Франко Кардини "Европа и ислам: история непонимания" / Часть I

СТАНОВЛЕНИЕ ЕВРОПЫ

Идет строительство Европы. С этим связываются большие надежды. Их удастся реализовать, только учитывая исторический опыт: ведь Европа без истории была бы подобна дереву без корней. День сегодняшний начался вчера, будущее всегда обусловлено прошлым. Прошлое не должно связывать руки настоящему, но может помочь ему развиваться, сохраняя верность традициям, и создавать новое, продвигаясь вперед по пути прогресса. Наша Европа, территория, расположенная между Атлантикой, Азией и Африкой, существует с давнего времени: ее пределы определены географией, а нынешний облик формировался под воздействием истории - с тех самых пор, как греки дали ей имя, оставшееся неизменным до наших дней. Будущее должно опираться на это наследие, которое накапливалось с античных, если не с доисторических времен: ведь именно благодаря ему Европа в своем единстве и одновременно многообразии обладает невероятными внутренними богатствами и поразительным творческим потенциалом.

Серия "Становление Европы" была основана пятью издательствами в различных странах, издающими книги на разных языках: "Бек" (Мюнхен), "Бэзил Блэк-велл" (Оксфорд), "Критика" (Барселона), "Латерца" (Рим) и "Сёй" (Париж). Задача серии - рассказать о становлении Европы и о неоспоримых достижениях

6

СТАНОВЛЕНИЕ ЕВРОПЫ

на пройденном пути, не скрывая проблем, унаследованных от прошлого. На пути к объединению наш континент пережил периоды разобщенности, конфликтов и внутренних противоречий. Мы задумали эту серию потому, что, по нашему общему мнению, всем, кто участвует в строительстве Европы, необходимо как можно полнее знать прошлое и представлять себе перспективы будущего. Отсюда и название серии. Мы считаем, что время писать сводную историю Европы еще не настало. Сегодня мы предлагаем читателям работы лучших современных историков, причем кто-то из них живет в Европе, а кто-то - нет, одни уже добились признания, другие же пока не успели. Авторы нашей серии обращаются к основным вопросам европейской истории, исследуют общественную жизнь, политику, экономику, религию и культуру, опираясь, с одной стороны, на давнюю историографическую традицию, заложенную Геродотом, с другой - на новые концепции, разработанные в Европе в XX веке, которые глубоко преобразовали историческую науку, особенно в последние десятилетия. Благодаря установке на ясность изложения эти книги будут доступны самой широкой читательской аудитории.

Мы стремимся приблизиться к ответу на глобальные вопросы, которые волнуют сегодняшних и будущих творцов Европы, равно как и всех людей в мире, кому небезразлична ее судьба: "Кто мы такие? Откуда пришли? Куда идем?"

Жак Ле Гофф

ПРЕДИСЛОВИЕ

Задача этой книги - кратко проследить путь, который прошла Европа, вступая в контакт с исламом: выявить причины, по которым это произошло, обозначить исторический процесс, в ходе которого развивались эти отношения, показать многообразие аспектов, концепций и форм предвзятого отношения, а порой и дезинформации, то есть всего того, что обусловило видение ислама европейцами. В этой книге намеренно не освещается восприятие Европы исламским миром (несмотря на многочисленные упоминания о ней, которые обнаружит читатель, поскольку совсем не коснуться было бы немыслимо). Для тех же, кого заинтересует эта проблема, прекрасным подспорьем может послужить, например, работа Бернарда Льюиса "Мусульмане: открытие Европы".

Ислам, о котором пойдет речь в этой книге, - в первую очередь ислам стран Средиземноморья. Это вполне понятно и в каком-то смысле неизбежно, если учесть особенности реального исторического процесса: именно с этими странами европейцы довольно быстро вступили в контакт и затем всячески поддерживали и развивали установившиеся отношения. С другой стороны, нельзя забывать о том, что ислам - явление далеко не однородное. Более того, существует большое многообразие разновидностей ислама - как и разновидностей христианства, - которые характеризуются внутренним единством, связывающим всех верующих в мире в одну общину; но при этом все они исторически развивались в особых формах и по особым законам. Южноевропейская историко-филологическая традиция и культура восприимчивы особым, если не исключительным, образом к турецкому, ближневосточному и североафриканскому исламу, которые, впрочем, тесно связаны между собой. Поэтому тем, кто считает южноевропейскую традицию и культуру своей, стоит обратить внимание на другие части Европы, в которых действовали иные исторические и политические факторы. Например, немцы, поляки, русские (и в определенной степени также народы балтийских и центральноевропейских стран) до XVIII-XIX веков испытывали интерес главным образом к Ближнему Востоку и Средней Азии. Что же до англичан, португальцев и голландцев, то для них большое значение имели индийский и восточноазиатские регионы, которые не входят в круг интересов жителей стран Южной Европы. Конечно, мы говорим о среднестатистическом южноевропейце, базовые знания которого обусловлены школьной программой и средствами массовой информации. В этой связи необходимо заметить, что мы постоянно проводим различие между "Ближним Востоком", "Средним Востоком" и "Дальним Востоком" и стараемся не называть "Ближним Востоком" территорию, заключенную между Левантом, Евфратом и Аравийским полуостровом. Разумеется, возникает вопрос, не являются ли такие выражения "европоцентристскими"; но таковыми были бы и выражения "Западная Азия", "Центральная Азия" и "Восточная Азия", так как само понятие "Азия" порождено европейской культурной традицией. Возможно, усилия сохранить политкорректное^ здесь - более чем где-либо - будут сбивать читателя с толку: ведь при использовании любого языка неизбежно проявится определенный культурный этноцентризм, так как он заложен уже на уровне лексики, морфологии и грамматики.

Множество друзей и коллег оказали мне неоценимую помощь в написании этих страниц. Для меня, как не специалиста по исламу, особенно ценными были советы Сальваторе Боно, Массимо Кампанини, Халеда Фуада Аллама, Махмуда Салема Альшейха и Клелии Сарнелли Черкуа. Отдельная благодарность - Жан-Пьеру Бардо за внимательное и вдумчивое прочтение моей книги.

Я выражаю также благодарность всем, кто давал мне в ходе работы над книгой полезные советы и рекомендации.

ПРОРОК И ТРИ ЧАСТИ СВЕТА

Европа и Азия, христианство и ислам: сравнение и ошибки

Сравнение европейского мира с исламским, как бы оно ни производилось, всегда имеет характер противопоставления. Возможно, оттого, что такое сравнение по-прежнему воспринимается - по крайней мере, подсознательно - как постоянное или возобновляющееся историческое столкновение между христианством и исламом. Сегодня уже невозможно всерьез воспринимать выражение Новалиса "Христианский мир, или Европа" ("Christenheit oder Еигора"), - это всего лишь риторическая фигура. Процесс секуляризации - неотъемлемая черта жизни современного Запада - более не позволяет отождествлять Европу ни с христианством вообще, ни с какой-то из его разновидностей. Тем не менее, с тех пор как западный мир - который, в свою очередь, нельзя полностью отождествлять с Европой, - с растущим беспокойством стал наблюдать за распространением исламских движений, не вполне правильно названных "фундаменталистскими" (хотя и ислам, разумеется, нельзя полностью идентифицировать с разными видами "фундаменталистской" идеологии), в Европе появилась тенденция видеть в исламе по меньшей мере потенциального противника. Эту тенденцию можно было бы считать новой, если бы многие европейцы не воспринимали ее скорее как revival, повторение, deja vu, возобновление противостояния - очень давнего и, можно сказать, укоренившегося в исторической, политической и географической реальности.

Таким образом, возникает вопрос: не является ли сопоставление Европы и ислама, воспринимаемое более или менее как противопоставление, не совсем удачной аналогией противопоставления Запада и ислама (или прогресса и ислама, что усложнило бы проблему из-за тенденции считать прогресс неотделимым от Запада) или же продолжением древнего классического поединка между Европой и Азией, обозначенного еще Эсхилом в "Персах"? Позже Гиппократ интерпретировал такое противостояние в трактате "О видах атмосферы" ("De aeribus") с природно-климатической и с политической точки зрения (азиатов, по его мнению, сделали трусливыми мягкий климат и монархическое правление, а европейцев активными и воинственными - более суровый климат и общественные свободы), Аристотель же в "Политике" объяснял его "естественным" различием нравов. Но если нельзя больше отождествлять христианский мир и Европу, тем более невозможно сводить Азию к исламу и наоборот. Как известно, не вся Азия является мусульманской, а дар ал-ислам ("территория ислама") простирается далеко за пределы Азии.

К этому стоит добавить "асимметрию" (по крайней мере, кажущуюся) между самими терминами "Европа" и "ислам". В самом деле, один из них обозначает часть света, а другой - религию. Однако - вот и первый концептуальный ключ, позволяющий разрешить нашу дилемму, - приведем высказывание Бернарда Льюиса:

Асимметрия тут скорее мнимая. "Европа" - это понятие, созданное европейцами, так же, как вся система континентов, в которой Европа занимала главное положение. Европа замыслила и создала Европу; Европа открыла Америку, дала ей название и в каком-то смысле создала ее. Еще раньше Европа изобрела как Азию, так и Африку, чьи жители до XIX века, когда настала эра европейского господства в мировом масштабе, ничего не ведали о названиях, национальной принадлежности и прочих классификациях, придуманных европейцами для своего внутреннего пользования.

Ислам - это не географическая область: это религия. Но для мусульман слово "религия" содержит совсем другой смысл, чем для христиан современности или средневековья [...] Для мусульман ислам - это не просто система веры и культа [...] Это скорее образ жизни в широком смысле, и его нормы включают элементы гражданского, уголовного и даже конституционного права в нашем понимании.1

Но такие оппозиции, как "Европа/Азия", "Запад/Восток", имеют давние исторические и геополитические предпосылки, и оно шире такого понятия, как противостояние между Европой и исламом. Впрочем, нет недостатка в тех, кто утверждает, что в определенные периоды - например, в эпоху крестовых походов или во времена гегемонии Османской империи в восточном Средиземноморье и на Балканах - дуэль между Европой и Азией, между Западом и Востоком принимала вид того, что принято называть "поединком креста и полумесяца" (что не вполне правильно с точки зрения символики). Если сегодня мы, не ограничиваясь сведениями древних географов, проследим, как развивались современные понятия о Европе и европейском самосознании, мы увидим, что ислам, в числе прочих факторов, содействовал формированию этих понятий- пусть и, так сказать, "от противного". Неоднократные всплески мусульманской агрессии против Европы - с VII-VIII по X века, а затем с XIV по XVIII-й (неважно, была ли агрессия реальной, или ее считали таковой европейцы)- способствовали рождению самой Европы. И если кое-кто из историков называл пророка Мухаммеда "отцом-основателем" Европы (не парадоксально ли?), то возникает вопрос, не сыграли ли позже аналогичную роль турецкие султаны Мехмед II и Сулейман Великолепный? Ведь они, вынуждая европейцев защищаться и искать пути и способы совместных действий, содействовали их самоопределению - как в собственных глазах, так и перед лицом "Другого".

1 Lewis В. L'Europa е VIslam, Roma - Bari. 1995, p. 5-6, passim. - Прим. авт.

Мусульмане за пределами ал-Магриб ал-Акса1

Средневековые авторы единодушно придерживались распространенной (хотя, возможно, и ошибочной) точки зрения, что Европа, по определению, есть главный - если не единственный - оплот христианства. Отсюда происходит другое общепринятое мнение: нехристианин, проживающий на территории Европы, - чужак и захватчик. Так, неизвестный то-ледский священник, который в середине VIII века в своем "Испанском продолжении" ("Continuatio Hispanica") продолжал "Историю" ("Historiae") Исидора Севильского, называл европейцами ("Europenses") победителей в битве при Пуатье 732 года (по другой версии, состоявшейся в 733 году). Но возникает вопрос: чувствовал ли он себя "Europensis" потому, что был христианином, - или потому, что Пиренейский полуостров, согласно античным географическим представлениям, входил в состав Европы? Или же он с горечью полагал, что таковым считать себя не может - с тех пор как арабо-берберы, захватив Пиренейский полуостров, присоединили его к дар ал-исламу? Это предполагало бы наличие непостоянных границ и строгое разграничение Европы и дар ал-исла-ма, что, в свою очередь, исключило бы возможность говорить о некой "мусульманской Европе" применительно к европейским территориям, завоеванным исламом и заселенным мусульманами или теми, кто недавно обратился в эту новую веру.

Теперь уже лишены смысла споры о том, действительно ли поражение мусульман при Пуатье остановило их нашествие на Европу, или же это был скорее симптом усталости захватчиков, не имевших сил двигаться дальше. Лишены смысла потому, что значение этой битвы сегодня представляется весьма скромным, а также потому, что распространение ислама в VII-X веках нельзя называть завоеванием. Арабы никогда не располагали таким количеством воинов, чтобы за несколько десятилетий завоевать территорию, простирающуюся по ши

1 "Крайний запад" (араб.) - территория северо-западной Африки. (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания переводчиков.)

роте от Геркулесовых столбов до Инда и Сырдарьи, а по долготе - от Кавказа до Нубии. Со времен халифов, непосредственных преемников Пророка, - то есть с тридцатых годов VII века, - распространение ислама никогда не выглядело коротким и сокрушительным военным нашествием и тем более не представало как Volkerwanderung1. Скорее это был непрерывный, долгий, хотя и не всегда гладкий, процесс завоевания территорий и последующего (чаще всего добровольного) обращения в ислам социальных групп, переживавших упадок или кризис. Речь идет, к примеру, о христианах-моно-физитах Сирии и Египта, притесняемых византийскими властями, или об иранцах, подданных сасанидского шаха, желавших освободиться от дряхлой и бессильной власти и вновь объединиться вокруг новой идеи - вокруг формулы покорности Богу, провозглашенной Его пророком Мухаммедом. Многие, тем не менее, предпочитали сохранить свою веру и платить джизйа - подушную подать и харадж - налог, обязательный для всех немусульманских землевладельцев, а также мириться с тем, что их будут считать диммий, что означает "находящийся под защитой", но также и "подчиненный". Но в целом они демонстрировали тем самым, что правление неверных устраивает их больше, чем правление единоверцев.

Как бы то ни было, миф о битве при Пуатье, начало которому положил в своем ярком труде Эдуард Гиббон, сильно повлиял на всех, кто писал историю Европы. В определенном отношении этот миф способствовал осмыслению ее как истории противостояния исламу. Не будь Пуатье и подвига Карла Мартелла, - так говорится у Гиббона, - в Оксфорде муэдзины славили бы имя Аллаха, в знаменитом университете изучали бы Коран, и вся мировая история пошла бы по другому пути.

Нет смысла пересматривать роль битвы при Пуатье: хотя развенчивать мифы, конечно же, надо с осторожностью, следует признать, что больше никто из историков не верит в ее решающее значение. Фраза "историческое сражение при Пуатье" сохранилась лишь как стереотип в средствах массовой

1 Великое переселение народов (нем.).

информации - а ведь нет ничего труднее, чем искоренять подобные стереотипы. Мы прекрасно знаем, что миф о победе, одержанной между Туром и Пуатье, в нескольких километрах к северо-востоку от слияния Вьенны и Крезы, сознательно раздували при дворе франкских королей и римских пап, чтобы увековечить славу "франкской нации" - "возлюбленной дочери Римской церкви". Возможно, здесь также присутствовало стремление противопоставить что-нибудь победам византийского императора Льва III Исаврийца: в 718 году он вынудил мусульман прекратить осаду Константинополя, начатую годом ранее, и активно оспаривал их господство на Черном и Эгейском морях, а также в центральной части Средиземного моря - так что мусульмане на долгое время отказались от попыток проникнуть в Малую Азию. Но представители римской Церкви, конечно, не могли прославлять иконоборца Льва III; позднее отрицательный образ императора дополнил сам факт его принадлежности к византийской цивилизации, которую на Западе долгое время рассматривали как презренную, упадочническую, выродившуюся. Миф о Пуатье, с XVIII века и до наших дней, способствовал на самом деле тому, чтобы скрыть если не отсутствие, то недостаточность и неточность сведений об исламе в европейских источниках того времени. С другой стороны, период грандиозной мусульманской экспансии совпал с затяжным кризисом западноевропейского мира, поэтому отсутствие сведений или их недостоверность объясняется в первую очередь невежеством и дезинформацией. Однако надо учесть, что в тогдашних условиях, наверное, было трудно и по большому счету бессмысленно отличать мусульман от прочих завоевателей и приписывать им какую-то особую роль. Неоднократно было сказано о том, что Западная Римская империя в 476 году "пала незаметно"; возможно, что до VIII века исламская экспансия для Европы была также незаметна, или, лучше сказать, малозаметна на фоне всех других нашествий. Для сравнения: о битве при Пуатье гораздо больше говорят мусульманские источники, где она фигурирует как Балат ал-шухада' ("Дорога мучеников") и ей придается немалая, хотя и не первостепенная, важность.

Конечно, не стоит удивляться тому, как обстояли дела на отсталом европейском Западе, коль скоро даже более осведомленные византийцы довольно поздно поняли, что мусульман не стоит считать barbaroi (варварами), как всех остальных, и не сразу осознали, насколько важным явилось возникновение новой религии - ислама.

В раннем средневековье обитатели Западной Европы узнали от византийцев загадочное слово "саррацины", которое позже было исправлено и облагорожено, приняв форму "сарацины", и с помощью "легкого прочтения", lectio facilior - приема, дающего весьма сомнительные результаты, - истолковано как "сыны Сарры". Слово это употреблялось не совсем правильно, поскольку первоначально обозначало народ, происходивший из "счастливой Аравии" и связанный родством с племенем, возникшим, согласно Книге Бытия, от союза Авраама не с законной супругой Саррой, а со служанкой, египтянкой Агарью. Таким образом, если племена пустыни, согласно устоявшейся традиции, были потомками патриарха и служанки, то есть единокровными братьями народа Израиля через их сына Измаила (откуда происходит название "исмаилиты"), то более подходящим термином (который в самом деле авторитетно и законно засвидетельствован) было бы скорее слово "агаряне". Связывание "сарацинов" с "Саррой" - это, возможно, более позднее и ложное этимологическое толкование, основанное на неправильном понимании слова, заимствованного из арабского или сирийского языка. Его пытались сопоставлять с различными арабскими словами. Маловероятно, что оно происходит от шарк ("Восток"), так как первая мусульманская волна, захлестнувшая Сирию, шла скорее с юга - если, конечно, название "сарацины" не возникло в Египте; в то же время вполне правдоподобной выглядит его связь со словом шарук, "ветер пустыни" (не путать с шаркиййа, "сирокко"). У других это слово ассоциировалось с ордами разбойников из пустыни и их обычаем собираться для набегов в большие группы: соответственно, "сарацины" выводится из шарк ("объединившиеся люди") или из шарика ("общество", "компания"). Кроме того, существует предположение, что сарацин называли так оседлые племена, страдавшие от их набегов, и слово это происходит от сарк ("грабеж", "кража") и сарака ("грабить"); отсюда родственные понятия сарик ("грабитель") и саррак ("вор", "мошенник").

И вот те, кого древние тексты называют "исмаилитами", "агарянами" или "сарацинами", вскоре становятся объектом первостепенного внимания европейских хронистов. Нам очень мало известно об обвинениях в поисках контактов с сарацинами, предъявленных Папе Мартину I (649-653), который нуждался в союзниках для борьбы с императором Констан-том II, сторонником монофелитства1: в любом случае, речь шла о первых попытках мусульман начать экспансию в Средиземноморье, попытках, которые в те годы весьма беспокоили Византию. Несомненно одно: в конце VII - начале VIII веков общество, унаследовавшее традиции Западной Римской империи, сформировавшееся в конце IV века под влиянием кодекса Феодосия и включившее в себя "варварские" элементы, из которых развились монархии, - то есть "западноевропейское", как на то время мы уже можем его называть, - не располагало никакими средствами для отпора сарацинскому нашествию, которое через несколько десятилетий обрушилось на европейские берега.

Между тем завоевание мусульманами Средиземноморья уже началось. После того как Сирия и Палестина в 633-640 годах, а Египет - в 639-646 годах, были захвачены арабами, сирийские и египетские моряки либо приняли новую веру, либо так или иначе перешли на службу к последователям Пророка. Причем делали они это добровольно, будучи в большинстве своем христианами-монофизитами и, следовательно, подвергаясь дискриминации со стороны византийских властей. В 649 году претендовавший на титул халифа наместник Сирии Му'авийа ибн Абу Суфйан, двоюродный брат халифа Усмана и будущий основатель халифской династии Омейя-дов, напал на Кипр. Уже в 652 году произошло несколько набегов на Сицилию, принадлежавшую тогда Византии; три

1 Монофелитство - учение, распространенное в Византии в VII в. Согласно нему, Иисус Христос обладал двумя природами (божественной и человеческой), но лишь одной волей (божественной).

года спустя крупное морское сражение при Финиксе, у берегов Ликии, обозначило кризис византийского морского господства. В нем потерпел поражение сам император Констант II- а ведь он командовал флотом из 500 кораблей.

Народы отсталой на то время Западной Европы, по большей части все еще средиземноморской (ее граница шла по Рейну, а затем по верхнему течению Дуная), обо всех этих событиях ничего не знали и, в любом случае, не сумели бы в них разобраться. Однако скудость информации объясняется не столько неосведомленностью западных летописцев об исламе - которая, несомненно, тоже имела место, - сколько отсутствием интереса с их стороны. Правда, франкский летописец, известный под именем Фредегар, примерно в 658 году говорил об астрологических пророчествах, которые распространялись в Византии при императоре Ираклии: согласно этим предсказаниям, византийское государство будет побеждено и завоевано неким племенем обрезанных. Хронист демонстрировал также знание многих подробностей, относящихся к первой волне исламской экспансии в Малой Азии. Все в том же Франкском королевстве монах Петр (возможно, сириец) в начале VIII века перевел с греческого на латинский некий документ, сирийский оригинал которого происходил из северной Месопотамии. Речь идет об "Откровениях" ("Revelationes") так называемого псевдо-Мефодия, неоднократно затем использовавшихся для эсхатологических проповедей с политической подоплекой. Согласно этому тексту, ис-маилиты, происходящие из пустыни Ethribum (Йасриб, то есть избранный город Пророка - Медина) завоюют Восток, нападут на Сицилию и затем дойдут до самого Рима; их деяния потрясут леса, горы и города. Этот натиск исмаилитов будет непосредственно предшествовать приходу Антихриста, однако некий христианский император в конце концов одержит верх над силами Врага рода человеческого. В общем, определенные сведения уже имелись, но регистрировались они довольно небрежно.

Мусульманское завоевание Пиренейского полуострова и Септимании (Лангедока) в 710-х годах несколько изменило положение вещей. В вестготской Испании, сотрясаемой последствиями арианского раскола и раздорами среди местной аристократии, уже нарастало беспокойство: туда дошли первые известия о продвижении арабов вдоль побережья северной Африки. На Толедском соборе 694 года король Эгика произнес речь, полную тревоги. Распространялся слух о том, что евреи, доведенные до отчаяния притеснениями, охотно оказывали помощь новым варварам, шедшим с Востока. Тем временем бушевала гражданская война между претендентами на толедский престол. Похоже, что один из них, желая любой ценой взойти на трон, обратился за помощью к mauri - арабам-завоевателям, а также к арабизированным и исламизиро-ванным берберам: к тем, которые отныне навсегда станут los moros, маврами, соседями испанцев-христиан, их свирепыми и завораживающими воображение врагами. С другой стороны, существует предположение, что в Испании и в Септима-нии, как прежде на многих византийских землях, завоеванных мусульманами, пришельцы были встречены населением отнюдь не враждебно, а ярмо новой власти, намного менее обременительное, местные жители охотно предпочли господству деспотических христианских властителей.

Старая провинция Римской империи Африка, которую арабы называли Ифрикией (в нее входили современные Три-политания, Тунис и Алжир), была захвачена мусульманами в 647 году, но лишь спустя пятнадцать лет сопротивление византийского и в особенности берберского населения стало понемногу ослабевать. На завоеванных территориях арабы выделяли три этносоциальных группы. Первая - рум: это слово обозначало главным образом византийцев, то есть подданных Римской империи (от греческого Romaioi), но на африканском побережье к западу от залива Сирт так называли и тех, для кого родным или общеупотребительным языком был латинский. Вторую группу составляли африкй - коренные жители, уже принявшие христианство. И, наконец, третью - берберы (от латинского "barbarus", варвары), оставшиеся за пределами римской цивилизации, небольшая часть которых относительно недавно стала христианами. Берберы позже все-таки приняли ислам, но так и не были ассимилированы арабами. Как и арабы, они изначально не были мореплавателями, однако помощь сирийских и египетских моряков позволила им вскоре обратить взгляд на Средиземное море. Уже в 665 году мусульмане использовали морскую базу Джалула, отвоеванную у византийцев; в 670 году был основан город Кайруан (на территории современного Туниса), получивший свое название от арабского слова со значением "военный лагерь"; примерно в 700 году был построен хороший порт в городе Тунис, куда перебрались вместе с семьями сотни египтян, сведущих в кораблестроении. А приблизительно пятью годами позже вся северная Африка, включая арабский "дальний Запад" (ал-Магриб ал-Акса), - то есть Марокко - уже была в руках завоевателей; одновременно начался трудный и долгий процесс исламизации и арабизации берберов. В конце июля 711 года большой мусульманский флот под командованием бербера Тарика бин-Зийада захватил бухту Альхесирас на Пиренейском полуострове, на которую еще годом ранее был совершен набег. Арабско-берберские силы насчитывали около 10 000 человек. Разгромив войска готского короля Ро-дериха, захватчики немедленно двинулись к Севилье, затем заняли Кордову и в 713 году - Толедо. Год спустя был завоеван Арагон; примерно к 720 году мусульмане захватили также Каталонию и Септиманию, то есть все территории к югу и к северу от Пиренеев, ранее принадлежавшие вестготам. Захват земель, которые африканские, а вслед за ними и остальные арабы называли ал-Андалус ("Земля вандалов"), был столь стремительным, что это пытались объяснить пособничеством евреев, еретиков и врагов Родериха из числа готов.

Заняв Нарбонну (718), арабы в 721 году оказались у стен Тулузы, а в 725 взяли Ним и Каркассон. Теперь весь Прованс и бассейн Роны стали театром военных действий. Отён был сожжен в 725, по другим сведениям - в 731 году.

От Испании и Септимании было рукой подать до юга Галлии, с начала VI века находившегося под властью франков: государственные институты там были непрочны, а структура общества нестабильна. Римский Папа Григорий II, который внимательно следил за всем, что касалось франков как "возлюбленных сынов" римской Церкви, в 721 году призвал Эда, герцога Аквитанского, оказать сопротивление мусульманам у стен Тулузы и отправил ему напрестольную пелену храма Святого Петра. Ее разрезали на кусочки, которые были проглочены христианскими воинами во время принесения священной клятвы.

Но сарацинское завоевание Пиренейского полуострова было неполным; в Пиренеях и Кантабрийских горах еще оставались очаги сопротивления. Гот Пелагий в 720 году основал в Астурии княжество, ставшее позже королевством. Столицей Астурии стал затем город Овьедо, основанный в 760 году. Баскско-наваррские племена, которые оказывали сопротивление вестготам, также смогли сохранить независимость: таким образом, в 30-40-х годах IX века галисийцы, кантаб-рийцы и астурийцы, при поддержке небольшого количества нашедших у них убежище вестготских воинов, основали небольшое княжество Наваррское, которое примерно столетие спустя стало королевством. Именно в Наварре, Астурии и в северном Арагоне вскоре начался процесс, получивший название Реконкисты.

Битва при Пуатье, таким образом, сама по себе имеет меньшее значение, чем порожденный ею миф; но чтобы понимать, на каком фоне она состоялась, нельзя забывать о других - и, возможно, более значительных - эпизодах. Примером может служить история берберского вождя Мануза (или Мусуры), который обосновался в восточных Пиренеях, в долине Сердань, и женился на дочери герцога Эда Аквитанского, но впоследствии восстал против кордовского эмира и был им разбит в 729 году. Вспомним также провансальского герцога Моронта, в 734 году открывшего мусульманам ворота Авиньона.

Битва при Пуатье не остановила сарацин: в 734 году они взяли Авиньон, разграбили Арль и прошли по всему Провансу; в 737 году дошли до Бургундии, где захватили огромное количество пленников, которых обратили в рабов и отправили в Испанию. В ответ на это Карл Мартелл в 736-739 годах развернул военные действия против мусульман, обосновавшихся на юге Галлии, но ни одна из его кампаний не была по-настоящему успешной из-за двойной игры и предательства приближенных короля. Арабо-берберы и их набеги были одним из элементов сложной политической борьбы; спустя многие десятилетия, в коллективной памяти европейцев, сформированной под влиянием эпических произведений, эта борьба дополнительно получит религиозную окраску.

Вполне понятно поэтому, что на Западе распространялись тревожные настроения. Тревога чувствуется во многих текстах того времени - от латинского перевода псевдо-Ме-фодия, выполненного в бенедиктинском монастыре Сент-Жер-мен, до заметок Беды Достопочтенного, который, перерабатывая свою "Церковную историю народа англов" ("Historia ecclesiastica gentis Anglorum") в 735 году (когда уже готовился покинуть бренный мир, эту юдоль скорби), с тревогой говорил об успехах сарацин и упоминал о сражении при Пуатье. Кроме того, англосаксонские источники позволяют сделать вывод, что сведений об исламе, пусть даже случайных и разрозненных, поступало гораздо больше, чем принято считать. Например, из записей заседаний двух церковных синодов, состоявшихся в Британии в 786 году, мы узнаем, что европейцам в какой-то мере была известна мусульманская традиция поститься в месяц Рамадан. Очевидно, источником была информация папских легатов и сведения, дошедшие через многочисленных монахов-бенедиктинцев.

Как известно, исламский мир за свою долгую историю знал лишь краткие периоды подлинного единства. Но если смотреть из средневековой Европы, в нем господствовало такое единство, какого не было среди христиан (хотя и считалось, что в христианском обществе оно должно существовать). Мы, глядя издалека, видим события того времени в глобальной перспективе и считаем, что такой взгляд со стороны европейцев вполне объясним (пусть даже и вызван простым совпадением), если принять во внимание, что в первой половине VIII века ислам распространился на территории, простирающейся от ал-Магриб ал-Акса до границ Китая и от Малой Азии до Африки. В 717 году арабы, как и за сорок лет до того, снова оказались у стен Константинополя, и возглавлял их Маслама, брат халифа из династии Омейядов. Император Лев III с трудом отразил арабское нападение, главным образом благодаря "греческому огню". Тем временем в начале VIII века правитель Месопотамии ал-Хаджжадж подчинил себе Хорезм, перешел Оке (ныне Амударья), занял Бухару и Самарканд и дошел до Белуджистана; могучее Персидское царство, которое веками держало в страхе римлян и византийцев, растаяло, как снег под лучами солнца. Битва при Таласе в 751 году обозначила границу между мусульманской и китайской сферами влияния. Эта граница прошла по Алтаю.

Однако к середине VIII века натиск мусульман, похоже, ослаб повсюду. Византийцы, благодаря непрестанным усилиям Льва III, взяли верх над мусульманами в Малой Азии; нашествие на Восток остановилось на границе Китайской империи; даже арабо-берберы, завоевавшие Пиренейский полуостров (к которым затем присоединились многие местные христиане, принявшие ислам), исчерпали свои силы. В 732 или 733 году мусульмане под командованием Абд ар-Рахмана I двинулись от Пуатье к Туру только для того, чтобы завладеть сокровищами франкской святыни - церкви св. Мартина (впрочем, сокровища были велики). Вполне вероятно, что они не собирались двигаться дальше, к тому же у них не было для этого сил. Так или иначе, мусульмане, как известно, были остановлены. Несколько лет спустя, в 759 году, франки под предводительством Пипина Короткого, сына победителя при Пуатье, изгнали сарацин из Нарбонны и преследовали их до самых Пиренеев. Отголоски сражений этого периода, вместе с непомерно прославленной битвой в Ронсевальском ущелье в 778 году и последующими событиями, дали обширный материал для эпических песен, которые, однако, получили широкую известность и были записаны только спустя два или три столетия. Как бы то ни было, после битвы при Пуатье произошел приток франков из Австразии1 в Аквитанию, и это, возможно, стало завершением процесса, в результате которого Аквитания обрела черты "буферного государства" между франками и мусульманами.

