потерпел фиаско, отчасти из-за сильной бури. Султанский пират-адмирал ответил серией жестоких набегов, повергших в ужас обитателей Европы от Прованса до побережья Ионического моря. Это была его лебединая песня: вскоре, в 1546 году, он умер.

Турецкий флот располагал и другими выдающимися адмиралами, большинство из которых были вероотступниками, бывшими христианами. Стоит вспомнить хотя бы хорвата Пиале-пашу или калабрийца Луку (или Джованни) Галиени, родившегося в 1520 году и в шестнадцатилетнем возрасте похищенного берберами; он стал Улудж Али рейсом, в Италии известным под прозвищем "Очки". Со смертью Хайр ад-Дина, однако, прекратился своего рода гипноз. Карл V воспользовался ситуацией и в 1550 году напал на ал-Махдию в Тунисе, военную базу преемника Барбароссы Тургута Али, на Западе известного как Драгут. Восьмого сентября, в день Рождества Богородицы, город был захвачен, но Драгуту удалось бежать.

К этому времени угроза со стороны турецких и берберских пиратов начала всерьез беспокоить представителей церкви, которые собрались на Триентский собор. Папа Юлий III без колебаний пригрозил наследнику Франциска I Генриху II объявить против него крестовый поход, если он и впредь будет поддерживать турок и протестантов.

Тем временем на североафриканском побережье христиане продолжали терпеть неудачи. В августе 1551 года рыцари-госпитальеры были вынуждены бесславно покинуть город Триполи, который султан передал Драгуту. Христиане начали уставать и терять уверенность: Папа Павел IV, которого страшило могущество Габсбургов, даже сделал вид, что заключил устное соглашение о перемирии с Блистательной Портой. Он распустил слух о том, что получил тайное предложение вступить в союз с турками против Испании. К этому времени пиратская война на Средиземном море стала повсеместной и обоюдной. Однако даже "осторожный король" (el rey prudente) Филипп II, который взошел на испанский престол после Карла V, явно придерживался мнения, что, в конечном счете, турки далеко и что еретики и бунтари, живущие на Пиренейском полуострове, куда опаснее. Сражения в районе Средиземноморья перемежались с битвами на Балканах иногда между двумя театрами войны возникало взаимодействие. В 1560 и 1565 годах христианский флот потерпел позорные поражения близ с порта Джерба, в то время как османы делали безуспешные попытки захватить Мальту, героически защищаемую рыцарями-иоаннитами. Вместо нее османы захватили остров Хиос и крепость Сигет в Венгрии.

Великий Сулейман умер в 1566 году. Запад испытал облегчение, к которому примешивалась радость. Но ликование отчасти окрашивалось и скорбью. Сулейман сделался видной фигурой XVI столетия, политиком и правителем, восхищавшим как Запад, так и Восток. На Западе он был постоянным предметом обсуждения; пышности и богатству его приемов и его величию широко подражали, им восторгались, неоднократно создавали его портреты. Тициан писал портрет Сулеймана, по крайней мере, три раза, основываясь на доступных ему изображениях султана и самостоятельно трактуя увиденное. Паоло Джовио восхвалял Сулеймана за его благочестие и великодушие. В основном благодаря Сулейману и его репутации - в создании которой участвовали Монтень, Воден и Шаррон, - на Западе распространилась смутная идея о справедливости и порядке, царящих в турецкой империи, о ее несокрушимой мощи. Но одновременно ходили слухи о жестокости турок на войне и об их варварских обычаях. Многие из тех, кто посещал Турцию в XVI веке, лестно отзывались о Великом турке, правление которого было ознаменовано внутренним спокойствием и справедливостью. "Турецкий мир", установленный им в своей империи, вызывал уважение явно из-за того, что походил на "римский мир" (pax romana), но многие в то же время указывали на тираничные и жестокие методы правления Сулеймана.

Внушительная османская военная машина была снова приведена в действие. Временно приостановив в 1568 году военные действия на балкано-дунайском фронте и заключив Адрианопольский мир, новый султан Селим II (1566-1574) снова предпринял решительное наступление на Средиземноморском театре с различных сторон. Через несколько лет христиане потеряли Тунис (занятый в 1569 году Улуджем Али, который сменил на должности губернатора умершего Драгу-та) и Кипр. Завоевание этого острова мусульманами началось в июле 1570 года, а завершилось в августе 1571-го с падением венецианской крепости Фамагуста. Союз с французами сделал турецкое наступление еще более успешным.

Тем временем, в окружении султана появился выдающийся политик и дипломат - Иосиф Нази. Этот видный деятель выражал точку зрения испанских евреев, находившихся в изгнании в Стамбуле и других городах Османской империи. Когда визирь Мехмед Соколлу настаивал на продолжении борьбы с Испанией за Северную Африку и возобновлении войны с Австрией за Венгрию, Нази высказывался за военные действия против Венеции. Он стал выступать за них еще более рьяно после 1566 года, когда турецкий султан сделал его правителем Наксоса и других островов в Эгейском море. Тем временем он создавал еврейские колонии вокруг Тивериадского озера, приглашая поселиться там евреев, изгнанных из Италии.

Хотя в североафриканских делах султан следовал своему визирю, он прислушивался также и к советам Иосифа Нази. Двадцать пятого марта 1570 года в Венеции стали известны требования о возврате Кипра. Венецианская республика - которая после Превезы избегала компрометировать себя и не входила открыто в антитурецкий союз с Испанией, чтобы не оказаться замешанной в североафриканские дела, - теперь должна была обратиться за помощью к единственному человеку, который, казалось, был способен остановить османов, - к Филиппу II. Христианская Испания откликнулась с энтузиазмом. Андалусия до этого подверглась неожиданному нападению мусульман из Северной Африки, за которым в 1565-1570 годах последовало восстание морисков. Судьба Кипра, как мы знаем, была уже предрешена: 9 февраля 1570 года пала Никосия, а 5 августа 1571-го - Фамагуста. Через четыре дня сводный брат "осторожного короля" Хуан Австрийский, победитель морисков Андалусии, высадился в Неаполе. Всего лишь месяц спустя из Мессины отплыл флот, состоявший из испанских, венецианских и папских кораблей.

На Запад стали доходить новости с Кипра, но они произвели действие, противоположное тому, которого ожидали турки: последние, как обычно, сеяли страх при помощи искусно рассчитанной жестокости. Весть о зверстве, учиненном над Маркантонио Брагадином, венецианским комендантом Фамагусты, который переносил пытки с невероятной стойкостью, скоро облетела весь христианский мир. Это приблизило событие, которого умелый дипломат Мехмед Соколлу изо всех сил пытался избежать, - союз между Испанией и Венецией.

7 октября 1571 года в заливе Патраикос произошло событие, которое было единодушно прославлено христианами - и католиками, и протестантами - как чудо. Победа над грозным флотом Улуджа Али при Лепанто была поистине блестящей. Из 230 турецких галер (у Лиги было только 208 плюс 6 галеонов) 80 было потоплено, а 130 захвачено: лишь очень немногим судам удалось вырваться из окружения. Поток панегириков, поэм, памфлетов и других сочинений, прославляющих победу, залил христианский мир.

Однако положение христиан и после Лепанто оставалось непрочным: события явно оправдывали курс императора Максимилиана II, который, несмотря на "семейный пакт" с Габсбургами, его испанскими родственниками и союзниками, не желал ввязываться в борьбу. Верный своим обещаниям, он, согласно договору, продолжал выплачивать туркам дань - как и его отец Фердинанд I. Император с умело рассчитанной жесткостью отклонил предложение изменить политику теперь, когда султан находился в трудном положении: он считал недостойным христианского правителя отступать от данного им - пусть и "неверному" - слова. Из-за турецкого давления ему приходилось идти на дальнейшие уступки протестантам: он знал, что не может позволить себе конфликта с ними теперь, когда турки прочно укрепились в Венгрии. Как говорили в то время в Германии, "Der Tiirke ist der lutheranischen Gluck" (турки - счастье для лютеран). Утверждают - возможно, с долей преувеличения, - что, если бы не турки, протестантов в XVI веке вполне могла бы ждать та же судьба, что выпала в XIII веке катарам.

Тем временем становилось все более очевидно, что из-за коренных разногласий между союзниками, результаты битвы при Лепанто не были использованы до конца. 10 февраля 1572 года Священная Лига была возобновлена; через несколько дней Пий V обратился с письмом к своей пастве, в котором новому этапу борьбы с турками явно придавались черты очередного крестового похода. Тем временем султан с неимоверной быстротой заново отстроил свой флот. Вместо того, чтобы атаковать султанские корабли на Адриатике, а затем пытаться отвоевать Кипр, как хотели бы того венецианцы, увязшие в Морее, Хуан Австрийский отвоевал в 1573 году город Тунис и занял Бизерту. Священная Лига распалась. Озлобленные и изнуренные, венецианцы разорвали союз с Испанией и заключили сепаратный мир с Селимом. Венеция была вынуждена окончательно примириться с потерей Кипра и выплатить 300 ООО дукатов. Это позволило султану сосредоточить внимание на североафриканской кампании. Когда венецианцы покинули Лигу, турки смогли изгнать испанцев из Туниса и Бизерты.

Последствия битвы при Лепанто могут показаться эфемерными, но под другим углом зрения они выглядят более долгосрочными. Сражение готовилось в атмосфере пророчеств и апокалиптических идей, причем было воскрешено кое-что из давнего учения иоахимитов. После победы эта атмосфера стала еще устойчивее. "И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд"1. Как известно, жена (mulier) из Откровения стала основой для образа Девы Марии в христианской экзегетической литературе и иконографии. Апокалиптический образ женщины, стоящей прямо на луне, напоминает о длинной череде божественных персонажей, связанных с ночью, луной или женским началом: от Артемиды/Дианы и Изиды до целого ряда "богинь-матерей" малоазиатского и семитского происхождения. Этот образ истолковывался в типично антиисламской манере, во всяком случае, начиная с XVI века. Дева попирает полумесяц, традиционный символ ислама, но в первую очередь - Османской империи. Не случайно победу при Лепанто начинают приписывать заступничеству Мадонны с четками: 7 октября, день победы в 1571 году, стал по желанию Пия V праздником Мадонны победителей и был, наконец, утвержден как праздник Девы Марии с четками Григорием XIII.

Речь не идет о том, чтобы принизить значение битвы при Лепанто: она имела немалое значение в военном плане и грандиозное - в символическом. Остается фактом, однако, то, что Кипр по-прежнему оставался турецким, а созданная в обстановке воодушевления Священная Лига, призванная противостоять турецкой угрозе, не дожила до окончания конфликта; но его результат в любом случае был неопределенным. Игра продолжалась, без победителей и проигравших. В Европе, а также в Османской империи, создавалось впечатление, что, независимо от итогов отдельных сражений, султан был атакующей стороной, а христиане робко оборонялись. Влас

1 Откровение Иоанна, 12:1. - Прим. авт.

телин Босфора по-прежнему оставался Властелином, внушающим страх.

И все же христиане гордились своими победами. В XVI- XVII веках почти на каждом батальном полотне можно видеть уланов со знаменами, украшенными отнятыми у турок полумесяцами или конскими хвостами - знаками отличия. На воздвигнутых в то время памятниках государственным деятелям и полководцам неизменно присутствуют фигуры пленных с бритыми головами, длинными косами и отвислыми усами, которые уныло бредут в цепях за колесницей победителя или сидят в кандалах у его ног.

Фронт христианской обороны - пусть он не являлся сплошным, а в христианском мире не имелось единства, - был весьма обширным. В этот период значение конфликта между христианством и исламом во многом определялось тем фактом, что театр военных действий простирался от Гибралтара и Магриба до Красного, Черного, Каспийского морей и Индийского океана. Например, султан Селим II предоставлял военную поддержку андалусийским морискам между 1568 и 1570 годами, а также советовал им вступить в союз с лютеранами; одновременно он изучал возможность прокладки канала между Волгой и Доном. Если бы турецкий флот мог переходить из Черного моря в Каспийское и обратно, угрожая северным рубежам враждебной османам Персии, последствия для мировой истории были бы колоссальными.

Конфликт начал приобретать глобальные размеры. Пий V, прекрасно осознавая масштаб событий, пристально следил за ситуацией в Португалии, побуждая португальские духовно-рыцарские ордена занять линию обороны на стыке Европы с Северной Африкой, и настоял на том, чтобы членом их считался лишь тот, кто сражался в течение по крайней мере трех лет. Между тем Испания после войны с Кипром не проявляла никакого желания втягиваться в конфликты в районе Восточного Средиземноморья, зато еще более пристально следила за событиями в Африке. В 1573 году испанцы заняли Тунис еще раз, но это приобретение оказалось непрочным и бесполезным. Менее чем через год, в июле 1574-го, турецкая армада из 230 галер и 40 000 солдат снова захватила город, на этот раз окончательно.

За этими событиями внимательно наблюдал племянник Филиппа II Испанского Себастьян, в 1557 году ставший королем Португалии. Он родился в 1554 году и занимал престол с трех лет, но в действительности страной долгое время правили регенты. В Себастьяне уживались неясные и противоречивые устремления; он растранжиривал достояние короны и строил грандиозные планы. Себастьян воспитывался в строгости иезуитами, а его кумиром был инфант Генрих Мореплаватель, который сто лет назад заложил основы морского могущества Португалии. Генрих мечтал о том, чтобы принести учение Христа в Индию; Себастьян мечтал принести его в Африку, в легендарный Тимбукту, стоящий на берегах Нигера, и дальше. Он хотел господствовать на морских путях, по которым в Европу ввозились золото и слоновая кость, и распространить христианство на Африканский континент - который, как выяснилось, по размерам был намного больше, чем сообщали античные географы.

Чтобы достичь этой цели, однако, было необходимо установить контроль над Марокко - тем же способом, каким испанцы пытались, с переменным успехом, контролировать современную территорию Алжира и Туниса: они стремились оторвать эти области от Османской империи и подавить североафриканских корсаров.

В июне 1578 года Себастьян отплыл из Лиссабона с целью завоевания Марокко, имея с собой примерно 10 000 португальских солдат, 1600 испанских и около 5000 добровольцев или наемников различных национальностей. Среди наемников были немцы, итальянцы и марокканцы - приверженцы одного из султанов, которым Себастьян намеревался заменить тогдашнего правителя Марокко, сторонника турок. Крестоносцы высадились близ Танжера и направились вглубь континента. Четвертого августа произошла битва при ал-Каср ал-Ка-бир (Алькасарквивир для европейцев), которую позднее назвали "битвой трех королей", так как в ней участвовали Себастьян и два враждующих султана.

Ни один из них не остался в живых. Погиб и сэр Томас Стукли, английский католик, командовавший папским отрядом, который первоначально предполагали направить в Ирландию, но в последнюю минуту перебросили в Лиссабон. Эта деталь говорит о том, каким сложным в то время было содержание крестоносного идеала.

Себастьян пропал без вести - его тело навсегда затерялось среди марокканских песков и камней. Отсюда родилось пророчество (позднее его подхватят Камоэнс в "Лузиа-дах" и Фернандо Пессоа), что молодой король, известный как "Сокрытый" (О Encoberto), однажды приплывет обратно и установит "Пятую империю" (пятую по счету после греческой, Римской, христианской и Британской). С установлением португальского владычества исполнится, наконец, истинное мистическое предназначение Европы.

Корсары, вероотступники и пленные

В 1580, спустя год после смерти Себастьяна и в год восшествия на португальский престол Филиппа II, другой воин такого же романтического склада, как и Стукли, французский гугенот Франсуа де ла Ну создал свои "Речения" ("Dis-cours"), один из шедевров политической и военной литературы XVI века. Ну писал их в лимбургской тюрьме, брошенный туда испанцами за его действия по защите кальвинистов во Фландрии. Он призывал к новому крестовому походу с участием всех европейских стран, уже не под эгидой Папы, и видел в нем путь к восстановлению единства христианского мира.

Европейские державы в это время изыскивали способы создать угрозу для султана в восточной части его империи. Множество путешественников, исследователей, купцов и дипломатов - и тех, кто в разной степени подходил под все эти определения, - в XVI-XVII вв. посещали Персию, пытаясь побудить персидского шаха присоединиться к "крестовому походу" против стамбульского правителя. Персы немало осложняли жизнь туркам; в то же самое время русский царь Иван IV обращал оружие против татар Золотой орды, вассалов Блистательной Порты, и против Астрахани - ключа к Центральной Азии. Если бы русские и персы объединили силы в районе между Каспийским и Аральским морями, то туркам пришлось бы на Востоке иметь дело с новым сплошным сухопутным фронтом. По этой причине османские султаны усиленно стремились устанавливать дружественные отношения, а по возможности - и заключать военные союзы с тюр-ко-монгольскими правителями обширных областей, лежащих между Мавераннахром, Тянь-Шанем и Каракорумом. Запад тоже начал присматриваться к Центральной Азии. Европейские путешественники, обладавшие и энтузиазмом, и широкими познаниями - от флорентийских купцов Джован Бат-тиста и Джироламо Веккьетти, до римлянина Пьетро дела Балле, авантюриста и автора разнообразных сочинений, - питали все одну и ту же надежду, возникшую впервые в XIII веке: надежду на мощного центральноазиатского союзника, который вцепится мертвой хваткой в средиземноморского врага и освободит христианскую Европу от страшной мусульманской угрозы.

Но не для всех турки представляли страшную угрозу. Уже было показано, как многие страны, от Франции и Англии до протестантских княжеств Германии, рассматривали их (иногда втайне) как потенциальных союзников по принципу "враг моего врага - мой друг". Вдобавок многие из обитателей Средиземноморского побережья сознавали опасность, грозящую со стороны турок или их вассалов-союзников, берберских корсаров, но считали ее наименьшим злом, или даже полагали, что могут извлечь из нее пользу. Бедняки, угнетенные и бессильные, лишенные средств и возможностей, скованные жесткой политической и институциональной структурой христианского общества, смотрели на мусульманский мир с надеждой и завистью: там, даже родившись в семье калаб-рийского рыбака или албанского горца, можно было стать монархом или адмиралом. Некоторые - обделенные при наследовании еретики, затаившие злобу неудачники, мечтатели, - даже надеялись, что мусульмане одержат верх над их неблагодарным и несправедливым христианским отечеством. В Европе каждый, кто проявлял излишнее свободомыслие в вопросах религии, оказывался на костре. С другой стороны, жестокие турки, которые сдирали с врагов кожу или сажали их на кол, позволяли сколько угодно молиться Богу Авраама в обмен на подчинение и небольшой налог. Мусульманин, взятый в плен мальтийскими или сан-стефанскими1 рыцарями во время набегов христианских корсаров на берега мусульманских стран, оказывался на галерах или томился в казематах в Ливорно или Тулоне. Христианин, захваченный во время морского сражения - если он был молод и хорош собой, или предприимчив, или имел счастье попасть к благожелательному и влиятельному хозяину, - мог быстро подняться по социальной лестнице, занять государственную должность или даже стать приближенным султана.

Прибрежным жителям, купцам, паломникам, тем, кто сражался под знаком креста, постоянно угрожал мусульманский плен. Для вызволения из рабства братьев во Христе были учреждены специальные христианские ордена, такие, как три-нитарии и мерцедарии. Из района Средиземноморья дошло множество историй о том, как мальчиков и девочек, мужчин и женщин захватывали турки или берберские корсары. Еще больше было таких случаев, о которых мы никогда не узнаем. Часто мы встречаемся с подлинными трагедиями, но есть и увлекательные истории со счастливым концом. Иногда правда оказывается поразительнее вымысла. Отдельные события, рассказанные в письменных воспоминаниях и дневниках, могут быть вымышлены, но основаны они на свидетельствах очевидцев. Таков, например, случай Андреса Лагуны, доктора из Сеговии, который был известен своими научными трудами и считается автором "Путешествия в Турцию", опубликованного в 1557 году. Книга представляет собой псевдоавтобиографию Педро де Урдималаса, взятого в плен в августе 1552 года у берегов острова Понца: вначале он был гребцом-невольником на галере, а затем рабом в Константинополе. Ему удалось освободиться, выдав себя за доктора - на помощь пришли кое-какие медицинские книги - и вылечив от болезни вначале пашу, своего хозяина, а затем саму султаншу.

Если вымышленная история могла отсылать к приключениям, более удивительным, чем плоды литературной фантазии, случалось и другое: за литературным повествованием

1 Морской орден св. Стефана был создан в 1561 г. с целью борьбы против мусульман.

скрывались подлинные события. Самым известным из рабов стал Мигель де Сервантес, взятый в плен берберскими пиратами в 1575 году во время путешествия из Неаполя в Испанию и в цепях доставленный в Алжир. Несколько раз он безуспешно пытался бежать; наконец, за него был уплачен выкуп и в 1580 году его освободили. Он оставил яркий отчет о своих приключениях в главах 39-41 "Дон Кихота", в рассказе о пленнике (cautivo). Самым необычным в приключениях пленника Мигеля де Сервантеса - позднее ему пришлось защищаться от обвинений в сделке с мусульманами: свобода в обмен на переход в ислам - были его отношения с алжирским беем, Хасаном-пашой. Бей не только не наказывал Сервантеса за его попытки побега, но все время, пока тот находился в плену, держал его рядом с собой.

