Лотман "Реализм русской литературы 60-х годов XIX века" / Часть I

ОТ АВТОРА

За последние четверть века советские ученые создали немало ценных трудов, освещающих проблемы литературы 60-х годов XIX столетия, рассматривающих особенности развития отдельных ее жанров и творчество крупнейших ее представителей. Созданы фундаментальные монографии о Толстом, Тургеневе, Чернышевском, Добролюбове, Гончарове, Салтыкове-Щедрине, Достоевском, Глебе Успенском и других выдающихся литературных деятелях периода расцвета русского критического реализма. В этих исследованиях тщательно и всесторонне, па основе изучения как основного корпуса произведений, так и рукописного наследия художников слова, анализируются идейные особенности и стилистическое своеобразие их творчества.

Этими достижениями нашего литературоведения подготовлена почва для комплексной разработки общего вопроса об истоках реализма литературы 60-х годов, его специфических чертах, его формах и о различных тенденциях его развития. Опытом такой разработки и является настоящая монография. Ввиду обширности материала и разнообразия проблем, встающих при его анализе, пришлось ограничить предмет исследования, подвергнув тщательному рассмотрению главным образом произведения прозаических, повествовательных жанров, в которых особенно зримо осуществлялся процесс развития реалистического метода. Характеризуя этот процесс, мы обращаемся как к художественным шедеврам, созданным в 60-е гг., так и к творчеству второстепенных авторов, сыгравших, по ряду исторических причин, заметную роль в литературном движении эпохи. Вместе с тем далеко не все произведения этого времени могли быть рассмотрены

в данной работе. Автор отдает себе отчет в том, что прп богатстве реалистической литературы 60-х гг. происходившие в ней сдвиги можно было бы проиллюстрировать и другим рядом историко-литературных фактов.

Термин "шестидесятые годы" в нашем литературоведении уже давно принято употреблять не для формального наименования десятилетия, а для обозначения периода с 1856 по 1868 г. - периода общественного подъема, приведшего к падению крепостного права, и последующих лет, историческим содержанием которых была борьба между выступавшей против остатков феодальных отношений революционной демократией и охранительно-реакционным лагерем, союзником которого становились дворянские либералы.

Естественно, что эпоха 60-х годов может быть разделена на более дробные периоды, определяемые изменением общественной обстановки. В этой связи следует отметить, что особенно значительно различие общего тона, содержания и образной системы литературных произведений, созданных в период общественного подъема 50-х-- начала 60-х годов, и повествовательной прозы, возникшей в драматически сложной обстановке последующих лет. Принимая во внимание эти отличия, мы вместе с тем ставили своей главной задачей освещение вопроса об общих, специфических чертах литературы 60-х годов, о своеобразии реализма этого времени как единой и сложной художественной системы, возникшей на основе творческих открытий ряда писателей и окрепшей в борьбе с антиреалистическими тенденциями и теориями в литературе.

Великие художественные достижения 60-х годов были плодами не только труда п вдохновения отдельных авторов, но и следствием исключительно интенсивного умственного, идейного и эстетического обмена. Анализ сложных взаимодействий творческих индивидуальностей, способствовавших формированию нового в искусстве слова, составляет значительную часть содержания работы. Вместе с тем в ней исследуется развитие метода типизации, эволюция жанров в прозе эпохи, углубление подхода к личности человека, его внутреннему миру, психологии и идеологии, изменение образа народного героя в литературе и ряд других вопросов.

ПРОБЛЕМАТИКА ПРОЗЫ 50-х-60-х ГОДОВ. СТРУКТУРА ХАРАКТЕРОВ

I. "С того берега" Герцена и "Гамлет и Дон-Кихот" Тургенева

Термины "сороковые годы" и "шестидесятые годы" не созданы, а усвоены исторической наукой. Их колыбелью было самосознание поколений людей второй половины XIX в., и прежде всего самооценка "шестидесятников". Понятие "шестидесятые годы" родилось в процессе осмысления людьми этой эпохи своего отношения к предшествовавшему периоду философского и литературного развития, периоду, идейным главой которого был Белинский, а эстетическим знаменем - Гоголь. С того момента как литературные деятели обратились к оценке 40-х годов, соотнося их уроки и достижения с общественными потребностями и задачами искусства нового времени, началось формирование сложного исторического конгломерата идейных исканий и идеологической борьбы, художественных экспериментов и открытий, которыми характеризуется духовная жизнь 60-х годов. Отношение к 40-м годам стало одним из показателей общественной позиции литератора, в спорах по этому вопросу уяснялись и выявлялись политические идеалы.