Трудно сказать, в какой степени кровавые события 750 года в арабском халифате, завершившиеся переходом халифской

Австразия - восточная часть Франкского королевства.

власти от Омейядов к Аббасидам, повлияли на замедление этой первой волны мусульманского наступления. Несомненно одно: сторонники низложенных дамасских халифов взяли верх на Пиренейском полуострове, но это произошло в упорной борьбе с приверженцами новой династии: Кордовскому эмирату была уготована неспокойная жизнь. Кроме того, раскол внутри ислама, возникновение новых халифатов, появление шиитских исмаилитских "сект" и жестокие репрессии Абба-сидов против них привели к распаду мусульманского единства и временной приостановке исламской экспансии.

Карл Великий: между ал-Андалусом и Багдадом

В 777 году король франков Карл, сын Пипина, в разгар военных действий находился на саксонской территории, в Па-дерборне. Там перед ним предстал Сулейман ибн ал-Араби, мусульманский вали (правитель) Барселоны, Хироны и Сарагосы: мы можем только догадываться, с какими трудностями он пересек все Франкское королевство, чтобы просить своего могущественного христианского соседа оказать помощь в борьбе против тирании эмира Кордовы. За это он обещал королю многочисленные города к югу от Пиренеев, и прежде всего свои собственные, богатые и процветающие. Мусульманская Испания, уверял Сулейман, безнадежно раздроблена, и завоевать ее не составит труда. Позднее в эпосе и в официальных документах эти события были пересмотрены с религиозной точки зрения, но в то время ни одну из договаривающихся сторон не смутило различие в вере или тот факт, что мусульманам - врагам эмира Кордовы - предстояло сражаться бок о бок с христианами против единоверцев.

В день Пасхи 778 года франкский отряд, получив благословение Папы Адриана I, двинулся в сторону Испании. Казалось, все шло по плану, и мусульмане - враги кордовского эмира - делом доказывали верность данному ими слову: вали разгромил эмирские войска, к нему присоединились другие его единомышленники. Но когда франки решили расквартироваться в Сарагосе, чтобы двинуться оттуда вдоль берегов реки Эбро, горожане, видимо, взбунтовались против них и собственного правителя; а возможно, и сам правитель, обеспокоенный чрезмерными успехами христиан и не питавший больших надежд на поддержку своего народа в борьбе против эмира, резко изменил свою позицию. Что именно произошло, не очень ясно: достоверно известно лишь то, что, когда утих бунт против эмира, Карлу не оставалось ничего иного, как пуститься в обратный путь; в отместку он приказал срыть - по крайней мере, частично - стены Сарагосы. Во время отступления (согласно общепринятой традиции, 15 августа) арьергард войска франков был разбит в ущелье Ронсеваль дикими горцами-басками. Этот незначительный военный эпизод эпос превратил в битву с маврами, и он прочно вошел в христианскую эпическую традицию.

Эмир Абд ар-Рахман I поначалу не предпринял никаких ответных мер против явившегося из-за Пиренеев захватчика. Но его сын Хишам (788-796) в 793 году начал решительное наступление на франкскую Септиманию, которой тогда правил один из двоюродных братьев короля, герцог Вильгельм. Волна мусульманского нашествия еще раз обрушилась на Нар-бонну, которую, однако, завоевать не удалось, а оттуда устремилась на Каркассон. Несмотря на понесенные потери, поход ал-Хакама, другого сына эмира, оказался успешным и принес богатую добычу, которая, видимо, частично пошла на финансирование строительства главной мечети в Кордове. Неплохое вложение! Тем временем с берегов ал-Андалуса и Магри-ба отправлялись первые сарацинские рейды на Балеарские острова, население которых обратилось за помощью к королю франков.

В ответ Карл Великий начал военные действия, которые впоследствии привели к образованию Испанской марки. Во главе франкских войск стоял герцог Вильгельм, который в 801 году взял Барселону, хотя ему не удалось дойти до Эбро и укрепиться в городе Тортоса, расположенном в устье этой реки. Более того, между Барселоной и Тортосой образовалось нечто вроде "ничейной зоны", которая исчезла только в XII веке в результате нового наступления - на этот раз арагонцев. Тем временем новый христианский император - которому дипломатические контакты с барселонским вали и с византийской императрицей Ириной сказали о сложности и обширности мира гораздо больше, чем ученые беседы с Алкуином Йоркским и Павлином Аквилейским, - уже искал новых союзников, которые прямо или косвенно могли бы помочь ему урегулировать отношения с Испанией. И он находил таких союзников, причем это были выдающиеся личности.

Впрочем, здесь у императора было множество предшественников. Если каролингские монархи, наследники Меровингов и союзники римских пап, - что и предопределило их географические и культурные горизонты, - имели довольно скудное представление о расстановке сил в восточной части Средиземноморья в VIII веке, то другим наблюдателям открывалась совсем иная панорама. Например, Константинополь и Багдад пристально следили друг за другом и постоянно высматривали в имеющейся расстановке сил как возможных союзников, так и потенциальных "друзей врагов", которые объективно являлись для каждого противниками. При халифском дворе, который разместился в Месопотамии, в новой столице, основанной в 762 году в нескольких милях от древнего и прославленного Ктесифона и получившей сперва многообещающее арабское имя "Мединат ас-Салам" ("Город мира"), уже не проявляли интереса к неисламским цивилизациям: это свойство мусульманской культуры со временем станет одной из причин ее кризиса в Новое время. Интерес представляли разве что Византия, Индия и Китай, а варвары с далекого северо-запада не казались достойными внимания (что в те времена было вполне оправданно). Однако довольно скоро пришлось признать, что эти варвары могут, по меньшей мере, создать проблемы как кордовским Омейядам, которые упорно не признавали новых халифов, так и империи "Рум", то есть Византии.

Еще в 765-768 годах состоялся обмен посольскими миссиями между аббасидом Абу Джафаром ал-Мансуром (754-775)1 и Пипином. У сына последнего было две веские причи

1 Здесь и далее для царствующих особ в скобках приводятся годы правления.

ны для возобновления отношений с новым халифом, великим Харуном ар-Рашидом (786-809), государем из "Тысячи и одной ночи". Прежде всего - ситуация на Пиренеях, где обострились отношения между эмирами Кордовы, наследниками старой династии Омейядов, использовавшими это обстоятельство для поддержания собственного религиозного престижа, и вали, которые были согласны покориться лишь "Повелителю правоверных", находящемуся в далекой Месопотамии (или считали свою преданность Аббасидам удобным предлогом для неподчинения Омейядам в ал-Андалусе). В 799 году сарацинский наместник города Уэска вручил Карлу в Ахене почетные дары и пообещал сдать город, если император предпримет новый поход за Пиренеи. Второй причиной был Иерусалим: он находился под властью Аббасидов, но его посещало все больше западных паломников. Стремясь быть посредником в отношениях западного христианства и Святой земли, - и эту роль он не намеревался уступать правителям Византии, - король франков принял посланцев иерусалимского патриарха, которые передали ему благословение и реликвии. В "Анналах королевства франков" ("Annales regni francorum") говорится даже о "вручении ключей" от храма Воскресения и от часовен Голгофы и св. Гроба Господня, однако это, скорее всего, преувеличенное описание обычной дипломатической вежливости.

Кроме того, в 797 году - спустя всего лишь четыре года после набега ал-Хакама и во время создания Испанской марки - Карл отправил посольство и к халифу. В него входили трое мирян: Лантфрид, Сигизмунд, и иудей Исаак. Согласно документу из монастыря Райхенау под названием "Чудо святого Генезия" ("Miracula sancti Genesii"), они отправились на Восток вместе с двумя священниками, посланными Гебхар-дом, графом Тревизанским, имея поручение привезти из Святой земли мощи святых Генезия и Евгения.

В июне 801 года император, находившийся тогда в Павии и всего двумя месяцами ранее встретившийся с посланцами иерусалимского патриарха, получил известие о том, что в порт города Пизы прибыли послы халифа: это была миссия, посланная в ответ на императорскую. Действительно, в Пизе высадились представитель халифа и посланник эмира города ал-Аббасии (ныне Фустат в Тунисе). Они сообщили императору, что Исаак, единственный из трех посланников, который остался в живых, находился на пути в Европу и вез дары Повелителя правоверных, но был вынужден задержаться на африканском берегу, так как один из даров был довольно громоздким.

За Исааком отправили несколько кораблей, и в октябре следующего года он высадился в городе Портовенере, везя с собой, кроме всего прочего, тот самый дар, который император ждал с таким нетерпением: слона Абу л-Аббаса. Но Карл к тому времени уже вернулся в Ахен, и никто не решился вынуждать животное предпринимать зимой путешествие через Альпы. Поэтому императору пришлось ждать до июля 802 года, прежде чем увидеть слона - животное, о котором так много рассказывали римские хроники, но которое уже много веков не видели на Западе. К сожалению, Абу л-Аббас не смог долго переносить суровый для него климат прирейнских областей, будучи родом из жаркой Индии (прирученных слонов доставляли в Персию именно оттуда). Он умер в июне 810 года. Его смерть глубоко опечалила императора, который привязался к слону, и вызвала живое любопытство у народа: все хотели увидеть, как скелет животного, согласно поверью, превратится в слоновую кость.

Вполне возможно, что Харун, помимо слона, передал Карлу права (пусть даже всего лишь символические) на Гроб Господень в Иерусалиме: очевидно, это было сделано для того, чтобы поколебать традиционный контроль византийских императоров над христианскими святынями. Возможно также - но об этом арабские источники молчат, - что настоящим предметом переговоров между двумя правителями была Испания. Менее вероятно, что на них обсуждались экономические вопросы. Первосортные шерстяные ткани, посланные Карлом Ха-руну, все же не могли ослепить своим великолепием багдадский двор; а многочисленные мусульманские товары и монеты, которые, если верить Теодульфу Орлеанскому, в 812 году встречались в южной Галлии, где находился такой крупный порт, как Марсель, все же не являются доказательством налаженных связей с Востоком - еще и потому, что прибывавшие туда мусульманские товары, за исключением жемчуга, были, скорее всего, иберийского или североафриканского происхождения. Как бы то ни было, в 807 году Карл еще раз встречался с послами халифа. В том же году он принял и послов патриарха Иерусалимского.

Обеспокоенный дипломатическими связями между Ахеном и Багдадом, а также постоянными волнениями внутри своего государства, которые затронули даже Кордову и Толедо, омей-ядский эмир ал-Хакам (796-822) смирился с тем, что граница с королевством франков сместилась до самой реки Эбро. Последовал целый ряд соглашений между ним и Карлом (810- 812). Но смуты в мусульманской Испании не прекращались: восстание 814 года в Кордове удалось подавить только ценой кровавых репрессий, задействовав для этого эмирскую гвардию - солдатов-рабов, называемых "мамлюками" (от арабского мамлюк - "находящийся во власти кого-либо", "раб"). Не лучше обстояли дела и при следующем эмире Абд ар-Рах-мане II (822-852), которому пришлось усмирять восстания в Толедо и Мериде. Он же предпринял безуспешную попытку отвоевать Барселону: неумелый ход, который благодаря своевременному ответу герцога Бернарда Септиманского произвел совсем неожиданный эффект - а именно, укрепил зарождающееся чувство национального самосознания у каталонцев.

Между тем над Средиземноморьем, а значит, и надо всей Южной Европой, сгущались новые тучи. Наступал период кризиса, среди причин которого называют набеги викингов на побережье Европы в конце IX - начале X веков, а также нападения сарацин (с моря) и угорских племен (с суши). Этот кризис характеризовался также началом раздробленности на территориях, находившихся в орбите притяжения каролингской монархии, соперничеством между британскими королевствами, образовывавшими так называемую "гептархию", и общим социально-экономическим упадком в Западной Европе. Рисуя эту безрадостную картину, надо, однако, учитывать, что ислам в то время тоже переживал очень трудный период. Огромный багдадский халифат постепенно терял власть над обширными и богатыми окраинными территориями - к западу от Синая и к северо-востоку от Персии. Аглабиды провозгласили независимость в Тунисе в начале IX века и с 827 года предприняли целую серию набегов на Сицилию, которая через семьдесят пять лет полностью оказалась в их власти. Тулуниды в 869 году захватили власть в Египте. На огромной территории между Мавераннахром, Хорезмом и Сейстаном (то есть между Сырдарьей, Аральским морем и Индийским океаном) властвовали то Тахириды, то Сефевиды, то Саманиды. В конце IX века восстание "еретиков"-карматов, распространившееся из Бахрейна по Аравийскому берегу Персидского залива, нанесло урон торговле Басры и, следовательно, экономике столицы, так как поток товаров, который шел с Дальнего Востока в Египет, страны Средиземноморья и Византию, переместился в сторону Африканского рога и Красного моря.

Между тем викинги, совершавшие опустошительные набеги на европейские побережья, не пощадили и ал-Андалус. В 844 году флот из примерно пятидесяти кораблей атаковал Нант; затем, пройдя вдоль атлантического берега Пиренейского полуострова, скандинавы попытались разграбить Лиссабон и, наконец, появились в устье Гвадалквивира. Оттуда несколько кораблей направились к Кадису, а основная часть флота дошла до Севильи, беспощадно разграбила ее, но отступила под натиском мусульманского населения, которое все-таки сумело дать достойный отпор: мусульмане разгромили нападавших и вынудили их поспешно вернуться на свои корабли. Большое количество захваченных при этом скандинавских пленников пополнило ряды светловолосых и голубоглазых испанских мусульман, потомков вандалов и готов, к которым позднее добавились многочисленные рабы из славянских стран (итальянское слово schiavo, означающее "раб", происходит именно от слова slavo - "славянин").

Норманнский набег 844-845 годов побудил омейядского эмира построить рибат - береговые укрепления, похожие на старые "сарацинские башни", которые и сегодня можно видеть на европейских берегах, вплоть до Эгейского моря. Эти укрепления были поручены заботам добровольцев - мураби-тун, которые обосновались в них, чтобы посвятить себя джихаду. Благодаря им норманнов удавалось с тех пор держать на расстоянии от ал-Андалуса; правда, в 859 году они сожгли мечеть Альхесираса, а примерно столетие спустя, в 966 году, датчане под предводительством самого Гаральда Синезубого нанесли арабо-иберийцам под Лиссабоном еще одно громкое поражение.

Итак, мусульмане были отнюдь не единственными "героями" грабительских набегов на побережья и острова Средиземного моря, столь частых в последние два столетия раннес-редневекового периода - одного из самых трудных для Европы за всю ее историю: более того, мусульмане, как мы видим, порой оказывались их жертвами. Однако в Западной Европе "агарян" считали главными и, возможно, единственными виновниками этих набегов. Со временем рассказы о войнах в Средиземном море и на Пиренейском полуострове, которые полнились невероятными преувеличениями, были подхвачены и развиты эпической традицией. Воспоминания об этих войнах стали, по праву или нет, тем "вызовом", на который были призваны дать "ответ" крестовые походы.

Борьба за море, острова, побережья

Споры по поводу знаменитой теории Анри Пиренна о расколе средиземноморского единства, обусловленном быстрым подъемом ислама и замыканием западной Европы на самой себе, ее превращением в аграрную территорию - в общем, о начале "средневековья", о том, что его следует отсчитывать не от падения западной Римской империи, а от второй половины VII века, - по-настоящему никогда не утихали. Сегодня, во всяком случае, не вызывает сомнений то, что кризис экономики наметился гораздо раньше VII века и что сильный упадок торговли и общего уровня жизни в странах западного Средиземноморья наблюдался в VI-VII и IX-X веках. Однако процесс упадка протекал медленно и был обусловлен целым рядом различных причин, которые недопустимо сводить только к морским набегам сарацин. Основное положение теории Пиренна было принято, но его аргументация отвергнута. Пиратские набеги мусульман, во всяком случае, были важной, а кое-где и решающей причиной кризиса, наступившего в экономической, но также в культурной и ментальной областях. Вот его основные симптомы: резкое сокращение мореходства, упадок или даже полное исчезновение подконтрольных христианам портовых и прибрежных городов, повсеместное обеднение населения, сокращение денежного оборота, распространение тревожных настроений.

Набеги на острова и участки побережья западного Средиземноморья, находившиеся под контролем христиан,

НА РУБЕЖЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

совершались с берегов Испании и Африки. С VIII века пираты опустошали не только греческий архипелаг, но также Сицилию и Сардинию: результатом становилось разрушение прибрежных поселений и бегство населения в труднодоступные, более безопасные внутренние районы. Обычно целью захватчиков был молниеносный грабеж и похищение местных жителей, преимущественно молодежи, для продажи в рабство; иногда за этим следовали требования дани и выкупа. Реже в результате таких рейдов основывались пиратские "гнезда", которые можно рассматривать как небольшие военно-торговые колонии.

Мы знаем, что набеги на Балеарские острова начались с 798 года, хотя их окончательное завоевание испанскими мусульманами произошло только в 902 году. Начало захвата Сицилии аглабидским эмиром Зийадатом Аллахом I в 827 году положило начало почти двухвековому сарацинскому господству на обширном морском пространстве между Пиренейским и Апеннинским полуостровами и Магрибом. Правда, византийцы поначалу оказывали достойное сопротивление мусульманскому наступлению на Сицилию, особенно в восточной части острова: это наступление завершилось успехом только в начале X века. После захвата Крита (827) и Мальты (870) Византия лишилась опорных пунктов, позволявших ей принимать полноценное участие в делах западного Средиземноморья: с тех пор Сицилия и Сардиния были предоставлены собственной судьбе.

Чаще всего сарацинские набеги и попытки укрепиться на новых территориях толковались в прошлом как следствие захватнических устремлений, осознанной политики. Но так бывало не всегда. Нередко сарацины принимали участие в местных распрях, поначалу поддерживая ту или иную сторону, и часто делали это по просьбе одной из них. Например, правители города Неаполя неоднократно призывали сарацин - которые тем временем завоевывали Сицилию и, более того, только что захватили Палермо, - поддержать их в борьбе с лангобардами и византийцами. Чрезвычайно ловко пользуясь смятением и слабостью правителей южной Италии в их взаимных раздорах, сарацины без тени сомнения шли на службу

то к одним, то к другим, в действительности становясь хозяевами положения.

Города Кампании, решившие, что могут безнаказанно пользоваться услугами арабо-берберов, слишком поздно осознали свою ошибку. Тогда они объединились с лангобардски-ми правителями, чтобы снова просить о помощи императора Священной Римской империи Лотаря (840-855): тот, впрочем, не отозвался бы, если бы сарацины не почувствовали себя на полуострове настолько уверенно, что в 846 году дошли до самой Остии, поднялись вверх по Тибру и разграбили храм Святого Петра в Риме.

Чаша терпения была переполнена. Людовик, сын Лотаря, пришел на полуостров с войском из франков, бургундов и провансальцев; с ним объединились Папа Сергий II (844-847), венецианский дож, а также герцоги Сполето и Неаполя. Между тем правитель Беневента в свою очередь набрал войско из наемников-мусульман, которые теперь действовали бесконтрольно и опустошали все вокруг, добираясь до земельных угодий монастыря Монте-Кассино.

Адельхиз, правитель Беневента, тем не менее не отказывался от услуг этих малодисциплинированных наемников. Он вынудил жителей Бари, которые оставались ему верны, принять покровительство берберского вождя Халфуна, который, вероятно, прибыл из Сицилии через Таранто. В награду за поддержку Адельхиз позволил берберу грабить и жечь культовые здания, и тот зашел так далеко, что почти стер с лица земли город Капую, который пришлось отстраивать заново. В 848 году Халфун окончательно стал хозяином столицы Апу-лии. Только принц Людовик, прибывший в это время в южную Италию, смог освободить Беневент от безраздельно хозяйничавших в нем наемников и восстановить мир между соперничающими лангобардскими правителями, выступив гарантом при разделении территории Беневента на три части: княжества Беневент и Салерно и графство Капуя.

Это было не слишком достойное решение: во всяком случае, оно не устроило и не успокоило Папу Льва IV (847-855), который тогда заботился о превращении храма Святого Петра в крепость, чтобы не допустить его нового осквернения,

2 Ф. Кардини

как произошло в 846 году. Именно при его поддержке в 849 году флот, созданный усилиями жителей Кампании, разбил сарацин в море неподалеку от Остии. Людовик тем временем получил императорскую корону как сорегент Священной Римской империи и снова двинулся на Бари: его подвигли на это мольбы аббатов Монте-Кассино и Сан-Винченцо в Вольтурно. Однако поддержка лангобардских правителей была настолько неохотной и настолько лицемерной, что он был вынужден с возмущением отступить, так и не предприняв ничего существенного. Бари по-прежнему оставался под властью эмира, который урезал владения аббатств Монте-Кассино и Сан-Винченцо, ловко вел дела с местными властями, благосклонно, хотя и за плату, предоставлял пропуск европейским паломникам, которые отплывали из его города в Святую землю, а также благоволил процветающей, ученой еврейской общине Ории.

Однако император Людовик II не забыл своего позора в Апулии. Оставшись у власти один, он вновь попытался захватить Бари: к этому его побуждали аббат Монте-Кассино и лангобардские правители Беневента и Капуи (но не Салерно, который был с ними в раздоре). До нас дошел проект этой новой военной кампании в "Постановлении" ("Constitutio") 865 года: он предусматривал сосредоточение войск в Лючере в марте следующего года. Однако потребовался еще год на то, чтобы император убедил сомневающихся и разоблачил двойную игру своих лангобардских и кампанских подданных. Военная кампания, начатая в 867 году, завершилась, после многочисленных трудностей, спустя четыре года, в 871 году. С помощью франкских войск, присланных ему братом Лотарем II (но пораженных эпидемией чумы), византийского и венецианского флотов, усиленных за счет хорватских и далматинских кораблей, опираясь на соглашение с правителем Беневента Адельхизом и населением Гаэты (а не Неаполя, который, напротив, предоставил свой порт в распоряжение сарацин), император смог наконец одержать победу над последним эмиром Бари, Садваном. Тот яростно сражался, - во время отступления ему даже удалось разграбить храм архангела Михаила в Гаргано, - но все же был отправлен в Беневент, в почетный плен к Адельхизу - можно сказать, своему другу.

Было ли ошибкой со стороны императора проявлять великодушие по отношению к эмиру? Конечно, Бари был отвоеван, и эта победа принесла императору действительно громкую славу. Но между тем в Византийской империи, выходившей из долгого кризиса, происходили существенные преобразования благодаря смелым и энергичным действиям Василия I (867-886), основателя македонской династии. Хотя его флот сыграл немалую роль в победе "короля тевтонцев" Людовика, Василий не считал его равным себе по положению и вовсе не желал допустить его господства в южной Италии. Со времен завоевания полуострова Юстинианом правители Византии считали южную Италию своей территорией: там было множество портовых городов, где греческая культура пустила глубокие корни и откуда можно было контролировать выход в Адриатику. Козни Василия I и Садвана возымели желанный эффект: беневентские лангобарды взбунтовались, и Людовик попал в плен почти на два месяца - с августа по сентябрь 871 года. Между тем эмир Кайруана послал в Апулию новую, на этот раз приблизительно двадцатитысячную армию, которая яростно обрушилась на Калабрию и Кампанию. Благодаря энергии Людовика II, ему удалось совершить очередной поход на юг и в 873 году разгромить мусульман под Капуей, но спустя два года он умер.

Тем временем сарацины продолжали активные действия, используя как опорный пункт крепость города Таранто, крупного центра работорговли. Оттуда можно было угрожать Апу-лии и Кампании до самого Вольтурно. Жители Бари, со своей стороны, больше не имели причин поддерживать отношения с германским императором: в 876 году они обратились к византийским властям Отранто и добились того, что Бари стал главным городом Лангобардской фемы1. Византийцам удалось в 880 году отвоевать и Таранто, но они не смогли помешать мусульманам продолжать свои набеги на Адриатике вплоть до Комаккьо и Градо.

1 Фема - военно-административный округ, крупнейшая территориальная единица в Византийской империи. Глава фемы, стратиг, обладал не только военной, но и гражданской властью.

Арабо-берберы отнюдь не были разгромлены. Завоеванием Сиракуз в 878 и Таормины в 902 году они фактически завершили оккупацию Сицилии, а также проникли на территорию Кампании и заключили союз с властями Капуи и Салерно. Они снова вторглись во владения Папы и заставили его платить дань, разрушили аббатства Сан-Винченцо в Вольтурно и Монте-Кассино, основали в 882 году опорную базу реки в устье Гарильяно, которая позволяла им держать под прицелом даже Рим: эта угроза была устранена только в 915 году.

Со своей стороны, южноаравийские кальбитские эмиры, обосновавшиеся на Сицилии и формально признававшие власть каирских халифов из династии Фатимидов, в X веке начали систематические набеги на берега южной Италии, в первую очередь апулийские и калабрийские. Отдельные укрепленные пункты - такие, как Агрополь в Кампании и Санта-Северина в Калабрии - долго оказывали им сопротивление. Новая энергичная кампания саксонского императора Оттона II - по образцу той, которую веком ранее провел его предшественник Людовик II, - окончилась неудачей после поражения у мыса Колонна (982). Можно сказать, что с тех пор наступление сарацин в южной Италии шло беспрепятственно - до самой смерти эмира ал-Акхала в 1036 году, после чего мусульманская Сицилия вступила в период необратимой раздробленности. Сардиния и Корсика до самого начала XI века оставались "ничейной землей" с портами, полностью подконтрольными мусульманам.

Тем временем укреплялись береговые базы Магриба, главные опорные пункты морского владычества мусульман в западном Средиземноморье. В 915-920 годах был построен город-крепость аль-Махдия на побережье современного Туниса; в 960 году берберский вождь Булуккин бин Зири основал Алжир: позже, на побережье между городами Алжир и Аннаба, был заложен город Беджаия.

В северо-западной части Средиземноморья сарацинские пираты продолжали свои разорительные набеги; базами им служили порты Испании и острова. Примерно к 890 году, то есть почти одновременно с основанием сарацинского укрепления в устье Гарильяно, мусульмане снова высадились на провансальском побережье: там они устроили сильный опорный пункт во Фраксинетуме (ныне Ла Гард-Френе), неподалеку от Сен-Тропеза. Им удавалось, опираясь на него, не только держать в страхе прибрежные города (Марсель, Тулон, Ниццу) и внутренние территории, но и совершать дальние походы. Они достигли даже Западных Альп, где нападали на процессии паломников и торговые караваны. В 906 году они разрушили монастырь Новалеза близ Турина.

Земли, лежащие между Лионским заливом и Тирренским морем, тем временем подвергались атакам ифрикийских корсаров - в частности, пиратов из ал-Махдии, которые в 934-935 годах напали на Геную. Однако корсары Фраксинетума, которым ранее удалось заключить соглашения с некоторыми из местных правителей (например, с Гуго Провансальским), в конце концов утратили чувство меры: в 972-973 годах они подняли руку (то ли по неведению, то ли по ошибке) на одного клюнийского монаха, намереваясь похитить его и потребовать выкупа. Этим монахом оказался св. Майоль, выдающийся клюнийский аббат: такая дерзость вынудила провансальскую аристократию предпринять активные действия, чтобы раз и навсегда покончить с пиратским гнездом во Фраксинетуме.

Но только ли корсары - попросту говоря, пираты - основывали эти прибрежные центры, откуда сарацинам порой удавалось контролировать весьма обширные внутренние территории? Жизнь этих центров не отличалась от жизни приморских городов Апеннинского полуострова, и между ними существует сильное типологическое сходство, хотя приоритет в создании таких центров, несомненно, принадлежит мусульманам. Впрочем, если говорить о возрождении (или о возникновении) развитых приморских городов христианской западной Европы, то среди факторов, вызвавших это возрождение, была и исламская экспансия. Не случайно отношения на море между христианскими и исламскими державами (независимо от важности этих отношений для каждой из сторон) были отмечены столкновениями, чередующимися с более-менее добрососедскими отношениями в области торговли. Стоит, пожалуй, заметить, что в начале XI века роли поменяются: сарацинские поселения, до того более активные и динамичные, переходят к обороне, в то время как христианские центры начинают расти и укрепляться.

Развитию этих маленьких "республик" мусульманских моряков-пиратов-торговцев (бахриййун) сильно способствовали захват рабов и работорговля: типичным примером служит андалусская Альмерия, в X веке обязанная своим процветанием в первую очередь этому виду деятельности. Спрос на сакалиба - белых рабов - был особенно высок; что же до особой операции - кастрации, - то этим занимались евреи соседней Печины.

Иначе обстояли дела в восточной части Средиземноморья: в результате контрнаступления, предпринятого императорами македонской династии, Кипр и Крит во второй половине X века вновь вернулись под власть Византии. Что касается торговли, то после самой критической фазы мусульманской экспансии на море, которая пришлась на вторую половину VII и начало VIII веков, она постепенно восстанавливалась. Правда, обитатели западной Европы не были ни главными действующими лицами, ни основными покупателями. Примерно в середине IX века Ибн Хуррададбих в своей "Книге путей и государств" упоминал о купцах, прибывавших из западной Европы, и, несомненно, там проживавших; однако местными жителями их можно было назвать лишь с большими оговорками. Речь идет о так называемых евреях-раданитах (то есть, вероятно, живущих в устье Роны), поставлявших из Европы на Восток такие товары, как оружие, меха и рабов: эти товары везли в порты дельты Нила на кораблях, оттуда - на верблюдах до Красного моря, потом снова погружали на корабли и отправляли сперва в аравийские порты ал-Джар и Джидду, а затем - в Индию и Китай. Из этих далеких стран везли мускус, древесину алоэ, камфару и кардамон: их доставляли не только в Египет, но и в Константинополь, и даже неотесанным западноевропейским придворным. Важно, однако, что торговые связи и, как следствие, географические познания арабских мусульман IX-X веков, похоже, не охватывали ни Тирренское море севернее Амальфи или Гаэты, ни Западную Европу как таковую. Это типичное свойство традиционной мусульманской цивилизации, обозначившееся с первых лет существования ислама: не проявлять интереса к прочим цивилизациям.

При всем том контакты между христианством и исламом (не считая войн и торговли) происходили, причем довольно часто. Нередко речь шла о попадании в плен или рабство, пусть даже на время. Это, вероятно, случилось в конце IX века с неким Харуном ибн Йахйа (по его имени не понять, был ли он христианином или мусульманином), который против своей воли совершил весьма длительное путешествие, посетив один за другим оба "Рима": Новый и Старый. Он попал в плен на палестинском побережье, видимо, в результате корсарского набега; непонятно, однако, был ли он взят в плен, скажем, византийскими корсарами или же сам совершал пиратские рейды на арабском корабле (где могли быть и христиане), который, напав на какое-нибудь греческое судно, потерпел поражение. Его обратили в рабство и отвезли в Константинополь: отправившись оттуда - мы не знаем, как и почему (возможно, в составе какого-либо византийского посольства) - он пересек весь Балканский полуостров и через область Ве-нето попал в Италию. Его приключения дошли до нас в рассказе географа X века по имени Ибн Руста. Это рассказ в духе легенд, аналогичных тем, из которых затем возникли так называемые "Чудеса" (Mirabilia) и которые уже имели хождение в византийском мире, а оттуда распространились на мир ислама. В тексте, повествующем о приключениях Харуна ибн Йахйа, говорится о бронзовых набережных Тибра, о чудесной механической птице на вершине колонны перед собором св. Петра, о несметных богатствах и многочисленном населении города, который на самом деле в IX-X веках был скорее малолюдным и переживал упадок.