Плен зачастую предшествовал вероотступничеству, но не только: между этими состояниями изначально существовало известное сродство. Четыре столетия молчания отделяют нас от тайны Мигеля и Хасана: что связывало этих двоих, мы уже никогда не узнаем. Образованный испанец знал кое-что об исламском мире Андалусии и Северной Африки, но географические рамки познаний Сервантеса были шире. В Испании были знакомы с османской историей и культурой. Именно они образуют фон пьесы "Прославленный турок" ("Е1 otomano famoso"), написанной на рубеже XVI и XVII веков Лопе де Вегой и посвященной Осману, основателю правящей в Турции династии.

Друг Сервантеса, алжирский бей, был вероотступником из Далмации; предыдущие правители Алжира, начиная от самого Барбароссы, сардинца Хасана-аги, "Корсиканца" Хасана и заканчивая калабрийцем Улуджем Али, тоже "стали турками". Многие вероотступники становились командирами флота или каид, мелкими правителями. В Алжире среди вероотступников наиболее удачливыми оказывались генуэзцы и венецианцы, но там были также калабрийцы, сицилийцы, неаполитанцы, албанцы, греки, французы и несколько евреев. До сих пор знамениты лигуриец Оста Морато, который в 1637 году стал беем Туниса и основал свою собственную династию Мурадитов, правившую в Тунисе до начала XVIII столетия, и Али "Пиччинино", венецианец по происхождению, который фактически единолично правил Алжиром в 1638- 1645 годах. И только во второй половине XVIII века вероотступников из стран Средиземноморья становится все меньше; отчасти их заменили новообращенные из числа англичан и фламандцев, которых называли "понентины".

С упадком империи роль вероотступников начала неуклонно снижаться. Но были исключения: к примеру, француз-аристократ граф Клод-Александр де Бонневаль. Он родился в 1675 году в большой семье, находился в родстве с писателем Фенелоном и дослужился во французской армии до полковника. В 1706 году он дезертировал и был приговорен французами к смертной казни, но перешел в имперскую армию и получил звание генерал-лейтенанта. Он был соратником Евгения Савойского, затем они поссорились, Бонневаля обвинили в государственной измене и заключили в крепость Шпильберг, откуда ему удалось бежать. Разочарованный отношениями внутри христианского общества, он, наконец, нашел прибежище в Стамбуле, где возглавил султанскую армию и под именем Ахмет Бонневаль-паши принимал участие в военных реформах, проводимых султаном Махмудом I. При этом он не порвал полностью со своей родиной, завязав дружбу с маркизом де Вильнёвом, посланником Людовика XV в Стамбуле.

Многие из этих средиземноморских авантюристов заслуживают краткого рассказа о себе. Орацио Патерно Кастелло, из Катании, из семьи маркиза Сан Джулиано, стал в 1783 году беглецом, после того как убил свою жену. Схваченный трипо-лийскими корсарами, он обратился в ислам, принял имя Ха-мад и стал драгоманом (переводчиком). Он поведал свою историю некоей мисс Тулли, сестре британского консула в Триполи. Другого сицилийского аристократа, князя Джован Луиджи Монкада, схватили тунисцы (которые вполне могли быть в сговоре с капитаном судна) в июле 1797 года, когда тот плыл из Палермо в Неаполь. Через несколько месяцев он снова обрел свободу, но только после того, как пообещал заплатить значительный выкуп. Однако стоило князю вернуться на Сицилию, как он отказался от своего слова, и последовало долгое судебное разбирательство. Тунисский бей обратился в королевский суд, и дело тянулось несколько десятилетий.

Естественно, через некоторое время многие вероотступники - которые подвергались обрезанию, если только им не удавалось избежать этого ритуала - возвращались в свои родные страны, и после покаяния их снова принимала церковь. Трудно определить, говоря о каждом из них в отдельности, насколько искренним было их обращение и насколько непритворным - возвращение к вере предков. Нам известны лишь немногие случаи, остальные же навеки поглотило прошлое.

К концу XVII века пиратские войны, выгодные для влиятельных групп вероотступников, сформировавшие верхние эшелоны османского общества и породившие целую систему захвата пленных и рабов с той и с другой стороны, начали постепенно затухать. Тем не менее, столетие спустя на Сицилии и Сардинии люди все еще не чувствовали себя в безопасности. В 1798 году при набеге тунисцев на остров Сан-Пьетро у берегов Сардинии в плен было взято около тысячи островитян. В 1815-1816 годах наступил новый всплеск активности мусульманских пиратов, который продолжался несколько лет, затронув южную Италию, Тоскану и оба крупных острова в Тирренском море. Священник из ордена барнабитов Феличе Ка-ронни в июне 1804 года оказался в заключении в Северной Африке; его захватили берберские пираты и отвезли в Тунис, но ему удалось вернуться домой через несколько месяцев. Положение пленных в мусульманских странах улучшилось к концу XVIII века: Моцарт не написал бы свою оперу "Похищение из сераля", а Россини - свою "Итальянку в Алжире", если бы условия содержания пленных христиан не улучшились. Правда, ни та, ни другая опера не были бы написаны, если бы христианам многие годы не грозила опасность оказаться в плену.

Упадок турецкого и североафриканского пиратства привел к тому, что рыцари-иоанниты и рыцари Святого Стефана стали меньше внимания уделять пиратским набегам и вообще морскому делу. Сократилось и число независимых христианских пиратов Средиземноморья. И первые, и вторые, и третьи были особенно активны в 1580-1610 годах. В то время необходимо было энергично отвечать на каждое нападение мусульман, а кроме того, была необходима рабская сила для галер и строительства береговых укреплений. Тюрьмы по всему Леванту и Магрибу подвергались набегам; самые знаменитые примеры - нападение на Хамамет в августе 1602 года, когда галеры рыцарей Святого Стефана захватили от четырехсот до семисот человек, и нападение на Аннабу в сентябре, которое дало около тысячи пятисот рабов и было воспето в скучнейшей поэме "Превосходный приступ" ("Вопа expugnata"), написанной в конце столетия Виченцо Пьяцца. Между 1708 и 1715 годами христианские пираты (например, ливорнские, защищенные патентами, выданными великим герцогом Тосканы) совершали набеги на берега Палестины, создавая проблемы для французской консульской службы, на которую полагался султан для "защиты" в этом районе людей с Запада (и которые в силу этого отвечали за действия всех европейцев). Пиратские корабли часто маскировались под суда, везущие паломников в Святую землю. Члены местных христианских общин оказывались в этих случаях козлами отпущения - на них вымещали свой гнев разъяренные мусульмане.

Судьбы пленных мусульман в христианских странах были в целом менее счастливыми и менее разнообразными, чем судьбы пленников-христиан в мусульманских странах. Было очень мало "вероотступников", перешедших из ислама в христианство; причиной могло быть то, что мусульмане оказывались более тверды в своих убеждениях, или то, что на пленных не сильно давили с целью обращения. Последнее влекло за собой прямую невыгоду: раба, ставшего христианином, следовало освободить. То, что немногие случаи обращения приветствовались как великие события, говорит о том, как редко это бывало. Кроме того, было полезно иметь в запасе некоторое количество рабов, чтобы обменивать их на пленных. В 1543 году Папа Павел III учредил в Риме Коллегию неофитов, которая опекала обращенных в христианство евреев и мусульман, но опекаемых было немного. Христианские источники, иногда подтверждаемые сведениями с мусульманской стороны, говорят о тайной симпатии, которую испытывали некоторые мусульмане к христианству. Поскольку, однако, в дар ал-ислам отступничество от веры было преступлением, караемым смертной казнью, такие чувства (в случаях, когда они возникали - если возникали) держались в глубокой тайне.

"Жидкий континент", как называли Средиземное море, обеспечивал бесчисленные возможности для мирных встреч и культурного обмена. То была пограничная территория, а также место торговли и в некотором смысле - область слияния культур. Многие храмы в этом регионе использовались и христианами, и мусульманами. Обе религии встречались здесь: их пути часто пересекались, но не совпадали. Такими перекрестками путей были церковь Успения в Иерусалиме, храм Рождества в Вифлееме, Святого Георгия Лиддского в Палестине, Святой Екатерины на Синае, святилище Марии близ Каира (откуда происходил знаменитый бальзам), храм Марии Путеводительницы в Шкодере в Албании и пещера Девы Марии в Лампедузе. И та и другая религия сходились в том, что и христианство и ислам ведут общее происхождение от Авраама, а мусульмане глубоко почитали Деву Марию. Но ни о каком синкретизме всерьез говорить не приходится.

Рождение исламоведения

Изобретение Гутенберга вскоре начало играть свою роль в распространении мусульманской культуры. Печатные тексты на восточных языках, однако, появились не сразу. Выходили книги об исламе, но в целом они были очень плохи - либо из-за того, что давали о нем неверное представление, либо из-за того, что содержали сплошные оскорбления в его адрес. В XV и XVI веках существовавший "культурный баланс" (по аналогии с "торговым балансом") начал менять свой знак на противоположный. До этого времени мусульмане больше знали о христианах, чем наоборот. Однако интерес, пробужденный турецким продвижением в Европу, и тот факт, что все больше европейских купцов и путешественников совершали поездки в исламские земли, начали склонять чашу весов в другую сторону. Мусульманские ученые не стремились углублять свои знания о христианстве, у христиан же происходило обратное.

С начала XVI века уже существовала литература, которую можно было определить почти как "исламоведческую". С одной стороны, она распространяла старые заблуждения, проистекавшие из средневековых дискуссий, но с другой - в центре ее внимания оказались явления, важность которых постоянно возрастала. В 1511 году теолог Жак Лефевр д'Этапль напечатал французский перевод старинного трактата Рикольдо да Монтекроче; имя автора вновь начали повторять, как и его ошибки. Этот труд способствовал распространению знаний об исламе, но знания эти были во многом недостоверными. Пшеница и плевелы росли вместе, и разделить их пока было невозможно.

В пятнадцатом веке поддержанный Николаем Кузанским Дионисий Картезианец (Ван Рейкель) создал тщательную компиляцию - трактат-диалог "Против Корана" ("Contra Alchora-num"). Он был напечатан в 1533 году, после смерти автора и примерно через восемьдесят лет после своего создания, в то время, когда турки и христиане стояли друг против друга на равнинах Венгрии. Часть мадьярской аристократии решила бросить вызов Габсбургам и принять протестантизм, таким образом вступив в союз с османами. Труд Дионисия Картезианца был посвящен брату Карла V Фердинанду, который в то время был королем Венгрии и Богемии и который двадцать лет спустя был избран императором.

В 1543 году, всего через десять лет, в Базеле, в знаменитой типографии Опорина, был напечатан латинский перевод Корана, подготовленный в середине XII века Робертом Кеттон-ским. Несмотря на то, что ему было четыреста лет, он почти не устарел. Это издание было отредактировано Теодором Бух-маном, теологом из Цюриха, известным в научных кругах под латинизированным именем Библиандер. Снабженный длинным заглавием "Полное описание жизни и учения Магомета, сарацинского князя, продиктовавшего исламский закон и Коран" ("Machumetis saracenorum principis vita ас doctrina omnis, quae et Ismaehlitarum lex et Alchoranum dicitur"), этот фолиант также содержал написанную Библиандером "Апологию" ("Apologia") и Лютеровское "Предуведомление" ("Praemoni-tio"), а также ряд других текстов, в том числе сочинения Рикольдо да Монтекроче и Николая Кузанского. В конце концов, все было собрано в один огромный фолиант, настоящий памятник рождению исламистики - "Собрание писаний против магометан" ("Sylloge scriptorium adversus mahomedanos"), изданное в Базеле между 1543 и 1550 годами. Единственной проблемой было то, что этим трудом нельзя было пользоваться в католических землях: поток оскорблений Лютера в адрес римской Церкви привел к тому, что Папа Александр VII запретил распространение книги в странах, оставшихся верными Риму.

В протестантском мире дела обстояли иначе: в Базеле было предложено перевести латинские тексты Библиандера на немецкий, чтобы сделать их доступными более широкой публике. Однако влиятельный теолог Бонифаций Амербах отсоветовал делать это: лучше не излагать неподготовленному читателю основы "нечестивой" и "еретической" религии, так как она может его заинтересовать или (что еще хуже) на него повлиять.

Средневековые тексты, переработанные Библиандером, конечно, способствовали распространению ошибочной и тенденциозной информации об исламе и цитат из Корана, неверно переведенных и неправильно понятых. Однако все больший интерес к исламскому миру и желание иметь более точную информацию (что было вызвано успехами Сулеймана и растущим значением турецких товаров для экономики Запада) привело к развитию описательной литературы намного более высокого качества. Подтверждением, например, служит то, сколько места отводит исламу вообще и Османской империи в частности Гийом Постель в своем замечательном труде "О согласии во всех землях" ("De orbis terrae concordia"), изданном в 1544 году.

Постель вернулся во Францию из своих поездок на Ближний Восток с большой коллекцией ценных арабских, сирийских и армянских рукописей. Он был профессором в Коллеж де Франс и, недолго, членом ордена иезуитов (откуда его изгнали). Кроме прочего он опубликовал трактат по сравнительному языкознанию и арабскую грамматику, с намерением использовать изложенные в них сведения для приближения своего утопического идеала: создания всемирной цивилизации и религии.

Имея свободный доступ к текстам Библиандера, Постель тем не менее полностью отверг его точку зрения, тем самым произведя настоящую революцию в методологии. В то время как до этого в ходе полемик подчеркивались различия между христианством и исламом, а все сходства или точки соприкосновения замалчивались, если не утаивались, подход Постеля был прямо противоположным. Это неизбежно заставило его поставить под вопрос качество латинских переводов Корана, которое он мог проверить сам, благодаря своим превосходным лингвистическим познаниям. Понимание текста Корана в итоге улучшилось, но возникли осложнения из-за его трактовки, и поэтому языковеды постоянно ставили под вопрос достижения Постеля.

Неудивительно, что Постель навлек на себя критику и порицание со всех сторон; образованный Анри Этьенн назвал ученого "мерзким чудовищем" (monstre execrable) из-за его "симпатии" к исламу. Кроме того, сравнения, проводимые Постелем между исламом и христианской церковью, породили набор доводов в пользу закона Пророка. Развивая свой тезис о сходстве между исламом и протестантизмом, он утверждал о существовании некоего "кальвинотуркизма" и связывает его с поиском вселенской гармонии. Одни исследователи считают, что Постеля вдохновляла работа Николая Кузанского "О согласии веры"), другие же видят в нем предтечу более поздних философов, таких, как Руссо и Кант. Символично, что именно в это время открылся Триентский собор, который, как ожидалось, должен был объявить новый крестовый поход-контрнаступление против турок-османов, а кроме того, принять решение относительно протестантской церкви: проклясть ее либо с ней примириться.

Был ли труд Постеля "прорывом" в будущее из мира, не готового еще непредвзято взглянуть на "врага креста" (inimicus crucis), или же случайным плодом необычайной эрудиции, мысли неудержимой, поразительной, но несколько маниакальной? Возможно, ни то и ни другое. При анализе контекста, в котором был создан трактат "О согласии во всех землях", возникает чувство, что Европа была уже готова сделать решительный шаг вперед в объективном понимании ислама. Постель несколько раз возвращался к вопросу о турках, например, в опубликованном в 1560 году трактате "О Турецкой Республике" ("De la Republique des Turcs").

В Испании, где идеологическая борьба с исламом была лишь одним из способов давления на насильно обращенных в христианство мусульман, морисков, кардинал Франсиско Хи-менес де Сиснерос, архиепископ Толедо и великий инквизитор Испании приказал отыскать все арабские рукописи и сжечь их на центральной площади Толедо. Однако подобные меры, видимо, оказались недостаточными, поскольку все шире распространялись антимусульманские памфлеты. Так, в Севилье в 1540 году была поставлена оперетта "Неразбериха" ("Confu-sion") некоего Хуана Андреаса, который называл себя бывшим мусульманским законоведом, но на самом деле пользовался этим, чтобы придать весомость традиционным доводам христиан. Настойчивость, с которой распространялись подобные клеветнические сочинения, доказывает, что верили им с трудом, благодаря наличию опровергавших их достоверных сведений.

Первый нелатинский (итальянский) перевод Корана был опубликован в 1547 году в Венеции, городе, возможно, более других открытом для контактов с турецким миром. Как обычно, в основе лежал латинский перевод Роберта Кеттонского, сильно сжатый и обработанный, хотя и утверждалось, что новый перевод сделан прямо с оригинала. Издатель итальянского перевода Андреа Арривабене посвятил его Габриелю Пюэтцу, барону д'Арамону, новому послу Франции при султанском дворе, который по требованию своего суверена проводил политику сближения с Блистательной Портой. Письмо-посвящение Арривабене барону д'Арамону сопровождается обычной краткой историей Аравии, описанием жизни Пророка и ислама. Содержание текста привычное: ислам - христианская ересь, месиво противоречий, учение, позволяющее половые излишества. Вновь перед нами непонимание и предрассудки. Однако рост посвященных исламу публикаций ясно указывал на интерес к нему, который рано или поздно должен был принести плоды.

Конфликт между католиками и протестантами, выражавшийся то в стремлении организовывать новые крестовые походы, то во взаимном обвинении в происламских тенденциях, на всем протяжении XVI и XVII столетий сопровождался развитием арабистики, тюркологии и исламоведения, которые в следующем столетии станут подлинными науками. Важный вклад внес и Постель своей книгой "История и размышления о происхождении, законе и костюме татар, персов, арабов, турок" опубликованной в 1560 году в Париже.

Конечно, и в книгах таких знаменитых авторов, как Гро-ций, Ботеро и Баронио, встречаются неясные места и ошибки

(возможно даже неслучайные); непросто было преодолеть давно сложившуюся полемическую традицию, и потому лишь немногие авторы писали об исламе, не пытаясь (насколько это было возможно) доказывать ложность его доктрин. Устойчивые заблуждения и недостаток информации заметны и позже, в работах таких авторов, как Блез Паскаль, который задавался вопросом о том, содержит ли Писание предсказания о появлении на земле пророка Мухаммеда (демонстрируя свое незнание споров вокруг знаменитого предсказания о "небольшом роге" из Книги Даниила), каким моральным принципам следовал Мухаммед и творил ли он когда-либо чудеса: между тем Паскаль мог узнать, хотя бы из книг Постеля, что в Коране утверждается: Пророк ничего общего не имеет с тем измерением, где происходят чудеса.

Тем временем становилось все больше настоящих специалистов-востоковедов. В 1613 году Эрпений, или Томас ван Эрпен, профессор восточных языков Лейденского университета, опубликовал арабскую грамматику; в 1639 году Эдвард Покок, профессор Оксфордского университета, написал работу "Опыт истории арабов" ("Specimen historiae Arabum"); арабист Иоганн Готтингер, преподававший вначале в Цюрихе, затем в Гейдельберге, составлял книги по грамматике, словари и антологии источников; Джибраил ас-Сихйауни (Гавриил Си-онит) был арабистом в Риме; сириец Йусуф ас-Сим'ани (Симон Ассемани) при Папе Клименте XII заведовал Ватиканской библиотекой и составил "Восточную библиотеку" ("Biblioteca Orientalis"); Ибрахим ал-Хакилани (Авраам Экке-лийский), историк и философ, создал "Синопсис основных положений" ("Synopsis propositorum"), изданный в 1641 году. В становление науки о Востоке неоценимый вклад внесли путешественники и образованные авторы дневников - например, римлянин Пьетро делла Балле. Формировалась и историография стран Востока, прежде всего входивших в орбиту Турции, что можно наблюдать по работе Джованни Сагредо "Исторические заметки об османских султанах" ("Метопе istoriche de' monarchi ottomani"), изданной в 1677 году в Вене.

Поражение турок под стенами Вены в 1683 году стало кульминацией "страха перед турками" (Tiirkenfurcht), не дававшего покоя Западу мусульманского кошмара, и началом его конца. Теперь к исламу и к истории Османской империи можно было подойти более объективно. Не было недостатка, разумеется, и в подходах эмоциональных. Многие утверждали, что победа христианских армий была знамением божьей милости, потоком хлынули сочинения, посвященные обращению неверных: считалось, что оно должно пойти быстрее, поскольку Бог наказал мусульман за дерзость. Так утверждал Тирсо Гонсалес де Санталья в своем "Руководстве к обращению магометан" ("Manuduction ad conversionem mahumeta-norum"), опубликованном в Мадриде через четыре года после победы под Веной. Отступление страха и постепенное затухание споров, веками подпитывавших полемическую литературу, способствовало появлению в конце XVII века монументального труда Лодовико Марраччи, монаха из города Лукка. Он сделал точный и полный перевод Корана на латинский язык и снабдил его непредвзятыми комментариями; и "Полный текст Корана" ("Alcorani textus universus"), и "Опровержение Корана" ("Refutatio Alcorani") были отпечатаны в Падуе в 1691 и 1698 годах соответственно.