Принципиальное различие позиции Чернышевского, показавшего в "Очерках гоголевского периода русской литературы" (1855-1856) значение революционных идей Белинского для людей нового поколения, и либералов, отрицавших плодотворность наследия 40-х годов, уже в преддверии эпохи падения крепостного права предвещало то размежевание политических сил, которое вполне обнаружилось в ходе борьбы со всей системой феодально-крепостнических отношений. "Либералы 1860-х годов и Чернышевский суть представители двух исторических тенденций, двух исторических сил, которые с тех пор и вплоть до нашего времени определяют исход борьбы за новую Россию", - писал В. И. Ленин в 1911 г.1 Постижение общественных закономерностей было длительным и сложным процессом. Каждое достижение здесь складывалось из коллективных усилий лучших людей многих поколений. Особенно велик был вклад литературы и ее деятелей в самопознание общества. Важность оценки идей 40-х годов, духовных исканий людей этого времени и самых их судеб определялась тем, что в годы реакции (1848-1855) и последовавшего за ними политического подъема каждый мыслящий человек оказался перед необходимостью определить смысл совершающихся исторических перемен и своего места в современном мире.

В. И. Ленин утверждал, что в эпохи реакции "мысль передовых представителей человеческого разума подводит итоги прошлому, строит новые системы и новые ме-. тоды исследования".2 Примером такой эпохи Ленин считал период после подавления революции 1848 г. в Европе.

Два сильнейших ума русской литературы - Тургенев и Герцен - были в Париже в 1848 г. в дни разгрома демократической революции, и зрелище исторических событий, разыгравшихся на их глазах, стало для них предметом размышлений на многие годы.

Великая драма революции 1848 г., породившая крах "буржуазных иллюзий в социализме",3. явилась историческим истоком двух важнейших литературно-идеологических документов: "С того берега" Герцена и статьи Тургенева "Гамлет и Дон-Кихот". Каждое из этих произведений оказало исключительно большое влияние на русских читателей, и если "Гамлет и Дон-Кихот" не может сравниться с книгой Герцена по широте и разносторонности содержания, по силе философского анализа и эмоциональной напряженности, то в области разработки и анализа человеческих характеров эта статья Тургенева

1 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 20, стр. 174-175.

2 Там же, т. 12, стр. 331.

3 Там же, т. 21, стр. 256.

сыграла особенную роль, и ее литературное значение трудно переоценить.

В статье Тургенева "Гамлет и Дон-Кихот", задуманной в год разгрома европейских революций (1848) и завершенной в то время, когда в России сложилась революционная ситуация (1860), в качестве типов, в своей совокупности обобщающих все многообразие человеческих характеров, были представлены мыслитель-теоретик, преимущественно склонный к анализу (Гамлет), и деятель-энтузиаст, натура, несущая революционное начало (Дон-Кихот). Чрезвычайно важной особенностью этой статьи явилось то, что героем ее по существу стал человек деятельного характера, он явился исходным пунктом сравнения, по отношению к нему определялся тип гамлетиста-скептика. Именно 1848 год, поколебавший веру в утопическую буржуазно-демократическую революционность, заставивший самих революционеров подвергнуть критической поверке и пересмотру многие свои верования, открыл Тургеневу этическую сторону революционного деяния, красоту подвига самоотвержения, совершаемого во имя веры в идею и служения ей.

А. И. Герцен, воспринимавший образ Дон-Кихота как воплощение утопической, исторически обреченной, основанной на устаревших идеалах борьбы за справедливость, в "Письмах из Франции и Италии" уподоблял революционеров 1848 г. Дон-Кихоту. В августе 1856 г., во время личной встречи с Герценом, Тургенев, очевидно, спорил с ним об образе Дон-Кихота и об этико-историческом значении современного донкихотства, и этот спор послужил толчком к началу работы Тургенева над статьей "Гамлет и Дон-Кихот".4 В книге "С того берега" Герцен порицал донкихотские черты революционеров 1848 г., "погубившие" их дело. Он провозглашал особое значение скептицизма и беспощадного анализа в момент исторического перелома, подведения итогов, - таким образом он утверждал общественную ценность черт гамлетиче-ского характера.