Более правдоподобные сведения сообщает Ибн Хаукал из Багдада, который примерно в середине X века совершил долгое путешествие из Персии в Испанию и описал мусульманский город Палермо. Он побывал и в южной части Апеннинского полуострова, где хозяйничали тогда лангобарды и византийцы, посетил Салерно, Мельфи и даже Неаполь, где, как он утверждает, лично мог оценить качество льняных тканей - одного из самых ценных предметов местного вывоза.

Однако среди немногочисленных товаров, которые "франкский" мир мог предложить миру мусульманскому, самым привлекательным было железо, особенно в виде знаменитых "франкских мечей": по прочности и красоте они могли сравниться только с "гаухар" - белой йеменской сталью, которая, как утверждали в те времена, была прекрасна, точно дорогая ткань. Другим ценным товаром, который из "страны франков" или Византии по русским рекам и Черному морю прибывал в дар ал-ислам, была древесина. Именно поэтому не вызывает удивления сообщение Папы Льва III Карлу Великому о том, что в 813 году несколько сарацинских послов отправились на Сицилию на венецианских кораблях (in navigiis Beneticorum). Это сообщение говорит не только о нехватке древесины в исламском мире и, следовательно, о трудностях, которые испытывал магрибский флот, но и о том, насколько часто венецианцы отправлялись в мусульманские страны. По византийскому примеру, венецианцы в течение долгого времени издавали законы, запрещающие торговлю с Александрией и Египтом, находившимися под властью мусульман, а также вообще со всякой землей, занятой "гнуснейшим родом сарацин" (nefandissima gens Sarracenorum). Однако история с мощами апостола Марка, перевезенными во второй трети IX века из Александрии венецианскими купцами, казалось, имела целью узаконить это нарушение существующего правила, придав ему вид благородного предприятия. Это правило, впрочем, едва ли соблюдалось скрупулезно: еще в 960 году власти города повторили запрет на работорговлю и перевозку чужеземных пассажиров на венецианских кораблях, а в документе 971 года говорится, что венецианцы имеют обыкновение возить древесину, металлы и оружие на рынки Александрии. Однако вскоре венецианская экономика и торговля претерпят большие изменения с приходом к власти дожа Пьетро II Орсеоло (991-1008), завоевателя Истрии и Далмации. Орсе-оло в корне пересмотрит торговые связи как с Константинополем - это видно по знаменитой "Золотой булле"

992 года, - так и с фатимидским халифом Каира. О соглашениях с Египтом нам известно немногое, но можно смело утверждать, что между ним и Венецией уже тогда завязались дружеские отношения: они сохранятся и на протяжении последующих веков, несмотря на все потрясения - крестовые походы, падение фатимидского халифата в XII веке и мам-люкский переворот в XIII в.

Малое количество письменных источников, отражающих торговые связи между мусульманским миром и миром "франков" в IX-X веках (несмотря на богатейшее собрание документов из каирской синагоги Эзра), в каком-то смысле компенсируется многочисленными материальными свидетельствами, которые подводная археология не так давно предоставила в распоряжение ученых. Это обломки кораблей и керамика, говорящие о довольно оживленном товарообороте в северной части Тирренского моря в тот период.

То, что торговля с арабскими странами в Средиземном море приобрела большое значение, можно заключить и по распространению мусульманских монет: вскоре они стали ходить наравне с византийским денарием, знаменитым гиперпером или бизантом, а кое-где даже заменили или сильно потеснили его. Впрочем, арабский динар - как видно по хорошо известной сикуло-арабской чеканке - содержал 4,25 грамма золота, как и денарий. Еще более распространенной была монета в четверть динара - руб'а, которая быстро распространилась на Сицилии и в южной части Апеннинского полуострова, где получила название тарий ("свежая", то есть только что отчеканенная монета): до недавнего времени оно служило разговорным обозначением денег на юге Италии. Серебряные монеты были в основном представлены дирхамом (название, пришедшее через персидский язык и происходящее от слова драхма) весом в 2,90 грамма и мелкой харрубой весом в 0,2 грамма. Спрос на тарий был так высок и эти монеты были так распространены, что в X веке жители Амальфи и Салерно подделывали их: эти подделки, однако, можно легко распознать по так называемым псевдоарабским надписям, которые напоминают арабские, но в действительности не имеют никакого смысла. Даже на Руси ходили арабские монеты, не столько золотые (которые, вероятно, служили средством накопления), сколько серебряные. "Древнерусская ногата соответствовала арабскому дирхаму и получила свое название от арабского слова накд - полновесная монета1.

Кризис и преобразование ислама. Восток.

Торговля и грабеж в истории Средиземноморья VIII- IX веков тесно переплетаются - до такой степени, что не всегда удается ясно отличить одно от другого. Однако нет сомнений в том, что положение, создавшееся в VII веке вместе с мусульманским проникновением в этот регион, менялось не плавно, а рывками; при этом, особенно начиная со второй половины X века, тенденции зачастую меняли свою направленность. По закону некоей симметрии - чисто внешней, но нередко отражающей истинное положение дел, - вследствие ряда случайных, непредвиденных совпадений (имевших, однако, объективную основу в виде государственного и общественного кризиса самого исламского мира) мусульманское наступление в западном Средиземноморье и прилегающих к нему областях постепенно затухало или даже приостанавливалось. Это происходило - по многочисленным и не зависящим друг от друга причинам - в конце X и первой трети XI веков.

Авторитет Багдадского халифата Аббасидов был поколеблен появлением двух соперничающих халифатов - Кордов-ского суннитского халифата Омейядов в 929 году и шиитско-исмаилитского халифата Фатимидов, который образовался в восточном Алжире в 910 году; затем центр его был перенесен новый египетский город Каир, основанный в 969 году. Городу было уготовано большое будущее как крупному торговому центру. Он располагался в низовьях Нила, куда стекались товары из Йемена, Занзибара, Эфиопии, а также дорогостоящие пряности из Индии и Китая: их привозили на кораблях в Айдаб на Красном море и оттуда, преодолев на верблюдах небольшой участок пустыни, водным путем везли дальше по Нилу до самых портов дельты. В новую столицу стекалось

1 F. Kampfer, Russi е slavi occidentali, in AA. VV., Storia d'Europa, III, II medioevo, a cura di G. Ortalli, Torino, 1995, p. 620. - Прим. авт.

также золото с нубийских рудников, - которые уже начинали истощаться, - и Судана: перевозили его посланцы царей Ганы, торговавшие не только желтым золотом, но также белым (слоновая кость) и черным (африканские рабы). Зарождение новой египетской державы, независимой от халифата Аббасидов, конкурирующей, а порой и открыто враждующей с ним, было лишь одним аспектом - и с определенной точки зрения симптомом - упадка Багдадского халифата, которому теперь приходилось иметь дело с постоянными мятежами, зачинщиками которых выступали "секты" хариджитов и кар-матов. Неудивительно поэтому, что халифы все чаще стали доверять защиту своей особы наемникам из числа среднеазиатских тюрок, которые в течение X века приняли мусульманский образ жизни и проникали во внутренние области империи также при содействии персидской династии Саманидов, стоявшей на страже северо-восточных границ аббасидского халифата. В конце X века тюркский хан Алп Тегин воспользовался слабостью саманидов, чтобы захватить город Газну на территории нынешнего Афганистана; там он основал великолепный двор, гостями которого впоследствии были ученый Бируни и поэт Фирдоуси. Тем временем в 999 году тюрки-караханиды заняли Бухару, основав там новую династию. Персидские правители были потеснены почти всюду, и халифам пришлось приспособиться к вновь прибывшим тюркам, мусульманам-суннитам - новообращенным и поэтому непримиримым в плане веры. Среди них довольно быстро выделились представители племени огузов, осевшего в середине X века на пастбищах к северу от Каспийского и Аральского морей и известного затем - по имени полулегендарного основателя-эпонима Сельджука - как "сельджуки".

Турки-сельджуки поначалу поддерживали хорошие отношения с персами-саманидами, но к 1040 году потеснили их и заняли их место, основав "империю", простиравшуюся от Хорасана до центральной Персии. Багдадский халиф тогда находился в сильной зависимости от представителей династии Бундов, практически став их заложником; Буиды оставили халифа номинальным духовным главой страны, присвоив себе всю реальную власть. Это обстоятельство религиозного характера дало сельджукскому хану Тогрул-беку предлог для захвата Багдада (1055), представленного как "освобождение суннитов"; Тогрул-бек убедил халифа встать под его защиту. Провозглашенный султаном и тем самым ставший временным правителем халифата, сельджукский вождь торжественно огласил свою масштабную завоевательную программу. Цель ее заключалась не только в том, чтобы вывести Аббасидский халифат из кризиса, но и в том, чтобы дать исламу возможность снова предпринять тот победный захватнический марш, который в Азии закончился тремя веками ранее (а в Средиземноморье, как мы видели, замедлился примерно за столетие до описываемых событий на фоне бурного подъема Европы).

Первыми противниками сельджуков, полных решимости возобновить экспансию суннитского ислама на Запад, стали византийцы и шиитские халифы Египта. С египетским противником турки вели жесткую борьбу за контроль над Сирией и Палестиной, и лишь прибытие туда в 1096-1099 годах странных вооруженных паломников, которых обычно называют "участниками первого крестового похода", частично положило конец вражде между аббасидами и сельджуками, с одной стороны, и фатимидами, с другой, - вражде, осложненной к тому же соперничеством между турками и арабами. Когда крестоносцы появились на северных границах Сирии, фатимидский халиф Каира прислал к ним послов - узнать, нельзя ли заключить союз с "франками" или, по крайней мере, как-то рассчитывать на них в борьбе против турок.

Что же до византийцев, то новый султан Алп Арслан (1063-1072) в 1071 году одержал над ними крупную победу при Маназкерте в верховьях Евфрата, неподалеку от озера Ван. Через несколько лет после этой победы был основан "султанат Рум" со столицей в Икониуме (ныне Конья), благодаря чему центральная часть Малой Азии оказалась под контролем сельджуков. "Рум" ("Рим") - слово, которым в арабого-ворящем и, следовательно, исламском мире называли то территориальное образование, которое мы привыкли не совсем правильно называть "Византийской империей" на всем ее географическом протяжении. Итак, "султанат Рум" - это Анатолия. Теперь только Эвксинские горы на севере и Тавр на юге отделяли новых мусульманских завоевателей соответственно от берегов Черного моря и заливов Анталии и Александретты в Средиземном море, которые пока находились под властью Византии. Но в Константинополе снова поселился страх, чего не случалось со времен осады 717-718 годов. Новому императору Алексею II Комнину (1081-1118) пришлось сразу же после восшествия на престол противостоять тройному натиску варваров: на западе - норманнам, которые напали на побережье Эпира под предводительством Робера Гвискара, укреплявшего при поддержке Папы римского свою власть в южной Италии, в то время как его брат Рожер уже предпринял кампанию по завоеванию Сицилии; на севере - печенегам, урало-алтайскому племени, позже более известным как кума-ны (в русских источниках - половцы), которые после набегов на Балканы подошли в 1090 году почти к самым стенам Константинополя, и их удалось отбросить лишь с большим трудом; на востоке и юге - туркам, которые теперь делили между собой центральную и восточную Малую Азию, постоянный предмет споров между двумя соперничающими султанатами: сельджуками Икониума и данишмендами Мелитены (ныне Малатья).

Принятие ислама в IX-X веках многочисленными этническими группами тюрко-монголов, расширившее пространство дар ал-ислама на территорию Средней Азии, могло бы дать совсем иное направление всей истории Евразии - и, следовательно, отношениям между Европой и исламом, - если бы должным образом были использованы все возможности для обращения в ислам беспокойных индоевропейских и тюрко-монгольских народностей евразийской степи. Возможно, особая структура мусульманской общииы-уммы и отсутствие у мусульман, как и у иудеев, полноценных церковных институтов и священников, стала одной из причин, по которой эти возможности оказались упущены. Другие народы, родственные сельджукам и караханидам, возможно, были готовы перейти в ислам. Мусульманское проникновение в эти области действительно возобновилось - но только во второй половине XIII века, сразу вслед за завоеваниями Чингисхана. Похоже, что по торговым путям ислам в самом начале X века проник во многие области средней Азии: так приняли ислам булгары в Великой Булгарии (Magna Bulgaria), располагавшейся в излучине Волги, и хазары, которые - по крайней мере, если говорить о правящей верхушке - сначала приняли иудаизм. Летопись русского монаха Нестора, созданная в XII веке, утверждает, что в 986 году мусульмане-болгары предстали перед Владимиром, киевским князем (тогда еще язычником), и предложили ему обратиться в ислам; однако князь не принял этого предложения, так как обрезание и воздержание от вина и свинины пришлись ему не по душе. Два года спустя Владимир (позже названный "Великим") сделал выбор в пользу греческого христианства, предложенного византийцами.

Мотивы такого выбора могут показаться примитивными, а рассказ о них летописца - наивным. Однако если отвлечься от его собственных представлений и взглядов читателей, которым эта летопись была адресована, то стоит задать себе вопрос:

Какие последствия имело бы для европейской истории возможное обращение Руси в ислам? Христианская Европа оказалась бы в тисках: в Средиземном море варяго-славянский флот сражался бы на стороне арабов, а не греков. У мусульман появился бы бастион на восточной границе Европы, и ислам мог бы распространиться в Скандинавии раньше, чем туда прибыли бы христианские миссионеры!1

Вот еще одно доказательство того, что историю не только можно, но и нужно рассматривать в условном наклонении, со всеми возможными "если" и "но". Только так можно осознать реальную весомость свершившихся событий и их последствий- в сопоставлении с теми возможностями, которые в силу решений отдельных личностей и групп, исторических и географических условий и, наконец, разнообразных неуловимых обстоятельств были, в конце концов, отвергнуты.

Кризис и преобразование ислама. Запад.

В Испании эмиру Абд ар-Рахману III (912-961), который возглавлял кордовское нео-омейядское государство в период его наивысшего расцвета и присвоил себе звание халифа, уда

1 F. Kampfer, op. cit., p. 609. - Прим. авт.

лось расширить свою власть даже на часть западного Магри-ба. Кордова того времени насчитывала примерно триста тысяч жителей. До наших дней дошли свидетельства ее былого великолепия - внушительные руины королевского дворца Медина Азахара ("Город цветов"). Он ослеплял своим мрамором, хрусталем, восхитительными мозаиками работы лучших византийских художников; ходили даже легенды о фонтане "живого серебра", то есть ртути, который поражал гостей искрами и каскадами света посреди сверкающего золотом зала.

Арабы и берберы по-настоящему никогда не смешивались друг с другом: представители арабской знати, считавшие себя единственными подлинными наследниками пророка, презирали африканских "выскочек". Однако довольно скоро началось смешение арабо-берберов, с одной стороны, и потомков кель-тиберов, иберолатинян, готосвевов - с другой. Основное социальное различие сохранялось между мусульманами - потомками завоевателей и местными жителями, которые в разное время приняли ислам (так называемыми мувалладун), - и христианами, оставшимися верными своей религии, но перенявшие арабский язык и арабские обычаи, хотя при этом они часто не забывали и латынь или, лучше сказать, диалект, который из нее развился (их называли муста'риб; жителям Западной Европы они больше известны под названием, пришедшим из испанского языка, - мосарабы).

Вначале, благодаря Омейядам, испано-мусульманский мир усвоил основные черты великой сирийской культуры; однако со временем взяла верх аббасидская культура, пришедшая через посредство исламских правителей Магриба. Ее интеллектуальные сокровища очаровывали даже христтн-диммий: еще в IX веке Альваро Кордовский сетовал, что христианские ученые тратят время на имитацию арабских букв, а не на изучение Библии и сочинений Отцов Церкви.

Отношения между халифами Кордовы и "франками" севера Пиренеев были в целом неплохими. В 953 году халиф принял Иоанна, аббата Горце, посланника германского короля Оттона: король просил халифа помочь ему избавиться от сарацинских "гнезд" в Альпах. В ответ халиф отправил к королю, ставшему тем временем императором, мосарабского епископа Рецемунда, известного как человек, которому посвящено "Возмездие" ("Antapodosis") кремонского епископа Лиутп-ранда.

После Абд ар-Рахмана III среди халифов больше не было правителей такого масштаба. Впрочем, добрую память оставил после себя Хакам II (961-976), который расширил и украсил Кордову. Ему выпало спорное (в политическом смысле) счастье: его министр и единомышленник был человеком столь энергичным, что фактически вытеснил его и продолжил его дело. Это был Мухаммед ибн Аби Амр, получивший за свои деяния имя ал-Мансур - "Победитель" ("Альмансор" испанских хроник и эпической поэзии). Человек чистейшего арабского происхождения, ал-Мансур тридцать лет, с 978 по 1008 год, был визирем и фактическим хозяином Испании и Марокко: он вынудил христианское королевство Леон признать себя вассальным по отношению к Кордовскому халифату и в 997 году напал на святилище Сантьяго-де-Компостела. Однако после его смерти в халифском семействе начались настолько сильные династические распри, что единая до того мусульманская Испания распалась на дюжину эмиратов, часто враждующих между собой. Тем не менее эмиры пытались подражать меценатской деятельности халифов и часто продолжали ее, хотя и на более скромном уровне.

В западной Европе - по крайней мере до XII века - ничего или почти ничего не знали о населенных мусульманами землях к востоку от Иерусалима. Достаточно сказать, что Берта, маркиза Тосканская, написала багдадскому халифу ал-Муктафи в 906 году, так как лишь недавно и случайно (от пленников, захваченных на кораблях из Ифрикии) узнала о существовании мусульманского наследного правителя, более могущественного, чем аглабидский эмир Кайруана, с которым она поддерживала хорошие отношения (что, естественно, не исключало пиратских набегов).

В глазах европейцев, напротив, все более важную роль играли правители мелких испанских эмиратов. Одним из них был Муджахид, эмир Дении, который в самом начале XI века задумал и чуть было не реализовал обширный и последовательный политический проект, смысл которого заключался в установлении контроля над Балеарскими островами, Корсикой и Сардинией, то есть практически надо всем северо-западным Средиземноморьем от Валенсии до Тирренского моря. Муджахид с 1010 года укреплял свою власть, пользуясь кризисом халифата, и при поддержке нескольких морских командиров господствовал на Балеарах. Против этой угрозы объединились (вероятно, по призыву Папы Бенедикта VIII) Генуя и Пиза - два морских города, которым ранее довелось перенести немало нападений сарацин; после долгой и трудной войны 1015-1021 годов они сумели одержать победу над противником. Кампания пизанцев и генуэзцев против Муджа-хида - первый пример серьезного объединения христианских сил против общего мусульманского врага. На этом примере видно, что в XI веке в таких войнах уже присутствовал, явно или неявно, религиозный компонент. Заметим, что именно в это время начинается активная разработка религиозной догматики в таких монастырях, как, например, аббатство Клюни.

Со времен императора Константина в христианском мире религиозные мотивы обычно использовались в поддержку военных действий или для их оправдания (а иногда даже для придания им сакрального характера). В Византии термины "священное воинство" и "священная война" были общепринятыми в той мере, в какой считалось священным все, касавшееся императорской власти: борьба с язычниками и распространение христианской веры могли войти в военную риторику и символику. Однако византийская церковь воздерживалась от придания оружию и войне сакрального смысла. Совсем иначе повела себя римская церковь, которая оказалась перед необходимостью ассимилировать - и затем частично нейтрализовать, а частично свести на нет - нагруженные религиозно-мифическим содержанием древние военные традиции германских народов, с которыми те упорно не желали расставаться. При этом - особенно начиная с каролингской эпохи - все теснее становилась связь между высшим духовенством и властью, что вело к "милитаризации" ценностей и обычаев: яркий пример тому- римско-германская литургия благословения оружия и посвящения в рыцари, основа рыцарской этики и ритуалов. В таком контексте ярче проявлялась тенденция к превращению военных стычек христиан с мусульманами в эпизоды религиозного противостояния, в котором - основываясь на уже сложившихся умственных стереотипах - две религии выходили на своеобразный Божий суд, чтобы выяснить, какая из них сильнее и, следовательно, лучше. Важно подчеркнуть, что такие умонастроения поначалу скорее подразумевались, чем выражались открыто, и были распространены больше среди мирян, чем среди церковников, которые их терпели, но не более, поощряя лишь в очень редких случаях.

И все же церковные обряды благословения знамен и оружия (в обществе, где благословлялось все, начиная с орудий труда, и любое человеческое действие имело священное измерение), а также представление, восходящее к VII веку, согласно которому от мусульман надо защищать не только жизнь и имущество, но также церкви и реликвии, способствовали тому, чтобы война с новыми врагами рассматривалась как "справедливая" или даже "священная". Несмотря на это, названия "исмаилиты", "агаряне" или "сарацины" происходили от слов, которые, хотя и не обозначали этнические образования, тем не менее указывали на происхождение: они отсылали к библейскому рассказу о потомках патриарха Авраама. Иными словами, врага никогда не называли так, чтобы подчеркнуть - в отрицательном смысле - его статус нехристианина и тем самым оправдать войну с ним различием в вере. В одном документе VIII века - Житии св. Евхерия Орлеанского - говорится о жестокости "злосчастного племени ис-маилитов, которое вышло из своих жилищ, чтобы прийти в Аквитанию и опустошить ее", но мы не видим никакого намека на вероисповедание детей Измаила: автор ограничивается тем, что подчеркивает их жестокий нрав, как веками подчеркивался он во многих латинских документах, где упоминалось о различных "варварских" племенах.

Ситуация начала меняться только в IX веке, когда явственно обрисовалась угроза со стороны мусульманских корсаров и понтифики стали вновь, пусть даже время от времени, прибегать к мерам, уже испробованным ранее: например, когда Григорий II в 721 году послал напрестольную пелену папского алтаря герцогу Аквитанскому, который сражался с арабами под Тулузой, или когда Адриан I воодушевлял Карла Великого перед его испанской экспедицией 778 года. Но было бы натяжкой толковать поступок Григория II как стремление придать этой войне характер "священной". Что же до франкских воинов, которые разорвали пелену на мелкие кусочки и проглотили их, то здесь мы видим акт веры, граничащий с магическим ритуалом: это, однако, нисколько не подразумевает того, что война с неверными сама по себе похвальна в духовном смысле. Совсем по-другому выглядит случай со Львом IV, который на следующий день после нападения сарацин на Рим в 846 году пообещал вечную жизнь всем, кто пожертвует собой в защиту веры и Церкви; в похожем смысле высказывались Папы Николай I (856-867) и Иоанн VIII (872-882).

Христиан Западной Европы как раз в эти годы волновали другие известия, которые приходили из Испании - той части исламского мира, которая была им лучше всего известна. Всех потряс случай с "кордовскими мучениками", о котором рассказал Евлогий. Он в 848 году пересек христианскую часть Испании, где участвовал в антиисламской полемике сомнительного характера, и затем ездил по остальной Европе, навещая своих родственников, разбросанных по континенту, видимо, по торговым делам. Путешествия св. Евлогия - интересный пример, доказывающий, что торговля и обмен между Европой и миром ислама были делом куда более распространенным, чем это принято думать, хотя и далеко не простым.

Примерно в 850 году в Кордове около пятидесяти мужчин и женщин нарушили запрет на проповеди против закона Пророка и приняли мученическую смерть. Судя по всему, в основании их поступка лежало не столько стремление к мученичеству, сколько желание приблизить конец света: ведь считалось, что когда Евангелие будет возвещено всем народам, то настанет конец света и Страшный Суд. В 858 году два бенедиктинских монаха из Сен-Жермена, путешествовавшие по Испании в поисках мощей св. Винцента, прибыли в Кордову и вывезли оттуда тела трех мучеников. Кордовский эпизод произвел сильное впечатление на Запад и в течение долгого времени оставался образцовым: спустя примерно четыре века францисканцы сделали из него настоящий пример для подражания. До сих пор ведутся споры, в какой мере папские заявления во второй половине IX века и история с "кордов-скими мучениками" повлияли на зарождение идеи крестового похода или, что еще сложнее выяснить, "священной войны" в целом.

Тунисские эмиры-аглабиды, видимо, были призваны на Сицилию неким византийским сановником, желавшим использовать их против своих соперников в борьбе за власть. Им понадобилось более семидесяти лет на то, чтобы полностью завладеть островом: долгий период, если сравнить его с головокружительной военной прогулкой, которая в необычайно короткий срок сделала почти весь Пиренейский полуостров субконтинентом, основательно проникнутым духом ислама. Но после сдачи Таормины в 902 году Сицилия почти на два века стала одной из важнейших частей дар ал-ислама. Конечно, христиане, сведенные к положению диммий, не исчезли с острова, но тем не менее, процесс арабизации и бербериза-ции зашел очень далеко, в том числе в этническом и лингвистическом плане. Сицилийский этнический субстрат был сложным и смешанным: доиндоевропейские "пеласги", финикийцы, эллины, латиняне, византийские греки; тем не менее арабо-берберы оставили в сикульском языке1 весьма заметные следы, особенно в том, что касается земледелия, ирригации, сельскохозяйственных инструментов и техники обработки земли. Пришедшие из знойной и сухой местности мусульмане были поражены и восхищены обилием воды и лесов на Сицилии, который мог стать неистощимым источником древесины для всего исламского флота. Ибн-Хаукал в X веке относился к Сицилии несколько свысока, считая ее периферией по отношению к процветающим странам Магриба. Однако Палермо, который он увидел в 973 году, был одним из крупнейших городов западного Средиземноморья, с множеством прекрасных дворцов и культовых зданий, прохладными фонтанами, богатыми рынками. До наших дней от всего этого великолепия дошли только бани Чефалу, теперь уже разру

1 Один из мертвых италийских языков, распространенный в древности на Сицилии.

шенные. Но основные черты культуры и искусства мусульманской Сицилии сохранились и в ХПвеке, после завоевания острова викингами. Циза, Куба, палатинская Капелла говорят нам о высоком качестве жизни и о joie de vivre1 необычайного уровня, соответствующего, впрочем, тому, что мы знаем и что осталось нам от дворцов, садов, водохранилищ, мечетей, медресе Испании и Магриба.

Точно так же свидетельства современников говорят нам об интенсивной интеллектуальной жизни при викингах. На острове расцвели такие науки, как теология, филология, грамматика. Здесь было создано множество превосходных поэтических произведений, как о том косвенно свидетельствует антология (к сожалению, утраченная) Ибн ал-Катта и стихи поэта Ибн Хамдиса, который много лет провел в изгнании: он покинул Сицилию после вторжения скандинавов, затем - Анда-лузию после прихода к власти Альморавидов и умер (то ли на Майорке, то ли в Беджаие) в 1133 году. Под андалузским небом он оплакивал утраченные им небеса Сицилии - точно так же, как четыреста лет спустя будут скорбеть о родине андалузские изгнанники в Магрибе. Сицилийская поэзия - это "классическая" арабская поэзия, обязанная своими образцами и стилистическими решениями великой традиции ал-Ан-далуса и при этом не совсем чуждая последующему расцвету сикульской поэзии, которая развилась - на первый взгляд из ничего - во время господства на острове скандинавов.

На Сицилии, так же как в Кордовском халифате, после смерти эмира ал-Акхала (1019-1036), при котором сохранялось политическое единство острова, последовал период раздробленности, со временем открывшей дорогу норманнским завоевателям. Но дворы мелких местных правителей, как и в Испании, долго сохраняли пышность и утонченность, присущие до них палермскому двору.

Умение наслаждаться жизнью (фр.).

Дорога святого Иакова

Мосарабы Испании, даже арабизированные и смирившиеся с мусульманским владычеством, все же не питали большой любви к своим правителям, несмотря на проявляемую теми высокую терпимость. Многие бежали в ту часть Пиренейского полуострова, которая лежала к северу от Эбро, или в прохладную и дождливую Кантабрию, горную область между Астурией и Наваррой. Там они создали мосарабскую культуру: характерными ее чертами стали знаменитые арки в форме подковы (то ли реминисценция исламских форм, то ли развитие вестготских образцов) и комментарии к Апокалипсису, в иллюстрациях к которым чувствуется пристрастие к яркому хроматизму и фантастическим видениям.

Но мосарабское высшее духовенство склонялось к мирному сосуществованию с мусульманами и поэтому сделало скрытую уступку строгому исламскому монотеизму в виде доктрины толедского епископа Элипранда, которую он выдвинул в конце VIII века: согласно ей, Христос был Избранным, "усыновленным" самим Богом, но Божественное Существо при этом оставалось только одно. Как реакция на это, в северной части полуострова, не затронутой мусульманскими завоеваниями, стало развиваться христианство, проникнутое идеей триединства, в чем можно увидеть проявление жесткой оппозиции исламу.

В королевстве, основанном готом Пелагием в 720 году в Овьедо, утвердился тот вид христианской веры, который

ОТВЕТ ЕВРОПЫ: РЕКОНКИСТА И МОРСКИЕ КАМПАНИИ

в дальнейшем будет прочно ассоциироваться с национальным характером жителей Иберии. В таком контексте особенно важным становится то, что в начале IX века в галисийском городке Компостела были обретены мощи, после недолгих споров признанные мощами апостола Иакова, которые море чудесным образом принесло на северо-западный берег Испании. Иаков традиционно считался проповедником христианства на Пиренейском полуострове. Подобная реликвия повышало статус церкви Астурийского королевства, делая ее равной церквям, основанным апостолами - римской, александрийской, антиохийской, константинопольской, - и позволяло успешно конкурировать с ними (венецианцы могли бы считать свою церковь не менее значительной, так как туда из Александрии были доставлены мощи святого апостола Марка). Астурий-ская монархия опиралась на культ "Сант-Яго" (позднелатин-ское стяжение слов sanctus Jacopus - святой Иаков), чтобы отстоять свою преемственность по отношению к вестготской короне, прерванную арабо-берберским вторжением. С той же целью был разработан крупный проект нового заселения долины реки Дуэро, который охватывал как новые населенные пункты (в том числе город Бургос, вокруг которого к середине X века образовалось целое графство), так и старинные города, чье население к тому времени сильно сократилось. Реализация этого проекта стала возможной еще и потому, что в то время почти во всей Европе не только улучшились климатические условия, но и наметился демографический подъем, который достигнет своего апогея в период с X по XII века и замедлится только во второй половине XIII века. Когда при Альфонсе III Великом (866-910) столица Астурии была перенесена из Овьедо в основанный еще римлянами город Леон, от которого королевство получило новое название, стало очевидно, что правители намерены сдвинуть границы к югу и расширить область расселения астурийцев по направлению к плоскогорью. Полномасштабные военные действия против сарацин были невозможны, но кратковременные набеги (aceifas) случались нередко.

Похожие планы разрабатывались в Наварре, ставшей в 926 году королевством и позже присоединенной к Кастилии;

в Арагоне, который стал королевством в 1035 году, когда после смерти Санчо III Наваррского окончательно отделились друг от друга кастильское, арагонское и наваррское государства; и в каталонском графстве со столицей в Барселоне, возникшем из каролингской Испанской марки. В конце X века неустойчивая иберийская граница между мусульманами и христианами закрепилась вдоль реки Дуэро. На северо-восточном краю этой границы каталонцы, отбив в 985-1003 годах целую серию нападений мавров на Барселону, стремились, в свою очередь, расширить собственные владения до Таррагоны, которая находилась на полпути от их столицы до мусульманского города Тортосы в устье реки Эбро.

Ал-Мансур, великий министр Хишама II, прекрасно понимал, что пока структура халифата будет прочной, наступления с севера можно будет сдерживать. Поэтому он ответил жестким контрнаступлением, кульминацией которого стала осада города Компостелы в 996-997 годах: город подвергся разграблению и разрушению, хотя мощи апостола Иакова осквернены не были.