В 1697 году, через два года после смерти автора, Бартеле-ми д'Эрбло, в Париже была издана "Восточная библиотека" ("Bibliotheque orientale") вместе с "Рассуждением" ("Discours") Антуана Галлана. Это положило начало систематическому изучению ислама.

Тюркология, которая должна была бы идти рука об руку с арабистикой и исламоведением, немного запаздывала в развитии. Но, тем не менее, она развивалась на протяжении всего восемнадцатого столетия, и в 1794 году в Риме было опубликовано замечательное исследование под названием "Начала турецкой грамматики для миссионеров Апостольской церкви в Константинополе" ("Principii della grammatica turca ad uso dei missionari apostolici a Costantinopoli"), написанное Козимо де Карбоньяно, переводчиком дипломатической миссии Неаполитанского королевства в Константинополе. Вскоре после этого работы Абрахама Гиацинта Анктиля дю Перрона положили начало изучению Персии, а труды доминиканского священника Маурицио Гарцони - изучению курдов.

ВЕК ОРУЖИЯ И ВЕК ПРОСВЕЩЕНИЯ

Закат полумесяца

?Э первой половине XVII века упадок Османской империи JL/казался еще далеким (если вообще реальным): Стамбул был столицей по-прежнему грозного, огромного по размерам государства. И тем не менее Западная Европа уже обгоняла Турцию в своем развитии, в первую очередь благодаря промышленному превосходству; Османской империи оставалось лишь пассивно наблюдать за этими переменами. Предоставленные европейцам - особенно французам, голландцам и англичанам - в большом количестве капитуляции, то есть льготы, в экономической, финансовой и таможенной сфере превратили Турцию в страну с "зависимой экономикой", и эта ситуация была необратимой. Султанская казна раздувалась за счет поступлений от капитуляций, но собственной буржуазии в империи не появлялось. В турецком обществе постоянно возрастал разрыв между богатейшей военной и земельной аристократией и все более беднеющим городским и сельским населением. Тонкой прослойки среднего класса, состоявшего из земледельцев, купцов (ограниченных в своих возможностях и лишенных соответствующих финансово-кредитных инструментов), лавочников и ремесленников, было недостаточно для создания экономики, способной конкурировать с европейскими.

Первое время, перед лицом все более настойчивого давления со стороны Европы, турецкое правительство еще пыталось овладеть современными методами производства ради обеспечения собственных потребностей, но создать экономические инструменты и технологии собственными силами ему не удалось; пришлось прибегнуть к услугам европейских торговцев, финансистов и инженеров. Чиновники, разбросанные по обширным просторам империи, становились все более алчными и недееспособными; слепая и непродуманная система сбора податей, унаследованная еще от Византии, душила любую деловую инициативу, так что подкуп чиновников становился единственным средством избежать грабительских налогов.

На рубеже XVI и XVII веков Блистательной Порте, казалось, удалось навести порядок в своих отношениях с европейскими державами. В 1580 году был заключен прочный мир с Испанией, а новая война с Австрией на Балканах завершилась в 1606 году уступкой туркам Трансильвании в обмен на их отказ от взимания дани с Венгрии. Но юный султан Мурад IV, чье правление породило было надежду на успех и процветание, неожиданно скончался в 1640 году, вскоре после победы над своим главным противником на Востоке, шахом Аббасом, победы, которая сделала его хозяином Азербайджана и Грузии.

Восточный конфликт мог обернуться для Мурада полной катастрофой, если бы европейцы предприняли попытку нового наступления. Действительно, казалось, что в Европе намечаются какие-то действия, инициатива которых исходила от французского королевства. Во втором десятилетии XVII века Ришелье, а также его секретарь и советник, монах-капуцин отец Жозеф, одобрили и отстаивали перед Папой идею крестового похода, выдвинутую Карло Гонзага, герцогом Неверским. Сам герцог, по отцовской линии являвшийся внуком княгини из рода Палеологов, последних императоров Византии, замыслил предприятие, которое должно было возвести его на трон предков. Греки Морей, страдавшие от турецкого гнета, отправили послов к этому потомку греческих императоров, заявляя о своей готовности к восстанию; Венеция была готова поддержать их. Успешный крестовый поход был необходим и недавно занявшим французский престол Бурбонам, заинтересованным в том, чтобы все забыли об их гугенотских корнях: не случайно в 1611 году кальвинист Жак Бонгар посвятил юному королю Л юдовику XIII роскошное двухтомное издание "Деяний Бога через франков", хроники первых крестовых походов.

Готовясь к новому крестовому походу, отец Жозеф написал "Туркиаду", огромную поэму из 4637 строк, и завязал активные дипломатические контакты с Ватиканом, савойским двором и с испанскими Габсбургами. Но начавшаяся Тридцатилетняя война сорвала все достигнутые договоренности. Если для Блистательной Порты европейский конфликт стал спасением, то турецко-персидская война оказалась не меньшей удачей для европейцев, которым иначе грозило турецкое нашествие. Кроме того, она же воспрепятствовала воюющим между собой европейским странам открыто или тайно заключать союз с султаном, как это часто случалось веком ранее.

С другой стороны, ни одна католическая средиземноморская держава - о прочих странах необходимо говорить особо - не могла уклониться (по крайней мере, теоретически и официально) от участия в борьбе с Турцией и берберскими пиратами. Для Папы, императора, испанского и французского королей, Венецианской республики это было реальной помехой в их политической и дипломатической активности, но одновременно и возможностью создавать трудности для своих соперников.

На деле же все стремились найти почву для договоренности и формулу мирного сосуществования. И возможно, последним действительно "пророческим" голосом, который громко и ясно говорил о главных целях крестовых походов: война против турок и обновление мира, - был голос Томмазо Кампа-неллы. Он развил эту мысль сначала в своем трактате "Об испанской монархии", написанном в 1600 году, в тюрьме неаполитанского замка Кастельнуово, а затем в "Эклоге", сочиненной в 1638 году по поводу рождения дофина Франции, которого Кампанелла превозносил как "величайшую надежду христианского мира" (orbis christianum Summa Spes). Впоследствии дофин станет Людовиком XIV, "королем-Солнце" (этот эпитет, без сомнения, понравился бы пылкому калабрий-скому монаху). Не стоит слишком отвлекаться на рекомендации Кампанеллы по борьбе с Османской империей, несмотря на их детальную разработанность и видимые проблески стратегической гениальности. В тот момент, когда Фра Том-мазо создавал свои произведения, его ни в коей мере не интересовали ни реальный расклад политических сил, ни историческая ситуация. Его предложения следовали исключительно логике обновления мира (renovatio saeculi).

Длительный период относительного затишья на Средиземном море, после заключения турецко-венецианского перемирия (1573) и турецко-испанского перемирия (1580) резко оборвался в 1645 году, после того, как турки начали мощное наступление на остров Крит, венецианскую "Кандию". Но сопротивление венецианцев, нанесших ряд тяжелых поражений армии султана, привело к бунту янычар, которые свергли султана Ибрагима I и возвели на престол десятилетнего Мехмеда IV, оказавшегося заложником интриг и борьбы придворных партий. Это был удобный момент для того, чтобы окончательно сломить могущество Османской империи, учитывая, что только что закончилась Тридцатилетняя война и Вестфальский договор, подписанный в том же самом 1648 году, предусматривал возможность присоединения к нему любого государства, кроме Турции. Таким образом, складывались предпосылки взаимотерпимости среди христиан (mutua inter christianos tole-rantia) для осуществления идеи мира между христианами (pax inter christianos), которая еще со средневековья считалась непременным условием для крестовых походов.

В 1656 году венецианская эскадра одержала памятную победу при Дарданеллах. На некоторое время все поверили, что с Османской империей уже покончено. Но новый великий визирь, албанец Мехмед Кёпрюлю, сумел навести в ней порядок, уничтожив очаги заговоров и коррупции при дворе и безжалостно призвав к порядку непослушных янычар. Он твердой рукой проводил политику, направленную на оздоровление налоговой системы, и добился перелома в войне с Венецией, отвоевав у нее острова Лемнос и Тенедо. Сын великого визиря Ахмед, унаследовав должность отца, продолжил его дело.

Тем временем турецкое правительство объявило низложенным своего вассала, князя Трансильвании, Георгия II (Дьердя) Ракоци, назначив на его место более приемлемую для Турции фигуру. Ракоци отказался уйти; последовало наступление турецких войск под командованием паши города Буды, после чего венгры были вынуждены обратиться за помощью к венскому двору, от которого они ждали поддержки в трансильванском вопросе. Император Леопольд I послал туда армию, которая, однако, была почти полностью уничтожена; в ходе контрнаступления турки опрокинули австрийские войска, оттеснив их в северо-западную часть Венгрии. Когда в сентябре 1663 года турки подошли к Пресбургу, уже сама Вена оказалась в опасности и император обратился за помощью ко всему христианскому миру.

На сей раз не смог уклониться даже король-Солнце, который постоянно напоминал о заслугах Франции в крестовых походах, но в международных делах принимал сторону Турции. К австрийской армии присоединился крупный французский экспедиционный корпус, и 1 августа 1664 года объединенное христианское войско под командованием австрийского фельдмаршала графа Раймунда ди Монтекукколи в сражении при Сен-Готарде на реке Рааб разбило полчища великого визиря.

Успех великой победы был отчасти сведен на нет заключенным в Вашваре двадцатилетним перемирием, благодаря которому турки не только сохранили все свои завоевания, сделанные до 1660 года, но и получили возможность с новыми силами возобновить борьбу за Крит, которая завершилась в 1669 году его захватом.

Поражение в войне за Крит, казалось, перечеркнуло успех победы при Сен-Готарде. В привычной уже обстановке, когда обе стороны с переменным успехом вели борьбу на Балканах и в восточном Средиземноморье, могло показаться, что относительное равновесие складывается под влиянием не истинного соотношения сил, а идеологических факторов и активности дипломатов. На деле же австрийский император проявлял чрезмерную мягкость в отношении Блистательной Порты (что вызвало много резкой критики в его адрес). Не за горами был новый политический кризис, связанный на сей раз с борьбой за "испанское наследство". Идиллии в австро-французских отношениях, возникшей под знаком крестовых походов и победы при Сен-Готарде, не суждено было продлиться долго.

Последний Великий Страх

Новый кризис, вызвавший возобновление военных действий, явился следствием турецкой военной кампании против Польши. В июле-сентябре 1683 года войска под командованием Великого визиря Кара Мустафы осадили Вену. В то же самое время войска Короля-Солнце, на основании решения его присоединительных палат, аннексировали Эльзас, Лотарингию, Саарскую область, Люксембург и захватили принадлежавшие Испании Нидерланды. В результате Людовик XIV, даже несмотря на отчаянные призывы Папы римского, отказался предоставить какую бы то ни было помощь городу на Дунае, осажденному мусульманами.

Осада Вены не входила в планы султана Мехмеда IV: его отговаривали от нее и крымский хан, и паша Буды - военные действия против столицы австрийских Габсбургов могли вызвать ответную реакцию всего христианского мира. Кара Мустафа же имел неосторожность поддаться на уговоры про-турецки настроенной венгерской аристократии, прельщенный, вне всякого сомнения, перспективой легкой победы или богатой добычи. С другой стороны, даже располагая пятидесятитысячным войском, командующий имперскими войсками Карл Лотарингский не решался противостоять противнику без подкреплений, которые должны были подойти из Германии и Польши.

Но героическое сопротивление осажденных, умелое командование Рюдигера фон Штаремберга и пылкие проповеди монаха-капуцина Марко д'Авиано позволили герцогу Лотаринг-скому и королю Польши Яну Собескому во главе объединенного войска поляков, саксонцев и баварцев пройти через венский лес и 12 сентября разгромить противника в битве при Каленберге. Крылатые панцирные гусары Собеского в тот день предстали ангелами мщения, посланными избавить город. "Fuit homo missus a Deo cui nomen erat Johannes" ("Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн" - Евангелие от Иоанна, 1:6) - этими словами короля Польши восхваляли в гимне Те Deum ("Тебя, Бога, хвалим"), который в его честь пели во всех церквях католического мира.

Разгром был полным и сокрушительным. Визирь бежал с поля боя, оставив победителям богатейшую добычу; чуть позже, когда он стал лагерем близ Белграда, янычары задушили его при помощи шелкового шнурка, специально присланного султаном.

За неожиданным успехом под Веной, вызвавшим восторг и воодушевление всего христианского мира, сразу же последовало наступление, которое заставило Мехмеда IV отречься от престола. Новый султан, Сулейман II, под натиском имперских, русских и венецианских войск был вынужден отступить на всех фронтах, от Азовского моря до Балкан и Эгейского моря. Именно тогда, в сентябре 1687 года, от попадания венецианских ядер взлетел на воздух афинский Парфенон, который турки превратили в пороховой склад. И только возобновление военных действий между Леопольдом I и Людовиком XIV помешало поставить Османскую империю на колени - может быть, уже окончательно. Султан понял, что дальше тянуть нельзя: надо вести переговоры о длительном перемирии, которое на деле означало для него поражение. По условиям заключенного 26 января 1699 года на 25 лет Карло-вицкого договора, к империи Габсбургов отходили вся Венгрия (кроме Баната), Трансильвания, Хорватия и Славония. Венеции досталась Морея и большая часть Далмации, Польше - Подолье.

В это время уже намечался исторический поворот. Рядом с тремя великими империями (двумя мусульманскими - турецкой и персидской, и одной христианской - австрийской), на евразийскую арену выходила еще одна, четвертая, не скрывавшая своих амбиций. То была московская держава Романовых, которую интересовали области, прилегающие к Черному и Каспийскому морям, Кавказ, а также Средняя Азия и район Средиземного моря, выйти к которому в Москве рассчитывали двумя путями: морским - через Дарданеллы, и сухопутным - через Балканы. С этой целью Россия разыгрывала различные карты. По отношению к славянским народам она представала защитницей их от турецкой угрозы и немецкого господства; в отношении православных христиан - законной наследницей Византии и хранительницей восточной христианской духовности в условиях османской тирании и экспансии католического Рима. С этим был связан также большой интерес Москвы к Иерусалиму и Святой земле: цари Всея Руси постепенно давали понять турецким султанам, что их следует воспринимать как полноправных наследников константинопольских василевсов и, следовательно, как защитников православного населения на этих территориях (миллет). Власть внутри православной общины принадлежала греческим священнослужителям- подданным Блистательной Порты, а население состояло в основном из верующих арабского происхождения. Все это породило сложную систему "трехсторонних" противостояний и союзов: австрийцы, русские и турки на Балканах; турки, русские и персы на Кавказе; французы, русские и турки в Стамбуле и Иерусалиме, где претензии России нарушали старую традицию, согласно которой Франция считалась покровительницей христиан на всем Востоке.

Царь Петр не захотел присоединиться к Карловицким соглашениям, и только в 1700 году признание прав России на крепость Азов убедило его на время отказаться от роли защитника православной церкви на Балканах. Однако через несколько лет война вспыхнула снова вследствие целого ряда перекрестных провокаций: с одной стороны, русский царь не переставал подстрекать православных на Балканах к выступлениям, с другой стороны, заклятый враг царя, шведский король Карл XII, который после поражения под Полтавой в 1709 году укрылся в Турции и стремился к реваншу, постоянно побуждал султана реагировать на русскую угрозу. Престарелый французский король, со своей стороны, старательно раздувал полупогасшее пламя. Военные действия обернулись поражением для Петра: его войска были окружены на берегах Прута, и ему пришлось согласиться на унизительный мир, с выплатой огромной денежной суммы и уступкой Азовской крепости.

После победы над русскими турки снова поверили в свои силы; результатом явилась новая война с Венецией. Теперь турки нацелились на остров Корфу, который Венеция, благодаря его мощнейшим фортификационным сооружениям (ingens opus Corcyrae - "мощные укрепления Керкиры"), считался ключом к Адриатическому морю. Оборонительная система Корфу была центральным звеном всей обороны Венецианской республики на Востоке. Но война привела к завоеванию турками Коринфского полуострова и захвату укреплений, которые после 1669 года Венеция еще сохраняла на острове Крит. Столетием позже Байрон посвятил этим событиям свою длинную и путаную поэму "Осада Коринфа".

Вступление в войну Австрийской империи коренным образом изменило ход событий: 5 августа 1716 года в сражении при Петервардене принц Евгений Савойский разбил численно превосходившие его армию турецкие войска. Это была одна из важнейших битв в мировой истории. Путь на Белград был снова открыт, и уже через год город был занят имперскими войсками. Пожаревацкий мирный договор (1718) официально закрепил победы союзников. Венецианскому льву пришлось выпустить из своих когтей Морею и греческие острова, зато австрийскому орлу достались Банат, часть Старой Сербии с ее исторической столицей и Малая Валахия.

Тем не менее игра еще не была окончена. Блистательная Порта прекрасно понимала, что христианские державы, двигавшие свои фигуры на балкано-адриатической шахматной доске, рано или поздно столкнутся между собой, и из взаимного соперничества австрийцев, русских и венецианцев можно будет извлечь немалую выгоду. Тем временем Россия проявляла все больший интерес к своим кавказским границам, что неизбежно вело ее к столкновению с персидским шахом, еще одним постоянным противником султана. В 1722-1723 годах русские предприняли экспедицию на Кавказ, которая вызвала волнения среди армян в горных областях Карабах и Сивник и подтолкнула их к восстанию во главе с Давидом Беком; это выступление было жестоко подавлено. В 1725-1727 годах военно-дипломатическое урегулирование между Турцией и Россией привело к почти полному подчинению турками Закавказья, но тремя годами позже персам удалось свести на нет турецкие достижения.

В 1730 году, накануне очередного похода в Персию, обозленные задержкой жалованья янычары снова взбунтовались и возвели на престол султана Махмуда I, который в течение своего царствования, разумеется, аккуратно выплачивал войскам жалованье. Но султан не ограничился этим и приступил к реформам. Он пытался организовать постоянную защиту границ империи: строил крепости, ставил на границах постоянные гарнизоны. Кроме этого, он прибег к услугам талантливого и знающего Бонневаля (Ахмед Хумбараджи-паши), который в 1734 году основал в Стамбуле Инженерную школу для подготовки артиллеристов на современном уровне. Это позволило избавиться впредь от услуг иностранцев, в том числе перебежчиков из европейских стран. Пятью годами ранее, в 1729 году, в Стамбуле была открыта типография и вышла первая печатная книга на турецком языке. Однако семена упали на неподготовленную почву. Действительно, ни артиллерийская школа, ни типография не смогли долго противостоять защитникам мусульманских традиций, которые в первый момент ограничились лишь запретом на печатание Корана (из типографии могли выходить только светские книги), а затем добились ликвидации обоих прогрессивных начинаний. С другой стороны, все те же враждебно настроенные янычары помешали Бон-невалю довести до конца военные реформы, распространить их на все виды вооруженных сил. Как бы то ни было, благодаря дружбе Бонневаля с французским послом в Стамбуле маркизом Вильнёвом, французско-турецкое дипломатическое и военное сотрудничество значительно расширилось. Но в великолепном Стамбуле уже наступал закат "эпохи тюльпанов" (Lale Devri): близилась эра многочисленных реформаторских попыток, для которых был необходим длительный мир. Это привело к заключению в 1733 году "вечного" мира.

Тем не менее, вновь вспыхнувшая война Турции с Россией и Австрией явилась результатом объективно сложившейся ситуации, а не французских интриг. Турки были обеспокоены политикой России в Польше, в связи с войной за польский престол, русские же снова нацелились на Азов и Крым. Заключенное в 1726 году соглашение обязывало императора Карла VI, который тем временем потерпел ряд военных неудач в Италии и в Германии, выступать на стороне России. Но реформы Бонневаля, явно принесли свои плоды: в 1737-1739 годах Австрия и Россия понесли несколько поражений и вынуждены были подписать Белградский договор, Белград возвращался туркам, а на Балканах восстанавливалось положение, существовавшее до подписания Пожаревацкого мира; за Австрией остался только Банат. Россия сохранила Азов, но обязалась снести его укрепления, и всем ее судам, включая торговые, воспрещалось плавание по Черному морю.

Во время мирных переговоров султан постоянно пользовался поддержкой французского правительства и такого великолепного дипломата, как маркиз Вильнёв. Вознаграждая Францию за посредничество, Блистательная Порта в 1740 году возобновила действие капитуляций (особых льгот) в отношении Иерусалима: отныне из временных они превращались в постоянные. Султан Махмуд I, выступая также и от имени своих преемников, впервые зафиксировал турецкие обязательства в полноценном дипломатическом договоре. В частности, он гарантировал, что "франкские" священнослужители, обосновавшиеся в Святом Городе и его окрестностях, больше не будут терпеть притеснений, и что христиане могут беспрепятственно ремонтировать культовые здания, если соответствующие запросы будут исходить непосредственно от посла Франции.