Подчеркивая разобщенность мыслителя и народа и признавая за народом право на суверенное решение

4 Ю. Д. Л е в и н. Статья Тургенева "Гамлет и Дон-Кихот". - В кн.: Н. А. Добролюбов. Статьи и материалы. Горький, 1965, стр. 124-125, 138-139.

важнейших политических. проблем, Герцен вместе с тем отстаивал плодотворность и историческую оправданность "уединенного мышления", ухода в чистую теорию, практическое значение которой может обнаружиться лишь через столетия: "...есть... эпохи, очень редкие и самые скорбные, - эпохи, в которые общественные формы... медленно и тяжело гибнут... Незнакомое будущее восходит на горизонте, покрытом тучами,- будущее, смущающее всякую человеческую логику. Вопрос римского мира разрешается христианством, религией, с которой свободный человек гибнущего Рима так же мало имел связи, как с политеизмом. Человечество, для того чтоб двинуться вперед из узких форм римского права, отступает в германское варварство. Те из римлян, которые от тягости жизни, гонимые тоской, страхом, бросились в христианство, спаслись, но разве те, которые не меньше страдали, но были тверже характером и умом и не хотели спасаться от одной нелепости, принимая другую, достойны порицания?.. Могли ли они участвовать в современном деле, видя, куда идет дух времени? В такие эпохи свободному человеку... легче лишить себя жизни, нежели пожертвовать ее. Неужели человек менее прав оттого, что с ним никто не согласен?.. И с чего же всеобщее безумие может опровергнуть личное убеждение?"5

Особенности катастрофического момента истории, - момента, когда самое развитие человечества требует разработки теории, заглядывающей далеко в будущее, и критики "обветшавших" идеалов, - оправдывают в глазах Герцена элитарность мысли теоретика-гамлетиста. Гамлетизм и донкихотство выступают в этой книге Герцена как состояния мыслящей личности, порожденные историческим развитием общества.

Считая, что одной из причин затяжной реакции является недостаток в народе "демонического начала критики и иронии" (VI, 121), Герцен устанавливал значение гамлетических характеров для формирования революционных тенденций в обществе. Вместе с тем книга, обличавшая непоследовательность и прекраснодушную фразу убежденных, но теоретически слабых деятелей, производившая "страшный суд разума" (VI, 45)

5 А. И. Герцен. Собр. соч. в 30 томах. М., 1954-1966, т. VI, стр. 121-122. - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

над всем, вплоть до "святейших достояний души", явилась лирическим излиянием "рыцаря революции", готового без страха и упрека служить ей, пусть даже без надежды на успех, пожертвовать жизнью, а не уйти из нее. Как гимн революционному делу, общественному служению и исповедание готовности на самопожертвование звучит окончапие VI главы, где, отказываясь от роли уединенного мыслителя ("мы плохие Робинзоны"), Герцен заявляет: "... разве вдали мы не будем слышать стоны, разве можно отвернуться, закрыть глаза, заткнуть уши - преднамеренно не знать, упорно молчать, т. е. признаться побежденным, сдаться? Это невозможно! Наши враги должны знать, что есть независимые люди, которые ни за что не поступятся свободной речью, пока топор не прошел между их головой и туловищем, пока веревка им не стянула шею. И так, пусть раздается наше слово! ... А кому говорить?... о чем? - я, право, не знаю, только это сильнее меня" (VI, 114).

В этой тираде Герцена, предвещающей новый расцвет его практической, пропагандистской деятельности, выразилась та одержимость революционным делом, которая прозвучала и в посвящении книги сыну Александру, предпосланном русскому ее изданию (1855): "Мы не строим, мы ломаем, мы не возвещаем нового откровепия, а устраняем старую ложь... Религия грядущего общественного пересоздания - одна религия, которую я завещаю тебе" (VI, 7-8).