Это был не просто военный поход, а демонстративный, полный символического значения поступок, который, однако, произвел эффект, прямо противоположный ожидаемому. Визирь уже осознал важность нового явления, наблюдавшегося как раз в эти годы: из-за Пиренеев к могиле апостола Иакова, знаменитой совершавшимися на ней чудесами, из года в год стекалось все больше паломников. Однако визирь не отдавал себе отчета в том, что этот культ укоренился уже по всей Европе, и известие об осквернении святилища отнюдь не посеяло страха и растерянности и не стало причиной охлаждения и забвения - напротив, оно вызвало бурный всплеск возмущения и одновременно воодушевления. Дело апостола Иакова становилось общим делом всего христианства: теперь речь шла не только о паломничествах, но и о защите могилы святого, которой угрожали "язычники".

При поддержке могущественного аббатства Клюни была довольно быстро создана целая сеть дорог, которые пересекали Германию, Италию и Францию, сходились у подножия Пиренеев и оттуда шли дальше в Галисию - через Наварру, Кастилию, Леон и Астурию - до самого Сантьяго. Дорога, ведущая к знаменитому святилищу, одновременно соединяла множество других мест поклонения (порой весьма важных), каждое из которых обрастало своими реликвиями, легендами, чудесами. Вдоль этой дороги строились мосты и приюты для паломников; создавались религиозные братства, которые заботились о странниках, давали им кров и лечили, если те заболевали в пути. Паломничества в Сантьяго вдохновлялись новым видом религиозности: его вызвало к жизни обновление церковных институтов, а также требованиями нравственной реформы, которые выдвигала часть духовенства того времени при поддержке тех, кто составлял окружение пап-реформаторов и аббатов клюнийского ордена. Встав в один ряд с традиционными местами поклонения - Римом и Иерусалимом, - дорога св. Иакова становилась символом нового понимания европейской действительности, отмеченной демографическим подъемом и экономическим возрождением. Энергичный клюнийский аббат Одилон - "король Одилон", как саркастически называли его недоброжелатели, - даже навлек на себя немало критики из-за своего увлечения экспедициями против мусульман: было ясно, что паломничество и борьба с иберийским исламом были тесно связаны между собой.

Дорога в Сантьяго - "Camino" - проходила (по крайней мере, первое время) в относительной близости к "ничейной зоне", отделяющей христиан от мусульман; поэтому паломничество довольно быстро приобрело и военное значение. Ходили легенды о том, что во время битвы под Клавихо в 884 году сам апостол, в ослепительно белом одеянии и на белоснежном скакуне, повел христиан в бой с врагами. С тех пор, согласно традиции давать государям прозвища, напоминающие об их победах, святой Иаков стал называться Матаморос - истребитель мавров (так Василий II, император Константинополя и победитель болгар, получил прозвище "Булгароктонос" - Болгаробойца).

Мы не можем сказать точно, с каких пор этот образ апостола-воина стал превалировать над первоначальным образом странника и чудотворца: до нас дошли довольно поздние его изображения, а воинский культ этого святого датируется

XII веком. Вообще-то эта легенда была известна еще в 1064 году, когда христианские воины, прибывшие главным образом из Франции, осаждали Коимбру. Они уже знали о похожем случае, который произошел на Сицилии ровно за год до этого, во время битвы норманнов с сарацинами при Мерами: там в сражении принял участие сам св. Георгий с прикрепленным к копью белым стягом.

Сообщениями такого рода пестрит история норманнского завоевания Сицилии, а также того неоднозначного мероприятия, которое состоялось в 1096-1099 годах и обычно зовется "Первым крестовым походом". Это следует рассматривать в контексте придания конфликту с сарацинами религиозной окраски, что объяснялось не только пропагандой реформаторских кругов Церкви, но также растущим, хотя и смутным, энтузиазмом европейцев, пробуждением в них коллективного сознания, вновь обретенной готовностью сражаться и принять мученическую смерть за веру.

Мусульманская Испания после распада Кордовского халифата была поделена на множество мелких эмиратов; ее раздирали конфликты между арабской и берберской знатью. При этом, однако, на полуострове сохранялось неустойчивое равновесие, так как христианские королевства севера тоже соперничали и враждовали межу собой. Положение изменилось к 1055 году, когда Фердинанд I, провозглашенный в 1037 году королем Кастилии и Леона, начал военные действия и присоединил к своим владениям долину реки Дуэро. Коимбра была взята в 1064 году: перед этим государь совершил паломничество в Компостелу и просил святого Иакова поддержать его в этом предприятии, после чего, как уже было сказано, начали ходить легенды о появлении Сант-Яго-"Матамороса" в разгар битвы при Клавихо. Между тем положение на арагонском фронте было тяжелым из-за гибели короля Рамиро I во время осады сарацинской крепости Граус. Поскольку инфант Санчо был еще несовершеннолетним, инициативу пришлось взять в свои руки Папе Александру II: в результате в том же году, что и Коимбра, был взят укрепленный город Барбастро неподалеку от Сарагосы. В этой экспедиции участвовало много французских рыцарей, и она вызвала в Европе мощный прилив военного и религиозного энтузиазма.

Падение Коимбры и Барбастро стало чувствительным ударом для ал-Андалуса. "Мавры" - мусульманские князья Сарагосы, Бадахоса, Толедо и Севильи - были вынуждены платить дань Фердинанду Кастильскому, который демонстративно добирался до самой Валенсии. Но в 1065 году он скончался в Леоне, незадолго до этого поклонившись в новом соборе, заложенном им самим, мощам св. Исидора Севильского, которые передали ему мавры.

Осада Барбастро в 1063-1064 годах была, наверное, эпохальным эпизодом в отношениях христиан с мусульманами. Булла Александра II "Тем, кто [направляется] в Испанию" ("Eos qui in Hispaniam"), благословляющая это мероприятие, в традициях канонического права послужила образцом для последующих папских документов, которые потом стали правовым основанием крестовых походов. Эта булла отпускала грехи всем участникам похода, к которому примкнули герцог Гиль-ом Аквитанский и рыцари из разных областей Франции. Вполне вероятно, что Александр II (Ансельмо да Баджо, один из крупнейших церковных реформаторов) вручил герцогу Аквитанско-му знамя св. Петра (vexillum sancti Petri), гарантировавшее добровольцам защиту римской Церкви и одновременно освящавшее бесспорное право этой Церкви на будущие завоевания.

Итак, в Испании, подобно тому, как в районе Тирренского моря и на Сицилии, создавалась атмосфера, в которой на рубеже X и XI веков сформируется сложное явление: составными частями которого станут военные экспедиции, а также целый комплекс религиозных и духовных достижений. Все вместе известно нам теперь как "крестовые походы". Само это название стало употребляться позже; оно скрывает под собой различные явления и в какой-то мере сбивает с толку. Для нас важно выяснить, какие причины обусловили такое положение дел и состояние умов. Это осознание необходимости борьбы с мусульманами, распространившееся от Пиренейского полуострова до Сицилии (а чуть позже и до Сирии); неверное, но объяснимое представление об исламском мире как сплошном и едином - от передней Азии до Магриба и Иберии; наконец, мысль, которую церковные реформаторы внушили светской и военной аристократии и послужившую также идейной основой для движения "Божьего мира" (Pax Dei), требовавшего перемирия в феодальных войнах, которые шли на всем христианском Западе. Эту мысль можно сформулировать так: возможная война с неверными, сопровождаемая захватом добычи и земель, является источником новых ресурсов; эти ресурсы смогут компенсировать потери от неизбежного прекращения конфликтов между рыцарями (milites) и от систематических грабежей, которым подвергались на дорогах торговцы и паломники. Так "экспорт насилия" за пределы христианства, одобренный и в известном смысле освященный церковью (через индульгенции и вручение знамен), а также расширение торговли как следствие христианских завоеваний придали новый импульс христианской Европе, - импульс, в котором сошлись религиозные, политические и экономические соображения.

План использования светской аристократии в деле реформы Церкви - от борьбы против контроля мирян над церковным имуществом, все еще имевшего место, до войны с неверными (причем одно дополняло другое, хотя на практике некоторые инициативы или ситуации порой оказывались взаимоисключающими) - приобрел вполне конкретные черты при Папе Григории VII. Папа без колебаний обратился к одному из наиболее надежных союзников римской Церкви, герцогу Гильому Аквитанскому, с просьбой поддержать его в борьбе с давним врагом - императором Священной Римской империи Генрихом IV. В 1074 году Папа привлек герцога к своему проекту предоставления военной помощи христианам Востока, которым угрожало турецкое наступление. Стоит заметить, что прошло двадцать лет после раскола Церкви на восточную и западную и три года - со времени битвы под Манцикертом, где сельджуки одержали победу над византийцами. Проект Папы имел целью ликвидировать или, по крайней мере, смягчить последствия раскола церкви, и сократить дистанцию между Римом и Константинополем - и, кроме того, утвердить на Востоке если не власть, то хотя бы духовный престиж папского престола. Настроения, сложившиеся в Испании после возникновения "Дороги св. Иакова" и первоначальных успехов христианского контрнаступления на Пиренейском полуострове, имели первостепенное значение для последующих событий во всем Средиземноморье.

Смерть Фердинанда I Кастильского в декабре 1065 года вновь приостановила на время тот долгий и неравномерный исторический процесс, который теперь принято называть Реконкистой. Одному из сыновей короля, Альфонсу VI, в конце концов удалось, хотя и с трудом, снова объединить под своей властью Кастилию и Леон. Он нанес новые поражения маврам- при поддержке человека, имя которого вскоре стало легендарным - Родриго Диаса де Вивара, по прозвищу Сид Кампеадор (campi ductor, то есть "военачальник"; "Сид" - это в действительности арабское сайид, "господин"). Состоялась закладка двух новых больших соборов - в Барселоне в 1058 году (старый собор был разрушен во время набегов ал-Мансура 985-1003 годов) и в Сантьяго в 1075 году. В этом проявилось широко распространенное тогда представление, что религиозные и военные дела тесно связаны между собой и что вслед за победой приходит процветание.

С другой стороны, история Сида, строптивого союзника не всегда прямодушного короля, дает яркое представление о том, чем на самом деле была Реконкиста: войной христиан с маврами, которая характеризовалась как всплесками огромного и порою яростного энтузиазма, так и периодами, когда господствовала бесстрастная и циничная "реальная политика". Впавший в немилость у короля и в 1081 году отправленный в изгнание (кроме всего прочего, еще и за отказ соблюдать гарантии, которые король дал маврам), Родриго поступил на службу к эмиру Сарагосы. Тот воевал с эмиром Лериды, который, со своей стороны, пользовался поддержкой Санчо Арагонского и Раймунда-Беренгара II, графа Барселонского. Подобные военные союзы мавров и христиан против таких же мавро-христианских альянсов были вполне обычным делом. Даже Альфонсу VI удалось 6 мая 1085 года захватить Толедо благодаря поддержке мусульманского малика Бадахо-са, противника ал-Кадира, правителя Толедо. Именно убийство последнего заставило Сида, горевшего желанием отомстить за друга-сарацина (Сид, кроме того, намеревался участвовать в процессе новых завоеваний, но при этом играть по своим правилам), осадить Валенсию, которая ранее не захотела его принять. 15 июня 1094 года, после двадцатимесячной осады, Валенсия пала, и Сид, примирившись с Альфонсом, стал сеньором этого города. Он правил Валенсией до самой своей смерти в 1099 году.

Король пережил своего знаменитого вассала на десять лет. О его тесных связях со странами по ту сторону Пиренеев говорит тот факт, что он трижды брал в жены знатных француженок, а двух дочерей выдал замуж за выходцев из Бургундии и Лотарингии, которые прибыли в Испанию для войны с маврами. Его бургундский зять, Генрих, женатый на инфанте Терезе, в 1094 году стал первым государем кастильского графства, основанного между реками Миньо и Дуэро, - ядра будущей Португалии.

Со своими мусульманскими соседями Альфонс обращался лучше, чем с вассалами и союзниками. Он повелел христианам Толедо вернуть сарацинам городскую мечеть, отнятую у тех после взятия города в 1085 году; кроме того, он неоднократно наказывал своих подданных, которые позволяли себе злоупотребления в отношении подвластных ему сарацин, и заставлял возмещать убытки.

Но после взятия Толедо как у него, так и у Сида дела шли с переменным успехом. Когда-то король доскакал до Тарифы, самой южной точки полуострова, и, пришпорив коня, ринулся в море, словно бросая вызов выступающему с другой стороны пролива магрибскому берегу. И надо сказать, что вскоре ему пришлось пожалеть об этом.

Мусульманский правитель Севильи, блестящий и просвещенный ал-Мутамид - кади, возглавлявший нечто вроде аристократической республики именитых граждан - чувствовал, что фортуна отворачивается от ал-Андалуса. Однако по ту сторону Геркулесовых столбов уже давно установилась власть сурового братства мурабитун - "людей из рибатов", обитателей монастырей-крепостей, людей, пришедших из-за Сахары, с берегов рек Сенегал и Нигер, и завладевших Марокко и Алжиром. Это были морабиты, или, иначе, альморавиды.

Разумеется, ал-Мутамид не любил этих мрачных фанатиков; не нравилась ему и необходимость обращаться за помо

1 Al-Maqqari, Anecdotes sur I'histoire et la literature des arabes d'Espagne, a cura di R. Dozy, I. Krehl, W. Wright, II, Leiden, 1861, pp. 674, 678. - Прим. авт.

щью к их вождю Йусуфу ибн Ташфину. Однако на вопрос о причинах такого тяжелого выбора он отвечал: "Я лучше буду погонщиком верблюдов в Африке, чем свинопасом в Кастилии". Итак, Йусуф, амир ал-муслимин, пересек море и сказал Альфонсу, предложившему ему начать переговоры: "У меня нет других грамот, кроме мечей и копий, и нет других послов, кроме моего огромного войска".1

Сражение состоялось 23 октября 1086 года при Саллаке (ныне Саграхас) и стало одним из самых крупных в истории поражений христиан. Королю Альфонсу с несколькими сотнями рыцарей едва удалось спастись в Сории. Отрубленные головы побежденных были свалены в жуткие груды, как символ торжества. Перед христианами и мусульманами Испании предстал совсем другой ислам: сияние фонтанов "живого серебра" в Мединат ал-Азхар казалось теперь невероятно далеким...

Мусульманское общество ал-Андалуса заплатило за эту победу довольно высокую цену. Йусуф подчинил своей власти все мелкие эмираты. Сопротивление отдельных правителей, объединившихся с кастильцами (теперь уже было совсем не очевидно, что лучше быть погонщиком верблюдов при аль-моравидах), было беспощадно подавлено. Толедо достался христианам, но к югу от реки Тахо уже ничего не осталось от предыдущих достижений Реконкисты. В мусульманских городах простые люди в приступе религиозного энтузиазма, подкрепленного недавними победами, приветствовали жестокую власть фанатиков-альморавидов. Прежние эмиры ал-Андалуса, которых новые хозяева считали безнравственными и порочными, были вынуждены удалиться в изгнание: кое-кто из них, например, севильский кади и поэт ал-Мутамид, умер в цепях (а вовсе не погонщиком верблюдов) в Африке.

С другой стороны, несмотря на варварство фанатичных стражей рибатов, годы альморавидского владычества, распространившегося от Тахо до Сахары, были отмечены миром и процветанием. Конечно, поначалу немногочисленные крупные сражения были кровавыми, а репрессии - жестокими: однако затем новые хозяева, неукоснительно придерживаясь Корана, ограничились только легким налоговым нажимом на муслимун и диммий. При альморавидах стали развиваться города: выросла еще одна столица - Марракеш, основанный в 1062 году по приказу Йусуфа ибн Ташфина, достиг расцвета Фес. Новые правители поддерживали торговлю и ремесло, которые набирали обороты в таких городах, как Тлемсен или Сиджильмаса в Африке и Альмерия в Испании. В Альмерии в производстве шелковых тканей было занято примерно восемьсот человек; там насчитывалось около девятисот постоялых дворов (хан), а также складов товаров (фундук); имелись многочисленные мастерские по обработке металлов, а в порт заходили корабли из всех средиземноморских стран ислама. Повсюду были в цене золотые монеты, отчеканенные на монетных дворах альморавидских городов (на Западе их называли маработтины). Не следует также думать, что мистицизм стражей рибатов подавлял интеллектуальную жизнь: напротив, теологические и юридические споры в то время были весьма оживленными. Библиотека и медресе Кордовы переживали необычайный расцвет, какого не знали даже во времена халифов; это, в свою очередь, дало мощный импульс культурному развитию, плодами которого, начиная со следующего века, воспользовался даже Запад.

Между тем завершился земной путь Родриго Диаса де Вивара. Как повествует кастильская поэма "Песнь о моем Сиде", великий воин умер в Валенсии 10 июля 1099 года, ровно за пять дней до того, как по другую сторону Средиземного моря в Иерусалим вошли вооруженные паломники-франки - "крестоносцы". Согласно легенде, свою последнюю битву Сид выиграл уже после смерти, поскакав из ворот осажденного города навстречу маврам, которые при виде его пустились в бегство: верный конь Бабьека нес в седле своего набальзамированного хозяина, который держался прямо благодаря привязанной к его спине деревянной доске. Тем не менее Йусуф, не раздумывая, напал на Валенсию. Надо сказать, что город долго сопротивлялся, однако в начале мая 1102 года король Кастилии, осознав бесполезность дальнейшей защиты, был вынужден оставить его. Вдова Родриго, донья Химена, увезла из города останки .мужа, чтобы предать их родной земле в Бургосе.

Альфонс VI, который отчаянно пытался взять реванш, потерпел в 1108 году еще одно поражение при Уклесе, между Толедо и Куэнкой, где потерял своего единственного наследника, дона Санчо. Инфант был ему очень дорог: он был рожден от связи с сарацинкой Зайдой, невесткой севильского кади, которую Альфонс горячо любил.

Итак, после толедского триумфа поединок христиан и мусульман на Пиренейском полуострове завершился для первых позорным поражением. Но совсем иначе обстояли дела в других местах: на Средиземном море, в Италии, в Сирии.

Герои и мученики

Хребет высок, в ущельях мрак царит, Чернеют скалы в глубине теснин. Весь день идут французские полки, На много миль разносятся шаги...

Это начало знаменитой LXVI лассы "Песни о Роланде". Существует множество вариантов этого произведения, дата создания которого точно не определена. Целые поколения обитателей Западной Европы пели эти или похожие стихи и запоминали их наизусть. Их сердца начинали биться сильнее, когда эти строки вспоминались им на мрачной дороге в Пиренеях, между Остабатом и Пуэнте ла Рейна - то есть там, где сходились пути паломников из Тура, Везле, Ле Пюи, чтобы затем соединиться с "южной дорогой", которая шла от Сен-Жиля, и затем через Логроньо, Леон и Бургос устремиться в священную Компостелу (Campus Stellae), где паломников ожидал апостол Иаков. Если какую-то дорогу и можно назвать "дорогой Европы", то именно эту: никакой другой маршрут так не способствовал формированию европейского самосознания.

Роланд - главный герой одной из самых известных и значительных эпических песен на старофранцузском языке, составляющих каролингский цикл. Нам почти ничего не известно

3 Ф. Кардини

об исторической личности, которая с XI-XII веков станет одной из главных фигур в европейской эпической традиции. Имя, которое с небольшими вариациями (Hruodlandus, Rothlan-dus) фигурирует в списке окружения короля Карла, соответствует документам, где перечислены королевские придворные, а также нумизматическим свидетельствам - такое имя выгравировано на монетах 781 года. Но самое важное косвенное свидетельство имеется в "Хрониках, приписываемых Эйнгар-ду" ("Annales qui dicuntur Einhardi"), где рассказывается о том, что в 778 году арьергард франкских войск, возвращающихся после неудачной кампании в Наварре и Арагоне, попал в засаду, устроенную в Ронсевальском ущелье горцами-вас/со-нами (басками или гасконцами; в любом случае, несомненно, христианами). "Хроники" ограничиваются упоминанием о том, что в этом не вполне ясном и, в сущности, бесславном военном эпизоде погибло несколько королевских приближенных, которым король поручил командование отступающей колонной. Написанная тем же Эйнгардом биография Карла Великого ("Vita Caroli"), опубликованная в 829-836 годах, возвращается к этому событию и называет имена трех наиболее важных особ, которые пали в этом сражении: сенешаль Эгги-хард, граф Ансельм, а также "Hruolandus, Britannici limitis praefectus" - то есть Роланд, маркграф Британский. Возможно, историческая память о событии 778 года, не прерываясь, дожила до XI века, то есть до тех пор, когда она была принята эпической традицией или, точнее, когда известная нам традиция была закреплена письменно. Эта оговорка не случайна: до сих пор не утихли споры между теми, кто считает, что так называемые chansons de geste (французские героические поэмы) развились из древних устных кантилен, повествующих о подвигах короля Карла (впрочем, об этих подвигах сохранились только отдельные упоминания, но не пространные тексты), и теми, кто утверждает, что каролингский эпос возник спонтанно в ходе паломничества и военных действий Реконкисты.

Итак, в основе легенды о Роланде лежит исторический факт- хоть и "второстепенный", но доподлинно известный и не подлежащий сомнению. Возможно, по воле самого Карла

Великого почти сразу же началась своеобразная переработка этого материала: военное поражение возвышалось до самоотверженного мученичества, религия нападавших менялась с христианской (какой она в действительности была) на мусульманскую (при этом замалчивался тот факт, что эти нападавшие скорее защищали свою землю от чужого войска). Все это превратило позорное военное поражение в успех политической пропаганды. Последующие три века соперничества христиан и мусульман в Средиземноморье, на Пиренейском полуострове, на Сицилии и, наконец, в Анатолии, Сирии и Палестине только способствовали возвышению разгрома в Ронсевальском ущелье до образца столетнего, а в символической перспективе и вечного, поединка между христианством и исламом. Роланд превратился в святого покровителя этого поединка, почти канонизированного мученика: его образ уподобляется образу Христа в той мере, в какой смерть Роланда была подобием страстей Христовых.

В истории случались эпизоды, которые можно назвать программными для этого длительного противостояния (по этой же причине принявшего, так сказать, хронический характер и чаще всего протекавшего без "обострений"). Одним из таких эпизодов, видимо, была осада Барбастро - учитывая резонанс, который она вызвала в христианском мире. Современные ей события в Италии и Сирии тоже повлияли на складывание тематики chansons de geste. Однако Испания вновь обращалась к давним подвигам Карла - образцового христианского императора, которого обновленная Церковь желала бы видеть на месте тогдашних развращенных властителей, ее врагов. На пути Реконкисты и паломничества в Сантьяго формировались идея, дух, эстетика и риторика того, что потом стало крестовыми походами. Старинная каролингская легенда была переработана и во многом даже видоизменена по отношению к исторической действительности. "Песнь о Роланде" неоднократно, хотя и довольно туманно, ссылается на некий текст - "Древние подвиги" или "Подвиги франков" (неизвестно, относится ли он к поэтическому или повествовательному жанру), - который якобы является ее первоисточником. Однако тут мы, возможно, имеем дело с литературной фальсификацией, предпринятой для того, чтобы описанные события выглядели более достоверными. Большего доверия заслуживают упоминания настоящих святынь, вызывавших такое же благоговение, как мощи св. Иакова - у французских паломников, направлявшихся в Компостелу. Это могила Роланда (а также предполагаемые могилы Оливье и Турпина) в церкви св. Романа в Блэ; это Олифант в церкви св. Северина в Бордо - то есть рог Роланда (tuba eburnea), упомянутый в знаменитом манускрипте XII века "Книга св. Иакова" ("Liber Sancti Jacobi", или "Codex calixtinus"), хранящемся в соборе Сантьяго. К сожалению, в ходе гугенотских войн, а затем Французской революции многие из этих ценных свидетельств были уничтожены. Письменное закрепление "Песни о Роланде" говорит о существовании культовых мест, связанных с памятью о героической гибели Роланда: скорее всего, они имеют прямое отношение к устной разработке эпических тем, которые легли в основу именно той редакции поэмы, которую мы знаем.

В своей истории английских королей под названием "Gesta regum Anglorum", написанной примерно в 1125 году, Вильгельм Сомерсетский (Вильгельм Малмсберийский) сообщает нам о том, что в битве при Гастингсе в 1066 году норманнские воины пели некую "кантилену о Роланде". Неизвестно, однако, имеет ли он в виду саму "Песнь о Роланде" или предшествовавшие ей многочисленные устные сочинения, в какой-то мере ставшие для нее образцом и источником. Разница во времени между событиями 1066 года и редакцией "Песни" не позволяет установить точную дату ее создания. Однако можно сказать, что "Песнь о Роланде" по своей сути является современницей первого крестового похода, пусть даже трудно определить, возникла она чуть раньше или чуть позже. Нет сомнений в том, что и поэма, и поход 1096-1099 годах взросли на одной и той же культурной и событийной почве и тесно связаны между собой.

В каком-то смысле "Песнь о Роланде" даже дает нам ключ к пониманию сути крестового похода и мер, принимаемых против сарацин с начала XII века, а также помогает осознать пропагандистскую составляющую этих мер. За семь лет войны Карл подчиняет себе всю Испанию: остается только Сарагоса, правитель которой, Марсилий, отправляет к королю франков своего посла Бьянкардино. Вопрос об отношении к последним остаткам сарацинского господства в Испании и становится причиной спора между сторонниками войны, в первую очередь Роландом, и поборниками мира, к которым относится его отчим Ган. Возникшее между ними соперничество ведет к тому, что Ган, посол Карла в Сарагосе, из ненависти к Роланду убеждает Марсилия взяться за оружие и вместе с ним устраивает засаду в Ронсевальском ущелье: там Роланд погибает как герой-мученик. Карл прибывает слишком поздно, чтобы спасти любимого племянника, однако вовремя, чтобы преследовать обратившихся в бегство сарацин. В этот момент потерпевший поражение Марсилий принимает в Сарагосе послов своего государя, сарацинского эмира Бали-ганта, который идет на Испанию, чтобы помериться силами со своим главным врагом - императором Карлом (как не вспомнить о призыве правителей испанских эмиратов, обращенном к альморавидскому эмиру?). Битва между этими двумя государями - это в действительности наивысший момент противостояния христианства и язычества. Побеждает Карл; Сарагоса взята, Марсилий погибает, Роланда хоронят в Блэ, и Карл может вернуться в Ахен, где Альда, невеста рыцаря, умрет от горя при известии о смерти возлюбленного, а Гана постигнет справедливая кара.

"Песнь о Роланде" и сочинения, которые предлагались как ее продолжения или дополнения, имели в XII-XVI веках необычайный успех. Вместе с ними стали знаменитыми имена самого Роланда и его верного товарища Оливье, а также многочисленные изображения персонажа по имени Роланд, которые дошли до нас в миниатюрах рукописных поэм каролингского цикла, в скульптурах и витражах.

Бесспорно, изобразительные свидетельства популярности Роланда и его трагической истории весьма многочисленны, хотя в отношении некоторых из них были и остаются сомнения. Помимо нескольких изображений, слишком поспешно или, напротив, с опорой на малонаучную и неохотно принятую традицию признанных изображениями Роланда, к Роланду и Оливье с большой долей вероятности имеют отношение две статуи портала собора в Вероне. В том, что перед нами тот самый знаменитый рыцарь, не остается сомнений благодаря надписи "Дюрандаль", украшающей его меч. Впрочем, то, что вторая скульптура изображает Оливье, уже не так очевидно, и даже по отношению к Роланду остаются вопросы, с каких пор его считают таковым. Другими словами, не исключено, что два воина, охраняющие портал веронского собора, вовсе не являются легендарными рыцарями, и что именно из-за популярности цикла о Роланде на клинке меча была вырезана соответствующая надпись: теперь рыцарь окончательно стал Роландом (хотя существует также мнение, что это Вильгельм Оранский и сарацин Ренуар - герои другого эпического цикла). Внушительная иллюстрация эпопеи о Роланде в напольной мозаике собора в Бриндизи, напротив, не вызывала никаких сомнений: библейские сцены в середине мозаики были окружены каймой шириной в два с половиной метра, на котором были представлены события в Ронсевальском ущелье. К сожалению, два землетрясения в 1743 и 1858 годах совершенно уничтожили напольное изображение, и сегодня мы имеем представление об этих мозаичных сценах только по приблизительным графическим репродукциям.

События каролингского и артуровского циклов смешивались в XII-XIII веках: не потому, что в каролингский цикл вторгался артуровский, но скорее потому, что первый, первоначально эпический по своей сути, со временем все больше приобретал типичные черты второго, для которого характерны любовные истории, странствия и приключения с волшебной или романтической подоплекой.

В XII-XIII веках поэт Бертран из Бар-сюр-Об, автор "Жирара Вьеннского" и, возможно, "Аймери Нарбоннского", подразделял легенды о подвигах на три цикла: третий цикл составляли двадцать четыре песни из "Песни о Гильоме" ("Geste de Guillaume"), посвященные герцогу Гильому Аквитанскому, современнику Карла Великого (возникает, однако, вопрос, не отсылали ли они каким-либо образом к памяти героя похода Барбастро и любимца Папы Григория VII). В этих песнях присутствовала тема верности вассалов своему слабому и безвольному сюзерену, которому внутренние враги угрожают не меньше, чем внешние. Эпическая традиция встречалась с историей и неразрывно переплеталась с ней.

Тирренские моряки и норманнские воины

Мы знаем, что существует два противоположных объяснения необычайного расширения границ Западного мира, начавшегося с XI века. Первое - что это расширение было вызвано и даже в какой-то степени направляемо внешними силами; второе - что это был самостоятельный процесс, причины и движущие силы которого нужно искать на европейской территории.

Сторонник первой точки зрения Морис Ломбар говорил, что формирование средиземноморского, в первую очередь мусульманского, пространства от Кордовы до Каира, от Кайруа-на до Дамаска и от Палермо до Багдада, с его крупными городами, где был высокий спрос на товары потребления и сырье, побуждало европейский Запад поставлять в этот район те товары, которыми он располагал или которые в изобилии производил: древесину, железо, олово, медь, оружие, а также - обходя церковные запреты - рабов. Такая торговля, становясь все более оживленной, способствовала восстановлению связей между различными участками средиземноморского побережья, несмотря на повсеместные морские конфликты и набеги пиратов, и влила новые жизненные соки в жилы варварской Европы, едва оправившейся от зимы раннего средневековья. Поборники второй гипотезы (Марк Блок, Линн Уайт-мл., Жорж Дюби и другие), напротив, ставили во главу угла целую серию взаимодополняющих причин - от климатических и демографических до технологических. Но, кажется, давно уже ясно, что для составления полной картины нужно учитывать все эти факторы, оценивая каждый из них соответственно его реальной важности и избегая искушения устанавливать единственные или первостепенные причины в процессе, который необходимо рассматривать именно как комплексный. Мусульманское золото, которое в X-XI веках обращалось в большом количестве в прибрежных городах христианской Европы, имело различное происхождение. Например, в Барселоне это могла быть плата арабо-испанских правителей каталонским наемникам; однако чаще это были доходы от европейской торговли, в которой все большую долю составлял экспорт, а также - не в последнюю очередь - добыча, полученная в результате грабительских нападений.

Для Пизы и Генуи в конце X - начале XI века еще существовала угроза мусульманских набегов, хотя сегодня принято считать, что упадок экономики и мореходства в этих городах начался еще раньше. Впрочем, в скором времени им пришлось проверить собственные силы в непростой борьбе с маликом Дении и Балеарских островов Муджахидом, которого удалось разгромить в 1021 году. С тех пор пизанские моряки были не только торговцами и дипломатами, но и воинами. Иногда они вели борьбу в союзе с генуэзцами, но чаще без них - ведь спор обоих городов за господство в Тирренском море уже начался. Документы государственного архива Пизы говорят о том, что отношения города с мусульманскими прибрежными государствами Африки были в целом хорошими и даже опережали свое время: монах Донизон, ученый биограф Матильды Тосканской, возмущенно писал, что в XI веке в порту тосканского города появлялись "темные" африканцы.