Но как бы то ни было, грандиозный дипломатический триумф в Белграде оказался последним проявлением турецкого могущества. Прогрессивные реформы были прерваны, в том числе из-за яростных возражений мусульманских юристов и богословов. В то же время политическая ситуация в центральной Европе давала заинтересованным державам все новые поводы для агрессии против Турции.

В 1768 году крупные волнения в Польше, вызванные русским вмешательством в польские дела, заставили Екатерину II послать войска в эту многострадальную страну. Многие польские повстанцы, которых направляла и поддерживала Франция, искали спасения в турецких землях, где, будучи верными католиками, они вновь находили поддержку и защиту короля Франции; русские войска без малейших колебаний преследовали их и на турецкой территории.

Это и явилось поводом к войне - хотя, возможно, и непреднамеренным, - со стороны российского правительства. Как обычно, Франция продолжала подливать масло в огонь оскорбленной турецкой гордости; вспыхнувшая война только подтвердила, что передовые реформы Бонневаля еще не успели пустить корни. Хотя у турок имелось великолепное шестидесятитысячное войско (не считая конницы союзников-татар), они потерпели поражение, а их флот на Черном море был уничтожен. В то время как русские войска, вторгшись в Молдавию и Валахию, встречались как освободители православным населением (но не боярами - вассалами Порты), агенты императрицы колесили по Греции, подталкивая и там христиан к выступлению. Война продолжалась, несмотря на предложение посредничества со стороны прусского короля Фридриха II, - который, встревоженный слишком большими успехами русских, в 1772 году организовал первый раздел Польши, - и прекратилась только из-за того, что Екатерину обеспокоил начавшийся пугачевский бунт.

Кючук-Кайнарджийский мирный договор, подписанный 21 июля 1774 года, закреплял победу России: ей пришлось очистить Молдавию, Валахию и Бессарабию, зато она окончательно приобретала Азов и все земли между Днепром и Бугом, получила для своих судов право на плавание по Черному и Средиземному морям и добилась от Порты признания автономии Крымского ханства и дунайских княжеств: то был первый шаг на пути их вхождения в сферу русского влияния. Но было и нечто большее: впервые страна-победительница вмешалась в дела политического и государственного устройства побежденной страны, заставив султана взять на себя обязательство осуществить реформы, направленные на "модернизацию" и "европеизацию".

Кроме этого, Россия получила разрешение на строительство православной церкви в Стамбуле, в квартале Галата. Императрица также признавалась защитницей христианского населения на всей территории Османской империи: этот титул исторически принадлежал, по крайней мере начиная с XVI века, королю Франции.

Религиозно-правовой аспект договора являлся намного более важным, чем это может показаться на первый взгляд. Императрица была прекрасно осведомлена о том, насколько сильны и престижны позиции, занимаемые Францией в Святой Земле, и теперь намеревалась играть в Турции ту же роль в отношении православных, что французский король играл в отношении католиков. По этому же договору она получала право говорить от имени православных греков, проживавших на островах Эгейского моря, и от имени православных христиан Молдавии и Валахии. Другие статьи этого договора, хотя и в сильно завуалированной форме, распространяли на Россию те же привилегии, которые капитуляции признавали за Францией и Англией: российская самодержица становилась покровительницей православных на всем Ближнем Востоке. Под предлогом защиты христиан в Святой Земле, началось соперничество между Россией и Францией (между католиками и православными) за господство над христианскими общинами в почти обезлюдевшем, разрушенном Иерусалиме, которые влачили жалкое существование. Русско-турецкие протоколы явно противоречили другим соглашениям, заключенным ранее султаном и его предшественниками, особенно с Францией. Совершенно очевидно, что эту "ошибку" обе стороны допустили намеренно, хотя и с разными целями. Для России было важно нарушить монополию западных держав; Турция же была заинтересована сделать все возможное, чтобы спровоцировать среди европейцев вражду и вызвать конфликт между ними.

Так или иначе, мечта Екатерины II создать империю, которая простиралась бы от Балтики до Средиземного моря и от Греции до Каспия, уже начала осуществляться во всех отношениях - политическом, военном и религиозном. Для этого, однако, нужно было договориться по крайней мере с Австрией, союзником-соперником в экспансии на Балканах, и разыгрывать одновременно две карты: славянского единства и свободы для православной веры. В 1780 году Екатерина II встретилась с австрийским императором Иосифом II. За этим последовал договор 1781 года, который, в сущности, уже был проектом раздела турецкой империи - проектом совершенно иного масштаба, чем раздел Польши. Россия присоединяла Крым и северный берег Дуная, создавая под своей эгидой независимую Дакию, границы которой еще не были точно определены; правителем ее предполагалось сделать фаворита императрицы князя Потемкина. Австрия получала Боснию, Сербию и часть Далмации; Венеция возвращала себе Кипр и Морею. А если бы удалось изгнать султана из Стамбула, то город снова стал бы Вторым Римом - Константинополем, и возродившейся византийской империей правил бы внук царицы Третьего Рима, князь Константин (имя, выбранное с умыслом). Между тем, готовя почву для новой войны, русские вели тайные переговоры с крымскими татарами и старались усилить свое влияние в Грузии.

План Екатерины не был настолько уж безрассудным. Если бы он удался, а он мог удаться, это коренным образом и, может быть, надолго изменило бы расстановку сил в Европе. Непредсказуемо на сей раз повел себя султан Абдул-Хамид I, который в 1787 году начал настоящую превентивную кампанию против России, которая застала императрицу врасплох: ее войска были не готовы к войне. Позорный Кючук-Кайнар-джийский мир, ущемивший турецкую гордость, и понимание того, что вооруженные силы Турции неспособны к современной войне из-за ее технологического и производственно-экономического отставания от Европы, вновь сделали актуальными те идеи, которые противники Бонневаля и сторонники мусульманских традиций похоронили в сороковые годы. Как ни парадоксально, но русские требования насчет перемен в общественном и государственном устройстве Турции - ненавистные для турок, так как они были навязаны "неверными" в рамках грабительского мирного договора, - на деле стали основой для возрождения империи. Симптомом и даже символом этого возрождения стала вновь открывшаяся типография, где печатались книги на турецком языке. Султан, благожелательно относившийся к реформам, приказал снова открыть основанную Бонневалем артиллерийскую школу, на сей раз под руководством барона де Тотта; одновременно во Франции закупались новые пушки, а французские инженеры Ле Руа и Дюире восстанавливали и модернизировали военно-морской флот.

Новый турецкий флот и плохая погода объединились, нанеся поражение русской эскадре на Черном море, а войска императора Иосифа, который в соответствии с договором 1781 года пришел на помощь императрице, были разбиты в

Сербии. Турки вновь захватили Банат, и после нескольких тяжелых и безрезультатных военных кампаний новый император Леопольд I был вынужден пойти на сепаратный мир (1791). Оставшись одни, русские, в свою очередь, через несколько месяцев подписали Ясский мир, получив, по крайней мере, Бессарабию - часть Молдавии, расположенную на западном берегу Днестра. "Философы", уже предрекавшие скорый и неизбежный конец османского деспотизма и, следовательно, мусульманского "фанатизма", на сей раз ошиблись. К тому же Франция и Англия, со своей стороны, были против исчезновения Османской империи; их не устраивало то, что на смену ей придет могущественная российская держава, которая контролировала бы Проливы и все Восточное Средиземноморье, господствуя надо всем православным миром и регулируя с выгодой для себя экономику и торговлю в районе Черного моря, на Балканах и на венецианских островах.

Народы и их верования во всех этих расчетах и сложных политических, дипломатических и военных маневрах не учитывались. Население территорий от Дуная до Крыма было вовлечено в постоянное перекраивание границ, выступая лишь в качестве предмета спора. Православные народы, сознавали они это или нет, рассматривались лишь как предлог для осуществления имперской политики России; мусульмане же, казалось, не существовали для европейцев, считавших их последователями "фанатической" веры, которая неминуемо должна была исчезнуть под неодолимым напором прогресса и разума.

Казалось, дела именно так и обстоят. В действительности же все оказалось иначе.

Турецкие мотивы

"Как думаешь, доберутся ли в этом году турки до Италии?" Это реплика из комедии Макиавелли "Мандрагора". В 1814 году Джоаккино Россини сочинил комическую оперу "Турок в Италии", название которой явно позаимствовано из Макиавелли. Между первым и вторым "турком в Италии", однако, имеется промежуток в три века - и каких: шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый! В течение этих трех столетий страх перед турками (Tiirkenfurcht) и турецкий вопрос (Tiirkrnfrage) были фоном всех событий в районе Средиземноморья, которые происходили под грозной тенью полумесяца: свидетельство этому - многочисленные сторожевые башни, разбросанные по всему побережью от Испании до островов Эгейского моря. Берега Азии и Африки, от Фракии до Марокко, также были усеяны сторожевыми башнями: это говорит о том, что европейцы отвечали на нападения мусульман из Турции и Северной Африки по принципу "око за око". Последователи пророка, томившиеся в подземельях Ливорно, претерпевали те же мучения, что и христиане, томившиеся в подземельях Алжира.

Принято считать, что на рубеже Средневековья и Нового времени мусульмане Турции и Пиратского берега нападали, а христиане оборонялись. Почему же в таком случае турки с их тюрбанами и расшитыми рукавами превратились из героев трагедий в персонажей европейских комических опер времен Моцарта? В "Волшебной флейте" Моцарта мы видим мавра Моностатоса, в опере "Так поступают все женщины" псевдотурки носят роскошные усы, "гордость мужчины, плюмаж любви". Вспомним и типичного "левантийского" персонажа - ра-гузинца из исторического романа Риккардо Баккелли "Мельница на По" (1938-1940), который утверждает, играя словами, что он "полный турок в своем собственном доме".

Трудно определить, является ли так называемый ориентализм частью более широкого понятия - экзотизма, своеобразным его ответвлением, или же речь идет о двух явлениях, которые развивались параллельно. Как мы уже видели, средневековая Европа интересовалась мусульманским миром. Первое проявление этого интереса - "Легенда о Мухаммеде"; следующий этап - переводы Корана и фантастические сочинения о мире "неверных", изображаемых как "язычники" и связываемых с чудесами и волшебством таинственной Азии; и, наконец, начиная с позднего средневековья, появляются дневники купцов, дипломатов и паломников, зачастую полные точных и реалистичных подробностей. Рабы и товары, получаемые из восточных стран, тоже стимулировали интерес к Востоку, с течением времени все больше отмеченный осведомленностью и явной симпатией. Страны ислама неустранимо присутствовали в глубине сознания европейцев, подпитывая их воображение. Рабы и слуги из Азии и Северной Африки, попадавшие в средиземноморские города в XIII- XVI веках, татары, жившие в России и Польше, индийцы и обитатели Зондских островов, привезенные в Англию и Голландию, - все они рассказывали младенцам и детям постарше разные истории, рисовали им жизнь заморских стран. Фантазии европейцев были полны ковров-самолетов и ламп Аладдина (пусть даже выступавших под другими именами) задолго до того, как Галлан приспособил "Тысячу и одну ночь" для ушей, больше привыкших к "Сказкам" Перро, и до того как Ирвинг и Доре перевели дворцы, сады и фонтаны Гранады в слова и изображения, которые способно было воспринять западное сознание.

В средние века для европейцев ислам олицетворяли "арабы", "мавры" - иными словами, обитатели Африки; в XIII- XVI веках они (а также татары) все чаще и чаще выводятся в произведениях искусства, особенно в таких сценах, как путешествие волхвов в Вифлеем: это излюбленный сюжет живописцев "осени" средневековья, тяготевших к экзотизму. В пятнадцатом веке такие сцены часто включают турок в огромных тюрбанах и свободных одеяниях, страшных янычар в белых головных уборах. Это особенно свойственно живописцам северо-восточной Италии, например, Мантенье и Карпаччо. Много важных примеров такого рода можно обнаружить в позднеготической живописи и миниатюрах Франции, Испании, Германии и северной Италии.

Все чаще к европейским дворам прибывали "восточные" послы (настоящие или мнимые), вскоре став персонажами площадных представлений. Такие зрелища устраивались, например, в 1439 году, во время Флорентийского собора, а затем при понтификате Пия II; они стали популярны и способствовали развитию вкуса к экзотике в итальянском обществе того времени, которому, также как испанскому (хотя и по другим причинам), уже было свойственно неплохое знакомство с азиатским и североафриканским миром. Эти восточные гости зачастую были самозванцами, которым удавалось вытянуть небольшие денежные суммы у Папы или местного правителя, добиться пышного приема и выпросить себе подарки, после чего они исчезали со своей добычей. Тяга к таким зрелищам отражена в десятках драматических и живописных произведений эпохи Возрождения.

На этих ранних картинах мусульманские костюмы и постройки изображались неточно, и так же неточно выглядят исламские обычаи и образ мыслей в записях купцов, паломников, проповедников и риторов - несмотря на то, что, как мы видели, из уст в уста передавалось множество сведений о Востоке. Понятно, что самая точная (хоть и не всегда самая доступная) информация шла из христианских стран, больше всего открытых для контактов с "неверными"; в средние века это были Испания, Сицилия, прибрежные города Италии, а с XV по XVII век - Венеция, через которую узнавали о турках (к этому времени арабский мир уже пришел в упадок, а Персия казалась еще очень далекой).

Венеция имела особенно оживленные и тесные связи вначале с египетскими и сирийскими арабами, затем долгое время с турками и персами. Для венецианской аристократической молодежи участие в левантийских делах было возможностью набраться знаний в области экономики и финансов, отчасти политики, являясь одновременно и языковой школой.

Хотя купцы с Запада могли свободно путешествовать по дар ал-исламу, мусульманских купцов не пускали на территорию "неверных" - в дар ал-харб - до XVI века, но даже тогда передвижение их было сопряжено с ограничениями, и, как следствие, такие поездки приносили мало выгоды. В одном латинском стихотворении XI века, посвященном Матильде, маркграфине Каносской, монах Донизон сообщает о том, что в пизанском порту можно видеть темнокожих африканцев. Нам, однако, неизвестно, описывает ли это известие (помещенное в качестве встречного обвинения, для доказательства того, что пизанцы - плохие христиане) единичный факт или обычную для тех лет ситуацию. В любом случае, мусульманские посольства в Европу - среди которых известность получили посольства из Багдада и Испании во времена Карла Великого - были редки: скорее исключение, чем правило. И только в начале XVI века было окончательно признано, что Османская империя является наследницей Византии и что турок, безусловно, следует считать торговыми и дипломатическими партнерами. Теперь персидские и турецкие послы чаще принимались при европейских дворах, возбуждая огромное любопытство в определенных кругах общества.

Турецкие купцы появляются в Венеции только после 1514 года; затем, после мирного договора 1573 года, был открыт первый торговый двор для представителей "турецкой нации" - Fondaco dei Turchi. Устройство торгового представительства неверных, которые, приезжая в Венецию, становились, таким образом, коммерческими партнерами и почетными гостями венецианцев, оставаясь в то же время "историческими врагами", не обошлось без трудностей и споров. И отчасти благодаря этому вплоть до XVII и начала XVIII века Венеция играла двойственную роль, являясь тем местом, откуда сведения о Турции поступали в Европу, а информация о европейских делах передавалась османскому двору. Правительство Венеции не раз вмешивалось в эту шпионскую активность, поощряло ее, внедряло собственных агентов и иногда относилось к шпионажу как к одному из многочисленных предметов венецианского импорта и экспорта. В 1621 году Fondaco dei Turchi на берегу канала Риальто стал слишком тесен, и был одобрен проект нового двора, крупнее по размерам, где разместились бы купцы-мусульмане из многих стран, в том числе персы; отдельное помещение было предусмотрено даже для армян.

Как следствие, в Венеции XV века знания об исламском мире стали качественно лучше. Донато да Лецце, состоявший в родстве с семейством Дзен, которое вело обширные дела со Стамбулом, составил "Турецкую историю", охватывающую XIV и XV века. Маркантонио Сабеллико, занимавшийся историей самой Венеции, проявлял особый интерес к османским делам; принимая во внимание политическую обстановку, это было вполне объяснимо. Немного позже, в 1516 году, Джован Бат-тиста Эгнацио обратился к турецким делам в своем трактате

"О цезарях" ("De Caesaribus"), а Джовио в 1531 году напечатал свой "Комментарий по поводу турецких дел". Труд Анд-реа Камбини "Происхождение турок и Османской империи" неоднократно издавался в 1528-1541 годах. Назовем также сочинение Бенедетто Рамберто "О турецких делах". Наконец, Никколо Дзен в своем труде "Обо всем арабском" попытался дать всесторонний обзор исламской религии и культуры, чем заслужил упоминания в "Истории турок и Турецкой империи" Франческо Сансовино. Таков культурный фон, на котором следует рассматривать перевод Корана, изданный в 1547 году в Венеции Андреа Арривабене; за четыре года до того Библи-андер завершил свою грандиозную систематизаторскую работу, увенчанную его трактатом об исламе (Базель, 1543).

Все более частое появление в Венеции настоящих послов, особенно турецких, усилило общий интерес к мусульманам, а отчасти и симпатии к ним. Естественно, говорилось, будто послы прибыли, чтобы "шпионить"; депеши, посылаемые турецкими дипломатами в Блистательную Порту, скоро прославились благодаря содержащейся в них смеси из точных наблюдений, предрассудков и заблуждений. Тем не менее, представителям султана устраивали роскошные приемы: город украшался, дипломатам показывали главные достопримечательности, оказывали им максимум внимания. Но были и причины для беспокойства; в 1594 году Авогадори де Комун (орган, призванный следить за порядком) строго наказывал каждого, кто досаждал почетным гостям.

Затем настало время великих посольств. В 1665 году Кара Мехмет-паша совершил визит в Вену со свитой в сто пятьдесят человек, а в конце 1669 года Людовик XIV принял Сулей-мана-агу. Этот визит, однако, оказался унижением для короля. Сулейман, который пользовался огромным успехом в аристократических салонах, не соизволил проинформировать короля о трениях, возникших между Стамбулом и Версалем (незадолго до этого французский посол был посажен в тюрьму, а затем выслан). В своих "Воспоминаниях" шевалье д'Арвьё, хорошо сведущий в турецких делах, рассказывает, что монарх велел ему помогать Мольеру и Люлли в создании театрального произведения, где будут представлены костюмы и обычаи новых гостей короля. Результатом стала комедия "Мещанин во дворянстве", с успехом поставленная 14 октября 1670 года в Шамборском замке. Помимо всего прочего, в ней содержалась забавная сцена, где Журдену, мещанину, жалуют дворянство и (несуществующий) турецкий титул мамамуши, в то время как муфтии и вращающиеся дервиши поют на лингва-франка, похожем на итальянский: "Mehmetta per Guirdina / me pregar sera e mattina / voler fare un Paladina / con galera e brigantine / per defender Palestina /... dara, dara, dara ... bastonara bastonara" ("Магомета господина / Я просить за Джиурдина / Его сделать паладина / Дать ему алебардина / И отправить Палестина [...] Ха-ла-ба, ба-ла-шу, ба-ла-ба, ба-ла-да"1). Через сто сорок три года, в россиниевской опере "Итальянка в Алжире", впервые поставленной в 1813 году- дата, важная уже сама по себе, так как совпадает с возобновлением активности берберских пиратов, - Мустафе-бею жалуют звание паппа-тачи: несомненная отсылка к Мольеру.

Звучали - пожалуй, более внушительно, - и другие голоса: турки, вообще мусульмане, в этом случае виделись притягательными, загадочными и полными достоинства. У Корнеля в "Сиде", написанном в 1636 году и вдохновленном драмой Ги-льена де Кастро "Подвиги Сида", опубликованной менее чем за двадцать лет до того, мавры изображены благородными и великодушными врагами. В 1637 году Далибре создал трагикомедию "Солиман", и Мере изобразил на сцене страшную смерть Мустафы, второго сына Сулеймана Великолепного, убитого отцом по наущению султанши Роксаланы. В 1672 году великий Расин, до того заимствовавший сюжеты из античности, создал произведение, которое сам называл смелым и современным. То было трагическое и страстное повествование о событии, происшедшем в 1635 году в Стамбуле в султанском серале: Расин натолкнулся на известие о нем в донесениях графа Сези, французского посла в Стамбуле. Речь шла об убийстве Мурадом IV своего брата Баязида, в соответствии с неумолимым османским законом о наследовании; с ним сплеталась история о несчастной любви, попранной чести и предательстве. После Расина

Пер. Н. М. Любимова.

западное представление о серале уже никогда не было прежним. С "Баязета" ведет начало образ гарема как места, где царствуют наслаждение и смерть, на который отчасти накладывалось старое представление о мусульманском Востоке как о бурном, жестоком, чувственном мире.