Во введении к "С того берега", напечатанном впервые также в издании 1855 г., Герцен приводил слова Карамзина (повесть "Меладор к Филалету"), утверждавшего, что величайшим разочарованием конца XVIII в. является разрушение надежд на гармоническое "соединение теории с практикой, умозрения с деятельностью". Вопрос о соотношении теории и дела, идей и их практического воплощения проходит через всю-книгу "С того берега", пронизывает "логический роман" Герцена. Для автора, поглощенного мыслями о судьбах мира, открыта возможность двух выходов из тяжелого душевного и философского кризиса: новое укрепление веры в идеалы вопреки всем разочарованиям и героическое следование по раз принятому направлению или обращение к скептической всеобщей проверке всех идеалов, критике, гамле-тпческому отрицанию.

"После таких потрясений живой человек не остается по-старому. Душа его или становится еще религиознее, держится с отчаянным упорством за свои верования, находит в самой безнадежности утешение, и человек вновь зеленеет, обожженный грозою, нося смерть в груди,- или он мужественно и скрепя сердце отдает последние упования... Что лучше? Мудрено сказать. Одно ведет к блаженству безумия. Другое - к несчастпю знания. Выбирайте сами... Я избираю знание" (VI, 44). Провозглашая уход в новую теоретическую схиму, в скептицизм, Герцен и это решение подвергает критике как один из проверенных историческим опытом человечества и не оправдавших себя путей поиска истины - и сам, как бы неожиданно для себя, выходит на новые подвиги революционного дела, служения своей "религии" - революции и грядущего переустройства мира. Так, устанавливая трагическую антиномию теоретической и практической деятельности в современном мире, Герцен воплощал в себе личность, идущую на подвиг во имя человечества, характер, определенный впоследствии Тургеневым как деятельный, "донкихотский".

Важно отметить, что мотивы революционного служения и верности ему особенно внятно прозвучали в русском издании книги в 1855 г., когда сам Герцен миновал полосу сомнений и разочарований и когда вместе с тем его книга имела особое значение для русской литературы и русского общества.

Осмысление опыта западных революций 1848 г. именно во второй половине 50-х годов стало в России насущной задачей. Широкий размах демократического движения, практический интерес к путям и формам борьбы за общественное переустройство и к проблеме идеальной структуры общества, увлечение идеями утопического социализма-все это делало в 1855 г. в России книгу Герцена "С того берега" захватывающе интересной. Недаром в 1858 г. она была издана на русском языке второй раз, а в 1861 г., без участия Герцена, вышла нелегально в России.

Проблемы теории и практики, личности и народа - проблемы, над которыми билась русская общественная мысль и которые в резкой, сознательно обостренной форме ставил Герцен в "С того берега",- волновали Тургенева, и оп предложил своеобразные художественные разработки многих из них. Анализ гамлетического характера, его психологических особенностей и общественных функций, данный в произведениях Тургенева, новдиял на дальнейшее развитие литературы, на ее проблематику и на принципы типизации.

К концу 40-х-началу 50-х годов Тургенев ввел в литературу весьма значительный образ русского провинциального Гамлета, маленького человека, эгоиста, наделенного непомерным самомнением, но вместе с тем и незаурядной способностью честно мыслить, отдаваться анализу, критически исследовать себя и окружающую среду. Развитием "русского Гамлета" явился "лишний человек" - тип, созданный Тургеневым на основе оценки взаимоотношений гамлетиста с обществом и эпохой. Этот литературный тип оказался необыкновенно жизнеспособным. Подобно типам Гамлета и Дон-Кихота, "лишний человек" обнаружил тенденцию "расти" в сознании читателей и в художественном творчестве авторов, дававших оригинальные его интерпретации. Он обогащался и усиливался в процессе восприятия, побуждал к толкованию и переосмыслению своих свойств. "Агрессивность" этого литературного типа накладывала отпечаток на восприятие современниками новых произведений и толкала на переоценку старых. Общее представление о лишнем человеке поглотило, отодвинуло на задний план своеобразные черты характера не только Онегина, Печорина, но и Бельтова и других героев, вплоть до Обломова. Все они предстали как звенья единой цепи характеров, этапы эволюции образа критически мыслящего, но не способного к энергичному действию дворянина. Расширительное толкование типа лишнего человека П. В. Анненков усмотрел в статье Чернышевского "Русский человек на rendez-vous". "Мы считаем самой блестящей стороной критики г. Чернышевского развитие той мысли, что по законам неопровержимой аналогии люди, подобные нашему Ромео, покажут одинаковое отсутствие энергии и способности действовать всюду, куда бы они ни были призваны, и убегут со всякого честного поля труда, какое представит им неожиданное сочетание обстоятельств или счастливый случай. При предполагаемом большинстве людей этого рода общий вывод, конечно, не имеет в себе ничего очень утешительного".6