Но периоды мирных отношений чередовались с военными стычками. В 1034 году пизанцы напали на алжирский город Бона. В 1063-1064 годах был предпринят набег на порт Палермо: добыча от него пошла на строительство собора, в основе форм и пропорций которого, как и расположенного рядом великолепного Баптистерия Бонанно, лежат точные измерения храмов Гроба Господня в Иерусалиме и Рождества Христова в Вифлееме. Наконец, в 1087 году произошло нападение на порт ал-Махдия, важность которого историки долгое время недооценивали по вине некоего злонамеренного скандинавского хрониста, близкого к Рожеру I. Завоевателю Сицилии не нравились многочисленные военные предприятия против мусульман, которые могли испортить его добрососедские отношения с Египтом и североафриканскими правителями: он даже отклонил предложение Пизы участвовать в захвате ал-Махдии. Сегодня, напротив, значение этой экспедиции оценивается в полной мере. Это был не просто ответ на какую-либо выходку со стороны торговцев или пиратов: ал-Махдия вместе с Мазарой была для мусульман важным промежуточным пунктом на морских торговых путях, связывающих Альмерию и порты Нила. Уже из этого понятно, сколь высоки были ставки.

Действительно, экспедиция готовилась долго и тщательно, в ней было задействовано внушительное количество кораблей и людей. Кроме того, Папа Виктор II предоставил ее участникам отпущение грехов - видимо, аналогичное тому, которое дал Александр II для осаждавших Барбастро. Флотилия была создана в результате коалиции пизанцев с генуэзцами и амальфитанцами, при этом пизанцы были в большинстве. В этой коалиции были и другие участники: например, Бенедикт, епископ Модены, занимал в ней весьма высокий пост. Был ли он представителем Папы? Как бы то ни было, именно его присутствие в окружении Матильды, маркграфини Тосканской, определило политический вес коалиции. Одно пизанское поэтическое сочинение, которое кажется достойным доверия в плане исторических сведений, говорит о не-ком знаке (signum) св. Петра на сумах (scarsellae) моряков: его можно истолковать как обычный знак на одежде (signa super vestes), означающий обет паломника и, кроме того, связать с папским отпущением грехов. Это не только совпадает со свидетельствами одной хроники из аббатства Монте-Кассино, согласно которой Папа - по обычаю, входившему в практику пап-реформаторов - передал флоту свое знамя (vexillum), но и на целое десятилетие опережает поступок, считающийся эпохальным, когда в Клермоне (городе, расположенном на пути в Компостелу) Папа Урбан II вручил знак креста (signum crucis) тем, кто откликнулся на его призыв помочь христианской Церкви на Востоке, которой угрожают неверные.

В "Первом крестовом походе" пизанцы приняли участие с некоторым запозданием: их флотилия покинула берега Тосканы только весной 1099 года и прибыла в сирийский порт Ла-одикею в сентябре, когда Иерусалим был уже взят. При этом флот, который вез в Святую Землю нового папского легата - Даимберта, архиепископа пизанского, - задержался в пути по причине набегов на византийские острова, которые едва ли можно назвать случайными. Сразу же после крестового похода пизанцы и генуэзцы (а чуть позже и венецианцы, вынужденно вступившие в это предприятие, поскольку крестовый поход ставил под угрозу их монополию на торговые связи с Византией и Александрией) стали устраивать свои торговые колонии в прибрежных сирийских, ливанских и палестинских городах.

Через несколько лет, в 1113-1115 годах, пизанцы в союзе с Раймундом-Беренгаром III, графом Барселоны, на этот раз без поддержки генуэзцев осуществили кратковременный захват Балеарских островов, который дал повод к написанию еще одного хвалебного пизанского сочинения - "Книги Майорки" ("Liber Maiorichinus"). В этом случае Папа также вручил военачальникам свой vexillum.

Балеарские острова недолго оставались во власти христиан. Тем не менее их захват можно считать завершением того периода в истории Средиземноморья, который был открыт мусульманским завоеванием Ифрикии; однако, как всегда бывает в истории, завершение одного периода означает начало следующего. И все же, не считая отдельных эпизодов, мусульманские корабли в средиземноморских водах западнее Сицилии с тех пор и до самого XVI века появлялись довольно редко.

Завоевание Сицилии скандинавами во главе с Рожером I д'Альтавилла, младшим братом Роберта Гвискара, оказалось возможным (по аналогии с испанскими событиями) из-за ослабления эмирской власти в Палермо и раздоров между многочисленными правителями мелких государств. Один из них - Ибн ат-Туммах, которому принадлежала область между Ката-нией, Ното и Сиракузами, - и пригласил норманнов на остров. В 1061 году норманны взяли Мессину, но потом их победный марш несколько замедлился, несмотря на утверждения западноевропейских источников (которым, впрочем, не стоит безоговорочно доверять) о том, что, по крайней мере, христианское население острова относилось к завоевателям благосклонно. Однако в 1063 году победа при Черами, одержанная также благодаря появлению в рядах норманнов св. Георгия в воинском облачении, вызвала подъем боевого энтузиазма. Эти два года были триумфальными для христианского оружия: нападение пизанцев на порт Палермо, поход на Барбастро, взятие Коимбры. Но только после того как Гвискар, воевавший в Апулии с византийцами, сумел подавить их сопротивление, приток свежих войск с континента помог одержать окончательную победу над сицилийскими мусульманами. Палермо, осажденный в августе 1071 года, пал в январе следующего года: вступление в город победителей обошлось без резни, и большая мечеть была превращена в храм Девы Марии.

Однако дальнейшее завоевание острова протекало довольно медленно. Став хозяином Сицилии, Рожер I постарался сохранить хорошие отношения со своими подданными-мусульманами - кроме всего прочего, это было гарантией добрых отношений с соседями по ту сторону пролива. С другой стороны, нужно учитывать, что путь мирного сосуществования был единственно возможным: на момент скандинавского завоевания остров был населен почти исключительно арабо-бер-берами, а также коренными жителями, которые подверглись арабизации и исламизации. Только в Палермо и нескольких областях на северо-востоке имелись более или менее крупные греко-христианские общины. Во время завоевательной кампании Рожер I гарантировал всем свободу вероисповедания, принял в свою армию много мусульман, но в то же время всячески способствовал переселению на остров западных христиан. Когда же он почувствовал себя вполне уверенно, то постепенно стал относиться к мусульманам более сурово. Тем не менее арабские чиновники продолжали активно работать в ведомствах по сбору податей - так называемых диванах - как во время норманнского владычества, так и после его крушения.

Ал-Кудс

?5начале VII века на всем Ближнем Востоке сложилась кри-Х-/зисная ситуация. В 614 году персы захватили Сирию и разрушили священные храмы Иерусалима. Византийскому императору Ираклию удалось отвоевать утраченные святыни. В 629 году он босиком вошел в Иерусалим, собственноручно неся Животворящий Крест, ранее увезенный персидским царем Хосровом II в Ктесифон в качестве добычи: Ираклий вернул его христианам.

Бесспорно, кризис Персидской и Византийской империй благоприятствовал наступлению арабов-мусульман с Аравийского полуострова, которое началось в 632 году, сразу же после смерти пророка Мухаммеда. Это наступление в короткий срок разрушило первую империю и поставило в затруднительное положение вторую - нам известно, что мусульмане дошли до самых стен византийской столицы.

Неутомимый Ираклий снова повел свои войска на Восток, пытаясь отбросить наступающих арабов, к которым присоединялись (как было в 614 году, во время нападения персов) все недовольные тяжестью византийского правления: от евреев до представителей различных христианских конфессий, отвергавших господствующее в империи православие. Однако теперь с востока двигались те, кто обладал не только военной силой, но и пламенным религиозным энтузиазмом, и немало христиан обращались в ислам. Более того: можно сказать, что подлинной движущей силой мусульманских завоева

ЗНАЧЕНИЕ СВЯТОГО ГОРОДА

ний в Сирии, Анатолии, северной Африке и Испании стало именно обращение местных жителей' в ислам. Ираклий попытался остановить арабов на реке Ярмук, но, убедившись в превосходстве их сил, отступил, унося с собой Животворящий Крест и другие иерусалимские святыни. После двухлетнего сопротивления Иерусалим в 638 году открыл ворота преемнику Пророка, халифу Умару ибн ал-Хаттабу.

Одетый в простое платье кочевника, в залатанном плаще, халиф встретил патриарха Софрония на Масличной горе, откуда на старом верблюде двинулся вместе с ним в город; халиф заверил, что жизнь и имущество христиан не подвергнется опасности, а их святыни не пострадают. Он посетил церковь Воскресения и совершил молитву за ее пределами, чтобы не дать мусульманам повода в будущем предъявлять свои права на нее. Затем он попросил проводить его к Храму, расстроился, увидев, что священное место превращено в свалку мусора, и вместе со своими приближенными стал собственноручно расчищать его (согласно некоторым источникам, призвав патриарха делать то же самое), до тех пор, пока из-под толстого слоя грязи не показалась священная скала Мориа. Над ней халиф велел поставить простую деревянную часовню.

Мусульмане называли и называют Иерусалим ал-Кудс, то есть "святой", и самым святым местом считается скала Мориа: там, согласно иудейской традиции (к которой христиане отнеслись со сравнительным равнодушием, а мусульмане яростно отвергли), Авраам собирался принести в жертву Богу своего сына Исаака, там Давиду явился ангел во время моровой язвы и, наконец, там располагался Ковчег Завета. Иными словами, это была святая святых Храма, построенного при Соломоне (хотя существует также мнение, что на этой скале стоял жертвенный алтарь).

Согласно 17 суре Корана ("Путешествие ночью"), в 619 году пророк Мухаммед был ночью перенесен из Мекки в Иерусалим: оттуда, со скалы Мориа, он вознесся на небеса верхом на ал-Бураке - коне с человеческой головой.

Вместо часовни, построенной Умаром над скалой Мориа, в 687 году халиф Абд ал-Малик воздвиг мечеть, полное название которой - Куббат ас-Сахра ("Купол над скалой"). Мусульман-

ские заказчики этого здания, чей великолепный купол до сих пор возвышается над Иерусалимом, обратились к дамасским архитекторам (то есть мастерам византийской школы), намереваясь затмить вдохновивший их купол храма Воскресения - базилики, возведенной в IV веке Константином в том месте, где, как считалось, находились Голгофа и Гроб Господень.

К югу от большой мечети, на той же площади, которая называется Харам аш-Шариф ("Священный двор"), возвышается мечеть ал-Акса ("Далекая"): такое название носит в Коране сам Иерусалим. Со своими семью нефами византийского типа и серебряными куполами мечеть ал-Акса придает завершенность великолепному комплексу мусульманских священных зданий: ее строительство и последующие переделки заняли несколько веков, от эпохи Омейядов до эпохи Айюбидов (VII- XIII века).

Являясь целью иудейской алии ("восхождения" к Храму), Иерусалим в то же время был главным местом паломничества христиан: эта религиозная практика, которая и ранее существовала в иудейско-христианских общинах (верующие, восходя к Храму, поклонялись также Мессии), укоренилась во II веке или даже раньше, а в IV-V веках получила одобрение христианских императоров. Согласно традиции, Животворящий Крест и другие реликвии, связанные со страстями Христовыми, были обретены благодаря матери Константина Великого императрице Елене: с тех пор в Иерусалиме и во всей Святой земле было построено множество христианских святилищ, ставших объектом постоянного паломничества.

Что же до мусульман, то ал-Кудс, после Мекки и Медины, является третьим святым городом для суннитов и одним из первых для шиитов. Паломничество в Иерусалим хотя и не является обязательным, но все же рекомендовано исламом; а в определенные исторические моменты, когда Мекка по политическим мотивам была недоступна, оно даже провозглашалось равноценным хаджу в город Каабы.

Завладев Иерусалимом, мусульмане были настроены уважать евреев и христиан, которые, как "люди Писания", имели право отправлять свой культ, пусть и с небольшими ограничениями. С VII до XI века в Иерусалиме в основном царил мир: христианские паломники продолжали беспрепятственно прибывать к своим святым местам, о чем свидетельствуют многочисленные отчеты о подобных путешествиях, написанные на латыни. В это же время намечалось разделение города на кварталы, организованное таким образом, чтобы исповедующие ту или иную религию могли жить рядом со своими святилищами. Так, мусульмане заняли северо-восточную и центральную части города, вблизи Харам аш-Шарифа; греки и западноевропейцы обосновались на северо-западе, в районе, прилегающем к храму Воскресения; армяне и грузины поселились на юго-западе, рядом с горой Сион и главным образом - близ большой, красивой и почитаемой церкви св. Иакова; евреи же сосредоточились в южной части города, между греческим кварталом и западной стеной Храма. Таково было этно-конфессиональное разделение города, которое - если не считать периоды нашествия крестоносцев с 1096 по 1187 годы - соблюдалось и далее, несмотря на многочисленные конфликты, до самых арабо-израильских войн 1948-1967 годов.

Христианское паломничество, возобновившееся после долгого периода войн первой половины VII века, в целом не встречало препятствий, не считая нескольких незначительных эпизодов. Главная трудность заключалась скорее в нерегулярности и ненадежности морского сообщения с Востоком, которое поддерживалось моряками ближнего Востока; все суда шли в южную Италию.

Между тем изменилась сама концепция паломничества - возможно, под влиянием кельтских странствующих монахов и свойственной им практики покаяния, уже распространившейся по всей Европе. Период энтузиазма, связанного с постройкой христианского Иерусалима, сменился другим, отмеченным суровой дисциплиной покаяния: паломник воспринимался в первую очередь как кающийся грешник, чьи права и обязанности были строго регламентированы Церковью. Даже маршруты следования в Иерусалим и обратно прописывались все более четко - в первую очередь по соображениям безопасности. Вдоль дорог, главным образом в Италии, появлялись приюты и храмы второстепенного значения: там можно было найти ночлег и получить отпущение грехов. Если сопоставить многочисленные описания храма Воскресения того времени с теми, что были сделаны до нашествия персов, то можно понять, насколько значительным был ущерб, нанесенный священному зданию, и насколько поспешными - работы по его восстановлению. Зато рядом с Гробом Господним, как свидетельствует в 870 году один паломник, монах Бернард, существовал приют для странников - западноевропейских христиан: видимо, это тот самый приют, который был открыт по велению Карла Великого и с позволения халифа Харуна ар-Рашида.Он был построен вместе с церковью св. Марии, называемой "Латинской": та располагалась недалеко от храма Гроба Господня, и службы в ней вели монахи из местного бенедиктинского монастыря.

Но Святой город недолго оставался в стороне от внутренних распрей в мире ислама. Помимо раздробления халифской власти, династической борьбы и вражды между суннитами и шиитами, на ситуацию на Ближнем Востоке оказывал влияние еще один исторический элемент, известный с библейских времен. Дело в том, что территория между восточным побережьем Средиземного моря и Иорданией, между Ливаном и Красным морем, - это место схождения многих караванных путей и пограничная зона, которую оспаривали между собой те, кто находился у власти в Сирии и Месопотамии, и те, кто правил в Египте. Этот затяжной конфликт снова обострился в конце X века, когда Египет стал столицей фати-мидского халифата. Иерусалим довольно скоро попал под власть египетских шиитских халифов; один из них, ал-Хаким, которого считают основателем секты друзов, стал преследовать не только суннитов, но также иудеев и христиан: он закрыл синагоги и церкви, разорил монастыри, начал чинить препятствия паломникам. Наконец, в 1009 году он приказал разрушить церковь Воскресения и саму часовню Гроба Господня под куполом. Приказы халифа были исполнены не слишком старательно: возможно, тут сыграло роль сопротивление иерусалимских мусульман, которые в основном были суннитами и которым прекращение паломничества было невыгодно еще и с экономической точки зрения. Однако ущерб храму был нанесен, и немалый: это подтвердили археологические раскопки.

Наконец, "ураган" по имени ал-Хаким отбушевал, и мусульманские власти сами стали содействовать восстановлению поврежденных зданий и возобновлению паломничества. Император Византии Константин Мономах, который традиционно считался покровителем местных христиан (называемых поэтому мелкиты - "люди царя": от арабского слова малик, соответствовавшего греческому василевс, "император"), активно занялся восстановлением храма Гроба Господня, и к середине XI века оно было завершено. Со своей стороны, выходцы из итальянского города Амальфи, чье торговое присутствие в Иерусалиме было весьма ощутимым, в тридцатые-сороко-вые годы того же века восстановили старый приют Карла Великого, дополнив его новыми церквями: он занял территорию к юго-востоку от храма Гроба Господня, получившую название Муристан ("приют").

Возможно, что дополнительное беспокойство местным христианам и особенно паломникам доставляла халифская гвардия. Багдадские халифы - при неоднократном переходе Палестины в XI веке от Фатимидов к Аббасидам - набирали ополчение из турок-сельджуков, сравнительно недавно обращенных в ислам и непримиримых. До Западной Европы часто доходили известия о насилии и грабежах. Впрочем, они скорее кажутся оправданиями крестового похода a posteriori, историями из области легенд, как и рассказы Петра-отшельника о своих лишениях и видениях во время паломничества в Иерусалим, которые затем, по возвращении в Европу, побудили его проповедовать святое дело крестового похода. Не приходится сомневаться только в том, что опасностей для паломников и путников в Святой земле (впрочем, как и везде) было предостаточно: окрестности города были довольно неспокойны, на дорогах бесчинствовали разбойники. Кроме того, чтобы попасть в Иерусалим и в церковь Воскресения, нужно было платить пошлину. Несмотря на это, во второй половине XI века паломничества возобновилось и становились все более массовыми; иногда паломников даже сопровождала вооруженная стража. Это означает, что посещение Святой земли было все-таки задачей выполнимой.

Крестовые походы

В те времена среди христиан Западной Европы распространялось чувство тревоги и страха, связанное с ожиданием конца света, а также с изменениями, вызванными демографическим ростом и политической и религиозной борьбой. Такие настроения заставили по-новому взглянуть на Иерусалим, где должна была свершиться судьба человечества: согласно некоторым псевдопророческим текстам, именно там последний христианский император снимет с себя символы власти, уступив свое место "царю последних времен". Согласно пророчеству, второе пришествие Христа будет предварено явлением Антихриста.

С наступлением 1033 года - тысячелетия со времени смерти и воскресения Христа - апокалиптические ожидания и страхи вспыхнули с новой силой: в Палестину устремились целые толпы смятенных верующих. Добрых отношений с фа-тимидским Египтом было недостаточно, чтобы успокоить совесть обитателей Европы, встревоженную тем, что главное их сокровище, Гроб Господень, находится в руках "неверных". В то время как все христианские правители, от византийского императора до норманнских герцогов, стремились внести свой вклад в восстановление храма, оскверненного и поврежденного в 1009 году, все более внушительные ряды паломников пускались в путь в надежде на то, что конец света застанет их в непосредственной близости от Иосафатовой долины. Волны ужаса перед надвигающимся концом света накатывали на Европу, где ученые, опираясь на астрономические расчеты и толкования священных текстов, все чаще говорили о наступлении последних дней. Так, в 1065 году, когда даты Воплощения и Страстной субботы приходились на 25 марта, - совпадая, согласно некоторым календарям и традициям, с датой Сотворения мира, - из Германии в Святую землю отправилось огромное количество паломников, желавших оказаться в Иерусалиме в день Страшного Суда. Надо учитывать это, а также долгую историю паломничества и его духовное значение, чтобы понять, с каким энтузиазмом Европа в 1095 году откликнулась на призыв Папы Урбана II.

В ноябре 1095 года в Клермоне Урбан II не призывал ни к какому "крестовому походу": сам этот термин вошел и в латынь, и в народные языки Европы гораздо позже. Папа ограничился тем, что еще раз осудил кровавые столкновения внутри христианского мира, истощавшие его, и призвал военную аристократию (в первую очередь французскую) внять мольбам о помощи, которые доносились с Востока, где христианской церкви грозила опасность. Если обойтись без метафор, это означало призыв присоединиться к военной кампании, которую византийский император Алексей I Комнин собирался вести против сельджуков в Анатолии. Такие формы наемной военной службы в XI веке были широко распространены: викинги часто принимали предложения подобного рода, и их служба в Азии была весьма востребована, особенно после сокрушительного поражения при Манцикерте. У этих западноевропейских border fighters нередко сосуществовали противоречивые религиозные и политические взгляды, и порой доходило до того, что они выполняли функции своеобразных посредников между христианским и исламским миром, а также между различными культурами. Они, в конечном счете, не слишком отличались ни от наемников-авантюристов тогдашней Испании (самым знаменитым из которых был Сид Кампеадор), ни от византийских воинов из эпической поэмы "Дигенис Акрит", ни от богатырей из русских былин, которые сражались со степными язычниками, но знали и умели ценить их нравы и обычаи, ни от героя поэмы "Витязь в тигровой шкуре" - великого грузинского "рыцарского романа", созданного Шота Руставели, ни от самих тюркских гази1 в Малой Азии.

Европейская аристократия в 1095-1096 годах ответила на призыв Урбана II несколько неожиданным образом. О рыцарях, принявших участие в этой экспедиции, много и часто говорили как о deracines, искателях удачи, milites, которых феодальные правила преемственности дворянского рода лишили наследства и вынудили встать на путь приключений.

1 Гази - представители приграничных тюркских племен Малой Азии, активно боровшихся с христианами.

Похождения таких рыцарей впоследствии лягут в основу сложного механизма рыцарского романа, возвысившего и идеализировавшего подлинные и не всегда достойные формы, которые приобретали эти приключения, - в частности, наемную военную службу и крестовые походы. Однако в действительности те, кто стоял во главе нескольких тысяч воинов, отправившихся в Константинополь, а оттуда, по договоренности с василевсом, в Азию (и к которым присоединилось неустановленное, но, несомненно, очень большое количество простолюдинов, желающих добраться до Иерусалима), были отнюдь не отбросами аристократии того времени. Это были такие люди, как маркиз Прованский, которому принадлежали огромные территории на юге Франции; брат французского короля; герцог Нормандский (брат короля Англии); старший сын Гвискара; а также герцог Нижней Лотарингии и граф Фландрский - им принадлежала большая часть густонаселенной территории в низовьях крупных рек, которые, пересекая Францию и Германию, впадают в Северное море. Конечно, эти представители высшей аристократии по разным причинам испытывали большие трудности: либо из-за вражды с родственниками или неудобными сеньорами-соседями, либо оттого, что ранее в конфликте между Папой и Священной Римской империей стояли на стороне побежденных. Этой знати нужно было на несколько лет - а то и навсегда - переменить климат, обрести, как сказано в Апокалипсисе, "новое небо и новую землю", закрепить свою власть и богатство на новом месте. Таким образом, исход domini и milites способствовал, кроме всего прочего, рождению в Европе крупных феодальных монархий.

Эта толпа вооруженных воинов и почти беззащитных паломников получила название "крестоносцев" от креста, символа паломничества и покаяния, который вручил им Урбан II в Клермоне (и который был очевидным знаком отпущения грехов и особых прав, дарованных Папой). За два долгих года, после неслыханных трудностей и лишений, крестоносцы пересекли Анатолию и Сирию. В конце весны - начале лета 1099 года они дошли до Иерусалима и взяли город приступом 15 июля того же года: прорыв через городские стены был осуществлен в самом слабом их месте - в северо-восточной части. "Франки" - как называли европейцев византийцы, восточные христиане, евреи и мусульмане - наводнили город, уничтожая на своем пути почти всех мусульман и евреев. Если бы мусульманский наместник незадолго до начала осады не выслал из города православных христиан, которым не доверял, то их, вероятно, постигла бы та же участь, так как европейцы едва ли смогли бы их отличить от всех прочих. Затем в городе снова поселили ранее удаленных из него православных, а также христиан других конфессий - сирийцев и армян: мусульманам и евреям - по крайней мере, поначалу - жить в Иерусалиме запретили.

Из-за отсутствия достоверных данных часто возникал вопрос, не намеревались ли европейцы, завоевавшие Святой город, превратить его в некое церковное государство или подчинить его непосредственно Римской Церкви. В самом деле, почти сразу был избран римский патриарх (по прошествии сорока пяти лет после раскола между Западной и Восточной церквями было нецелесообразно полагаться на греческого патриарха), а военачальники после долгих споров решили выбрать себе короля - слабого здоровьем и недостаточно энергичного, чтобы стать подлинным правителем. Это был Гот-фрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии: однако он отказался (по собственному желанию или подсказке какого-то прелата) "носить золотой венец там, где Христос носил терновый". Поэтому он стал не королем, а просто "защитником Гроба Господня" (Advocatus Sancti Sepulchri), поверенным в мирских делах Иерусалимской Церкви, которая находилась при храме Гроба Господня. Однако после смерти Готфрида в 1100 году его брат Балдуин Булонский заставил присудить себе королевскую корону, хотя было совершенно не ясно, кто и чьей властью может избирать суверена. Так появилось Иерусалимское королевство, выборная монархия, иногда с чертами наследственной, где корона могла передаваться как по мужской, так и по женской линии.

Восемь королей успели сменить друг друга в Иерусалиме, прежде чем мусульмане оправились от потрясения, вызванного неожиданным нападением 1099 года, и снова перешли в наступление. Эмир Сирии и Египта Салах ад-Дин Йусуф ибн Аййуб

(Саладин западноевропейских хроник) в июле 1187 года одержал победу при Хаттине возле Тивериадского озера в Галилее, а в октябре того же года отнял у христиан Святой город. Иерусалимское королевство продолжало существовать и после этого, но теперь занимало лишь узкую прибрежную полосу, которая пока еще находилась под властью христиан. Королевский двор обосновался в Акре, красивом и хорошо укрепленном городе.

О королевстве крестоносцев в Иерусалиме и Акре и о некоторых княжествах крестоносцев в Испании много говорили как о своеобразном колониальном эксперименте. Но подлинная сила королевства была сосредоточена в "торговых колониях" крупных морских городов, в основном итальянских - Генуи, Венеции, Пизы. Между этими "колониями" часто разгоралась яростная вражда, которая кипела на континенте между "метрополиями", а иногда сами колонии становились причиной этой вражды. Прибрежные портовые города Сирии и Палестины (Бейрут, Тир, Акра, Хайфа, Кесария, Яффа, Ас-калон) имели большое значение: через них пролегали караванные пути, которые через Дамаск, Алеппо и Мосул связывали побережье Средиземного моря с континентальной Азией и Великим Шелковым путем. Проживавшие в этих городах итальянские купцы имели доступ к ценным восточным товарам и пряностям и могли регулировать их поставки на европейские рынки. Только в XIII-XIV веках были предприняты попытки проникновения в континентальную Азию, совпавшие с монгольской экспансией, после которой в Азии стали более благосклонно относиться к римским миссионерам.

Можно заключить, что относительно короткое существование королевства крестоносцев в Иерусалиме в XII-XIII веках (со столицей в Акре с 1187 по 1291 годы) было сильно осложнено присутствием в нем "сепаратистских" (по форме или по сути) элементов, которые мешали короне осуществлять свою власть. Это были синьории, наделенные широкими юридическими полномочиями; торговые колонии, которые управлялись как самые настоящие коммуны; наконец, рыцарские ордена, то есть религиозные организации с собственным уставом, в которых состояло определенное число рыцарей, давших обет защищать Святую землю и паломников: тамплиеры, госпитальеры св. Иоанна Иерусалимского, госпитальеры св. Марии, которых называли "тевтонцами", так как в этом ордене состояли только германцы. Постоянные разногласия между синьорами, коммунами и рыцарскими орденами стали одной из причин распада королевства. При этом нельзя забывать о том, что в Иерусалимском королевстве со временем развилась особая культура взаимопонимания и диалога с окружающей мусульманской средой; более того, только что прибывшие из Западной Европы воины и паломники нередко возмущались при виде этих poulains, "ублюдков", которые породнились с сирийскими и армянскими семействами, говорили по-арабски, по-армянски и по-гречески, а также одевались, питались и жили согласно местным обычаям. Те европейцы, которые понимали походы крестоносцев как беспощадную борьбу за веру, считали такое "колониальное" общество испорченным и почти ис-ламизированным. С другой стороны, "заморские франки", которые на протяжении двух веков периодически нуждались в помощи своих европейских собратьев и единоверцев, в свою очередь, считали тех неотесанными и опасными. Поэтому они, пока сохранялась такая возможность, старались заключать соглашения с сарацинами, а не пользоваться военной помощью, которую на основании папских указов предоставляли авантюристы, жаждавшие наживы, не слушавшие ни призывов к умеренности, ни советов местных христиан, основанных на богатом военном опыте.

Один арабо-сирийский писатель XII века, Усама ибн Мун-кид, эмир Шайзара, много путешествовал по Иерусалимскому королевству - выполняя дипломатические поручения или навещая многочисленных друзей. В своих воспоминаниях он, как очевидец, нарисовал яркую картину общества, где четко видна разница между теми, кто уже привык к восточным обычаям и прекрасно себя при этом чувствовал, и теми - воинами, купцами или паломниками - кто, напротив, попадал на Восток с намерением оставаться там ненадолго и не мог приспособиться к местным нравам и образу мыслей. Иными словами, Усама помогает нам правильно обозначить проблемы, которые сегодня мы бы обозначили как этноцентризм и конфликт культур. Например, он описывает свое посещение "священного двора" в Иерусалиме - Харам аш-Шарифа, который тогда был занят франками; при этом мусульманам - по крайней мере, достаточно уважаемым - не запрещалось посещать его и совершать там молитвы. Тамплиеры, которых эмир называет своими друзьями, занимали мечеть ал-Акса, ставшую частично церковью, частично местом их стоянки. Они позволили ему, как обычно, молиться согласно мусульманскому ритуалу в часовне, прилегающей к зданию, и принесли извинения, когда какой-то фанатик (видимо, только что прибывший из Европы) попытался помешать ему, требуя, чтобы тот молился по-христиански.

Тут мы, возможно, оказываемся у концептуальных основ "дела тамплиеров", имевшего огромное значение для западной культуры. Обвинения в симпатии к мусульманам и даже в сговоре с ними составляли часть тех сплетен и клеветнических измышлений, которые, особенно во второй половине XIII века, распространялись относительно тамплиеров. Во время процесса, возбужденного против них в 1307-1312 годах королем Франции Филиппом IV, всплыли "доказательства" их еретических убеждений - от намеков на приверженность исламу до манипуляций старой антигностической и антика-тарской тематикой. Даже идол "Бафомет", в поклонении которому тамплиеры обвинялись, носил имя, созвучное одной из многочисленных версий имени Пророка, существовавших в латыни и в развившихся из нее языках. Подобные доказательства были смешны и бессодержательны, но это не имело никакого значения, так как процесс явно имел политическую подоплеку. Более того, обвинения в ереси и симпатии к исламу, возможно, выдвигались с такой грубой прямолинейностью вполне сознательно: во-первых, чтобы угодить французскому общественному мнению (а в начале XIV века в таком городе, как Париж, уже можно было говорить об общественном мнении), а во-вторых, из желания дать понять Папе, что в вопросе о приговоре тамплиерам король не намерен уступать и обращать внимание на юридические тонкости, из-за чего любая попытка выступить в защиту рыцарей-храмовников или предложить посредничество будет обречена на поражение.

В любом случае, в XII-XIII веках одной из главных причин неудач многочисленных крестовых походов, которые последовали за первым, было то, что прибывающие из Европы крестоносцы обычно мало прислушивались к советам "заморских франков". Сегодня наблюдается тенденция не осуждать безоговорочно Иерусалимское королевство за его культурное бесплодие. Бесспорно, арабское знание доходило до Европы главным образом через испанские города, а сирийско-палестинское побережье (хотя и располагалось в непосредственной близости от Дамаска, города со знаменитыми интеллектуальными традициями) считалось в исламском мире скорее провинцией. И все же в скрипториях Иерусалима, Акры и Тира была проделана достойная уважения работа, которую ученые только недавно сумели как следует оценить. Еще одним крупным культурным центром стало возникшее в конце XII века Кипрское королевство, где правила династия Лузиньянов - тоже, впрочем, вынужденная приспосабливаться к постоянным конфликтам с коммунами италийских морских городов и конкурирующими орденами тамплиеров и госпитальеров.