Но представления европейцев о Востоке имели не только "романтическую" составляющую, если употребить термин, возникший позднее; они включали в себя также вполне практические соображения. Жан-Батист Кольбер - который в 1660-е годы поддерживал идею создания "Французской компании Китая, Индии и Леванта", - энергично содействовал преподаванию и изучению восточных языков в Королевском коллеже, служившем опорой французской политики колониализма и меркантилизма. В 1670-е годы Кольбер послал свое доверенное лицо, маркиза де Нуантеля, в страны Леванта с целым рядом непростых поручений: от переговоров по продлению капитуляций до приобретения различных предметов и рукописей. После Нуантеля подобными делами занимался Антуан Галлан, молодой знаток восточных языков (savant en langues orientales), который в 1670-1688 годах часто и подолгу путешествовал по Леванту и освоил три основных языка исламского мира - арабский, персидский и турецкий, - а вдобавок и разговорный греческий. Выполнив внушительное количество переводов, он в 1709 году стал профессором арабского языка в Королевском коллеже.

К этому времени Галлан уже перевел и издал (в 1704 году) первый том "Тысячи и одной ночи", которая с тех пор стала - хорошо это или плохо - краеугольным камнем западных представлений о Востоке. Еще до этого, в 1697 году, посмертно вышла работа другого профессора Королевского коллежа, Бартелеми д'Эрбло де Моленвиля "Восточная библиотека", с подзаголовком "Всеобщий словарь, содержащий все, что относится до народов Востока". Из французских типографий в это время лился поток рассказов путешественников, которые были также исследователями, дипломатами, купцами, археологами, коллекционерами, шпионами или миссионерами, - от Жана Тевно до Франсуа Бернье, от Жана Батиста Тавернье до Жана Шардена. С Галланом и д'Эрбло ориенталистика оформляется как отрасль науки, как определенным образом организованная область человеческого знания, включавшая различные дисциплины. А кроме того, ориентализм начинает влиять на художественные вкусы, сделавшись основным и преобладающим компонентом того явления, которое впоследствии стали определять как экзотизм.

"Энциклопедия" весьма тщательно старалась проводить различие между "Востоком", той частью Азии, что лежит к востоку от Евфрата, и "Левантом", под которым следовало понимать земли, лежащие к западу от этой великой реки. Многое из того, что впервые появилось в странах Леванта, распространилось по всему миру, не потеряв своего очарования и стало в наши дни частью повседневной жизни.

Так было, например, с кофе, которому вместе с чаем, его родственником и конкурентом, суждено было парадоксальным образом "завоевать завоевателя". Они стали разновидностью культурной вендетты, когда более слабому в военном или техническом отношении противнику удается навязать победителю что-то свое. Из Эфиопии и Аравии темный напиток распространился в Египет и Турцию, затем через Германию, Италию и Францию вторгся в Европу; возделывание кофе, кроме того, глубоко изменило сельскохозяйственный обиход Южной Америки. Чай завоевал Англию, проникнув туда из Индии, Россию и Польшу - будучи завезен из Китая и Средней Азии; в обе эти страны он пришел одновременно с юго-востока - через закаспийские тюрко-монгольские ханства, и с юга - через Персию и Кавказ. В XVII и XVIII столетиях кофе и чай спасали Европу от алкоголизма и оказали глубокое влияние на повседневную жизнь и этикет, а также на межличностные отношения.

Судьба кофе в Европе вначале была непростой. Растение распространилось там в последние двадцать лет XVI века, но пока что лишь в пределах ботанических садов. Им начали интересоваться благодаря тому, что путешественники, такие, как римлянин Пьетро дела Балле, описывали странный турецкий обычай пить густое темное варево. Разразились споры: некоторые утверждали, что кофе полезен для дыхательных путей и для пищеварения, другие же были убеждены, что он вреден для внутренних органов и вызывает импотенцию. Франческо Реди, главный медик великого герцога тосканского, признавался, что предпочитает вино "горькому и греховному кофе". После того как в 1693 году умер Кольбер, пошли слухи, будто вскрытие показало, что его желудок был сожжен этим черным ядом.

Во время своего визита во Францию - малоудачного во всех прочих отношениях - Сулейман-ага ввел моду на кофе, и вскоре она распространилась из Парижа по всей стране. В Венеции и Марселе в 1670-е годы бакалейщики охотно покупали кофе, к этому времени ставший уже дорогим товаром, и этим вызывали крайнее беспокойство виноделов и виноторговцев. Уильям Гарвей и его ученик Рамсей заявили, что кофе может стать бесценным средством против алкоголизма, который в Англии сделался подлинным социальным бедствием. Окончательное признание к этому напитку пришло после осады Вены 1683 года. Стойкая легенда утверждает, что мешки с кофейными зернами принес из лагеря Кара Мустафы некий солдат Франц Георг Кульчицкий, который открыл первую в Европе кофейную лавку; в ней кофе подслащали молоком и медом, что привело бы в ужас любого правоверного мусульманина. Также утверждается, что в обстановке бурной радости, последовавшей за снятием осады, был изобретен кипфель или круассан, сладкий рогалик, по форме напоминавший полумесяц - символ поверженного ислама. С этого времени утренний кофе обычно подавали вместе с рогаликом.

У новомодного напитка оставались и противники. Курфюрстина Баварии Елизавета-Шарлотта Пфальцская, жена французского регента Филиппа II, герцога Орлеанского, например, никогда не упускала случая продемонстрировать свое отвращение к кофе, чаю, шоколаду и всем этим новым мерзостям - во имя верности старому доброму немецкому пиву. Несмотря на то, что голландцы и затем французы в конце XVII и начале XVIII века пытались акклиматизировать кофейное дерево в различных местах, от Явы до островов Вест-Индии, образ кофе все еще был тесно связан с мусульманским Ближним Востоком, откуда этот напиток произошел: портрет мадам Дюбарри изображает ее в костюме султанши, с изящной чашечкой, из которой она отпивает кофе. В Венеции, по-прежнему остававшейся воротами на Восток, турецкие купцы в огромных белых тюрбанах и вишнево-красных халатах заполняли кафе "Пиньятта" на площади Святого Марка. В Париже кафе "Прокоп" стало излюбленным местом "философов"; как и в Мекке несколькими веками ранее, интеллектуалы сидели ночь напролет и поглощали бодрящий напиток, обсуждая способы изменить мир. С "Персидскими письмами" Монтескье кофе окончательно получает права гражданства в литературе. "Письма" впервые были опубликованы анонимно в 1721 году в Кельне. Через несколько лет дань увлечению напитком из Аравии отдал и Иоганн Себастьян Бах в своей кантате 211 (известной как "Кофейная кантата"), высмеивающая страсть женщин Лейпцига к кофе.

"Персидские письма" Монтескье показали, что Восток уже стал восприниматься метафорически, как некое "иное/нездешнее" место, глядя из которого можно было лучше видеть странности и несуразности собственной культуры и образа жизни. Турецкая угроза отступала; страх перед турками, терзавший Европу в течение трех столетий, проходил так быстро, что казался всего лишь дурным сном. Было естественно, что Франция задавала тон в вопросах этики, эстетики, а также и в одежде, и новшества, которые появлялись в ней, вскоре перенимала вся Европа. Это было время турецких мотивов (turqueries), одежды, архитектуры и мебели "в турецком стиле" (a la turque). Европу охватила мода на турецкий напиток - кофе (англичане и русские по-прежнему предпочитали чай - напиток индийцев, персов и китайцев), а Вольтер восхищался мудростью и добродушием жителей Босфора, кротких и смирных садоводов, и хвалил мудрость, умеренность и savoir vivre (умение жить) китайцев. В XVIII веке, веке "Энциклопедии", на страницах книг в изобилии появлялись турки, персы, китайцы, индийцы и "благородные дикари". Но в отличие от других народов, открытых заново и увиденных с другой точки зрения, в турках было что-то волнующее, забавное, порой смешное; однако их государственное устройство по-прежнему представляло собой устрашающую (и, по мнению "философов", недопустимую) тиранию, как у московитов и японцев. При этом, как утверждал Монтескье в сочинении "О духе законов", сочетание деспотизма, основанного на фатализме, и пассивного подчинения - характерная черта ислама, в то время как христианское общество благодаря духу свободы развивается в противоположном направлении. Но стереотипы, лежащие в основе представлений о других культурах, этим не исчерпывались: были персы, тайна происхождения которых терялась во мгле времен; арабы, загадочные обитатели пустыни, сохранившие жестокие обычаи кочевников; была Индия великих моголов, после Семилетней войны ставшая ареной англо-французского колониального соперничества, Индия, которая была еле видна сквозь дымку, окутывающую вершины Каракорума и Гиндукуша; была Средняя Азия с караван-сараями Бухары, Хивы, Самарканда, с жестокими и богатыми ханами киргизских, уйгурских, туркменских племен - дальними наследниками Тимура; на юге самой Европы находилась Андалусия с ее мавританским прошлым; дальше, в Средиземном море, сновали лодки берберских рыбаков, а еще дальше лежали древние города Африки с домами, построенными из кирпича-сырца и цветной черепицы, глины и благовонного дерева, по Атласским горам и Сахаре шли караваны с суданским золотом из Тимбукту и низовьев Нигера, с белым золотом (слоновой костью) и черным золотом (рабами) из глубин черной Африки. Ислам объединил эти разные народы, этих загадочных людей, носящих различные одежды и говорящих на разных языках, но молящихся, днем и ночью, в одно и то же время, обращаясь лицом к одному и тому же месту и читая одни и те же молитвы на одном и том же языке, пусть с разным акцентом и разными интонациями. В то время как Европа эпохи Просвещения определяла себя через такие понятия, как Разум, Природа и Счастье, исламский мир казался областью мрака, таящей в себе ослепительный свет и таинственную тишину, ислам же - лунным культом, противным разуму (хотя среди мусульман были величайшие философы), религией жестокой и нетерпимой (хотя ее приверженцы оказывались учтивыми, сострадательными и гостеприимными). Теперь, когда смолкал грохот орудий, настало время смиренно признать эти парадоксы и внимательно присмотреться к ним. Но не все мыслители эпохи Просвещения были согласны повременить с высказываниями на эту тему.

Однако забыть, что ислам долгое время повергал Европу в ужас, было непросто. В новой атмосфере мира и терпимости мусульманам отводилась роль, которая, казалось, исторически больше всего им подходит, - роль разочарованных мечтателей, правителей рушашихся или исчезнувших империй: они выставлялись обманутыми, а зачастую и просто дураками. И тем не менее для Франции, помнившей о своих гегемо-нистских амбициях времен Ришелье и Людовика XIV, Турция оставалась ценным союзником.

В 1685-1686 годах Джон Локк, высланный из Англии в Голландию, написал "Послание о веротерпимости". Оно было составлено на основе его "Эссе о веротерпимости", написанного в 1667 году и обращенного к Англии, которая была истощена гражданской войной и кровопролитием, и Европе, недавно пережившей Тридцатилетнюю войну и после победы над турками под Веной в 1683 году предвкушавшей долгий мир. В основе эссе Локка лежит идея взаимотерпимости между христианами (mutua inter christianos tolerantia), которая, вместе с постепенным процессом секуляризации, определяла нравственную эволюцию Запада в последующие три столетия. Уделяя основное внимание веротерпимости внутри христианского мира, Локк в постскриптуме к "Посланию" рассматривает различные виды ереси и схизмы в сравнении с вероотступничеством и неверностью (infidelitas). Если разные религии устанавливают разные законы и, тем самым, разные системы ценностей и типы поведения среди своих последователей, то как можно оправдать конфликт, цель которого - установить правоту одной из сторон?

Вопрос был задан, но до ответа было еще далеко. Следует ли допускать веротерпимость только между христианами - или также в отношении других религий? Неоднократно возвращался к этому вопросу Вольтер, заинтересовавшийся им в тридцать с небольшим лет, во время своего пребывания в Англии (1726-1729). Там он познакомился с трудами Локка и Ньютона и стал их горячим сторонником. 1763-й и 1764-й были для Вольтера годами вдохновения, когда он создал "Трактат о терпимости" и "Философский словарь". Обе работы, особенно некоторые пассажи во второй из них - например, диалог между Туктаном, пашой Самоса, и садовником Карпосом в "Катехизисе садовника" - проникнуты сочувствием к исламскому миру, откуда, в свою очередь, следуют резкие инвективы против крестовых походов в "Опыте о всеобщей истории и нравах и духе народа". Эти работы были опубликованы потом отдельной книгой, в противовес апологетическому сочинению "Деяния Бога через франков", составленному придворными учеными Людовика XIV в предыдущем столетии.

Но можно ли было всерьез рассуждать о том, что исламу свойственна терпимость, когда в других сочинениях его представляли источником интриг, похоти и фанатизма - ив прошлом, и в настоящем? Мы узнаем, например, из предисловия к "Задигу" (вдохновленному "Гулистаном" персидского поэта Саади), что мадам де Помпадур обычно называли "султаншей" (и она против этого не возражала). Возможный ответ на этот вопрос дал Готхольд Эфраим Лессинг, написавший и опубликовавший в 1778-1780 годах "Натана Мудрого", драму, которую следует читать в контексте двух других его работ того же периода: эссе о воспитании человечества и диалогов о масонстве. "Натан Мудрый" - это настоящий манифест веротерпимости эпохи Просвещения, и симптоматично то, что Лессинг в своей драме сопоставляет исламский Восток Саладина и европейское Средневековье эпохи крестовых походов. Это предвестие совсем уже близкого романтизма.

Выбор Лессинга показателен. Саладин, благородный и щедрый, тем не менее воплощает в себе тиранию, которая служит основой исламского механизма власти. Согласно мнению, широко распространенному в средние века, а во многом и позже, своими отрицательными чертами ислам был обязан неприглядным личным качествам его основателя. У Вольтера - который часто изображал мусульман понимающими и веротерпимыми, а исламу в сравнении с христианством приписывал положительные черты, - в трагедии "Магомет, или Фанатизм" Пророку присущи жестокость, лицемерие, лживость, стремление к тирании и нетерпимость одновременно. В августе 1745 года Вольтер послал экземпляр своей трагедии Бенедикту XIV, сопроводив его необычайно льстивым письмом на итальянском языке, в котором он повергал на суд "главы истинной религии этот труд, направленный против основателя ложной и варварской секты".

Совсем в ином духе написана "Жизнь Магомета" Анри де Буленвилье: у него Пророк - великий, мудрый и честный законодатель, основавший разумную и истинную религию, которую позднее извратили мусульманские юристы и богословы. И опять же, это произведение на восточную тему следует читать в контексте нападок на христианство (особенно католицизм), характерных для тогдашней Европы. Тем не менее, именно после Буленвилье Европу затопил поток похвал исламу и его основателю - написанных с позиций теизма, рационализма или самого настоящего атеизма.

Восток тем временем проникал в музыку и поэзию. В "Волшебной флейте" Моцарта мудрому Зарастро, воплощающему египетско-зороастрийскую и гностическо-солярную традицию, противостоит коварный мавританский раб Моностатос: он служит олицетворением интеллектуального упадка Востока, наступившего под владычеством фанатиков-сарацин. А в "Ар-миде" Кристофа Виллибальда Глюка, вдохновленной "Освобожденным Иерусалимом" Тассо, восточные мотивы уже выдвигаются на первый план. Эта опера, впервые поставленная в сентябре 1777 года в парижском Пале-Рояле, символизирует отход от невозмутимо-рационалистического взгляда на ислам, который проповедовал Вольтер, следуя здесь за Ариосто.

Восточной атмосферой - чарующей, загадочной, волшебной, - пропитана поэма "Оберон" Кристофа Мартина Виланда, друга Гете и фон Клейста. В этом произведении, опубликованном в "Немецком Меркурии" (1780) с подзаголовком "романтическая эпопея", рыцарский христианский Запад противопоставлялся волшебному мусульманскому Востоку. Несколькими годами позже "Оберон" был положен на музыку Карлом Марией фон Вебером; то был один из первых проблесков романтизма, для которого Восток - вместе с европейским Средневековьем - станет убежищем от современности.

Моцарт и Россини любили музыкальные забавы, а в XVIII и начале XIX века янычары и евнухи, гаремы и минареты были одной из любимых забав для европейцев. Можно было спокойно забавляться теперь, когда никому не угрожали набеги алжирских пиратов, турецкий плен, тюрьма, сажание на кол. Отныне тюрбан и ятаган стали сценическими реквизитами, а гаремы и мечети - элементами декораций комических опер и пьес.

Новые пилигримы, новые "крестоносцы"

Генерал Бонапарт отплыл из Тулона в мае 1798 года, высадился в Египте 1 июля и на следующий день захватил Александрию. Он провел на Ближнем Востоке больше года, до июля 1799-го, а с февраля по май этого года сражался в Палестине и Сирии. В Яффе он без колебаний уничтожил около трех тысяч пленных с их семьями, и при этом хладнокровно посетил госпиталь для больных чумой. Иерусалима он так и не увидел.

У молодого генерала были грандиозные планы. Второго июля он обратился к египтянам с воззванием, в котором лозунг "Свобода, Равенство, Братство" сочетался с призывами во имя "истинного ислама". Бонапарт мечтал править Востоком из Александрии, натравить Персию на Россию, поднять антибританское восстание в Индии, распространять повсюду принципы Французской революции и совершить новые "деяния Бога через франков". Он мало знал об исламе, но умел выбирать себе превосходных помощников и прекрасно ориентировался в создавшейся ситуации.

Современное изучение крестовых походов, как и египтология, ведет свое начало с Египетского похода Бонапарта. Если бы не его восточная кампания, Франсуа-Рене Шатобриан, Жозеф-Франсуа Мишо и Гюстав Доре не совершили бы своих паломничеств в Святую землю и не были бы очарованы эпохой крестовых походов.

ОТ НАЧАЛА "БОЛЕЗНИ" ТУРЦИИ ДО "ТРЕТЬЕЙ ВОЛНЫ" ИСЛАМА

Султан Селим III, в свою очередь, не мог полагаться на своих английских, российских и австрийских "покровителей": эти три страны объединял общий интерес - не позволить революционной Франции захватить все Средиземноморье. Они также твердо решили устроиться за богато накрытым восточным столом, с французами или без них, и полакомиться остатками империи, еще несколько десятилетий назад простиравшейся от Дуная до Тигра и от Волги до верхнего течения Нила. Поэтому Великий султан заключил соглашение с Францией, которое в полном объеме возобновляло капитуляции, и его вполне устроил выгодный для Франции Амьенский мирный договор 1802 года.

Политика Наполеона, ставшего 2 декабря 1804 года императором Франции, в отношении Блистательной Порты была двусмысленной, но основанной на явном сочувствии к исламу. Еще в молодости Наполеон увлекался тем, что позже назвали "ориентализмом": он читал "Историю арабов" Франсуа Ожье де Мариньи, высоко ценил "Путешествие в Египет и Сирию" и "Соображения о войне турок с русскими" Констан-тена-Франсуа Шассебёфа, графа Вольнея, опубликованные в 1788 году. Известно, что, обсуждая с Гете вольтеровского "Магомета", Бонапарт вставал на защиту ислама и Пророка. Интерес к Востоку соседствовал у него с явной симпатией к крестовым походам (здесь точка зрения Бонапарта была противоположна вольтеровской). Пропаганда Первой империи была направлена на утверждение превосходства Франции и заявляла о преемственности наполеоновской политики с политикой наиболее выдающихся французских монархов, от Людовика IX до Людовика XIV.

Наполеоновская эпоха была - в историческом масштабе- краткой, но тем не менее оставила Европе обширное наследство: помимо гражданского Кодекса и идей либерализма, оно включает и египтологию, родившуюся во время его египетского похода. Египтянам он оставил в наследство мысль о том, что революционные идеалы и ислам могут быть совместимы между собой: именно из их скрещения выросли первые масонские ложи. Что же касается идеи крестовых похо-

дов и ее возрождения, то она поддается рассмотрению с различных точек зрения. Рассмотрим некоторые из них.

Первая принадлежит Шатобриану. В 1811 году, когда Империя была еще на подъеме, он отправился в Святую землю. Это было, с одной стороны, ознакомительное путешествие в духе XVIII века, но с другой - традиционное христианское паломничество; известность получил труд Шатобриана "Путешествие из Парижа в Иерусалим" с описанием впечатлений от этой поездки. Путь Шатобриана проходил через Тунис. Десять лет спустя, уже начав политическую карьеру (и выслужившись сперва перед Бурбонами благодаря памфлету против Бонапарта), Шатобриан, опираясь на собственный опыт, в речи перед парламентом заклеймил новый всплеск пиратства на североафриканском побережье и, напомнив о славном прошлом Франции, призвал к новому крестовому походу. Его слова три года спустя, в 1819 году, повторил Пьер Деваль, французский консул в Алжире. В 1822 году Джан-пьетро Вьессо в небольшой книге, изданной в Женеве, призывал европейские державы к объединению под одним знаменем затем, чтобы заставить корсаров северо-африканского побережья слушаться "голоса справедливости и разума"1.

При таких обстоятельствах началось завоевание французами Алжира. Это была последняя попытка короля Карла X вернуть себе популярность и остановить нарастающую антипатию к своей персоне, которая и привела в конце концов к его свержению. Его родственник и преемник, "июльский король" Луи Филипп продолжил колониальную экспансию, ссылаясь на историческое наследие (крестовые походы) и на необходимость содействовать распространению цивилизации. При этом либеральном и конституционном монархе пять залов в Версальском дворце были украшены фресками на тему крестовых походов. Наполеон III исповедовал те же взгляды, поощряя деятельность научного "Общества Латинского Востока", которое опубликовало "Собрание хроник крестовых походов".