Однако, принимая во внимание особое значение Иерусалима для христиан, его неповторимую символическую и духовную ценность, а также хорошее представление христиан о нем благодаря рассказам паломников, можно с уверенностью сказать: именно Святой город сыграл фундаментальную роль во взаимном познании Европы и ислама и в развитии контактов между ними, пусть и не всегда дружеских.

От Айюбидов до мамлюков

После смерти Саладина в 1193 году его огромная империя прекратила свое существование. Наследники великого эмира разделили ее между собой, следуя тем самым исторической константе Ближнего Востока, заключавшейся в соперничестве и напряженных отношениях между правителями Сирии (или Месопотамии) и Египта. Султаны айюбидской династии, наследники Саладина, поделили между собой эти две области: Иерусалим достался каирскому айюбиду, ал-Малику ал-Камилу, который, видимо, унаследовал и многие положительные качества Саладина. Мудрый, умеренный в политике, верный своему слову, он прославился как благодаря своей встрече с Франциском Ассизским, которая, похоже, состоялась на самом деле, хотя в западных источниках выглядит скорее легендой (правда, упоминания о ней встречаются и в мусульманских документах), так и благодаря перемирию, заключенному после переговоров с одним из его соседей и политико-дипломатических корреспондентов - германским императором Фридрихом II. Этот император встал во главе крестового похода, однако, будучи правителем Сицилии и южной Италии, был весьма заинтересован в дружеских отношениях с султаном; кроме того, он разделял некоторые его научные интересы.

В 1229 году султан заключил с Фридрихом II перемирие, которое на практике предусматривало следующее: оборонительные сооружения Святого города сносились, христианские святыни возвращались верующим во Христа, а мусульманские святые места, то есть Харам аш-Шариф, переходили к мусульманам. Решение идеальное благодаря своей справедливости: к нему в 1240-1241 годах еще раз обратится брат английского короля Ричард Корнуолльский, которого можно назвать "мирным крестоносцем".

Слабой стороной этого решения, позже названного образцом дипломатической мудрости, была неустойчивость сложившейся таким образом ситуации. Ведь она предполагала нерушимость дипломатических отношений между христианскими правителями, заинтересованными в Святой земле, и айюбид-скими султанами Каира; однако сами христианские правители не слишком ладили друг с другом, а внешние события - например, монгольская экспансия по всей Евразии - еще более усложняли общую картину. Поэтому некоторые сочли целесообразным заключить союз с айюбидами Дамаска, что изменило расстановку политических сил и вынудило каирского правителя к ответным мерам. Одной из этих мер стала вербовка примерно десяти тысяч среднеазиатских наемников из Хорезма - территории в нижнем течении Амударьи, на границе современных Узбекистана и Туркмении. Именно они в июле 1244 года напали на Иерусалим и разграбили его: нападение сопровождалось резней и надругательством над святынями.

Надо сказать, что в Иерусалиме - как утверждают мусульманские источники, при содействии Саладина - уже давно сложилась крупная еврейская община. Она состояла по большей части из семей, бежавших из Франции и Англии, где уже намечалась тенденция к притеснениям и преследованиям евреев и где в их адрес неоднократно звучали обвинения в осквернении освященных облаток и ритуальных детоубийствах. В тот же период и по схожим причинам многие евреи, в первую очередь из Франции, бежали в мусульманскую Испанию. Иерусалим во времена крестовых походов посещали знаменитые евреи, как, например, великий Маймонид и Вениамин бен Иона Тудельский; в эпоху айюбидов видную роль в культурной жизни евреев Иерусалима играл еще один выходец из Испании - Моше бен Нахман, известный как Нахманид.

Хорезмское осквернение 1244 года стало для короля Франции Людовика IX одним из предлогов для немедленного снаряжения крестового похода против айюбидского Египта - похода, который давно был в его планах. Во время него король попал в плен. В 1249 году, будучи в плену, он стал свидетелем дворцового переворота: в Каире пала династия султанов - потомков Саладина, и на их место встали новые правители. Это были гвардейцы - рабы азиатско-кавказского происхождения (турки, курды, черкесы, татары), которых называли "мамлюками" (от арабского мамлук - "находящийся во владении", "раб").

В Иерусалиме, власть над которым мамлюки твердо удерживали, они первоначально установили военное правление. Используя противоречия и споры в лагере крестоносцев (в первую очередь между венецианцами, пизанцами и генуэзцами, а также тамплиерами и госпитальерами), мамлюки в 1260 году разгромили коалицию монголов и крестоносцев и развернули военную кампанию по уничтожению последних "франкских" гарнизонов в Сирии и Палестине, оставшихся только в нескольких прибрежных городах или замках, занятых рыцарскими орденами. Преуспев в своих намерениях к концу века (последняя цитадель крестоносцев, Акра, пала в 1291 году), мамлюки принялись с такой же систематичностью разрушать портовые сооружения, разорять сельскохозяйственные угодья, делать все для того, чтобы караванные пути переместились в другие области. За несколько десятилетий цветущие земли превратились в пустыню.

Дело было не в небрежности и не в дурном правлении, а в сознательном политическом выборе. Мамлюки прекрасно знали, что Иерусалим интересует христиан по политическим и религиозным мотивам; однако им также было известно, что уже два века он интересует их и в торгово-экономическом плане, что служит оправданием для крестовых походов. Таким образом, если бы удалось снизить экономическую и торговую привлекательность этой территории, идея крестовых походов потеряла бы многих сторонников. Кроме того, господствуя над Египтом и, следовательно, регулируя оборот товаров, которые по Красному морю и Нилу доходили до нильской дельты и портовых городов - Александрии и Дамиетты, мамлюки видели в прибрежных городах Сирии и Палестины своих конкурентов. Если бы их значение удалось свести на нет, торговый оборот на Ниле сильно вырос бы. Таким образом, руководствуясь тактико-стратегическими и одновременно торгово-экономическими соображениями, мамлюки стали виновниками общего, в том числе демографического, упадка, который наступил на территории Сирии и Палестины и продолжается до сих пор: только в последние десятилетия были предприняты инициативы, способные в корне изменить ситуацию.

Что же касается Иерусалима, то рабы-правители оказались ревностными защитниками ислама, но при этом старались уважать права евреев и христиан и корректно вели себя по отношению к паломникам. В XIII-XVI веках туда прибывало так много паломников, что Венеция даже сочла возможным организовать "регулярные рейсы" по морю: паломничество обогащало султанскую казну и кошельки мусульманских купцов. Мамлюки также содействовали благоустройству города, укрепив его стены, обновив территорию Харам аш-Ша-рифа и построив множество духовных школ - медресе.

Однако мамлюки пользовались любым случаем настроить друг против друга подвластные им общины, чтобы удобней было управлять ими. Из уважения к истине нужно сказать, что они делали это всегда умеренно, но все же, например, покровительствовали христианам в ущерб евреям. Особенно благоволили они к францисканцам, пользовавшимся поддержкой правителей Неаполя из Анжуйской династии: те видели в каирских султанах добрых соседей. В 1309 году султан официально отдал францисканцам собор Гроба Господня, храмы на Сионской горе и в Вифлееме. Позже, в 1333 году, король Сицилии Роберт приобрел у султана права на дом, расположенный сразу за южными стенами города, в котором, по преданию, происходила Тайная Вечеря. В 1342 году он передал это здание францисканскому ордену: это положило начало францисканской страже в Святой земле (приор францисканского монастыря на Сионе впоследствии сделается "Стражем Святой земли"); кроме того, благодаря этому зал Тайной Вечери приобрел те красивые готические формы, которыми можно любоваться до сих пор. Но правители-мамлюки тем не менее ревностно применяли исламский закон, запрещающий восстанавливать обветшавшие культовые здания немусульманских общин. Именно поэтому многие христианские церкви представали перед паломниками и странниками в довольно плачевном состоянии: в XIX веке это приводило в восторг романтиков, но в XVI-XIX веках придавало пейзажу печальный дух заброшенности, который чувствуется во многих описаниях и рисунках того периода.

Однако в течение XV века управление мамлюков становилось все хуже и хуже - в том числе по внутриполитическим причинам. Дневники европейских паломников, посещавших Святую землю с середины XIV до начала XVI века, дают представление о том, как Иерусалим постепенно приходил в упадок: власть становилась все более бездеятельной и продажной, население сокращалось и беднело, почти не принимались меры против стихийных бедствий - засухи, болезней, землетрясений. Подсчитано, что население города, которое в середине XIII века равнялось почти пятидесяти тысячам, за два с половиной века сократилось до десяти тысяч.

Gesta Dei per Francos1

До сих пор мы старались редко пользоваться термином "крестовый поход" и почти всегда пытались не сопровождать его привычным порядковым номером. Латинское слово cruciata - несомненно, обратный перевод из разговорных языков - стало использоваться гораздо позже: применять его к событиям, случившимся до XIII-XIV веков, было бы анахронизмом, хотя и узаконенным историографическими традициями. В самом деле, письменные свидетельства первого крестового похода упоминают о "крестоносцах" (cruce signati), однако предпочитают более точные и при этом всеобъемлющие термины - такие, как "паломники" (peregrini). Документы стремились подчеркнуть, что каждая из этих многочисленных военных экспедиций, которые следовали друг за другом до XIII века и далее (а замышлялись они вплоть до конца XVIII века), была освящена папским указом, где целью похода объявлялась помощь христианской Святой земле, ее новое обретение или нечто в этом духе, хотя подлинная цель была совсем иной. Поэтому обычно использовались такие термины, как "военная экспедиция" (iter), "Иерусалимский путь" (via Hierosolymitana) или "паломничество" (peregrinatio), за которыми затем последовали "помощь" (auxilium или succur-sus), что подчеркивало срочность и оборонительный характер

1 "Деяния Господа через франков" (лат.).

КОНТАКТЫ И КОНФЛИКТЫ В XII-XIII ВЕКАХ

похода, и, наконец, "переход" (passagium) - термин, говорящий прежде всего о путешествии по. морю, необходимому, чтобы попасть в Святую землю: этот термин из-за своего ярко выраженного символического характера имел большой успех и остался в некоторых развившихся из латыни языках.

Passagium, в свою очередь, мог быть "частным" (parti-culare), если организовывался и осуществлялся по инициативе отдельных лиц или групп с какими-либо частными целями, которые, тем не менее, должны были соответствовать великой цели освобождения Иерусалима - или же "общим" (generale, universale), если он был санкционирован папской властью и считался долгом всех христиан, которые были обязаны откликнуться на папский призыв своим непосредственным военным участием или различными формами имущественного вклада (это могли быть десятины, сборы, денежные пожертвования в виде покаяния или завещания). С середины XIII века такие знатоки канонического права, как Генрих Суз-ский (более известный как "остийский кардинал") или Си-нибальдо Фьески (будущий Папа Иннокентий IV), пустили в обращение выражения crux transmarina и crux cismarina. С помощью этих терминов различались соответственно те кампании, которые были направлены на завоевание Святой земли или, так или иначе, против мусульман и язычников (сюда относятся также крестовые походы в Испании и на северо-востоке Европы против славян и балтов), и те, которые предпринимались против еретиков: типичные примеры последних - крестовый поход против альбигойцев в начале XIII века или против гуситов в XV веке. Позднее аналогичные походы предпринимались против политических врагов Папы (Гогенштау-фенов и арагонцев в XIII веке, италийских гибеллинов веком позже) или даже против тех сил, которые считались асоциальными и опасными для всего христианства (как, например, штединги - фризские крестьяне, взбунтовавшиеся против архиепископства Бременского, и против которых Папа Григорий IX в 1233 году выпустил буллу "Глас в Раме [слышен]" ("Vox in Rama"). Ранее, в XII веке, крестовые походы были инициативой европейских правителей; однако позднее, когда папы, начиная с Иннокентия III, взяли руководство этими

походами на себя и присвоили исключительное право объявлять их (в том числе и потому, что крестоносцам обычно предоставлялось полное отпущение грехов), ситуация коренным образом изменилась. Крестовые походы стали невиданным ранее средством юридического, военного и финансового давления на весь христианский мир. Особенно эффективной в этом смысле была доктрина обета: с одной стороны, она предусматривала отлучение от церкви (с последствиями, равными "гражданской смерти") для тех, кто, однажды принеся торжественное обещание участия в крестовом походе, откладывал бы его исполнение или уклонялся бы от него; с другой - допускала, что непосредственное участие в крестовом походе может быть заменено определенным денежным пожертвованием или участием в другой экспедиции, равноценной с канонической точки зрения. Со временем в языке канонического права закрепились выражения causa crucis, negotium crucis ("крестовое дело").

Такая юридическая практика положила начало многочисленным злоупотреблениям. Кроме того, проповедь крестовых походов, которой с XIII века занимались в основном нищенствующие монашеские ордена, велась несдержанно и вызывающе. В связи с этим то и дело раздавались голоса раздражения, протеста, даже возмущенного отказа. Нужно, однако, заметить, что протестующие, за довольно редким исключением, не отвергали крестовый поход как войну с неверными. Они скорее порицали тот факт, что первоначальная, подлинная цель похода - защита или обретение Гроба Господня - слишком часто отодвигалась на второй план и подменялась другими, более выгодными для папской курии с политической или экономической точки зрения. В любом случае, нельзя интерпретировать крестовые походы только как религиозные войны. Ни один теолог, ни один знаток канонического права никогда не утверждал, что конечной целью крестовых походов было обращение неверных или что уничтожение неверных законно уже только потому, что они являются таковыми.

В общем, можно сказать, что все многочисленные крестовые походы - это один и тот же крестовый поход. Его можно понять только через его внутреннюю динамику; он подчиняется строгой и последовательной логике, но распадается на множество отдельных случаев, которые феноменологически отличаются друг от друга. Он меняется в зависимости от каждой конкретной цели, от времени и от исторического контекста. Это переменчивая реальность: юридический и политический инструмент, вдохновляющая идея, неисчерпаемый источник метафор, миф, бесконечный объект апологий, обвинений, споров и недоразумений, способный предстать перед нами в разных обличьях и подверженный неожиданным пересмотрам.

Испанцы тоже присутствовали в Клермоне в ноябре 1095 года, однако Папа с самого начала отговаривал их думать о Востоке. "Языческая опасность" подстерегала в их собственном доме. После поражения при Саллаке в 1086 году кастильский король принял меры, чтобы его мольбы о помощи были услышаны в Риме. В 1089 году Урбан II предоставил тем, кто участвовал в восстановлении Таррагоны и строительстве там укреплений для защиты города от испанских мусульман, такое же отпущение грехов, которое давалось иерусалимским паломникам. Позднее это было подтверждено одним из канонов первого Латеранского собора 1123 года. Возможно, сам Папа был удивлен тем энтузиазмом, с которым был подхвачен его клермонский призыв, и обеспокоен тем, что на Восток отправляется слишком много его сторонников: ведь его борьба с императором Генрихом IV еще не была завершена. Следующие три года Папа с помощью издания булл и посылки своих доверенных легатов пытался регулировать поток тех, кто отправлялся на Восток. Он всячески поощрял и даже санкционировал морские экспедиции, предпринимаемые городами Тирренского моря, но строго ограничивал (не знаем, успешно ли) участие в походах тех, чей отъезд мог иметь дестабилизирующие последствия для общества. Например, он резко выступал против отъезда монахов или семейных людей, предписывая им советоваться соответственно с аббатами и своими супругами, а также не рекомендовал отправляться в подобные походы престарелым или увечным. Он прекрасно понимал, что участники военного iter, к которому он призывал, постепенно сливались с многочисленными потоками паломников, присоединившимися к военным колоннам

4 Ф. Кардини

в 1096-1097 годах. С другой стороны, здесь наблюдался хорошо известный и привычный феномен: в XI веке паломников часто сопровождали, хотя бы на каком-то отрезке пути, вооруженные воины. Однако теперь во всем этом присутствовал некий новый элемент, вызывавший тревогу. Резня, которую паломники устроили среди евреев рейнских и дунайских городов в 1095 году, показывала, что хилиастические настроения толпы порой вели к очень опасным ситуациям; но это свидетельствовало также о том, что великое паломничество теперь стало инструментом для реализации различных потребностей и стремлений, связанных с социальной нестабильностью и религиозным брожением в те трудные годы. В общем, сколько бы мы ни старались определить "происхождение" и "корни" крестовых походов, нужно признать, что вызвавшие их обстоятельства и целый ряд близких и далеких причин, которые совпали необыкновенным образом, представляют собой совершенно уникальное явление.

С другой стороны, известия об экспедиции, которые в 1097-1098 годах приходили из Малой Азии, были такими неопределенными и противоречивыми, что лишь на соборе в Бари в октябре 1098 года Папа, кажется, получил более или менее ясное представление о том, что происходит на азиатском побережье. Одним из главных участников крестового похода был скандинавский герцог, обосновавшийся в Италии, Боэмунд Тарентский (д'Альтавилла), старший сын Гвискара и племянник Рожера, который, впрочем, не любил его и нисколько ему не доверял. Рожер, возможно, был доволен тем, что племянник целиком погрузился в запутанные малоазиатские и сирийские дела, но при этом ничуть не собирался помогать ему и всем остальным, кто своими действиями мог испортить его добрые отношения с властителями Северной Африки. Рожер хотел спокойно завершить завоевание Сицилии и поэтому отклонил предложение участвовать в коалиции, которая в 1087 году напала на ал-Махдию. Взятие этого города принесло бы Рожеру, хозяину сицилийских портов, господство на том пространстве, где проходили все торговые пути, связывающие Восточное Средиземноморье с Западным. Однако он прекрасно понимал, что не выдержит такого бремени: подобное приобретение заставило бы объединиться против него альморавидов, зиритов и Фатимидов. По той же причине, какова бы ни была воля Папы, который, кстати, ранее благословил его сицилийскую кампанию, Рожер не собирался компрометировать себя участием в Iter Hierosolymitanum. Знаменитый арабский историк Ибн ал-Асир, живший на рубеже XII и XIII веков, сообщает нам о том, что французские военачальники обратились к Рожеру с просьбой предоставить свои порты для кампании, целью которой было завоевание Северной Африки. Однако Рожер не хотел портить добрососедских отношений с эмирами Туниса и поэтому посоветовал воинственным единоверцам обратить свои взоры на Сирию. Поскольку арабский историк писал это спустя целый век после упомянутых событий, он истолковал этиологию крестового похода совершенно неожиданным и спорным образом: по его мнению, франки изначально собирались захватить Африку, используя сицилийские порты, и только совет Рожера "перевел" их воинственные намерения на Иерусалим. В остальном, однако, позиция, занятая завоевателем Сицилии, выявлена Ибн ал-Асиром с большой проницательностью.

Собор в Труа 1128 года фактически открыл дорогу созданию духовно-рыцарских орденов: то, что ранее было обычным братством (fraternitas) рыцарей вокруг "Храма Соломона", которое имело целью помогать паломникам и защищать их, превращалось в воинство (militia), которое подчинялось духовному уставу. Папы предоставляли такие же отпущения грехов, какие дал Урбан II в 1095 году, тем, кто выражал готовность поддержать королевство крестоносцев в Сирии, кто сражался в Испании и кто боролся с врагами Римского папского престола за свободу церкви (pro libertate Ecclesiae). Подобное решение, в частности, было принято на Пизанском соборе 1135 года, в разгар борьбы Святого престола с Рожером II Сицилийским.

Статья XXIII из "Постановления" ("Decretum") Грациана, опубликованного примерно в 1140 году, имела целью урегулировать войну против мусульман с юридической точки зрения. Пять-шесть лет спустя, в 1145-1146 годах, две разные редакции энциклики Папы Евгения III "Столькие предшественники" ("Quantum praedecessores"), резюмируя все папские постановления относительно борьбы с неверными, начиная с указов Папы Александра II по поводу осады Барбастро, заложили основу систематизации правовых оснований крестовых походов. Двумя годами позже в новой энциклике "Божественное вознаграждение" ("Divina dispensatione") Папа говорил о крестовых походах не только в Святой земле, но и в Испании (после того, как в 1118-1126 годах Альфонс I Арагонский по прозванию "Воинственный" дошел от Сарагосы до Малаги), и на севере Европы против язычников-вендов. Экспедиция в Сирию оказалась гибельной, походы против славян - малорезультативными, зато в Испании крестоносцы - среди которых были также генуэзские и пизанские моряки - сумели захватить Альмерию и Тортосу. Альмерия снова попала в руки мавров в 1157 году, когда ал-Андалус после падения альморавидов уже десять лет находился под властью альмохадов (ал-муваххидун - "поборники единого Бога") - нового религиозного движения, проповедовавшего строгое соблюдение исламских норм, которое активизировалось на всей территории Магриба.

Духовно-рыцарские ордена тем временем не только укрепились на Пиренейском полуострове, но и дали импульс (как в Германии или Ливонии) возникновению местных орденов, организованных преимущественно по образцу ордена тамплиеров. Тамплиеры и госпитальеры св. Иоанна были ведущей силой в Арагоне; иначе обстояли дела в Кастилии, Леоне и Португалии. В 1157 году тамплиеры заявили королю Санчо III Кастильскому о своем отказе защищать крепость Калатрава. Тогда охрана крепости была поручена некоему "братству" (fraterni-tas), состоявшему из добровольцев, которые позже были приняты в ряды цистерцианцев: так образовался орден Калатрава, за которым последовали Компостела и Алькантара. Под влиянием различных обстоятельств возникали и другие местные ордена, но затем они поглощались орденами более крупными.

Победы на Западе, поражения на Востоке

Так или иначе, во второй половине XII века наблюдалось определенное отступление христианского мира перед исламом. На Пиренейском полуострове Реконкиста была парализована после прихода к власти альмохадов, а в Сирии возвышение

Саладина не благоприятствовало новым крестовым походам, особенно после неудачи великой экспедиции 1189-1193 годов, которую возглавляли император Фридрих I (погибший в этом предприятии), французский король Филипп II Август и английский король Ричард Львиное Сердце. Провал кампании, во главе которой стояли первые монархи Западной Европы, вызвал неоднозначную реакцию. Во-первых, громче зазвучали голоса тех, кто утверждал, что крестовый поход никогда не завершится победой, если не будет сопровождаться полным очищением христиан от своих грехов. Во-вторых, это побудило Лотарио ди Сеньи, ставшего Папой Иннокентием III (1198-1216), прямо закрепить право понтификов управлять крестоносным движением; военное командование, разумеется, перепоручалось другим лицам.

Однако именно в связи с крестовыми походами внутри "христианского общества" (corpus christianorum) впервые начали вызревать ферменты уже ясно обозначившегося национального самосознания - немецкого, французского, кастиль-ско-арагонского, - которые начинали влиять на политику так называемых "феодальных монархий". Во время третьего крестового похода потребность сохранять национальные различия была уже настолько сильной, что рыцари, хоть и объединенные общим делом и обетом, все же носили (следуя нововведению, возникшему во время похода на вендов) кресты различных цветов: французы - красные, англичане - белые, фламандцы - зеленые. Соперничество французского короля Филиппа и Ричарда Львиное Сердце у стен Акры в 1191 году положило начало спору, которому было суждено продолжаться много веков.

Но результаты крестового похода - бывшего главным пунктом программы Папы Иннокентия III - не соответствовали ожиданиям понтифика. Экспедиция, о которой было объявлено в 1202 году, завершилась спустя два года завоеванием Константинополя крестоносцами и венецианцами, а также распадом Византийской империи; походы против племен, обитавших на берегах Балтики, и против альбигойцев в южной Франции, хотя и узаконенные Папой, привели к последствиям, которые не слишком его устраивали. По-прежнему неясным остается такой эпизод, как "крестовый поход детей" в 1212 году, который принес выгоду разве что средиземноморским работорговцам. Только в Испании борьба против альмохадов дала положительные результаты.

16 июля 1195 года альмохадский халиф Абу Йусуф Йакуб ал-Мансур в крупном сражении при Аларкосе разбил войско кастильского короля Альфонса VII. Прошло всего восемь лет после поражения при Гаттине и взятия мусульманами Иерусалима: христианский мир почувствовал, что он зажат в тиски. Несомненно, ощущение неотвратимой опасности сыграло свою роль в избрании Папой такого деятеля, как Лотарио ди Се-ньи, который со всей решительностью высказывался за возобновление крестовых походов. Аквитанцы, ранее давшие обет присоединиться к походу в Святую землю, получили право исполнить его, действуя против мусульман Испании. Взятие альмохадами крепости Сальватьерра в 1210 году побудило Папу к объявлению нового похода. Кампания, в которой приняли участие короли Альфонс Кастильский и Педро Арагонский, - к ним позже присоединился Санчо Наваррский и еще много испанских, португальских и южнофранцузских рыцарей - увенчалась 17 июля 1212 года крупной победой при Лас-На-вас-де-Толоса, между Кастилией и Андалузией.

В истории встречается немало примеров сосуществования разнонаправленных тенденций, и не только в отношениях Европы и исламского мира. В XIII веке параллельно шли два противоположных процесса: на Востоке - медленная агония того, что осталось от Иерусалимского королевства, в котором велась ожесточенная борьба за трон между феодальными сеньориями, торговыми общинами и рыцарскими орденами; на Западе - Реконкиста, делавшая новые успехи.

Теперь намерения вернуть Иерусалим силой оружия постепенно отходили на второй план, тем более что захват города мусульманами не стал препятствием для паломничества христиан. Крестовые походы 1217-1221 и 1248-1254 годов (первый из двух походов, которые возглавлял Людовик IX, король Франции) были направлены против портовых городов Нила. Людовик IX (Святой) в апреле 1250 года был взят мусульманами в плен; после освобождения он целых четыре года провел на сирийско-палестинском побережье, руководя воестановлением фортификационных сооружений того, что оставалось от государства крестоносцев, и пытаясь посредничать между враждующими силами, которые определяли жизнь этого угасающего осколка Европы.

Между тем были испробованы и многие другие альтернативы. В 1228-1229 годах император Фридрих II по условиям перемирия с египетским султаном получил Иерусалим, лишенный укреплений и неспособный к защите. Позже, в сороковых-девяностых годах XIII века, были сильные надежды на помощь "татар" (монголов), которые завоевали большую часть центральной и западной Азии вплоть до юга России и Персии. Между тем неотвратимо наступали времена жесткого пересмотра всей политической ситуации на Ближнем Востоке. В 1244 году хорезмские кочевники вошли в Иерусалим, неукрепленный согласно договору между германским императором и египетским султаном: они изгнали оттуда около шести тысяч христиан и истребили около двух тысяч в жестоком побоище, какие случались не часто. В 1250 году мамлюки - рабы-воины, гвардейцы египетских султанов-айюбидов - свергли своих хозяев и заняли их место, поклявшись мстить тем крестоносцам, которые предпочитали существовавший ранее порядок. Наконец, в 1258 году монголы под предводительством Хулагу-хана захватили Багдад и убили последнего халифа-аббасида. За несколько лет равновесие сил на Востоке было полностью нарушено.

В 1274 году Папа Григорий X, который много лет провел в Святой земле в качестве папского легата, на Втором Лионском соборе высказал просьбу посылать ему обстоятельные предложения по организации нового, эффективного крестового похода. Так появилась богатая и во многих смыслах интересная литература "о новом обретении Святой Земли" (de recuperatione Terrae Sanctae), содержащая массу сведений в области стратегии, тактики, географии, логистики, экономики и финансов. Авторами этих порой весьма многословных трактатов порой были знаменитые в истории личности - например, великий магистр тамплиеров Жак де Моле, известный адвокат Филиппа IV Пьер Дюбуа, генуэзский флотоводец Бенедетто Дзаккариа, венецианец Марино Санудо Тор-селло. В этих трудах предлагалось множество выходов из тупика, в который зашло дело крестоносцев: осада портов на

Ниле, которая вынудила бы султанов-мамлюков, правителей Иерусалима, уступить Святой город в обмен на снятие блокады; объединение рыцарских орденов; предложения переустроить систему финансирования будущих экспедиций. Но все это не помешало египетским султанам-мамлюкам за несколько лет ликвидировать остатки "франкских" гарнизонов в Святой земле. Последняя крепость - Акра - пала, как известно, в 1291 году.

Святой год, провозглашенный Бонифацием VIII, имел многообразную тематику, но в том числе подразумевал частичную замену паломничества в Иерусалим с соответствующим отпущением грехов (эта практика оставалась неизменной) на паломничество в Рим: то есть замену гроба Спасителя на могилу апостола. Именно в этот Святой 1300-й год, в то время как паломничество в Рим достигло своего пика, распространилось ложное известие о том, что монголы, придя из Персии, завоевали Иерусалим и собираются вернуть его христианам. На некоторое время Европа поверила в этот мираж. Затем произошло уничтожение ордена тамплиеров в ходе известных, но при этом довольно загадочных событий 1307- 1312 годов: оно имело эпохальное значение, которое выходило за рамки сиюминутных обстоятельств. После падения Акры орден изжил себя: он не сумел приспособиться к новым обстоятельствам - в отличие от ордена св. Иоанна, который закрепился на Родосе и продолжал активно действовать в новых условиях. Даже если отвлечься от причин, которые побудили французского короля начать репрессии против тамплиеров, а папскую курию - поддержать эти репрессии, орден казался пережившим свое время - не считая, разумеется, Пиренейского полуострова, где тамплиеры по-прежнему играли важную роль в Арагоне и в Португалии и где "упразднение" ордена было скорее юридической фикцией.

С другой стороны, ситуация в Испании вообще выглядела по-особому. После Лас-Навас-де-Толоса понтифики, казалось, поддержали королей Кастилии и Арагона, склонных рассматривать Реконкисту как сугубо испанское дело. Но и Иннокентий III, и Гонорий III давали понять, что события в Испании не должны отвлекать силы от Востока. В самом деле, казалось, что ситуация на Пиренейском полуострове постепенно налаживается, в то время как на другом конце Средиземного моря все определеннее происходило обратное. Тем не менее рыцари из южной Франции продолжали активно принимать участие в иберийских делах, а крестоносцы, отправлявшиеся в Сирию по морю из Англии, Голландии или земель нижнего Рейна, часто делали остановку у португальских берегов, чтобы помочь в захвате какой-нибудь сарацинской прибрежной крепости. Кроме того, во второй четверти XIII века наступил кризис власти альмохадов: из Африки на Пиренейский полуостров больше не приходила военная помощь, и этим пользовались как кастильцы, так и арагонцы. Альмохадский халиф ал-Мамун (1227-1232) даже нуждался в косвенной поддержке кастильского короля, чтобы подчинить себе мелкие эмираты, еще остававшиеся в ал-Андалусе, и боевая готовность его войск в немалой мере зависела от христианских наемников, доля которых была высока.

При постоянной помощи испанских рыцарских орденов и поддержке предоставленных Папой индульгенций король Хайме I Арагонский в результате двухлетней кампании - с 1229 по 1231 год - завоевал Майорку, а в 1232-1253 годах - Валенсию. Со своей стороны Фердинанд III Кастильский (который, как и Людовик IX, будет впоследствии причислен к лику святых) в период с 1230 по 1248 год занял один за другим Бадахос, Херес, Кордову и, наконец, Севилью. Эти завоевания снискали ему огромную славу: он был единственным христианским триумфатором в мире, где мусульмане и монголы, казалось, неизменно одерживали победу. Но тот факт, что Папа разрешил и даже благословил в 1246 году крестовый поход, который затем привел к взятию Севильи, одного из самых крупных городов того времени (несмотря на то, что именно тогда Людовик IX бросил все силы на подготовку великой экспедиции в Египет и Святую землю), еще раз говорит о том, что хотя Пиренейский полуостров и оставался "западным крылом" христианского фронта, испанский крестовый поход при этом был внутренним делом испанцев. Это мнение утвердилось до такой степени, что св. Фердинанд смог финансировать свой поход за счет "tercias reales" - то есть трети от десятины, которую собирала кастильская церковь.