Религиозная проповедь (звучавшая, надо признать, приглушенно), рост колониальных аппетитов, представления об особой "миссии" Европы, призванной принести неевропейским странам политическую свободу и содействовать их правовому, общественному и техническому прогрессу, - все эти соображения (в разных пропорциях) использовались для обоснования военных походов в Азию и Африку. Иногда в ходе этих экспедиций воскрешались идеалы крестовых походов - но, как правило, лишь в пропагандистских целях. Эта тема, с различными вариациями, звучала во время французской экспедиции в Тунис (1881-1883); кампании британского генерала Гордона против Махди (Мухаммада Ахмада), вождя суданских повстанцев (1884-1885); итало-турецкой войны (1911-1912); войны испанцев с риффскими племенами в Марокко (1921-1926), в которой отличился молодой галисийский солдат Франсиско Франко (позднее он станет вождем совсем другого крестового похода); и наконец, двух войн Италии против христианской Эфиопии, которую в XV-XVI веках генуэзцы и португальцы считали потенциальным союзником против мусульман.

Экзотические павильоны

"Ты смотришь с улыбкой на землю, которую грабишь". С этими словами Габриэле Д'Аннунцио обратился к Италии в 1911 году, во время итало-турецкой войны. На протяжении многих столетий, но особенно часто - с конца XVIII до начала XX веков, европейцы, от Вольтера до Киплинга, смотрели с улыбкой на земли, которые они грабили. И они влюблялись, как, вероятно, похитители и тюремщики порой искренне влюбляются в своих жертв, которые платят им тем же, - или считают, что платят. В то время как лорд Байрон отправился на помощь грекам, страдавшим от турецкого гнета, и умер от малярии в Миссолунги в 1824 году, его соотечественники и представители других европейских народов пополняли музеи и частные собрания различными предметами и археологическими находками с Востока, а свои банковские счета - доходами от грабежа.

Любовь, вполне возможно, смешивалась здесь с модой на все восточное, но она была искренней. В 1826-1829 годах Вашингтон Ирвинг, находясь на дипломатической службе, не раз посещал Гранаду - в то время пыльный провинциальный городок. Одновременно с этим, в 1826 году, вышли "Приключения последнего из Абенсерахов" Шатобриана. Ирвинг и Шатобриан своими произведениями вызвали во всей Европе увлечение великолепными руинами Испании. Жерар де Не-рваль в 1842-1843 годах странствовал по мусульманским странам; его "Путешествие на Восток", длинное и восторженное, сильно повлияло на Теофиля Готье, Гюстава Флобера, Виктора Гюго, Пьера Лоти, а также художников-ориенталистов.

В Европе девятнадцатого века множились дворцы и павильоны в различных стилях - "турецком", "мавританском", "в стиле Моголов"; она была покрыта неоготическими церквями, вокзалами и даже фабриками. Псевдо-Восток и псевдосредневековье были убежищем от современности, параллельной реальностью, объектом восхищения и вожделения, чем-то отталкивающим, но одновременно - ив гораздо большей мере - притягательным.

Совершенно иным был образ Европы в исламском мире. В 1785 году в Стамбуле было совершено покушение на премьер-министра реформатора Халиля Хамида, а также на других "друзей Запада"; Хамида бросили в Босфор, повесив на шею табличку с надписью, из которой следовало, что он ненавистник шариата и Османской империи. Тем не менее, султан Селим III, занявший престол в судьбоносном 1789 году, продолжал посылать молодежь из аристократических семейств на обучение в Европу. Он открыл посольства во многих европейских странах и начал проводить осторожные реформы, стремясь заложить фундамент нового, современного государства - современного в западном смысле слова: дисциплинированная армия, неподкупные и работоспособные чиновники, упорядоченная финансовая система и экономика, управляемая на основе четких принципов. Эти реформы были необходимы для выживания Османской империи, - иначе Запад легко расправился бы с ней. Французская революция и последующая реставрация монархии Бурбонов продемонстрировали туркам, что, несмотря на смену режимов в европейских странах, развитие финансовой системы, экономики и техники продолжало идти в одном и том же направлении.

Победа антинаполеоновской коалиции над Францией и две русско-турецкие войны (1803-1812 и 1828-1829 годов), как тогда казалось, поставили Турцию в зависимость от царя. Это означало, что теперь русский флот господствовал на Черном море и мог свободно входить через проливы в Средиземное море. Такая ситуация побудила французов и англичан объединить силы против России, а греков - восстать против турок, что сыграло на руку Мухаммеду Али. Мухаммед Али был османским чиновником, албанцем по происхождению, ставшим в 1805 году наместником Египта. В 1811 году он жестоко и предательски расправился с оставшимися мамлюками, после чего энергично приступил к делу модернизации. Ближайшим помощником Мухаммеда Али был его сын Ибрагим (1789-1848), умерший раньше отца: он одерживал блистательные победы с армией, организованной по европейскому образцу. Он захватил в 1818 году западную часть Аравийского полуострова (Хиджаз) со святыми местами мусульман - Меккой и Мединой, нанеся унижение правившим в Аравии ваххабитам; он был сторонником жестокого подавления греческого восстания; и, наконец, он блестяще сражался с турками в Сирии, когда его отец открыто восстал против Порты с целью добиться независимости Египта. После взятия Акры в 1832 году он начал воплощать в жизнь свою дерзкую мечту - завоевание всей Османской империи. Он разрешил европейцам беспрепятственный доступ в Святую землю (британцы в 1838 году открыли там консульство), отменил плату за въезд в святые места, которая веками служила для обогащения османских правителей, являясь бременем для паломников.

На Ибрагима возлагались большие надежды, его имя стало символом для арабского мира, который постепенно пробуждался и, судя по всему, проявлял желание сбросить османское иго. И хотя Ибрагим жестоко расправился с греческими повстанцами, западные либералы были убеждены, что он предан делу свободы и обновления. Лишь русская армия преградила его наступление на Стамбул.

Ибрагим, однако, открыл для европейцев путь в Святую землю. Следуя британскому примеру, Франция, Пруссия, Австрия и Испания открыли там консульства, а Россия направила своего представителя. Поток паломников сдерживали антисанитарные условия, царившие в Иерусалиме, и поэтому заинтересованные страны стали принимать меры по улучшению гигиены в городе и открывать госпитали.

Вдохновленные этими событиями, евреи диаспоры начали постепенно возвращаться на землю своих предков. Многие оседали там, даже приобретали кое-какую собственность, - настолько им хотелось прочно обосноваться в Эрец Исраэль. Султанское правительство благосклонно относилось к еврейской иммиграции, так же как арабское население и западные консулы. Иудеи никогда не забывали о Земле обетованной, а часть из них обитала там с древнейших времен. Еврейская община Иерусалима пользовалась расположением султана; можно говорить о ее процветании начиная с конца XV века. Виднейший каббалист, Исаак Лурия (1534-1572), родился в Иерусалиме. В 1700 году рабби Иехуда ха-Хасид переселился из Польши в Иерусалим с тысячей ашкеназских евреев, которые тут же подверглись всевозможным преследованиям и притеснениям (их сефардские собратья, лучше интегрированные в окружавшее их общество, обычно не испытывали таких проблем). Переселенцы не в состоянии были платить тяжелые подати, и в 1720 году на их глазах была разрушена синагога, которую они ценой больших лишений построили на юго-западе города. И только столетие спустя им удалось заново отстроить молитвенное здание, завершенное в 1864 году и названное Хурва ("развалина" по-древнееврейски) в память событий полуторастолетней давности.

Тем временем, согласно давнему правилу, происходившее в Святой земле отражало то, что происходило в мире, со всеми вытекающими последствиями, зачастую драматическими. В Вифлеемской пещере Рождества Христова - с четвертого века являвшейся подземной частью великолепной базилики

Константина, которую даже персы не решились осквернить, - серебряная звезда, окруженная латинской надписью, обозначала точное место, где, по преданию, родился Христос. Базилика принадлежала православным христианам, звезда же с надписью была доводом в пользу прав католиков; в 1850 году она оказалась похищенной. Это похищение спровоцировало дипломатический инцидент, в который были вовлечены как католическая, так и православная общины. Николай I, с обычной для него резкостью, послал Блистательной Порте жесткий ультиматум. Правительства Франции и Англии встали на защиту султана - чувствуя себя немного неловко, так как в течение десятилетий либерально-романтическая пропаганда с успехом изображала османский режим упадочническим, коррумпированным, жестоким и злобным. Но в действительности речь шла не о Вифлеемской звезде или романтических образах, созданных писателями и художниками. Звезда была лишь предлогом, настоящей же проблемой было господство над проливами и преграждение русскому флоту доступа в Средиземное море.

Результатом стала Крымская война 1854-1856 годов, завершившаяся Парижским конгрессом (февраль-март 1856), на котором была провозглашена необходимость реформ в пользу христианских меньшинств Османской империи, а Россия была вынуждена отказаться от исключительного права на защиту этих меньшинств. К этому времени положение христианских общин в Святой земле стало лишь частью так называемого "Восточного вопроса". Франция и Россия все еще выглядели двумя основными сторонами в конфликте вокруг христиан Палестины. Тем временем в 1869 году состоялось открытие Суэцкого канала: в Европе он считался путем, по которому цивилизация, свобода и прогресс быстро достигнут Азии.

О подобном канале турецкие султаны мечтали с конца XVI века; если бы тогда этот проект воплотился в жизнь, мировая история была бы совсем иной. В 1833 году в Египет прибыла группа горячих поклонников Сен-Симона, твердо убежденных в том, что строительство канала будет содействовать их "крестовому походу" во имя прогресса. Мухаммед Али препятствовал их планам, так как опасался международных осложнений в случае, если бы они претворились в жизнь. В 1854 году концессия на строительство канала была выдана французу Фердинанду де Лессепсу, и в 1858 году была учреждена Компания Суэцкого канала с капиталом в 200 миллионов франков. Работы начались в следующем году. Эти планы натолкнулись на энергичное противодействие Британии, опасавшейся возрождения османского флота и роста влияния Франции на Ближнем Востоке; еще одной причиной беспокойства было то, что французы будут контролировать альтернативный путь в Индию. Канал был открыт 17 ноября 1869 года в присутствии французской императрицы Евгении и австрийского императора Франца-Иосифа (который в том же году совершил паломничество в Иерусалим, остановившись в скромной гостинице францисканского монастыря, где даже не было приличествующего помещения). Хотя Австрия за три года до этого потерпела поражение от Пруссии, все еще не был оставлен дипломатический проект, дорогой сердцу императрицы Евгении: политический и военный союз католических стран Европы. Ситуация вокруг канала резко изменилась с поражением Франции в войне с Пруссией (1871), после которого началось массированное британское проникновение в Египет. В 1870-1873 годах британские войска под командованием Сэ-мюэла Бейкера овладели верховьями Нила, игравшими ключевую роль в контроле над Египтом, и в 1874 году Чарльз Джордж Гордон был назначен губернатором Судана - так назвали завоеванные области. Наконец, в 1876 году египетский хедив (который испытывал финансовые затруднения) продал свою долю акций канала (44% от общего числа, на сумму 100 миллионов франков) британскому правительству. Для Средиземноморья начиналась новая эра: с XVI столетия находившееся на периферии морских путей, оно вновь становилось центром мира. Британское господство над Суэцким каналом кардинально изменило роль Гибралтара. Теперь военным, торговым и пассажирским судам Ее Величества больше не надо было ни останавливаться для разгрузки в Александрии, ни огибать Африканский континент.

Столкнувшись с таким массированным дипломатическим и экономическим проникновением европейских держав в Османскую империю, России ничего не оставалось, как поднять в ответ религиозный вопрос. В 1877 году Александр II объявил Турции войну, заявив, что невозможно более терпеть приниженное положение православных христиан в Турции и, в частности, на Балканском полуострове. Русская армия дошла почти до самого Стамбула, однако дальнейшее ее продвижение было остановлено ввиду заключения Сан-Стефанского мира (3 марта 1878 года). К этому времени Османская империя начинала разваливаться; уступки в пользу России, предусмотренные по мирному договору, нанесли окончательный удар по ее престижу и независимости. Это встревожило страны Запада, особенно Великобританию, которая опасалась установления российской гегемонии в Турции (что означало бы свободный выход русских кораблей в Средиземное море, интенсивное использование русскими Суэцкого канала и как следствие - прямую угрозу британскому морскому могуществу), и Австрию, которая беспокоилась за равновесие сил на Балканах. Англо-русского конфликта удалось избежать благодаря Берлинскому конгрессу, где удалось достичь соглашения при посредничестве Бисмарка, "честного маклера".

Тем временем начиналось другое сложное противостояние, на этот раз за Каспийским морем: шахматная партия со множеством наблюдателей-сторонников за спиной каждого игрока, готовых в любой момент перейти на другую сторону. Англичане называли это "Великой игрой", а русские - "сражением с тенью". Во второй половине девятнадцатого столетия на пространстве между Сырдарьей и Тянь-Шанем разыгрывалось ожесточенное соперничество между Россией и Британией за территории, лежащие между Каспийским морем и Гиндукушем. Тюрко-монгольские кочевники Средней Азии, исповедовавшие ислам, едва ли могли надеяться на помощь своего "халифа", стамбульского султана, уже поставленного на колени европейскими державами.

Во всей Средней Азии на протяжении веков происходили жестокие потрясения, но одновременно действовали подспудные силы, выражавшие жажду обновления. Туда стягивались те, кто не нашел себе места в Европе. Примером может служить Паоло Авитабиле, родившийся в 1791 году. Он сражался в Пенджабе в армии Мурада, стал губернатором Пешавара и на этом посту отдавал приказы вешать и отрезать языки, завел себе гарем. Уже стариком Паоло вернулся в свою родную Кампанию, получил орден от короля Фердинанда II и умер в 1850 году. С наемниками, однако, судьба обходилась иначе.

На службе русских и англичан были не только солдаты. В распоряжении обеих держав имелась целая армия шпионов, замаскированных под географов, этнографов и торговцев, которые проникали в пустыни и на склоны высочайших в мире гор. Среди них были и крупные аферисты, и истинные ученые, такие, как Николай Михайлович Пржевальский, генерал русской армии и зоолог с мировой славой. Другой пример - Чокан Валиханов, племянник казахского хана, курсант военного училища в Оренбурге, а затем царский тайный агент на территориях, населенных казахами и киргизами. Валиханов был ботаником, географом, живописцем, другом ссыльного Достоевского и мыслителем либерально-демократического толка. Он умер в 1865 году, когда ему было всего тридцать лет.

Когда империя Тимура развалилась, средняя Азия превратилась в мозаику из ханств и эмиратов, яростно враждующих между собой. Турки, персы и китайцы стремились заключать союзы с этими мелкими государствами. Россия и Великобритания, действуя при помощи силы, бесцеремонно нарушили шаткое равновесие в этом регионе. Крымская война положила конец попыткам русских прорваться в Средиземное море, и они обратили свой взгляд на территории, объединявшиеся тогда под общим названием "Туркестан". В 1865 году, в нарушение царского приказа, генерал Михаил Григорьевич Черняев захватил Ташкент, получив за свои труды усыпанную бриллиантами саблю и приказ об отставке; дело, однако, было сделано. В 1868 году генералу Кауфману сдался Самарканд. Завоевание Средней Азии было завершено в 1881 году генералом Скобелевым, после чего была проложена железная дорога от Астрахани до Амударьи.

Тюрко-монгольские ханства пытались противостоять этому натиску. В 1863 году хан Коканда послал чиновника по имени Якуб-бек, таджика по национальности, в Кашгар, за Тянь-Шань, где уйгуры и дунгане (китайцы-мусульмане) воестали против маньчжурских правителей империи. Якуб-бек быстро занял территорию сегодняшнего Синьцзяна и с 1867 года начал там править, ловко маневрируя*между Турцией, Англией и Россией. Тщеславные устремления Якуб-бека, однако, потерпели неудачу ввиду англо-русского противостояния: те и другие соперничали между собой за расположение императора Китая - государства, в состав которого входил Синьц-зян. Государство Якуб-бека не пережило его самого, умершего в 1877 году при загадочных обстоятельствах. Один лишь османский султан, которого тюрко-монголы - мусульмане-сунниты - признавали в качестве своего духовного вождя, мог бы оказать поддержку Синьцзяну, но в то время его внимание было отвлечено другими делами.

Среднеазиатские кочевники всегда с надеждой смотрели на турок-осман, так как кроме религии их объединяло этническое и языковое родство. Национализм, ставший модным в конце девятнадцатого века, и пантюркизм - идеология, созданная по образцу пангерманизма, - уже распространялись в Турции, особенно среди городских средних слоев и военных.

В Индии партия была полностью выиграна Британией: в августе 1858 года британский парламент передал управление страной от Ост-индской компании британской короне. В Средней Азии, однако, находившиеся в упадке Персидская и Китайская империи уже не могли установить свое господство; они могли стать союзниками либо британской королевы - и императрицы Индии - либо русского царя. Казалось, что раздел сфер влияния между двумя европейскими державами прошел по горным цепям Тянь-Шаня и Каракорума. Но на самом деле это было не так.

Кульминационная глава этого увлекательного повествования была написана между 1919 и 1925 годами двумя необычными личностями: Энвер-пашой и Михаилом Фрунзе.

Энвер родился в 1881 году и принимал участие в младо-турецкой революции 1908 года. Большой поклонник пангерманизма, он в 1911 году участвовал добровольцем в итало-турецкой войне. В 1914 году он стал военным министром Турции, а в 1918-м, после ее поражения в войне, бежал - сначала в Берлин, затем в Москву, где стал сотрудничать с большевиками в целях совместной борьбы против Великобритании. В 1921 году его послали в Туркестан, где он и сбросил свою маску. Энвер рассчитывал основать между Каспием и Тянь-Шанем тюркскую империю со столицей в Бухаре, империю, которая поддерживала бы тесные связи с новой Турцией Мустафы Кемаля. Новое государство должно было опираться на легендарных тюркско-таджикских воинов, которые стали достойными противниками новорожденной Красной Армии: разозленные русские прозвали их "басмачами" (бандитами-убийцами).

У Советов тоже был собственный среднеазиатский герой, к сожалению, сейчас основательно позабытый: это Михаил Васильевич Фрунзе, большевистский Наполеон, родившийся в Бишкеке, столице сегодняшнего Киргизстана. Конная статуя Фрунзе все еще стоит в городе, там существует и скромный музей, посвященный его памяти. Одному из своих сыновей Фрунзе дал судьбоносное имя Тимур - такое же, как у великого туранского героя. Энвер и Фрунзе были в чем-то схожи между собой.

Турецкому революционеру было всего сорок лет, когда он бросил вызов Красной Армии, обратившись за помощью к эмиру Афганистана и приняв титул: "Верховный командующий войсками ислама, родственник халифа и посланник Пророка". Его джихад воспламенил мусульман Средней Азии. К весне 1922 года Энверу удалось захватить значительную часть Бухарского эмирата, но вскоре - 4 августа того же года - он погиб, бросившись, как утверждают, в самоубийственную кавалерийскую атаку на русские пулеметы. Басмачи продолжали сопротивление до тридцатых годов, несмотря на упорную борьбу против них: по своей жестокости эта борьба лишь немногим уступала лжи и клевете, с помощью которых их позднее пытались очернить.

Через три года после смерти Энвера его противник Фрунзе, создатель Красной Армии, умер при столь же невыясненных обстоятельствах. Руководители Верховного Совета в Москве узнали, что Фрунзе страдает от язвы желудка; операция, которой его подвергли, конечно же, прошла неудачно. Центральный Комитет доверил воспитание детей Фрунзе Ворошилову, одному из его настоящих друзей. Произведение Бориса Пильняка "Повесть непогашеной луны" - почти единственное оставшееся свидетельство подлого преступления, совершенного революцией, которая пожирала своих детей, особенно лучших.

Открытый диалог

Вернемся к Западной Азии. Ослабление Франции после франко-прусской войны 1870-1871 годов неизбежно сказалось на ее престиже и на привилегиях, которых она добилась, в течение более чем трех веков осуществляя на Ближнем Востоке опеку католических общин и католиков в целом. Времена Франциска I и Вильнёва давно прошли. В 1871 году в Зеркальном зале Версальского дворца была провозглашена Германская империя, основанная на федеративных началах. Германский канцлер, князь Бисмарк, был известным противником католической церкви, несмотря на то, что католики составляли значительную часть подданных новой империи. Пастырская забота о германских католиках не могла быть оставлена императору Австрии: многие немцы с надеждой смотрели в его сторону, поскольку до 1866 года он рассматривался по крайней мере как духовный лидер Германского союза. В 1875 году, в самый разгар бисмарковского "Культуркамп-фа" - кампании против католической церкви, - генеральный консул Германии в Египте официально заявил, что его правительство не намерено признавать ни за одним европейским правительством исключительных прав на покровительство католическим общинам в Османской империи. Он заявил также о праве германского правительства защищать любого германского подданного, который окажется на территории этих общин.