К середине века Португалия тоже освободилась от мусульманского владычества: казалось, что установилось новое равновесие сил. Марокко находилось в руках новой династии Меринидов, которая в 1269 году захватила Марракеш; султан Меринидов Абу Йусуф поспешил по мере возможности усилить те гарнизоны, которые еще оставались в ал-Андалусе. У кастильцев даже возникали мысли устроить крестовый поход на Магриб. Но Альфонс X (1252-1284), сменивший на кастильском троне своего отца Фердинанда, предпочел закрепить свои континентальные завоевания, изгнав мусульман из Мурсии и оставив временно в их руках последний крупный город ал-Андалуса - Гранаду. За изменением границы между христианской и мусульманской частями Испании по-прежнему трудно проследить: в 1271-1273 годах многие христианские феодалы этой территории предпочли стать вассалами магрибского султана, а не Альфонса X. С другой стороны, великие эмиры Гранады из династии Насридов не желали покоряться меринидскому султану, который давал понять, что является их единственной опорой в борьбе с христианами. Более того, в 1279 году эмир Абдаллах Мехмед II заключил с Генуэзской республикой торговое соглашение, очень выгодное для генуэзцев, которые смогли основать в Гранаде свою колонию. Это говорило о том, что эмир, решительно настроенный играть независимую роль на международной арене, умел хорошо приспосабливаться к обстоятельствам.

Теперь, когда ал-Андалус был окружен Кастилией, ара-гонцы тоже почувствовали себя свободнее. Они стали меньше интересоваться испанским крестоносным делом и принимали участие в походах против мусульман лишь тогда, когда инициатива исходила от других - например, от правителей южной Франции, с которой Арагон традиционно связывали тесные отношения. Именно поэтому Хайме I Арагонский, хоть и с большой осторожностью, принял непосредственное участие в подготовке второго крестового похода Людовика IX. 1 сентября 1269 года он отплыл из Барселоны, но из-за бури ему пришлось вернуться. В декабре скромный арагонский контингент появился в Акре, но вскоре вернулся обратно, ничем себя особенно не проявив.

Англичане тоже обещали оказать поддержку французскому королю, однако отправление их войск задерживалось. Людовик поднял якоря 2 июля 1270 года, приняв решение - по причинам, которые до сих пор неясны - сделать остановку в Тунисе и только потом следовать дальше, в Святую землю. Было ли это каким-то образом связано с африканской политикой его брата Карла Анжуйского, короля Сицилии? Так или иначе, 25 августа 1270 года Людовик умер - вероятно, от тифа - на тунисском берегу, у развалин древнего Карфагена. Его брат Карл, прибывший в лагерь крестоносцев как раз в этот день, отдал приказ о возвращении их на родину. Незадолго до этого в Африку прибыл также Эдуард, сын английского короля Генриха III: поначалу он согласился отступить на Сицилию, но в апреле 1271 года возобновил свой путь к Святой земле и высадился в Акре в начале мая. Он провел за морем чуть больше года - ив сентябре 1272 года, разочарованный и больной, был вынужден вернуться. Эдуард был последним из видных европейских монархов, которые вели крестоносцев на берега Леванта. С тех пор, несмотря на усиленные призывы Пап Григория X и Николая IV к крестовым походам, остатки государства крестоносцев были по сути дела предоставлены своей судьбе, которая окончательно определилась в 1291 году.

Amors de terra londhana1

В начале XII века клирик Фульхерий Шартрский, историк первого крестового похода, сложил восторженный и страстный гимн той роскоши и радости жизни, которую смогли обрести новые завоеватели Палестины, придя туда из неприветливых европейских широт. Кажется, что ему удалось выразить чувства колонистов всех времен, которые вдали от своей родины, за морями и горами, сумели найти - хотя и немногие - счастье и богатство. У Фульхерия мы также встречаем едва ли не случайно оброненные вещие слова "Восток" и "Запад", причем "Восток" - это не просто земля, которую нужно покорить, а объект любви, стремлений и мечтаний.

Любовь к далекой земле (прованс).

Что же принесли крестовые походы Европе? Господин Вольтер ответил: проказу. Каковы были главные плоды крестовых походов? По мнению Жака Ле Гоффа - абрикосы.

В обоих остроумных ответах есть доля истины. Они, однако, вырывают крестовые походы как военно-политическое (и, возможно, "колониальное") явление из исторического контекста. А этим контекстом было экономическое и культурное сближение Европы и ислама, укрепление взаимоотношений, которое в XIII веке даст толчок экономическому, финансовому, технологическому, научному и интеллектуальному прогрессу, так что это столетие станет одним из наиболее просвещенных и благополучных в истории средиземноморских областей Европы.

Среди положительных результатов, достигнутых благодаря целому ряду событий, в которых крестовые походы являлись военным аспектом, тесно связанным (как это было видно в связи с паломничеством) с аспектами социальными и религиозными, нужно назвать постепенное открытие западноевропейскими христианами другой реальности.

Было ли это открытие взаимным? Следует предположить, что христианство и ислам на пути познания друг друга шли далеко не вровень. Еще сам Пророк встречался с христианскими отшельниками, и первые мусульмане - за исключением бедуинских племен, отошедших от первоначального языческого синкретизма - были по большей части обратившимися в ислам христианами. Многочисленные процветающие христианские церкви Востока были очень хорошо известны мусульманам; в свою очередь, восточные христиане довольно быстро показали, что имеют неплохое представление о таком новом религиозном феномене, как ислам. Положение дел изменилось, когда высокопоставленные священники, монахи и ученые греческой Церкви стали получать сведения об исламе из вторых рук, главным образом через сирийские источники, и поэтому, возможно, в течение многих десятилетий недооценивали проблему возникновения новой религии, считая ее своеобразной формой варварства, не достойной особого внимания. Мусульмане же, хотя и знали или, во всяком случае, были наслышаны о румий (византийцах), не испытывали боль

1 Gregorii PP. VII Registrum, 1. Ill, ер. CL, ed. E. Gaspar, M.G.H., Epistolae selectae, pp. 287-288. - Прим. авт.

шого интереса к далеким и неотесанным фаранджий, с которыми в начале VIII века сталкивались только завоевавшие Испанию арабо-берберы. Так или иначе, того, что фаранджий - христиане, было достаточно для мусульман.

Западноевропейцы тоже не располагали никакими достоверными сведениями, которые дали бы им возможность понять, кто такие эти пришельцы и о чем они думают. В античной латинской традиции "Arabes" были molles, женоподобными и развращенными; их страна называлась "счастливая Аравия" (Arabia felix) - загадочный край пряностей, связанный с мифом о фениксе и с библейской легендой о царице Савской. Затем положение дел пусть и частично, но все же изменилось: мусульманские набеги на европейские берега и пиратство в западном Средиземноморье были, конечно, не лучшей формой установления дружеских контактов, но даже они стали своеобразным средством получения информации. Обмен дипломатическими миссиями между Карлом Великим и испанскими вали или багдадским халифом, письмо Берты Тосканской халифу, соглашения между сарацинскими пиратами и Гуго Провансальским - все это говорит о проблесках взаимного познания, пробивавшихся сквозь завесу неведения, которое тоже было обоюдным, но не равно активным с двух сторон.

Показателен в этом смысле обмен посольскими миссиями в 1076 году между Папой Григорием VII и хаммадидским эмиром ан-Насром, правителем Беджаии, по вопросу о христианской общине в этом городе. В словах Папы по этому случаю недвусмысленно выражено понимание того, что "хотя и по-разному, но мы с вами признаем одного Бога и ежедневно славим Его, и поклоняемся Ему как Создателю и правителю Вселенной".1

При наличии таких предпосылок кажется странным, почему тексты, описывающие мусульман в связи с первым крестовым походом, дают такой искаженный образ ислама; причем тексты эти не столько документальные по своему характеру (и довольно скупые на конкретные сведения), сколько эпические. Однако нельзя забывать о том, что написаны или собраны они были главным образом в светской среде и, так или иначе, содержат некий пропагандистский заряд, адресованный мирянам и необразованным людям (illiterati). Европейцы в XI веке располагали отрывочными и хаотичными сведениями об исламе; но главное, эти сведения допускали различные уровни восприятия и являлись объектом манипуляций в зависимости от тех или иных целей. Если для высшего духовенства был очевиден монотеистический и даже авраамит-ский характер мусульманской религии, то миряне мало что об этом знали. А непосредственные контакты хотя и случались, но были крайне редки.

В древнейшем европейском эпосе религия тех, которые - в зависимости от случая - назывались сарацинами, агарянами, исмаилитами, арабами, маврами, берберами, турками, персами, "азопардами" (эфиопами) или еще более причудливыми именами, обозначалась одним словом - "язычники". Имена "языческих" героев обычно говорят об определенной связи их с областью магического и демонического: Локифер, Агра-парт, Нойрон, Оргейе. Их внешний облик содержит не только человеческие черты, пусть даже искаженные и зловещие: в нем преобладают черты сверхчеловеческие, нечеловеческие и античеловеческие. Часто язычник - это великан, что отсылает к античной традиции, известной по произведениям латинских классиков, но также и к Священному Писанию - к истории о Голиафе (гигантский рост - это, как правило, демоническая черта). Даже если сарацины - не великаны, то они все равно выделяются чудовищным или даже демоническим обличием: они черные, рогатые, с оскаленными зубами (эту гримасу мы видим на многочисленных изображениях). Важен черный цвет кожи "язычников". Несомненно, это могло быть результатом наблюдения за теми африканцами, которых было немало среди рабов или солдат, особенно в Египте и Испании. Лишь гораздо позднее с черным цветом кожи будут ассоциироваться типично африканские черты - курчавые волосы, пухлые губы, приплюснутый нос. Черный цвет кожи "агарян" - это поначалу цвет кожи жителей Йемена,

Нубии и Сахары; однако он в первую очередь имеет дьявольскую коннотацию, которая происходит от традиции аппологе-тов христианства и святых отцов изображать демонов как египтян или эфиопов. Этот образ утвердился очень быстро, и слово maurus, обозначающее жителей Мавритании, стало говорить не только об этнической принадлежности ("мавры", los moros), но также - с небольшими вариациями в немецком и в некоторых романских языках - вообще о темном цвете кожи и волос. Даже знамена, которые христианская фантазия приписывает мусульманам, имеют жуткий и магически-дьявольский вид: на них изображены головы мавров, змеи, драконы, скорпионы.

Время от времени среди язычников появляются амазонки (о которых еще вспомнят Ариосто и Тассо) и sagittarii - кентавры. В "Песне о Роланде" эмиру помогают великаны; в "Короновании Людовика" ("Coronemenz Loois") - еще одной песне, датируемой периодом между первым и вторым крестовым походом, - христианский герой Вильгельм должен сражаться против эмира Корсольта, великана, чье царство находится за Красным морем; верный друг Вильгельма и его "брат по оружию" - еще один великан, Ренуар. Он христианин, но при этом сын сарацинского царя Дераме, чем и объясняется его огромный рост. Сарацины - слуги дьявола: этот тезис неоднократно доказывают сверхъестественные явления, которыми сопровождается их смерть - например, если сарацин погибает в сражении, за его душой приходят демоны. Если оружие христиан защищено реликвиями и благословением, то сила оружия сарацин зависит от использования магических обрядов, драгоценных камней и волшебных трав.

Ислам в эпических произведениях - а значит, и в религиозной пропаганде - предстает как вера неправедная и злая, что, как мы увидим, могло совпадать с теми сведениями об исламе, которыми обладали образованные люди того времени. Однако эта неправедность и это зло не имели отношения к апологетическим или полемическим доводам ученых. Эпическая поэзия развивала и дополняла фантастическими деталями доходящие до Европы обрывочные сведения об исламе. Отсюда уверенность в том, что сарацины поклоняются чудовищным идолам, как, например, золотой колосс Кадиса в "Хронике" псевдо-Турпина; что они называют Мухаммеда своим богом; что они проповедуют богохульственный "антитринита-ризм" и возвышают различных языческих богов, которые носят фантастические или взятые из демонической и псевдобиблейской ономастики имена.

Этика "язычников", в свою очередь, представлялась как христианская этика, вывернутая наизнанку, особенно когда речь шла о плотских удовольствиях. Считалось, что вера сарацин предписывает им всякого рода излишества, и причина этого заключается в порочной природе основателя их религии, который, спасаясь от стыда, узаконил эту порочность, сделав ее обязательной для всех. В начале XIII века Жак Витри даже утверждал, что наиболее умные и образованные сарацины, хорошо знакомые с произведениями античных авторов и христианским Священным Писанием, несомненно, обратились бы в христианство, если бы их не удерживало исламское правило сексуальной вседозволенности, которое ввел Мухаммед. Мнения такого рода резюмировал и подкрепил своим авторитетом Фома Аквинский: по его мнению, Пророк прельстил своих последователей разнузданными плотскими удовольствиями и дал им такой закон, который дозволял любой акт похоти. Однако какими бы фантастичными, комичными и гротескными ни были подобные сведения об исламе, считать их совершенно необоснованными было бы ошибкой. Иногда в основе многих нелепых и странных убеждений лежит какое-либо авторитетное мнение, глубокая интуиция или давнее воспоминание.

Возьмем, например, культ дьявола, который приписывался мусульманам: это недоразумение могло возникнуть из-за расхождения в значении некоторых слов и понятий. Когда еще до появления ислама "сарацины" были только бедуинами, жившими в пустыне, святой Иероним, хорошо с ними знакомый, писал в "Жизни отшельника Иллариона" ("Vita Hilarionis heremitae"), что у них существовал "культ Люцифера"; в IV-V веках слово "Люцифер" означало всего лишь планету Венеру. Известно, что астральные культы были широко распространены в арабских странах: богиня Аллат отождествлялась как раз с планетой Венерой. С другой стороны, нужно заметить, что именно Иероним впервые отождествил яркое утреннее светило, то есть "Люцифера", о котором говорится в книге пророка Исайи, с царем восставших ангелов из апокалиптической традиции. Возможно, в свете этих рассуждений не таким странным покажется утверждение Никета Византийского о том, что Мухаммед завещал сарацинам поклонение некоему идолу; описание этого идола подходит не только Венере, но и любой другой богине-матери из тех, которым поклонялись в арабских странах до христианизации. Культ такой богини, синкретически связанный с парабиблейскими традициями, до сих пор сохранился среди кочевников.

Что же касается демонического и чудовищного облика сарацин, а также героической и благочестивой гибели паладинов, то здесь нужно учитывать тот факт, что гибель эпического героя в бою с демоническими существами придает войне с язычниками апокалиптический характер. Каждое такое сражение предвосхищает последнюю битву сил Света и Тьмы, что подтверждается божественным или ангельским вмешательством во время войны в Испании, на Сицилии и в Сирии. Схватка героя-рыцаря с "язычником" тоже символизировала битву, победить в которой можно было, согласно словам св. Павла, лишь с помощью "оружия света" (arma lucis): это был символ внутренней борьбы, которую каждый христианин был обязан вести против зла и греха в своей душе. В IV веке эта духовная борьба (pugna spiritualis) была изображена при помощи эпико-аллегорических средств христианским поэтом Пруденцием. В своей поэме "Психомахия", или "Сражение за душу" ("Psychomachia"), по стилю напоминающей "Илиаду", "Энеиду" и "Фиваиду" Стация, он описал борьбу между христианскими добродетелями и языческими пороками. Этому произведению было суждено сыграть важную роль не только в литературе, но и в скульптуре и живописи Средневековья, и заложить прочную основу престижа рыцарства в Средние века, а также того особого мышления, которое было характерно для движения крестоносцев.

В начале сороковых годов XII века - то есть сразу после собора в Труа, который узаконил новое положение ордена тамплиеров внутри Церкви - Бернард Клервоский выпустил небольшой трактат "О похвале новому рыцарству" ("De laude novae militiae"), посвященный как раз тамплиерам. В этом трактате, помимо детального противопоставления "новых рыцарей", то есть тамплиеров, и рыцарей светских, которое звучало как беспощадный приговор последним, цистерцианский аббат говорил об особой миссии novi milites и о духовном и аллегорическом характере святых мест. Дойдя до щекотливого вопроса о законности убийства врага в ситуации, где юридических схем bellum justum было недостаточно (речь шла не о законности войны вообще, а о "святости" конкретной войны) Бернард не без некоторого смущения вводил термин "злоубийство". Убийство врага становится неизбежным и, следовательно, обязательным постольку, поскольку этот враг объективно является носителем зла и греха, с которыми можно бороться только путем уничтожения того, кто является их орудием. Это был рискованный тезис, который объясним только исключительными обстоятельствами - защитой Святой земли и основанием духовно-рыцарских орденов; но он не выдержал бы никакой критики, выходящей за рамки подкреплявших его теологических аргументов, если бы не основывался на модели pugna spiritualis.

Такие же или похожие мотивы пронизывают все эпические произведения, посвященные непосредственно крестовым походам: это довольно немногочисленные песни, созданные с XII по начало XIV века, которые, однако, оказали ощутимое влияние на европейское общественное мнение и частично сформировали миф, связанный с фигурой Готфрида Бульонского. Значение этого цикла в истории не слишком велико, но нужно читать его в контексте пропаганды крестовых походов того времени, когда была сложена каждая входящая в него песня. Такая же пропаганда и энтузиазм, а иногда - разочарование и досада звучат во многих лирических песнях о крестоносцах: эти песни, рождавшиеся во Франции, в Испании, в Германии, в Италии, реже в других странах, способствовали распространению идеи крестовых походов, границы которой четко очертил Иннокентий III. С XIII века эта идея была подхвачена и разработана подробнее многочисленными проповедниками - прежде всего францисканскими и доминиканскими монахами. Крестовые походы дали папству три инструмента, - надзор со стороны инквизиции, денежные сборы и проповеди среди народных масс, - с помощью которых оно с XIII века укрепляло свою власть, влияло на политические решения, формировало общественное мнение и сдерживало возникновение и распространение еретических настроений.

Что же до письменных документов, то этот непростой iter не ограничился литературой или трактатами: частично он затронул летописи и даже агиографию.

Неудача крестовых походов в Святой земле и все более частые контакты между христианами и мусульманами постепенно изменили тот демонизированный образ, который сложился у первых в отношении вторых: взамен стали появляться признаки уважения и даже симпатии к мусульманам. Уже в песнях и хрониках первого крестового похода то и дело говорилось о храбрости и благородстве мусульман; порой эти качества даже противопоставлялись трусости и коварству христиан. Неизвестный норманнский рыцарь, автор "Деяний франков" ("Gesta Francorum"), который находился в свите князя Таранто во время первого крестового похода, начинает с того, что пишет о воинской доблести турок; затем он переходит к легенде, согласно которой и турки, и франки происходят от древних троянцев и, следовательно, являются естественными врагами подлых и коварных греков. Так в литературе появляется топос, который позже будет служить оправданием антипатии к Византийской империи; он вновь станет актуальным на заре нового времени. Если бы турки приняли христианство, - заключает неизвестный автор, - ни один народ не смог бы одержать над ними верх.

Латинское сочинение "Действо об Антихристе" ("Ludus de Antichristo") было создано в баварской монашеской среде примерно в пятидесятые-шестидесятые годы XII века с целью прославить императора Фридриха I как государя, облеченного некоей апокалиптической миссией. В этом произведении фигурирует персонаж "Царь вавилонский" (Rex Babilonis), который может служить примером типизации верховного мусульманского правителя. Он, разумеется, язычник и идолопоклонник, но все же не лишен благородства, и только сила оружия заставляет его покориться Антихристу, которому хватило простого обмана, чтобы подчинить себе все христианство. В "Парцифале" Вольфрама фон Эшенбаха, созданном в начале XIII века, фигура "язычника" Файрефица окружена загадочным магическим ореолом - в связи с этим даже говорили о первом проявлении экзотизма в нашей средневековой культуре. При этом его образ несомненно положительный: восхваляются его красота, храбрость, благородство. Приблизительно в те же годы великий пикардийский поэт Жан Бо-дель написал знаменитую книгу о гаданиях "Действо о святом Николае" ("Jeu de saint Nicholas") - возможно, специально для того, чтобы ее читали в его родном Аррасе в ночь святого Николая, с 5 на 6 декабря: это необыкновенное собрание всех предрассудков и настроений того времени. В этой книге есть "рогатый Мухаммед" (cornu Mahomet), названный так потому, что обладает рогами, как и дьявол, и бог по имени Терваган; там есть крестоносцы - "разнузданные бродяги и распутники", которые, однако, в нужный момент могут принять мученическую смерть; там есть магические обряды неверных, противопоставленные христианским чудесам; наконец, там есть эмиры "Конии", "Оркании", "Олиферна", "Сухого Дерева", где историко-географические данные первого крестового похода сливаются с фольклорными и парабиблейски-ми фантазиями и сказочной географией, восходящей еще к циклу об Александре Македонском, в котором соединяются жестокость и благородство, безумие и мудрость. В конце книги все эмиры и цари благодаря святому Николаю обращаются в христианство - все, кроме заносчивого эмира Сухого Дерева, который не желает отречься от своей веры, горько упрекает других и с презрением называет их изменниками. Потом покорится и он, но вопреки своей воле: пожалуй, это самый привлекательный из всех персонажей.

Атмосфера, пропитанная магией и астрологией, в которую Вольфрам фон Эшенбах помещает своего героя-язычника Файрефица - это не что иное, как отражение в литературе того наступления философии и других наук, пришедших через арабский мир, которое как раз в XII-XIII веках изменило структуру европейского знания. На уровне литературы - как устной, так и письменной - и светской культуры научные достижения переводились в понятия, имеющие отношения к магии и "чудесам". Провансальская поэма "Дорель и Бетон" ("Daurel е Beton"), написанная на рубеже веков, рассказывает о молодом принце, оказавшемся в изгнании из-за подлого предательства мнимого друга отца; двенадцать лет он проводит в Вавилонии, где сталкивается с таким доброжелательным отношением к себе язычников, какого не встречал на родине среди единоверцев. Крестовые походы, кроме всего прочего, познакомили Европу с восточным романом - византийским, а также грузинским, армянским и арабо-персидс-ким, - происходящим от романа эллинистического и, следовательно, повествующим о долгих скитаниях и сказочных приключениях. В Европе эти сюжеты иногда объединялись с аналогичными темами, взятыми из кельтского фольклора, в результате чего получалась характерная "феерия" артуровского типа. В других случаях для сохранения или воссоздания "восточного" колорита ислам связывался с индийскими "чудесами", позаимствованными из сказаний об Александре Македонском: так постепенно развивались темы и эстетические средства, которые впоследствии породят такое явление, как экзотизм. Литература о странствиях, появившаяся в результате путешествий миссионеров и купцов XIII-XIV веков в континентальную Азию, - пока распад монгольской империи не сделал такие путешествия невозможными, - дала новый импульс воображению, как видно по описанию восточных приключений в романе Джованни Боккаччо "Филоколо".

Если говорить об изменении отношения Запада к исламу и о сохранении этой тенденции в течение долгого времени, то можно назвать три знаковые фигуры. Первая - это Мухаммед, представленный в целой серии легенд клеветнического характера как еретик и маг; надо сказать, что он так никогда и не был реабилитирован в литературе - достаточно вспомнить о драме Вольтера, которая сделала его символом фанатизма и тирании. Вторая - Саладин, прошедший в литературе путь от заклятого врага христианства (порой представленного наравне с Мухаммедом как предтеча Антихриста) до персонажа, проникнутого великодушием и благородством: в XVIII веке Лессинг выведет его как образец веротерпимости. Наконец, третья - это таинственный и мрачный образ религиозного вождя-шиита, так называемого "Горного старца", который со временем станет одним из идеальных типов зарождающегося экзотизма.

"Прекрасная пленница"

Отношение Отцов Церкви к произведениям античных авторов было неоднозначным. С одной стороны, эти произведения являлись бесценным кладезем мудрости; с другой - их не озарял свет христианской веры. По примеру Оригена и св. Иеронима были прочтены в аллегорическом ключе некоторые места из книг "Исход" и "Второзаконие" - например, тот эпизод, когда евреи, уходя вместе с Моисеем на поиски Земли Обетованной, уносят с собой сокровища египтян, - или положение о "прекрасной пленнице". Был сделан вывод о том, что овладеть богатствами древних - то есть истиной, скрытой в их произведениях - вполне допустимо и даже справедливо.

Но если произведения античных язычников могли содержать истину, то почему не могли содержать ее произведения сарацин? И если могли, было ли так же правильно и допустимо завладеть этой истиной? Существовали священные книги самих мусульман, давно знакомые восточным христианам и мосарабам в Испании, и книги античных авторов, которые мусульмане изучали и переводили, в то время как христиане уже давно их утратили. С середины XII века стало крепнуть убеждение, что эти сокровища должны принадлежать христианам. В конце века один переводчик с арабского языка, англичанин Дэниел Морли, даже выдвигал теорию о том, что Господь завещал Новому Израилю - то есть христианскому

СОКРОВИЩА ФАРАОНА

миру- отобрать у египтян их сокровища, чтобы обогатиться, как ранее Моисей: "Давайте же отберем у языческих философов по завету Господа и с Его помощью их мудрость и их красноречие, отберем у этих неверных их сокровища, чтобы нам обогатиться в вере". "Философы" - так теперь латинские ученые называли арабских, которые для невежд были только "язычниками" и "неверными". Даже Абеляр, преследуемый Бернардом Клервоским, угрожал, что сбежит к "философам", чтобы сохранить свою свободу и достоинство.

И хотя многочисленные песни и легенды изображали сарацин идолопоклонниками, а Мухаммеда - еретиком, всегда находились те, кто располагал более достоверными сведениями на этот счет. Произведение псевдо-Турпина "История жизни Карла Великого и его племянника Роланда" ("Historia de vita Caroli magni et Rolandi eius nepotis"), во всех других отношениях фантастическое и содержащее невероятные подробности о сарацинском "идолопоклонничестве", порой противоречит само себе: в эпизоде противоборства между Роландом и Феррагутом, положившего начало еще одному эпическому то-посу, мы видим довольно точные с теологической точки зрения сведения. Уже в 1120 году Вильгельм Малмсберийский уверенно уточнял: "Ибо сарацины и турки почитают Богом Творца, считая Магомета не Богом, а Его пророком" ("Nam saraceni et Turchi Deum creatorem colunt, Mahomet non Deum sed Eius prophetam aestimantes"*). Примерно в те же годы в Англии получили хождение "Диалоги" Петра Альфонси, испанского еврея из Уэски, принявшего христианство в 1106 году и ставшего придворным врачом Альфонса I Арагонского и Генриха I Английского. При таких налаженных отношениях между Пиренейским полуостровом и Британией информация приходила из первых рук: Петр Альфонси, например, был необычайно сведущ во всем, что касалось авраамитских религий.

В то время как от Пиренейского полуострова до Сирии развевались знамена крестоносцев, один из самых известных деятелей Церкви того времени - Петр Достопочтенный, клю-

1 Willelmi Malmesbiriensis, De gestis regum Anglorum, ed. W. Stubbs, in Rerum Britannicarum Scriptores, XC, p. 230. - Прим. авт.

нийский аббат - предложил осуществить немыслимое ранее предприятие. Центром этой деятельности стал Толедо, почти полвека назад возвращенный христианам, а гарантом - сам архиепископ города, Раймунд де Совета. "Император" Альфонс VII Кастильский оказал содействие эксперименту клю-нийского аббата, который, с одной стороны, говорил о необходимости более глубоких знаний об исламе, с другой - всеми силами поддерживал Реконкисту.

Так была образована группа, которая, прибегая к консультациям мусульман и евреев, осуществила один из первых переводов Корана. Этот перевод традиция приписывает Роберту Кеттонскому из Ратлендшира; судя по всему, он выполнялся в несколько этапов - сначала с арабского на еврейский и кастильский, затем на латинский. Хотя этот перевод был довольно сумбурным и изобиловал пропусками, его значение было так велико, что он оставался самым авторитетным в течение четырех последующих веков. Разумеется, речь не шла о какой-то слаженной "команде" переводчиков с четким распределением функций между ними: это была группа людей, почти не связанных между собой.

Переводчики, трудившиеся под началом Петра Достопочтенного, не ограничились одним Кораном. Существовало по меньшей мере три центра интенсивной переводческой деятельности, - испанский, английский и южно-итальянский; однако важнейшим оставался первый. Мусульманские тексты, переведенные на латынь такими переводчиками, как Иоанн Се-вильский, Доминик Гундисальви, Герман Далматинский, Платон Тиволийский, Герард Кремонский, а также христианские сочинения, посвященные исламу, - созданные благодаря этим переводам, - долго оставались лучшей основой для более пристального знакомства с исламом во всей средневековой Европе. Нельзя сказать, что Петр воспользовался всеми возможностями, которые предоставлялись в результате этого. Однако, судя по двум его трактатам - сжатому "Сумма всех ересей сарацинских" ("Summa totius heresis saraceno-rum") и более подробному "Книга против учения или ереси сарацинской" ("Liber contra sectam sive heresim sarace-norum"), - был достигнут немалый прогресс в изучении ислама: его трактаты созвучны таким работам, как "Беседа сарацина с христианином" ("Dialexis sarakenou kai khristianou") Иоанна Дамаскина. Однако Петр в то время не мог знать трудов Дамаскина: они были переведены с греческого Бургундом Пизанским только в 1148-1150 годах.

В то время как Роберт Кеттонский переводил Коран, Герман из Каринтии занимался генеалогией Мухаммеда, а христи-анин-мосараб Марк Толедский с помощью Петра из Пуатье, секретаря Петра Достопочтенного, переводил на латынь один апологетический текст - "Рисала" ал-Кинди. Из всех этих переводов, собранных вместе, сложилась своеобразная коллекция трудов по исламу, которая многие столетия оставалась самой полной, точной и авторитетной на Западе: "Корпус Клю-ни", известный также как "Толедский сборник". Впоследствии Марк Толедский предложил еще один перевод Корана, который был лучше предыдущего. Интересно, что Марк, помимо Корана, переводил с арабского работы Галена, а также один полемический текст, принадлежащий, видимо, перу бывшего мусульманина, принявшего христианство, и мистическое сочинение Ибн Тумарта, известного альмохадского ученого.

Личность Марка Толедского по многим причинам показательна. Конечной целью таких ученых, как он, было отнюдь не чистое познание. Напротив, они руководствовались весьма практическими соображениями, а зачастую и необходимостью вести полемику: нужно лучше знать исламскую доктрину, чтобы более аргументированно ее опровергать. Если такая позиция понятна на Западе, где уже получили известность логические выкладки Абеляра, большого друга Петра Достопочтенного, то не вполне ясно, как она могла принести плоды в миссионерской среде, учитывая строжайший запрет проповедовать на мусульманской земле какие-либо иные учения, кроме созданных на основе Корана.

Впрочем, немало мусульман проживало и за пределами дар ал-ислама: это были жители сирийско-палестинских или иберийских территорий, завоеванных христианами, а также купцы и пленники. Возможно, именно среди них предполагалось развернуть миссионерскую пропаганду: на землях, принадлежащих христианам, она была вполне осуществима. При этом подразумевалось, что неверного не принуждают, а убеждают принять христианство. Мы увидим, как Франциск Ассизский продемонстрирует в этом смысле новый пример, укажет новый путь, и как в собственном ордене Франциска его учение часто будет сталкиваться с иными теориями. Со своей стороны Фома Аквинский, посвятивший исламу часть своего труда "Сумма против язычников" ("Summa contra gentiles*), поддерживал намерение Петра Достопочтенного так или иначе содействовать обращению мусульман и в кратком трактате "Об обосновании веры против сарацин, греков и армян" ("De rationibus fidei contra Saracenos, Graecos et Armenos") вывел четыре полемических тезиса, которые надолго сделались общепринятыми: ислам есть искажение истины; ислам - религия насилия и войны; ислам - религия, основанная на сексуальной вседозволенности; Мухаммед - лжепророк.

Подобная полемическая литература достигла расцвета в XIII веке: на Пиренеях появились такие произведения, как "Четверное осуждение" ("Quadruplex reprobatio") доминиканца Рамона Марти, точного выразителя и исполнителя миссионерского проекта Рамона де Пеньяфорта, и "О происхождении и восхождении Магомета" ("De origine et progressu Machometis") Педро Паскаля, монаха ордена Милосердия: этот орден занимался освобождением христиан, оказавшихся в сарацинском плену. На сирийско-палестинской территории появлялись такие сочинения, как "О состоянии дел у сарацин" ("De statu saracenorum") Гильома Триполийского и "Против закона сарацин" ("Contra legem saracenorum") флорентийского доминиканца Рикольдо да Монтекроче, который ранее совершил путешествие в Багдад и наблюдал за процессом обращения населения Персии в ислам, тогда еще только начинавшимся: это было крушение великих надежд европейского мира на христианизацию татар и на совместный крестовый поход, который позволил бы атаковать мамлюкский султанат Египта с двух сторон.

Однако тем временем утверждалась еще одна истина: изучение арабского языка становилось все более необходимым не только потому, что это был священный язык, язык одной из Книг откровения (многие ли были готовы признать его таковым - это уже другой вопрос), но и потому, что это был язык великой культуры. На арабский язык были переведены сочинения древних греков - подлинные источники мудрости. Существовали и переводы непосредственно с греческого на латынь, однако в то время они были менее доступны для западноевропейцев, чем переводы на арабский, благодаря тесным мусульманско-христианским контактам в Испании. Кроме того, арабские версии оказывались гораздо предпочтительнее - благодаря серьезным комментариям арабских ученых и переводчиков и обилию предпринятых ими новых исследований. Была и еще одна причина: стало понятно, что через арабский язык Запад мог получить доступ - пусть даже косвенным, опосредованным образом, - к знаниям и кое-каким технологиям еще более удаленных стран и цивилизаций, от Персии до Индии и даже Китая.

Пиренейский полуостров - настоящая колыбель обновления западной науки, где также впервые распространился один из важнейших материальных носителей этого обновления. Известно, что бумага, изобретенная в Китае и распространенная в Центральной Азии с VIII века, в мусульманской Испании появилась уже в X веке: ее производили бумажные фабрики в Толедо и особенно в Ятиве, на востоке полуострова, где Хайме I Арагонский учредил нечто вроде монопольного производства для всего Валенсийского королевства. В XIII веке новый ценный материал распространился из Арагона по всему Западу.

Испания дала, кроме того, деятеля, сильно способствовавшего изучению языка Корана и, следовательно, знакомству с мусульманской наукой из первых рук, - Герберта Аврилак-ского. Еще в юном возрасте он путешествовал по Каталонии и в 967-970 годах получил начальные познания в арабской и, возможно, также греческой математике и астрономии - благодаря своим связям с церковными властями города Вик и монастыря Риполь. Став впоследствии схоластом епископской школы Реймса и затем аббатом Боббио, Герберт получил возможность распространять полученные знания, пока не взошел на папский престол под именем Сильвестра II. Влияние, оказанное Гербертом на Фульберта, епископа Шартрского с

1008 по 1028 год, очень важно для дальнейшего развития шартрской школы, откуда вышел фундаментальный перевод арабской версии "Планисферия" ("Planispherium") Птолемея, выполненный под руководством Германа Далматского. Переводчики Корана приравнивались к переводчикам научных трудов; религиозный интерес поддерживался и замещался интересом философским и научным.

С другой стороны, начавшийся в Испании процесс, главными действующими лицами которого были переводчики группы Петра Достопочтенного, не был бы таким простым и не привел бы так скоро к серьезным последствиям, если бы из-за стремительного развития экономики и торговли не возникла насущная необходимость установить контакты с арабской культурой (и с другими культурами через арабский язык). Благодаря сперва жителям Амальфи, а потом венецианцам, пизанцам и генуэзцам, довольно скоро получили известность (чаще в виде переложений или кратких изложений, а не полноценных переводов) различные труды, полезные в практическом плане: сочинения арабских географов, математиков, врачей. С арабского был переведен великий трактат Птолемея "Альмагест", труды ал-Хорезми по алгебре, работы по астрономии и астрологии, например, известное самому Данте сочинение Абу л-Аббаса ал-Фаргани (Альфрагануса) "Книга о собирании знания о звездах" ("Liber de aggregatione scientiae stellarum"), а также "Введение в астрономию" ("Introductorium in astronomiam") и "О великих связях и годовых вращениях, а также об их происхождении" ("De magnis coniunctionibus et annorum revolutionibus ac eorum profec-tionibus") Абу Ма'шара (Альбумасара в западной традиции). При этом европейцы не просто усвоили этот обширный материал: они тщательно его переработали, как видно по "Книге абака" ("Liber abbaci"), написанной в 1202 году пизанцем Леонардо Фибоначчи (1170-1240), который создал обобщающий труд по элементарной арифметике, а своим сочинением "Практика геометрии" ("Practica geometriae", 1220) познакомил западный мир с алгеброй. Событием, еще более важным в практическом плане и революционным в плане концептуальном, было введение цифр, которые арабы называли "индийскими", а европейцы - "арабскими"; эпохальную роль сыграло введение нуля.

Особое внимание переводчики уделяли сочинениям по медицине. Уже в XI веке монах Альфан из Монте-Кассино перевел с греческого несколько медицинских текстов. Во второй половине XI века еще один монах того же монастыря, Константин Африканец, уроженец современного Туниса, существенно обогатил западную медицинскую науку, переведя с арабского и греческого на латынь такие труды, как "Прогностика" и "Афоризмы" ("Liber aphorismorum") Гиппократа с комментариями Галена, а также "Книгу ступеней" ("Liber gra-duum") ал-Газзара. Важным центром медицинских исследований стал Салерно, где накапливались сведения, полученные от греков, арабов (через Сицилию и Северную Африку) и евреев.

Переводы работ по математике и медицине вызывались в основном практическими соображениями. Иначе дело обстояло с философией, которая на Западе приобретала особое значение для развития теологии. В первую очередь состоялось открытие трудов Аристотеля: но это был совсем другой Аристотель, переведенный и переработанный при аббасидских халифах в VIII-IX веках, глубоко пропитанный неоплатоническими элементами, взятыми главным образом у Плотина и Про-кла. Необычайно важными для Европы стали переводы сочинения ал-Кинди "Книга о разуме" ("Liber de intellectu") и комментариев ал-Фараби, который сравнивал тезисы Аристотеля со взглядами неоплатоников, в первую очередь Порфи-рия. Но самое большое значение имели переводы трудов Ибн Сины (для европейцев - Авиценны). Его знаменитый медицинский трактат "Канон" в XVI веке неоднократно переиздавался, а в XVII веке широко использовался в европейских университетах. Этот трактат сделал Авиценну (вместе с ар-Рази) самым известным на Западе автором работ по медицине после классиков - Гиппократа и Галена. Были переведены и философские трактаты Авиценны (в первую очередь "Китаб аш-Шифа" - "Книга исцеления"), которые стали фундаментальными в университетской жизни XIII-XIV веков и без которых были бы немыслимы философские рассуждения Фомы Аквинского и Бонавентуры. Разумеется, переводы внесли в европейскую культуру также отголоски ожесточенных споров внутри мусульманского мира: они разгорались между теми авторами, которым была близка "языческая" греческая философия и ее аргументы, и теми, кто опасался, что влияние этой философии может подорвать авторитет Книги пророка, на которой основан ислам. Знаменитым в этом отношении был труд "Опровержение философов" ("Destructio philosophorum") ал-Газали, в котором он обрушивался на ал-Фараби и Авиценну. Как бы то ни было, Авиценна заметно повлиял даже на тех мусульманских мыслителей, которые были озабочены преимущественно вопросами веры и откровения. У таких авторов, как Ибн Баджжа (для европейцев Авемпа-це) и Абу Бакр ибн Туфайл (Абубацер), влияние Авиценны ощущается очень сильно, но с XIII по XVI век это влияние можно обнаружить у всех европейских философов, последователей как Платона, так и Аристотеля. Только один мусульманский ученый мог сравниться с Авиценной по силе воздействия на западноевропейскую мысль- кордовец Ибн Рушд, пользовавшийся огромной известностью под именем Аверроэ-са, которого одни теологи называли "нечестивцем" и "врагом Христовым", а другие почитали как подлинного наследника аристотелевской мысли. Так считал и сам Альберт Великий, учитель Фомы Аквинского, хотя неоплатонические взгляды, которых он придерживался, казалось бы, должны были увести его далеко от Аверроэса. Наряду с арабскими авторами большое влияние на Запад оказали еврейские мыслители, среди них нужно упомянуть Соломона ибн Габироля (Авицеброна), Иехуду ха-Леви, Ибн Эзру и особенно великого Моше бен Маймона (Маймонида) из Кордовы, бывшего также придворным врачом Саладина. Благодаря комментариям к сочинениям Маймонида, особенно к блестящему "Путеводителю колеблющихся", Аверроэса приобрел в еврейском мире такое же влияние, как в мусульманском и христианском.

В течение второй половины XII века из мастерских толед-ских переводчиков вышли латинские версии астрономических трактатов Альбатения, Алькабиция и Альфрагана, трактата ал-Кинди "О разуме", частично "Книги исцеления" Авиценны, работ ал-Газали. Воистину достойна восхищения работа неутомимого Герарда Кремонского, несмотря на все недостатки, которые позднее ей приписывали - поспешность, ошибки, недопонимание, варваризмы. Герард перевел "Канон" Авиценны, "Альмагест" Птолемея (примерно в 1160 году на Сицилии неизвестный переводчик уже выполнил перевод этого трактата с греческого), труды ал-Кинди и, возможно, ал-Фараби, множество сочинений Аристотеля и псевдоаристотелевскую "Книгу причин" ("Liber de causis"). Наряду с произведениями арабских авторов Герард Кремонский переводил труды еврейских мыслителей - например, "Книгу определений" и "Книгу элементов" неоплатоника Исаака Израэли, который испытал влияние ал-Кинди; его работы переводил также Доминик Гундисальви.

Титанический труд Герарда был продолжен при дворе императора Фридриха II в Палермо философом, астрологом, врачом и "магом" Майклом Скотом (1180-1235), ранее побывавшим в Толедо, Болонье и Риме. Он перевел различные аристотелевские труды с комментариями Аверроэса, трактат Альпе-трагия "О сфере" ("De sphaera"), "О животных" ("De animali-bus") Авиценны. Еще один переводчик из Толедо, Герман Немец, перевел в период с 1240 по 1256 год другие фундаментальные комментарии Аверроэса, например к "Никомахо-вой этике" ("Etica nicomachea") Аристотеля. Возрождение на Западе философии и науки под знаком неоплатонизма и зарождающегося аристотелизма, которое, в конечном счете, оказало решающее влияние на современность, состоялось только благодаря этой великой встрече европейской и исламской культур.

Столетие между серединой XII и серединой XIII века стало важнейшим периодом в интеллектуальной жизни средиземноморских областей Европы. Вместе со школой Абеляра и утверждением схоластики появились логика и диалектический метод. Продолжалось противостояние инквизиции и еретических движений, но религиозная жизнь и жизнь Церкви уже начали обновляться благодаря деятельности нищенствующих орденов. Начиналась великая эпоха университетов. Близился к концу поединок между королевской и церковной властью, одновременно укреплялись феодальные монархии и городские автономии. Торжествовала основанная на денежном обращении экономика, и на Западе снова начинали чеканиться золотые монеты. Это было также временем наивысшего подъема крестоносного движения, и, как мы видим, было бы ошибкой вырывать его из исторического контекста. Военный компонент в отношениях между Европой и исламом был очень важен, но сами отношения этим далеко не исчерпывались.

Фридрих Гогенштауфен и Альфонс Кастильский

Относились ли европейцы к исламу в XIII веке благосклонно? Несомненно, это столетие стало одним из величайших в европейской истории, поворотным в формировании культурной самобытности Европы. Бесспорно также, что именно в этом веке христианство и ислам, несмотря на крестовые походы (а может быть, именно из-за них?), приблизились друг к другу как никогда.

Взаимоотношения двух цивилизаций, а точнее посредничество между ними, развивались по инициативе обеих сторон. В западноевропейском обществе, которое непосредственно нас интересует (мы не рассматриваем здесь восточноевропейское и византийское христианство, которое тоже сыграло немаловажную роль), свой вклад в этот процесс вносили правители, церковные и светские ученые, рыцари, купцы, переводчики. Некоторые из них заслуживают особого внимания.

Фридрих II, "эмир", "крещеный султан". Эти прозвища, которыми Гогенштауфена, рассчитывая нанести оскорбление, наградили его враги из папской курии и гвельфские пропагандисты, прошли сквозь века. Их же использовал Микеле Амари, выдающийся арабист XIX века - но уже в качестве похвалы. Их до сих пор повторяют все биографы Фридриха II, который в арабских документах фигурировал как "ал-имбира-тур". Мусульманские источники свидетельствуют о том, что он был воспитан в Палермо руководителями исламской общины; западные же источники утверждают, что он говорил не только на латыни, но также по-гречески и по-арабски. В феврале-марте 1299 года Фридрих II и айюбидский султан ал-

Малик ал-Камил заключили соглашение, по которому Иерусалим, лишенный защитных сооружений, до окончания десятилетнего перемирия переходил к Фридриху (за исключением мусульманских святых мест, то есть "Священного двора", Харам аш-Шарифа) вместе с Вифлеемом, Назаретом и еще несколькими второстепенными городами, имевшими выход к морю. По такому случаю, несмотря на отлучение от церкви, Фридрих путем самокоронации в соборе Воскресения присвоил себе титул короля иерусалимского. Арабские историки Ибн Васил и Сабт ибн ал-Джавзи пишут о том, что во время посещения Святого города Фридрих не упустил случая выразить свое восхищение исламом и его обычаями, одновременно выказав неприязнь и презрение по отношению к римской церкви. Он даже сделал жест в духе романтического экзотизма (хотя само это понятие еще не возникло), выразив желание услышать в ночи призыв муэдзина к молитве.

"Дипломатический крестовый поход" Фридриха II не может рассматриваться как и доказательство его происламских настроений и тем более того, что он не принимал крестовое движение или саму идею крестовых походов. Он прекрасно отдавал себе отчет, что iter Hierosolymitanum уже давно стал политическим инструментом в руках Папы, однако, будучи императором, предъявлял свои права на руководство этим движением, как и его великий предок Фридрих Барбаросса сорока годами ранее. Поэтому он сам принял крестовый обет еще в Ахене, во время церемонии 25 июля 1215 года, в день святого Иакова: тогда он был увенчан королевской короной Германии, став также "римским королем" и намереваясь получить в Риме императорскую диадему из рук Папы.

Фридрих считал организацию крестового похода своей обязанностью. Однако нападение на Египет ни в какой мере не отвечало его желаниям и намерениям: оно лишило бы его такого надежного политического и дипломатического друга, как ал-Малик ал-Камил, тем более что неприкрытая враждебность Папы Григория IX и двуличие обосновавшихся на Востоке "франкских" баронов угрожали власти Фридриха, делая неясными перспективы его пребывания в Святой земле. Продолжая на сицилийском троне политику своих предшественников-норманнов (которую после него будут проводить другие правители Сицилии - Манфред, анжуйцы, арагонцы) и, вероятно, исходя из объективно сложившейся политической ситуации, Фридрих намеревался сохранить в целом добрососедские отношения как с египетскими султанами, так и с наследными правителями в Северной Африке. Это свидетельствует о дипломатической дальновидности сицилийского государя, но не о стремлении добиться взаимопонимания в отношениях с мусульманами и решать споры мирным путем. Тем более что во время крестовых походов как в Сирии, так и на Пиренейском полуострове случаи проявления взаимопонимания и даже симпатии в дипломатических контактах были, как известно, довольно частыми; необходимо вспомнить и об использовании сарацинских наемников, широко распространенном как раз во время крестовых походов, - к их услугам прибегали даже духовно-рыцарские ордена.

И все же верно то, что Фридрих с ранних лет познакомился с исламской культурой и, несомненно, восхищался ею. В этом он продолжал традицию, заложенную норманнами: Рожер II поддерживал географические и картографические исследования Идриси, оба Вильгельма способствовали переводам сочинений по астрономии и математике. Гогенштауфен направил свои интересы на область скорее спекулятивную, а именно на философию и естественные науки. С другой стороны, норманнский двор хотя и знал арабскую науку и культуру, но все же отдавал предпочтение греческой. Двор Фридриха пошел по другому пути: это было обусловлено отчасти вкусами и интересами самого монарха, отчасти сложившимися обстоятельствами. После четвертого крестового похода Византийская империя распалась на множество мелких монархий, эллинистическая культура и наука испытывали упадок; поэтому политическая и дипломатическая активность императора, особенно после путешествия на Восток в 1228-1229 годах, подводила его к тому, чтобы упрочить отношения с исламским миром.

В 1227 году ко двору прибыл Майкл Скот - британец по происхождению, толедец по образованию, вскоре ставший сицилийским гражданином. Можно сказать, что он суммировал все крупные достижения переводчиков с арабского в XII- XIII веках. Ко времени приезда в Палермо он уже целиком перевел знаменитую "Книгу об астрономии" ("Китаб фи-л-хай'а") Абу Исхака Hyp ад-Дина ал-Битруджи (европейцы знали его как Альпетрагия), где движение солнца и планет объяснялось в соответствии с аристотелевской физикой. Затем Скот перевел с греческого и с арабского различные сочинения Аристотеля, одно из которых, "О возникновении животных" ("Historia animalium"), было особенно ценно для увлеченного естественными науками императора. К этому трактату Скот добавил еще одну работу, посвятив ее непосредственно Фридриху: "Сокращенное изложение сочинения Авиценны о животных" ("Abbreviatio Avicennae de animalibus"). Именно Майклу Скоту нужно поставить в заслугу то, что Сицилия эпохи Гогенштауфенов стала центром изучения аристотелевской мысли, пришедшей главным образом через труды Авиценны и Аверроэса. Сам Скот, однако, более всего интересовался астрологией и еще двумя близкими к ней науками - алхимией и физиогномикой: в его многочисленных трактатах на эти темы чувствуется сильное влияние ар-Рази, Альбумасара и Альфрагана.

В середине тридцатых годов XIII века к палермскому двору прибыл еще один выдающийся ученый: Теодор Антиохий-ский, которого, возможно, прислал к императору египетский султан. Теодор работал также в канцелярии Фридриха, редактируя его переписку с мусульманскими правителями на арабском языке. Известно, что в императорской канцелярии существовал арабский отдел, и неоднократно было отмечено, как даже на формально-стилистическом уровне вся канцелярская работа, в том числе выполненная на латыни, выдавала арабское влияние. Через Теодора, сирийского христианина-монофизита (яковита), осуществлялась переписка с Ближним Востоком и Магрибом, он занимался трудами по медицине и гигиене и, кроме того, перевел для императора один известный арабский трактат по соколиной охоте, составленный сокольничим Моамином. Фридрих, увлеченный этим искусством, изучал его во время крестового похода; и именно благодаря переводам Майкла Скота и Теодора Антиохийского, а также своему собственному опыту охотника, соколиного заводчика и наблюдателя, он смог создать свой знаменитый труд "Об искусстве соколиной охоты" ("De arte venandi cum avibus"). Однако императору было недостаточно тех блестящих ученых, которые окружали его при дворе, и проживали в других городах королевства - например, в Неаполе, новом университетском центре, или в древней и прославленной школе Салерно. Он положил начало целому ряду научных исследований, в которые оказались вовлечены ученые всего Средиземноморья. Уникальное свидетельство этого - "Книга сицилийских вопросов", написанная Ибн Саб'ином, андалузцем из Мурсии, - суфием-мистиком. Его государь, альмохадский эмир Абд ал-Вахид, передал ему целый список вопросов, которые Фридрих разослал во все основные средиземноморские и ближневосточные мусульманские страны, прося дать на них ответы.

Однако, несмотря на все усилия того, кого называли "Изумлением Мира" ("Stupor mundi"), ни Палермо, ни Неаполь, ни Фоджа (то есть ни один из центров культурной жизни империи Фридриха) так и не достигли уровня испанских "мастерских" в плане изучения арабской культуры. Интеллектуальная жизнь Испании того времени, сосредоточенная между Толедо и Севильей и жадно впитывающая все, что касалось арабской и еврейской мысли и культуры, отмечена активным участием Альфонса X, великого короля Кастилии и Леона, сына св. Фердинанда. Альфонс взошел на трон в 1252 году, спустя два года после смерти Фридриха, и правил до 1284 года. В испанской традиции его называют El Sabio ("Мудрый"), и он, как и Фридрих, был одним из самых образованных монархов интеллектуального тринадцатого столетия. Можно сказать, что Фридриха и Альфонса объединяет именно страсть к арабской культуре. Альфонс Кастильский подхватил начинание великой школы переводчиков в Толедо и последовательно продолжил его, несмотря на то что времена часто вынуждали его браться за оружие, а крестоносцем он был гораздо более решительным и убежденным, чем Фридрих II. Предприимчивый, но не всегда удачливый в своих притязаниях на величие (достаточно вспомнить о его напрасных мечтах о короне Священной римской империи), Альфонс в первую очередь снискал славу как ученый и как убежденный сторонник уважения и понимания по отношению к нехристианским обществам на землях, отвоеванных в ходе Реконкисты. От этой позиции наследники Фридриха, впрочем, постепенно отходили и полностью оставили ее в конце XV века.

Кроме поощрения переводов с арабского и еврейского, очевидной заслугой Альфонса Мудрого стало утверждение кастильского (испанского) языка как языка культуры, литературы и поэзии, а также особое внимание к философским, астрологическим и естественнонаучным темам и сочинениям.

Но необычайное сближение Европы и ислама в XIII веке имело также другие причины. Если учесть, что в этом столетии многие выдающиеся личности носили францисканскую рясу, то, вероятно, следует вспомнить об одном письменном документе и об одном событии, оказавших немалое влияние на ход истории.

Франциск Ассизский и францисканство

Господь сказал: "Помните, что посылаю вас, словно овец среди волков: так будьте мудры, как змеи, и простодушны, как голуби". Поэтому тот из братьев, кто решит отправиться к сарацинам и неверным, пусть идет, с позволения священника и слуги его [...] У братьев, которые идут к неверным, есть два пути. Один путь - не вести ссор или споров, но смиренно подчиняться всякому человеческому существу во имя Господа Бога, исповедуя христианскую веру. Другой путь - проповедовать слово Божье, когда Богу это будет угодно, чтобы неверные поверили в Бога всемогущего, Отца, Сына и Святого Духа: в Отца - Создателя всего сущего, и в Сына - Освободителя и Спасителя, и приняли бы крещение, и стали бы христианами, ибо тот, кто через окропление водой не родится заново в Святом Духе, не сможет войти в Царствие небесное.1

"Устав, не утвержденный буллой" ("Regula поп bullata") был обнародован во время капитула Пятидесятницы франци

1 Regula поп bullata, XVI, in Fonti francescane, Assisi, 1986, pp. 21-42. - Прим. авт.

сканского ордена в 1221 году: Франциск вернулся из своего путешествия в Сирию и Египет, куда он отправился в 1219 году и во время которого он проповедовал крестоносцам, осаждавшим Дамиетту, а также встретился с султаном ал-Камилом. Эта встреча с султаном, о которой в разной тональности повествуют западные документы, францисканские и не только, косвенным образом подтверждается одним арабским эпиграфическим источником. Тот факт, что султан в своем шатре беседовал с суфием ("божьим человеком" в характерном облачении аскетов - шерстяной одежде с капюшоном, что по-арабски будет "суф") и на прощание одарил его, не кажется необычайным или чуждым традициям ислама. Менее вероятным выглядит испытание огнем, о котором нам рассказывает только Бонавентура ди Баньореджо: этот эпизод вызывает в памяти много аналогичных примеров из истории средневекового христианства, но имеет не слишком правдоподобный вид, когда речь идет о мусульманском мире (хотя ученый-францисканец Джулио Базетти-Сани имеет на этот счет другое мнение).

Встреча с султаном и тесно связанный с ней отрывок из "Устава" подчеркивали роль святого Франциска в истории миссионерства и породили долгие споры о его отношении к крестовым походам. Святой Франциск не раз подчеркивал главное в своем "предложении христианам": отказ от стремления к любым видам власти и влияния, в том числе от использования каких бы то ни было доводов, форм знания или технических достижений в целях убеждения. Это означало бы также осуществление власти: само знание может быть выражением силы.

Подобные рассуждения требуют осторожности, когда речь идет об отношении святого к крестовым походам, которые в любом случае не были миссионерскими войнами и не преследовали цели обращения неверных. Франциск, разумеется, не одобрял войну, но, с другой стороны, никогда не попытался бы воспрепятствовать ее ходу, нарушив тем самым священное правило повиновения, которое обязывало его исполнять приказы Папы, а ведь именно от Папы - со времен Иннокентия III - крестовые походы зависели самым непосредственным образом. Было бы очень интересно узнать, что именно было известно Франциску об исламе, что он о нем думал, как представлял его. Еще в молодости он познакомился с исламом по некоторым письменным или устным рыцарским рассказам и предпринял паломничество в Сантьяго (возможно, он знал и псевдо-Турпина). Кое-какие дополнительные сведения об исламе он получил затем от францисканцев, побывавших в Святой земле в 1217 году.

Во встрече Франциска с султаном ни радушие, ни симпатия, проявленные последним, не являются чем-то новым: мы уже видели, что и то и другое часто проявлялось в отношениях мусульман и христиан. Новой тут является мысль, ясно выраженная в тексте "Устава": ислам - часть промысла Божьего и, таким образом, входит в замысел Откровения. Сарацины - "волки", но "брат волк" все-таки остается братом.

Любовь как стимул к научному познанию становится исходной точкой в отношении к мусульманскому миру, если взять такого ученого-францисканца, как Роджер Бэкон. Уже было сказано, что великая научная традиция францисканцев Оксфордской школы не может быть понята в полной мере, если не учитывать (кроме вклада этой школы в познание природы) того, что ее подлинным источником вдохновения стал принадлежащий Франциску "Гимн брату Солнцу". Наверное, аналогичное замечание можно сделать и в отношении миссионерской деятельности (а она то чередовалась с крестоносным движением, то сливалась с ним), которая прослеживается у францисканцев от Роджера Бэкона до Раймунда Луллия. Выбирая средства для пропаганды христианской веры, церковная традиция до сих пор делала главный упор на полемику. Аргументы и методы полемики не были забыты - напротив, францисканцы часто возвращаются к ним в своих сочинениях. Однако параллельно утвердилась другая тенденция: убеждать мусульман не только путем споров, где торжествовали методы и инструменты схоластической логики, но главным образом собственным примером и любовью. Для некоторых францисканцев проповедь среди мусульман была важна даже как знак времени: согласно сочинению Пьетро ди Джованни Оливи "Чтение на Апокалипсис" ("Lectura super Apocalipsim"), именно францисканцам предназначено обратить сарацин в христианство до наступления Страшного Суда. В своем трактате "Великий труд" ("Opus maius"), созданном в 1266-1268 годах с целью доказать Папе Клименту IV необходимость использования наук в реформе Церкви, Роджер Бэкон, "чудесный доктор" (doctor mirabilis), высказывал свои сомнения и замечания относительно практики крестовых походов в Святую землю (которые, нельзя забывать, уже неоднократно завершались неудачами). Эти замечания точно соответствовали тем настроениям, которые, по словам великого магистра доминиканцев Гумберта де Романиса, были весьма широко распространены среди христиан, и не только среди еретиков.

Бэкон не осуждает крестовые походы как таковые, он просто замечает, что они не приносят никакой пользы - как потому, что вооруженные экспедиции против мусульман часто терпят поражение, так и потому, что одержанные победы оказываются недолговечными, ибо почти никто не желает управлять завоеванными землями. Кроме того, крестовый поход есть измена принципу милосердия, так как неверных при этом убивают, а не обращают в христианство. Более того, война вызывает еще большую ненависть к христианам, и из-за этого неверные умирают осужденными на адские муки, в то время как Богу не угодно, чтобы они умирали и горели в аду: ему угодно, чтобы они приняли христианство и оставались жить. Здесь мы видим новую особенность: крестовый поход и миссионерство видятся параллельными путями обращения неверных. Такая цель изначально не была свойственна крестовым походам, однако их все чаще начинают рассматривать именно с этой точки зрения. Подобный аспект проблемы свидетельствует о новом важном повороте в отношении христиан к неверным.

В бурной деятельности уроженца Майорки Раймунда Лул-лия (1232-1316) крестовый поход и миссионерство, стремление к мученичеству и надежда на обращение всех народов к Христу постоянно чередуются и пересекаются, а иногда и вступают друг с другом в противоречие. Раймунд писал о теологии, философии, алхимии, поэзии; в совершенстве знал латинский, каталанский, арабский языки. Его жизнь мирянина, францисканского терциария1, миссионера и ученого была яр

1 Терциарий - мирянин, связанный с определенным монашеским орденом и выполняющий часть его обетов.

кой и насыщенной. Ему были свойственны некоторые колебания и резкие перемены взглядов на кр.естовые походы; пожалуй, они случались слишком часто, чтобы их можно было объяснить одним лишь кризисом внутри католической церкви в начале так называемого "авиньонского пленения пап". Однако воззрения Луллия на миссионерство оставались неизменными: он был убежден, что христианским миссионерам необходимо изучать те языки, на которых говорят неверные, начиная с арабского, который он сам знал и любил (высоко ценя поэтическую красоту Корана). Его взгляды ярко выражены в сочинении "Книга о язычнике и о трех мудрецах" ("Llibre del gentil е deis tres savis"), где некий язычник учится авраамитскому монотеизму у трех мудрецов - еврея, христианина и мусульманина. Те аргументы, которые у всех трех учителей совпадают, вполне убеждают его, однако он пребывает в неуверенности по отношению к тем доводам, которые различаются между собой. Этот пример, отсылающий к известной восточной "сказке о трех кольцах", говорит о глубоком убеждении Луллия в том, что три религии не враждебны, а родственны друг другу. В "Книге о пяти мудрецах" ("Liber de quinque sapientibus") он сопоставляет с исламом четыре разновидности христианства - римскую, греческую, монофи-зитскую, несторианскую; и тут мы встречаем решительное утверждение о превосходстве римского христианства, хотя автор признает и прочие конфессии.

В 1315-1316 годах, когда ему было уже за восемьдесят, Раймунд Луллий в третий раз отправился в Северную Африку, где проповедовал Евангелие. На него набросилась разгневанная толпа; умирающего, его подобрали в Беджаие генуэзские моряки и доставили в Пальма-де-Майорка. Он умер, увидев издалека свой город. Тот, кто сам себя называл "фантастическим доктором" (doctor phantasticus), умер, оставшись верным двум примерам, которым он следовал всю жизнь: примерам Франциска Ассизского и "чистого безумца" Персе-валя - двух носителей божественного безумия в "разумном" мире.

Тень колдовства

эпоху позднего Средневековья благодаря паломничествам, JLT крестовым походам и торговле по всей Европе широко распространились не только специи и прочие экзотические товары с Востока, но и восточные обычаи. Многие особенности одежды и манер позднего средневековья, заимствованные из Византии, Азии и мусульманской Испании, свидетельствуют о том, сколь многим европейцы обязаны исламу. Утверждают, что в 1245 году Альберт Великий приехал в Париж одетым на арабский манер: в этом проявилось желание не столько бросить вызов, сколько подчеркнуть свою ученость, - мусульмане тогда были уже не "язычниками", а "философами". Названия самых изысканных тканей (некоторые из них производились теперь и на Западе) напоминали о городах Востока: муслин - о Мосуле, балдахин - о Багдаде, дама - о Дамаске. Из Египта, Сирии, Персии, Туркестана, с Кавказа везли ковры, из Кордовы и Марокко - дорогие кожаные изделия, украшенные позолотой и росписью. В Альмерии делали ткани с серебряным шитьем. Мурсия и Малага экспортировали шелка. Красота арабо-мусульманских декоративных надписей ценилась так высоко, что псевдоарабские надписи сначала появились на западных монетах, а затем "куфические письмена" утвердились в качестве орнамента, украшавшего изделия ручной работы, ткани и рисунки вплоть до конца XV века. Одной из наиболее ярких составляющих готического