В июне-июле 1878 года по инициативе Бисмарка в Берлине состоялся конгресс европейских держав. На нем германский канцлер предложил себя в качестве беспристрастного посредника, чтобы урегулировать конфликт между Турцией и Россией и заключить долгосрочное соглашение между Россией, Австрией, Англией, Францией и Турцией; Италия тоже принимала участие в конференции, тем самым зарабатывая себе некоторый международный авторитет - в награду за послушное следование в фарватере Германии. Предлогом для созыва конгресса было восстановление нарушенного равновесия на Балканах, на самом же деле предпринимались шаги по расчленению Османской империи и дележу отторгнутых частей. Англия получила право оккупировать Кипр, а Франция - занять Тунис (что она и сделала в 1881 году). Италии, которая также надеялась получить Тунис (что имело под собой определенные географические и исторические основания), было отказано - ей неопределенно пообещали в качестве компенсации территорию современной Албании. Желая сохранить видимость приличий, западные державы взяли с султана обещание провести "либеральные" реформы, что позволило участникам Берлинского конгресса представить его (как обычно в таких случаях) крупным достижением на пути цивилизации и прогресса, а не тем, чем он был на самом деле: еще одним актом колониального грабежа.

Условием своего участия в конгрессе Франция объявила снятие с повестки дня вопросов о Египте, Сирии и святых местах; тем не менее, тот самый статус-кво, который стал едва ли не единственным поводом к началу Крымской войны, был по настоянию Франции подтвержден, так как она тем самым сохраняла свои права. С другой стороны, на конгрессе было со всей определенностью решено, что в будущем, если у духовных лиц и паломников возникнут проблемы в Святой земле, им следует обращаться к консульским служащим своей страны - и, следовательно, к своим правительствам. Введение этих привилегий, касающихся европейских граждан и их имущества, почти свело на нет власть турецкого правительства в Святой земле - несмотря на то, что она все еще оставалась частью Османской империи.

Непрерывное вмешательство иностранных государств в турецкие дела, наконец, привело к пробуждению среди представителей правящего класса националистических чувств, изначально чуждых исламской культуре. Вероятно, это событие было неотделимо от процесса модернизации. После революции 1909 года Турция на нескольких международных конференциях требовала отмены капитуляций, а к началу Первой мировой войны в одностороннем порядке отказалась их соблюдать. 2 ноября 1914 года Россия объявила Турции войну, тем самым втягивая ее в конфликт со странами Антанты. Как было справедливо замечено, Турцию с Германией связывали прогерманская политика младотурок и секретные соглашения, заключенные 2 августа 1914 года; причиной же этого союза стали десятилетия унижения и притеснений со стороны держав, которые вели в отношении Турции империалистическую политику. К ним принадлежала Россия, которая нанесла удар по безопасности и престижу Турции на Черном море, в проливах и на Балканах; а кроме нее - Франция и Великобритания, которые поделили то, что осталось от североафриканских владений Османской империи, от Марокко до Египта.

В ответ на вступление Турции в войну Франция и Британия воззвали к духу патриотизма и стремлению к единству, которые зарождались тогда в арабском мире. Арабам было обещано создание "Великой Аравии", единого государства с одной из местных правящих династий во главе: оно объединило бы все арабские народы и племена от Сирии и Месопотамии до Аравийского полуострова и Египта. Для этого арабов надо было освободить от турок: задача непростая, ведь в рамках мусульманского благочестия немыслимо было поднять оружие против турецкого султана, облеченного халифским достоинством. Мусульманское сознание, в котором господствовала идея уммы, общины, состоящей из верующих, с огромным трудом воспринимало западные понятия "отечество" и "нация". Таким образом, французы и англичане, преследуя чисто военные цели, связанные с борьбой против Турции, объективно способствовали процессам модернизации и вестернизации в арабском мире, поддерживая - а кое-где и искусственно разжигая - стремление арабов освободиться от османского господства. Для того чтобы убедить арабов восстать против султана-халифа и одновременно успокоить их религиозную совесть, трон "Великой Аравии" был обещан хранителю святых мест в Мекке, тарифу (потомку пророка Мухаммеда) Хусейну из династии Хашимитов.

Вклад арабов в освобождение Сирии и Палестины от турецкой военной оккупации во время Первой мировой войны был значительным, вероятно, даже решающим; однако дипломатические маневры свели на нет значение этого факта. Англо-французское соглашение Сайкса-Пико (названное по именам двух дипломатов, которые его подписали) не учитывало обещание, данное шарифу Хусейну. Оно предусматривало раздел Ближнего Востока после войны на две зоны влияния: за Францией сохранялись Сирия и Ливан, где ее культурное присутствие всегда было заметным, а к Англии отходили Палестина, Трансиордания и Месопотамия. На Аравийском полуострове - исключая несколько мелких прибрежных эмиратов, над которыми Британия хотела сохранить контроль для защиты своих интересов в Индийском океане и Персидском заливе, - должно было быть создано королевство под властью ваххабитской династии Саудитов. Соглашение держалось в тайне, но российское правительство, конечно, о нем знало. После революции в России суть соглашения была публично раскрыта. Турки и немцы сделали все возможное, чтобы убедить арабов в том, что обещания, данные союзниками Хусейну, были всего лишь уловкой и что "Великой Аравии" никогда не будет. Тем временем союзники вошли в Багдад, Дамаск и Иерусалим. Британцам удалось сохранить иракский трон для сына Хусейна, Фейсала; однако французы помешали ему стать еще и королем Сирии (что было ему ранее обещано), так как намеревались провозгласить там подконтрольную Франции республику. Брат Фейсала Абдалла стал королем Трансиордании. По договору в Сан-Ремо (1920) соглашение Сайкса-Пико было подтверждено, а капитуляции - отменены. Затем последовали сложные дипломатические маневры, в результате которых Совет Лиги Наций выдал Британии временный "мандат" на управление Палестиной.

Но теперь в непростой игре возник новый элемент. В 1862 году рабби Цви-Гирш Калишер провозгласил, что Мессия не появится чудесным образом, как надеялись евреи: напротив, необходимо всячески способствовать его второму пришествию. Возвращение евреев в Святую землю, в Эрец Исра-эль, будет залогом и символом их готовности к этому событию. Османское правительство с 1841 года позволяло евреям Палестины иметь главного раввина с местопребыванием в Иерусалиме. По инициативе рабби Калишера Всемирный еврейский союз основал в Палестине сельскохозяйственную школу "Микве Исраэль".

Ухудшение положения евреев Восточной Европы, и особенно России, вызвало в конце XIX века их массовый исход. Многие направились в Соединенные Штаты, другие перебрались в Европу, прежде всего во Францию; около 30 ООО евреев, начиная с 1882 года, выехали в Палестину. Между 1889 и 1895 годами ассоциация под названием "Ховевей-Цион" ("Друзья Сиона") собрала крупную сумму денег для устройства еврейских колоний в Палестине, большая часть средств поступала от богатых филантропов, таких, как барон Эдмон де Ротшильд. В 1896 году журналист Теодор Герцль написал за несколько недель книгу "Еврейское государство", которая стала подлинным манифестом сионизма: в 1898 году Герцль был официально принят в Иерусалиме кайзером Вильгельмом II во время его поездки по Ближнему Востоку. В 1902 году в сионизме появилось религиозное течение, отвергавшее светский и националистический сионизм Герцля, который просто стремился к тому, чтобы "еврейский народ навсегда обрел для себя родину". Рабби Авраам Исаак Кук, один из основателей религиозного сионизма, выдвинул программу, которую можно сформулировать так: "земля Израиля для народа Израиля во имя Торы Израиля".

Первые еврейские поселенцы в Палестине встретили более или менее теплый прием. Однако в 1891 году вожди палестинских арабов потребовали от османского правительства остановить дальнейший приток евреев и приобретение ими земли. В принципе, переселение евреев в Святую землю стало результатом серьезного недоразумения: эту территорию сочли "землей без народа для народа без земли". Однако там уже проживали палестинские арабы. И османское правительство, и западные державы были согласны в том, что если эту землю возделывать как следует, то она сможет обеспечить проживание намного большего количества людей по сравнению с существующим населением.

Это недоразумение поддерживалось британской дипломатией: ей нужно было добиться невозможного, добившись трех несовместимых между собой целей, и британскому правительству это удалось. Оно натравило арабов на турок, пообещав им создать великое, единое и независимое арабское государство; оно обеспечило нейтралитет евреев-сионистов, которые происходили в основном из Германии и питали к ней симпатии; и, для того чтобы уменьшить или свести на нет эти симпатии, оно согласилось с требованиями тех представителей сионистского движения, которым уже было недостаточно какой-либо земли для "народа без земли" - им требовалась именно эта земля, Эрец Исраэль, вместе с Иерусалимом.

Второго ноября 1917 года лорд Артур Джеймс Бальфур, британский министр иностранных дел, направил письмо финансисту Лайонелу Уолтеру Ротшильду, почетному председателю Всемирной сионистской организации, подтвердив, что британское правительство одобряет план создания еврейского национального очага в Палестине. На его слова затем неоднократно ссылались во время дипломатических переговоров; но, как и соглашение Сайкса-Пико, они прямо противоречили обещанию создать "Великую Аравию", которое было дано шарифу Хусейну.

Таким образом, после окончания Первой мировой войны началось противостояние между евреями и арабами - что не входило в намерения и противоречило интересам и тех, и других. В конце XIX - начале XX веков разрозненные банды арабов устраивали нападения на еврейские поселения, но это приписывалось обычной для кочевников склонности к разбою. В марте 1919 года Фейсал приветствовал евреев, которые прибыли в Сирию и Палестину, и выразил убеждение в том, что отношения между обеими общинами будут развиваться в духе согласия.

Трения, возникшие между арабами и евреями за время действия британского мандата, приток евреев в Палестину сразу после Шоа, или Холокоста (катастрофы еврейского народа во Второй мировой войне), образование государства Израиль и последовавший за этим конфликт породили ближневосточную проблему, - неразрешенную и все еще далекую от окончательного разрешения.

После арабо-израильского конфликта 1967 года весь Иерусалим, включая святые места и весь исторический центр города с его памятниками, оказался под контролем государства Израиль, которое вопреки резолюциям ООН перенесло туда столицу из Тель-Авива (буквально "Холм весны": еврейский город, основанный переселенцами в начале XX века близ древнего арабского города Яффа). Появилось множество вариантов решения иерусалимской проблемы - от предложения палестинцев сделать единый город столицей двух отдельных государств - израильского и палестинского - и резиденцией их правительств (по примеру Рима и Ватикана после соглашения 1929 года), до идеи, выдвинутой Ватиканом (и решительно отвергаемой евреями всего мира) о некоем подобии интернационализации Иерусалима. Решение найти нелегко, но оно жизненно необходимо; как показала история, то, что происходит в Иерусалиме, влияет на события во всем мире.

Арабо-израильский вопрос, демографические и экономические изменения, произошедшие в мире за последние два-три десятилетия, упадок международной роли европейских стран, наличие после 1989 года единственной сверхдержавы - США: все это глубоко повлияло на отношения между Европой и исламом.

Поражение арабских стран в арабо-израильской войне 1967 года сильно пошатнуло доверие мусульман к Западу, и таким образом отрицательно повлияло на перспективы того, что неверно назвали "секуляризацией" (или "модернизацией") ислама. Традиционалистские и радикальные настроения, также неверно называемые "фундаменталистскими", впервые проявились в 1920-х годах, преимущественно в Египте и северо-западной Индии. До недавнего времени они были едва заметны;

их носители, различные течения и группировки, подвергались преследованиям со стороны модернизаторских, вестернизатор-ских и национал-прогрессистских режимов, которые правили в значительной части дар ал-ислама. Однако постепенно эти настроения усиливались, пока в 1979 году не настал переломный момент: "исламская революция" в Иране показала, насколько непрочны основания авторитарного и прозападного режима, установленного шахами из династии Пехлеви. К этому времени обострилась курдская проблема. Победители в Первой мировой войне начертили границы новых государств на Ближнем Востоке, но совершенно не учли существования Курдистана, горной области между Кавказом, Александреттским (Искендерунским) заливом и средним течением Евфрата, площадью около полумиллиона квадратных километров, населенной кочевниками-курдами, язык которых принадлежит к индоиранской группе. Область эта была поделена между Турцией, Ираном, Сирией и Ираком; вскоре после раздела она заинтересовала международные компании, желавшие использовать ее нефтяные ресурсы. Курды, разобщенные из-за проведения новых границ, а также из-за деления на многочисленные племена, тщетно пытались привлечь внимание остального мира к своей проблеме. Поскольку во время войны 1914-1918 годов они остались верны власти султана, их голос остался неуслышанным. Курды стали жертвой политики подавления и истребления, и терроризм, ставший орудием некоторых курдских группировок, казалось, является единственным средством противостояния такой политике; лишь начиная с 1980-х годов курдам удалось заставить прислушаться к себе международную общественность.

Среди множества исламских государств, образовавшихся или вновь появившихся на мировой арене во второй половине XX века, особую роль играют Иран, в 1979 году преобразованный в "Исламскую республику", и республики бывшего Советского Союза. В последних преобладают урало-алтайские народы (хотя велика и доля индоевропейских). Они входят в Содружество Независимых Государств во главе с Россией, но всегда находились под сильным влиянием пантюркистских настроений, что побуждало их обращать взгляд в сторону посткемалистской Турции, а там, где сильно влияние экстремистов, даже преобладают настроения в пользу создания "великого тюркского государства от Босфора до Памира". Настроения эти носят религиозную окраску и подпитываются "исламизмом" (термин, который следует предпочесть термину "фундаментализм"); одно из их проявлений - призывы вернуться к арабскому алфавиту, отказавшись от латинского или кириллического, насаждаемых при Советской власти.

В наши дни Европа больше не является центром мировой политики. Она по-прежнему остается значительной финансовой и экономической силой, но не обладает подлинно общеевропейскими институтами и неспособна проводить самостоятельный политический курс, не согласуя его со своим американским союзником. По отношению к правительствам и народам дар ал-ислама она занимает неуверенную и двусмысленную позицию, а тесные связи с Соединенными Штатами ограничивают независимость ее действий и оценок, когда речь идет о таких странах, как Иран, Ирак или Ливия. Общественность в Европе все еще очень плохо информирована о многих религиозных и культурных ообенностях исламского мира, и употребительные схематические определения (например, "светский" и "интегристский", как и прочие, столь же нечеткие) выглядят совершенно неадекватными. Скудная информация посредственного качества, которая заполняет средства массовой информации, в сочетании со стойкими - и абсурдным образом воспроизводящимися - предрассудками препятствуют формированию спокойного представления об исламе, отмеченного терпимостью.

Европа сейчас сталкивается с очередным "наступленим" ислама, происходящим в новой, весьма парадоксальной форме. Мусульмане, прибывшие в Европу, легально или нелегально, как правило, в поисках работы и лучших условий жизни для себя и своих семей, имеют самые зачаточные религиозные представления, однако их собственную идентичность и самосознание обусловливают представления культурные. Мусульмане в Европе в начале XXI века находятся в совершенно особой исторической ситуации. Впервые большие, однородные группы мусульман проживают за пределами дар ал-ислама, в странах, где не действуют законы шариата. К их неизбежно невыгодному - вследствие принадлежности к меньшинству - положению добавляется напряженность, вызванная исламской пропагандой и, до некоторой степени, террористической деятельностью фундаменталистских групп. Сюда следует добавить и проблемы, вызванные ростом мусульманских общин (отчасти- благодаря новообращенным европейцам), которые теперь уже достаточно велики, чтобы требовать официального признания со стороны властей.

"Третья волна" ислама, таким образом, не расширила границ дар ал-ислама. Однако исламскому миру следует прийти к соглашению с Европой, которая сейчас занимается трудным поиском самой себя, - с Европой сильной, но неустойчивой в социально-экономическом плане, испытывающей проблемы с собственной культурной идентичностью. "Ислам будет таким, каким сделают его мусульмане", - сказал в свое время египтянин Фуад Закария. Но и Европа тоже будет такой, какой сделают ее европейцы, - Европа, где число тех, кто следует закону Пророка, неуклонно растет.

ХРОНОЛОГИЯ

622, 24 сентября

632 638 639 641 647

649 655 711

732, 25 октября 750

756

759 762

Хиджра (бегство) пророка Мухаммеда из Мекки в Йасриб (впоследствии названный Мединой, то есть "городом").

Смерть пророка Мухаммеда в Медине.

Халиф Умар завоевывает Иерусалим.

Начало арабского завоевания Египта.

Арабы занимают Александрию.

Начало арабского завоевания Ифрикии (бывшей римской провинции Африка), завершившегося примерно к 705 г.

Му'авийа, наместник Сирии, нападает на Кипр.

Победа арабского флота над византийским в морском сражении при Финиксе.

Арабо-берберы начинают завоевание Пиренейского полуострова.

Битва при Пуатье (общепринятая дата).

Переворот в арабском халифате. Приход к власти Аббасидской династии халифов.

Абд ар-Рахман из династии Омейядов основывает Кордовский эмират.

Франки изгоняют мусульман из Нарбонны.

Основание Багдада, новой столицы Абба-сидского халифата.

Установление дипломатических отношений между Карлом Великим и Харуном ар-Ра-шидом.

Франки возвращают себе Барселону.

Начало завоевания Сицилии Аглабидами (завершено в 902).

Годы существования арабского эмирата на Крите.

Занятие мусульманами Палермо.

Нападение норманнов на Севилью.

Набег арабов на Рим.

Существование арабского эмирата в Бари.

Морское сражение между христианами и мусульманами в Тирренском море близ Остии.

Сожжение норманнами мечети в Альхесирасе.

Мусульмане занимают Мальту.

Мусульмане основывают базу в устье реки Гарильяно в Италии.

Мусульмане устраивают опорный пункт во Фраксинетуме (Ла Гард-Френе) на побережье Прованса.

Мусульмане захватывают Балеарские острова.

Основание в северной Африке шиитского халифата Фатимидов.

Начало проникновения мусульман в Поволжье.

Основание города ал-Махдия на побережье современного Туниса.

Эмир Кордовы Абд ар-Рахман III принимает титул халифа.

Византия возвращает себе Крит.

Датчане под предводительством Гаральда Синезубого осаждают Лиссабон.

Основание Каира.

Мусульмане наносят поражение германскому императору Оттону II у мыса Колонна в Калабрии.

Неоднократные нападения мусульман на Барселону.

Войска Кордовского халифата под предводительством визиря ал-Мансура нападают на Сантьяго-де-Компостела и подвергают город разграблению.

Халиф ал-Хаким из династии Фатимидов разрушает церковь Гроба Господня в Иерусалиме.

Война Пизы и Генуи с Муджахидом, одним из мусульманских эмиров Испании.

Нападение мусульман на Нарбонну.

Падение халифата Омейядов в Кордове.

Нападение пизанцев на город Бона в северной Африке.

Основание Марракеша.

Осада города Барбастро (близ Сарагосы).

Кастильцы захватывают Коимбру.

Альфонс VI Кастильский захватывает Толедо.

Войско альморавидов наносит поражение кастильцам при Саллаке.

Нападение коалиции итальянских городов на мусульманский порт ал-Махдия.

Занятие островов Мальта и Гоцо норманнами во главе с Рожером д'Альтавиллой.

Захват Валенсии христианами во главе с Родриго Диасом де Виваром (Сидом).

969 982

985-1003 997

1009

1015 - около 1021

1020 1031 1034

1062

1063-1064 1064

1085, 6 мая 1086 1087 1090

1094, 15 июня

1095, 18-27 ноября

1095-1099

1099, 10 июня

1099, 15 июня

1102

1108

1113-1115

1118, 19 декабря

1145, 1 декабря -

1146, 1 мая

1147, 13 апреля

1147, июль-август

1147, 17 октября

1147, 24 октября

1147-1148

1148

1149

1157 1187

1187-1192

Церковный собор в Клермоне (Овернь). Речь папы Урбана II, позже расцененная как призыв к "крестовому походу".

Первый крестовый поход в Сирию и Палестину.

Смерть Родриго Диаса де Вивара, "Сида" (с 1094 - правителя Валенсии).

Крестоносцы завоевывают Иерусалим.

Альморавиды занимают Валенсию.

Альморавиды одерживают победу над кастильцами при Уклесе.

Кратковременный захват Балеарских островов пизанцами и каталонцами.

Арагонцы занимают Валенсию.

Папа Евгений III издает в двух различных редакциях энциклику "Столькие предшественники" ("Quantum praedecessores"), упорядочивающую правовые основания крестовых походов.

Папская энциклика "Божественное вознаграждение" ("Divina dispensatione").

Поход германцев и датчан против вендов.

Захват христианами Альмерии.

Захват христианами Лиссабона.

Второй крестовый поход.

Крестоносцы захватывают Тортосу.

Мусульмане оставляют свои последние опорные пункты в Каталонии.

Альмохады возвращают себе Альмерию.

Победа мусульман при Хаттине (Галилея).

Салах ад-Дин (Саладин) завоевывает Иерусалим. Папская энциклика "Услышав о страшном [приговоре]" ("Audita tremendi").

Третий крестовый поход.

1195, 19 июля 1212, 17 июля 1217-1221

1228-1229 1229-1231

1232-1236,

1253 29 июня

1248, 23 ноября

1258

1267

1270, 1274

1291 1340,

Альмохады одерживают победу над кастильцами при Аларкосе.

Победа христиан над мусульманами при Лас-Навас-де-Толоса.

Пятый крестовый поход.

Франциск Ассизский посещает султана Египта.

Крестовый поход Фридриха П. Возвращение Иерусалима христианам по соглашению с султаном Египта ал-Маликом ал-Камилом.

Кампания арагонцев по завоеванию Бале-арских островов.

Кампания арагонцев по захвату Валенсии.

Фердинанд III Кастильский занимает Кордову.

Фердинанд III Кастильский занимает Севилью.

Монголы берут штурмом Багдад. Конец аб-басидского халифата.

Окончательное завоевание Португалии христианами.

25 августа Смерть Людовика IX Святого.

Второй Лионский собор. Папская булла "За пламенную веру" ("Constitutiones pro zelo fidei").

Падение Акры.

30 октября Альфонс XI Кастильский одерживает победу над войсками марокканского эмира при Рио-Саладо.

1344-1346 "Смирнский крестовый поход". Частичное

занятие Смирны госпитальерами.

1355 Нападение генуэзцев на Триполи.

1365, 10-16 октября Штурм и разграбление Александрии войсками Пьера де Лузиньяна, короля Кипра.

1380 1388

1389, 15 июня 1390

1396, 25 сентября

1402

1405 1415

1444, 10 ноября 1448, 17-19 октября 1453, 29 мая 1456, 6 августа

1463

1470 1471

1475, 6 июня 1480

Дмитрий Донской, князь Московский, одерживает победу над монголами и их союзниками на Куликовом поле.

Генуэзцы, пизанцы и сицилийцы занимают остров Джерба у берегов Туниса.

Разгром сербского войска на Косовом поле османским султаном Мурадом I, погибшим в сражении.

Франко-генуэзская кампания против города ал-Махдия под предводительством Людовика II, герцога Бурбонского.

Поражение крестоносцев в битве при Никополе.

Разгром Тимуром турок-османов при Анкаре.

Смерть Тимура.

Завоевание португальцами Сеуты.

Поражение крестоносцев в битве при Варне.

Османский султан Мурад II одерживает победу над венграми на Косовом поле.

Османский султан Мехмед II занимает Константинополь.

Янош Хуньяди занимает Белград в день Преображения Господня, который становится официальным праздником католической церкви.

Начало отхода боснийцев от восточного христианства и богомильства и постепенное обращение их в ислам.

Турки занимают остров Негропонте.

Завоевание португальцами Танжера.

Турки занимают Кафу (совр. Феодосия).

Воспользовавшись смутой в Золотой Орде, великий князь Московский Иван III приостанавливает выплату монголам дани.

1480, август

1481, 3 мая 1492, 2 января 1497-1510

1502

1504, 4 мая

1520-1566

1521, 30 августа 1522

1526, 14 января

1526, 29-30 августа

1529, 10 сентября

1529, сентябрь-октябрь

1530

1534 1535

Нападение турок на Отранто и захват города.

Учреждение инквизиции в Испании.

Смерть османского султана Мехмеда II.

Испанцы завоевывают Гранаду.

Испанцы захватывают несколько форпостов на североафриканском побережье между Мелильей и Триполи.

Распад Золотой орды на три ханства: Казанское, Астраханское и Крымское.

В Венеции Совет десяти обсуждает проект прокладки канала через Суэцкий перешеек.

Царствование османского султана Сулеймана I Великолепного.

Захват турками Белграда.

Захват турками острова Родос и изгнание с него рыцарей-иоаннитов.

По условиям Мадридского договора, французский король Франциск I обязывается оказать поддержку императору Карлу V в его крестовом походе против турок.

Победа турок над венграми при Мохаче.

Турки занимают Буду.

Осада Вены турками.

Рыцари-иоанниты обосновываются на Мальте и в Триполи на североафриканском побережье.

Сулейман I вверяет командование турецким военным флотом Хайр ад-Дину.

Хайр ад-Дин подвергает разграблению побережье южной Италии и занимает Тунис, изгнав эмира - союзника испанцев.

Франко-турецкое соглашение о капитуляциях.

1535, июнь-июль

Тунисская кампания Карла V.

1536

1538, сентябрь

1540

1541 1543

1544

1546 1547

1550, июнь-сентябрь

1551, 14 августа

1552 1556

1560, март-июль 1562, 15 марта

Франко-турецкий союзный договор.

Хайр ад-Дин одерживает победу над соединенным папско-имперско-венецианским флотом при Превезе в Ионическом море.

Османские силы занимают Аден с целью воспрепятствовать португальской экспансии в районе Индийского океана.

Венеция заключает сепаратный мир с турками, согласно которому отказывается от своих последних укреплений на Пелопоннесе.

Неудачное нападение Карла V на Алжир.

Издание Библиандером (Теодором Бухма-ном) в Базеле труда "Полное описание жизни и учения Магомета, сарацинского князя, продиктовавшего исламский закон и Коран".

Совместная осада Ниццы, занятой испанцами, французскими и турецкими силами.

Триентский церковный собор.

Выход в свет труда Гийома Постеля "О согласии во всех землях".

Смерть Хайр ад-Дина.

Андреа Арривабене издает в Венеции первый в Европе нелатинский (итальянский) перевод Корана.

Морская экспедиция Карла V против ал-Махдии, базы корсара Тургута Али (Дра-гута).

Сдача туркам Триполи, наместником которого назначается Тургут Али.

Взятие русскими Казани.

Взятие русскими Астрахани.

Остров Джерба на краткое время переходит во владение крестоносцев.

Создание в Пизе морского рыцарского ордена св. Стефана.

1565 1566

1566, 30 августа 1568

1568-1570 1569

1569-1574

1570-1572 1571, 7 октября 1578

1583-1587

1593-1606 1609, 9 декабря 1622 1627

1644-1669 1664, 1 августа

Безуспешная осада турками Мальты. Вторжение в Андалусию берберских корсаров, поддержанное местными морисками.

Захват турками острова Хиос, принадлежащего Генуе.

Смерть Сулеймана I Великолепного.

Адрианопольский договор между турками и Священной Римской империей.

Подавление испанцами восстания морисков.

В Турции разрабатывается проект канала между Волгой и Доном для прохода судов из Черного моря в Каспийское.

Потеря Туниса турками и вторичный его захват.

Турецко-венецианская борьба за Кипр.

Морское сражение при Лепанто.

Сражение между португальцами и марокканцами при ал-Каср ал-Кабир (Алькасарк-вивире). Гибель португальского короля Себастьяна.

Установление дипломатических и торговых отношений между Англией и Османской империей.

Война между Австрией и Турцией, завершившаяся Житваторокским договором.

Королевский эдикт об окончательном изгнании морисков из Испании.

Англичане при поддержке персов изгоняют португальцев с острова Ормуз.

Вторжение берберских корсаров в Исландию.

Турецко-венецианская война, в результате которой к Турции отходит Крит.

Австрийский фельдмаршал Монтекукколи наносит поражение туркам при Сен-Готарде на реке Рааб (Венгрия).

1669

1672-1676

1677-1681

1681-1684

1682-1699

1683, 17 июля - 13 сентября

1684-1699

1686, 2 сентября

1687, 25-27 сентября

1688 1691

1691-1698

1696, 28 июля

1697, 11 сентября

1699, 26 января 1711, 21 июля

1715-1718 1716, 5 августа 1718, 21 июля

Прибытие в Париж турецкого посольства, вдохновившее Мольера на написание сцены пожалования титула Журдену в "Мещанине во дворянстве".

Польско-турецкая война.

Русско-турецкая война.

Война между Францией и алжирским беем.

Война Турции с Австрией и Польшей.

Осада турками Вены.

Война между Турцией и Венецией ("Морей-ская война").

Карл Лотарингский занимает Буду.

Венецианские бомбы разрушают Парфенон (использовавшийся турками как склад боеприпасов) и Пропилеи на афинском Акрополе.

Сражение при Мохаче.

Поражение турецкой армии при Сланкамене.

Священник Лодовико Марраччи издает Коран в собственном переводе на латинский язык, с комментариями.

Взятие русскими войсками Азова.

Поражение турок под Зентой.

В Париже выходит (посмертно) "Восточная библиотека" д'Эрбло де Моленвиля.

Карловицкий мир.

Мирный договор между Турцией и Россией, согласно которому Турции возвращается Азов.

Война между Турцией и Венецией ("Кор-фуская война").

Победа Евгения Савойского над турками при Петервардене.

Пожаревацкий мирный договор (текст составлен на латинском и турецком языках).

1722-1727 1729

1736-1739

1739, 18 сентября

1742, 9 августа

1768-1774 1774, 21 июля

1781

1783-1792

1792

1798

1801

1804

1816, 9 апреля

1821

1826 1830 1839

1853-1856 1856

Русско-турецкое военное противоборство на Кавказе.

Первая книга, напечатанная на турецком языке стамбульской типографией (закрыта в 1742, вновь открыта в 1784).

Война Турции с Австрией и Россией.

Белградский мир.

Первая постановка трагедии Вольтера "Магомет".

Русско-турецкая война.

Кючук-Кайнарджийский мир между Россией и Турцией.

Русско-австрийское соглашение о разделе Османской империи.

Русско-турецкая война.

Ясский мир между Россией и Турцией.

Египетский поход Наполеона Бонапарта.

Присоединение к России Грузии.

Присоединение к России Армении и Азербайджана.

Франсуа-Рене де Шатобриан, выступая во французской Палате депутатов, предлагает предпринять "решающий крестовый поход" против арабов Северной Африки.

Антиосманское восстание в Греции. Греко-турецкая война.

Роспуск янычарского корпуса.

Захват Алжира французами.

Под нажимом европейских держав османский султан Абдул-Меджид I объявляет о начале политики танзимата (реформ).

Крымская война.

Парижский договор и "декларация о гарантиях" целостности и независимости Османской империи со стороны Франции и Вели-

кобритании. Начало притока в Турцию европейских капиталов.

Строительство Суэцкого канала.

Туркестанская экспедиция генерала Черняева, завершившаяся взятием Ташкента и образованием Туркестанской области в составе России.

Королева Виктория принимает титул императрицы Индии.

Принятие первой турецкой конституции, вскоре отмененной султаном Абдул-Хами-дом И.

Берлинский конгресс и "переустройство" Балканского региона.

Афганский эмир Абдуррахман отказывается от права на самостоятельные внешние сношения в пользу Великобритании.

Захват Туниса французами.

Антиегипетское восстание махдистов в Судане. После поражения махдистов Судан становится англо-египетским протекторатом.

Германский император Вильгельм II совершает поездку по Османской империи, посещая в том числе Иерусалим. В Дамаске он провозглашает себя "другом и защитником 300 миллионов мусульман Османской империи".

Начало строительства железной дороги Берлин-Багдад (Багдадская дорога).

В Индии образована провинция Бенгалия с преимущественно мусульманским населением.

Альхесирасская конференция. Германия признает "особые интересы" Франции в Марокко.

Англо-русский договор о разделе Персии на сферы влияния.

1859-1869 1864-1865

1876

1878 1880

1881

1881-1899 1898

1903 1905

1906

1908 Военный мятеж в Салониках под руковод-

ством Энвера-паши: начало младотурецкой революции.

Аннексия Австрией Боснии и Герцеговины.

1911-1912 Итало-турецкая война. К Италии отходят

Триполитания и Киренаика, объединенные затем в колонию Ливия.

1912-1913 Балканские войны.

1914-1918 Первая мировая война.

1916 Соглашение Сайкса-Пико о разделе территорий Османской империи, населенных арабами, между Францией и Великобританией.

1917 Декларация Бальфура: одобрение британским правительством создания "еврейского национального очага" в Палестине.

1919 Начало национально-освободительного движения в Турции во главе с Мустафой Ке-малем.

1920 Палестина становится подмандатной территорией Великобритании.

1920-1922 Греко-турецкая война.

1920-1926 Англо-американо-французский конфликт из-

за нефтяных месторождений в районе Мо-сула, урегулированный конференцией в Сан-Ремо (1920) и Мосульским договором (1926). Акции Иракской нефтяной компании делятся между тремя странами, контрольный пакет сохраняет Великобритания.

1921 Эмир Фейсал провозглашен королем Ирака; его брат Абдалла становится королем Трансиордании.

1922, 1 ноября Ликвидация султаната в Турции.

1923-1938 Мустафа Кемаль устанавливает в Турции

национально ориентированный, светский и модернизаторский режим.

1924 Ликвидация халифата и роспуск исламских

судов в Турции.

1925 Мохаммед Реза Пехлеви становится шахом

Ирана и устанавливает в стране авторитарный режим. Начало процесса модернизации в Иране.

1928 В Египте шейх Хасан ал-Банна основывает

группу "Мусульманское братство".

1930 Основание в Соединенных Штатах движе-

ния "Черные мусульмане".

1932 Хиджаз и Неджд объединены в королевство

Саудовская Аравия под властью Абд ал-Азиза ибн Сауда.

1948-1949 Провозглашение государства Израиль. Пер-

вая арабо-израильская война.

1954 Заключение договора о совместной оборо-

не между Египтом, Сирией и Саудовской Аравией.

1954-1962 Освободительная война в Алжире против

французского господства.

1956 Суэцкий кризис.

Провозглашение Исламской республики Пакистан в составе Британского Содружества.

1967 "Шестидневная война". Весь Иерусалим,

включая святые места, переходит под контроль Израиля.

1969 Столкновения между индусами и мусуль-

манами в Ахмадабаде (Индия).

1969, сентябрь Конференция лидеров мусульманских стран

в Рабате.

1971, 3-17 декабря Индо-пакистанская война. Восточный Пакистан получает независимость под названием Бангладеш.

1971-1972 Образование Объединенных Арабских Эми-

ратов.

1973, май Муаммар Каддафи, лидер Ливии, заявляет,

что ислам - "дорога к социальной революции".

1974 Конференция лидеров мусульманских стран

в Лахоре.

Столкновения между турецкой и греческой общинами на Кипре.

Гражданская война между христианами и мусульманами в Ливане.

Подписание мирного договора между Израилем и Египтом (Кэмп-Дэвидские соглашения).

Аятолла Рухолла Мусави Хомейни провозглашает Исламскую Республику Иран.

Страны, входящие в Организацию Исламская конференция, временно исключают из ее состава Египет после Кэмп-Дэвидских соглашений.

Ввод советских войск в Афганистан.

Ирано-иракская война.

Отмена рабства в Мавритании.

Государство Израиль объявляет об аннексии Голанских высот, принадлежащих Сирии, и района к северо-востоку от Тивериадского озера, принадлежащего Ливану.

Христианские ополченцы в Ливане предпринимают массовое уничтожение палестинских беженцев в лагерях Сабра и Шатила.

Восстание в городе Хама (Сирия), организованное "Мусульманским братством".

В Афганистане крупнейшие исламские организации объединяются в "Исламский союз муджахедов Афганистана".

Нападение боевиков из шиитской группировки "Исламский джихад" на посольство США в Ливане.

Организация Исламская конференция большинством голосов (за исключением Сирии и Ливии) выступает за восстановление членства Египта.

Столкновения между индуистскими экстремистами и мусульманами в Бомбее.

1985, октябрь 1986

1986, 20 октября 1988

Налет израильских ВВС на штаб-квартиру Организации освобождения Палестины в Тунисе.

США вводят санкции против Ливии и наносят авиаудары по ливийской территории.

Создание "Центра проповеди ислама" ("Марказ Дава уль-Иршад") в Карачи (Пакистан).

Столкновения между просирийскими ("Амаль") и проиранскими ("Хезболла") группировками в Ливане.

Восстание палестинцев на оккупированных Израилем территориях (интифада).

Полный вывод советских войск из Афганистана.

Смерть аятоллы Хомейни.

Египет вновь вступает в Лигу арабских государств.

Начало Кувейтского кризиса.

Конференция лидеров мусульманских стран в Каире осуждает иракское вторжение в Кувейт.

В Алжире на выборах побеждает Исламский фронт спасения. В стране происходит военный переворот, результаты выборов отменяются.

1993, 9-13 сентября Заявление государства Израиль и Органи-

зации освобождения Палестины о взаимном признании. Подписание в Вашингтоне "Декларации о принципах независимости оккупированных территорий".

1994, май Гибель около 800 паломников в Мекке в

результате несчастного случая.

1994, 25 июля Иордания и Израиль подписывают соглаше-

ние и тем самым прекращают состояние войны между двумя странами, длившееся с 1949 года.

1989

1989, 4 июня

1990, июль 1990, август

1991-1992

В Афганистане приходит к власти фундаменталистское исламское движение "Талибан".

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Этот список не претендует на то, чтобы называться исчерпывающим. В нем нет многих важных трудов, включить которые оказалось невозможным из-за их слишком узкой тематики. По воле издателя, в списке присутствуют лишь немногие работы общего характера.

Противостояние Европы и ислама в историческом аспекте можно рассматривать с разных сторон. Укажем лишь важнейшие работы: L'Occidente di fronte all'Islam, a cura di S. Allievi, Roma, s. d.; F. Cardini, Noi e VIslam, Roma-Bari, 1994 ; W. Montgomery Watt, Cristiani e musulmani, trad, it., Bologna, 1994; B. Lewis, UEuropa e VIslam, Roma-Bari, 1995; E. Pace, Islam e Occidente, Roma, 1995. Много интересных сведений общего характера можно почерпнуть в книгах: P. Brown, La formazlone delVEuropa cristiana, trad, it., Roma-Bari, 1995; J. Fontana, UEuropa alio specchio, trad, it., Roma-Bari, 1995; M. Mollat du Jourdin, UEuropa e il mare, trad, it., Roma- Bari, 1993. См. также: M. Rodinson, Entre Islam et Occident, Paris, 1998.

Основные работы по истории Европы и ислама в Средние века: A. Ducellier, Chretiens d'Orient et Islam au Moyen Age. VIIе- XVе siecle, Paris, 1996; Medieval Encounteers. Jewish, Christian and Muslim Culture in Confluence and Dialogue, 5 vol., Leiden-London-Boston, 1999.

О периоде, предшествующем крестовым походам, см.: UOccidente е VIslam neVAlto Medioevo (Settimane di studio del Centro italiano di studi sulVAlto Medioevo, XII), Spoleto, 1965; M. Lombard, Ulslam dans sa premiere grandeur, Paris, 1971; R. Hodgres, D. Whitehouse, Mahomet, Charlemagne and the Origins of Europe, London, 1983.

Об отношении к исламу в средневековой Европе см.: W. Southern, Western Views of Islam in the Middle Ages, Cambridge, Mass.,

304

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

1962; N. Daniel, Islam and the West. The Making of an Image, Edinburgh, 1980.

Об арабской культуре и ее влиянии см.: J. Vernet, Се que la culture doit aux arabes d'Espagne, Paris, 1985; D. Jacquart, F. Micheau, La medecine arabe et VOccident medieval, Paris, 1990.

О мусульманской Испании см.: P. Guichard, Structures sociales "orientates" et "occidentals" dans VEspagne musulmane, Paris-La Haye 1977.

О "предыстории" восприятия ислама в средневековой Европе см.: A. D. Ancona, La leggenda di Maometto in Occidente, nuova ed. a cura di A. Borruso, Roma, 1994.

О роли Венеции в Средние века и в Новое время см.: Venezia centro di mediazione tra Oriente e Occidente (secoli XV-XVI). Aspetti e problemi, a cura di H. G. Beck, M. Mamoissacas e A. Pertusi, 2 vol., Firenze, 1977.

Общее представление о битве при Лепанто дает книга: J. Beeching, La battaglia di Lepanto, trad, it., Milano, 1989. О берберских корсарах см.: J. Е. Humbert, G. Vieusseux, Les Barbaresques et les Chretiens, a cura di L. Neppi Modona, Firenze, 1983.

О связях Европы с Турцией первоначальное представление дает работа: A. Pertusi, / primi studi in Occidente sulVorigine e la potenza dei turchi, in Studi veneziani, XII, 1970. См. также каталог дрезденской выставки 1995 года: Im Lichte des Halbmonds. Das Abendland und der turkische Orient, Dresden, 1995; его же рекомендую для общего знакомства с проблематикой ориентализма.

О связях Османской империи с Россией см.: A. Ferrari, La Russia tra Oriente e Occidente, Milano, 1994.

О палестинских святых местах см.: N. Bux, F. Cardini, Vanno prossimo a Gerusalemme, Milano, 1997.

О взаимотношениях мира ислама и Европы в наши дни см.: L'Islam in Europa, a cura di S. Ferrari, Bologna, 1996; об особенностях современного ислама: М. Katami, Religione, liberta e demo-crazia, Roma-Bari, 1999.