6 П. В. Анненков. О литературном типе слабого человека. - Атеней, 1858, ч. IV, № 32, стр. 322-323.

За критикой "слабого героя", составляющей видимое содержание статьи Чернышевского, Анненков не без основания усмотрел идеал сильного, действенного, цельного человека. Против этого-то идеала он и направил пафос своего полемического выступления. В ответ на утверждение Чернышевского, что смена героя литературы, привлекающего наибольшую симпатию читателя, имеет социально-политический характер (демократ-разночинец вытесняет либерала-дворянина), Анненков прибегает к историческому экскурсу и объясняет особое значение идеала "слабого" мыслящего человека постепенностью самого процесса просвещения, длительностью выработки новых теорий, новых взглядов и этических требований, без обновления которых невозможно приобщение к европейским формам жизни.

Соглашаясь с Чернышевским в отрицательной оценке героя повести "Ася", сибаритство которого доходит, по мнению Анненкова, до сластолюбия, и не отрицая, что "Ромео", как назвал господина Н. критик-демократ, является отраслью дворянского "мыслительного" героя - "слабого человека", Анненков вместе с тем не этому герою, а решительным людям русского общества приписывает этику эгоизма и себялюбия, порожденного крепостничеством. Анненков набрасывает картину предполагаемого поведения "сильного русского человека на rendez-vous", отчасти повторяя при этом ситуацию, нарисованную Тургеневым в рассказе "Бреттёр", отчасти же предвосхищая образ Марка Волохова из "Обрыва" Гончарова.

Бездеятельность, "бесполезность" "лишнего человека" для Чернышевского - свидетельство исторически необратимого процесса деградации дворянства, смены высокого героя прошлых поколений новым, представляющим собою явное вырождение социально-психологического типа. Для Анненкова измельчание "лишнего человека" - неизбежное следствие жизненных компромиссов, не роняющее в целом авторитета идеального типа, не меняющее его принципиального значения в обществе.

В этом - чрезвычайно важном для носителей столь разных взглядов, как Анненков, с одной стороны, и Чернышевский, с другой,- вопросе Тургенев занял особую позицию. Критика "лишнего человека" в произведениях Тургенева преследовала не цель оздоровления вечного и единственного, по мнению Анненкова, носителя русского прогресса, т. е. дворянского мыслителя, а выражала новые потребности и идеалы, зревшие в обществе. Конечно, Тургеневу не была по существу близка позиция Чернышевского, считавшего, что культурное н политическое значение дворянства исчерпано, но критическое отношение к "лишним людям" в его творчестве конца 50-х годов нарастало от произведения к произведению.

В повестях, произведениях "малой формы" Тургенев производил творческую "разведку", поиски новых тем, характеров, подходов к явлениям действительности. После повестей 40-х-начала 50-х годов, в которых оценка лишних людей была снижена за счет их социально-исторической характеристики как порождения русской провинции ("Гамлет Щигровского уезда"), в "Рудине" тип русского гамлетиста снова явился во всей своей значительности. Здесь ему была дана историческая характеристика. Взращенный кружковой философской культурой и органически связанный с жизнью русского общества конца 30-х и 40-х годов, Рудин был показан как носитель беспокойного творческого духа и энергии, способной приводить в движение мысль и деятельность других.

Неумение Рудина жить практически, применяться к современным условиям, его безразличие к личным удобствам резко отделяют его от героя "Аси" - своеобразного антипода Рудину, хотя и принадлежащего к тому же типу мыслящего дворянина. Главные сюжетные ситуации в романе "Рудин" и повести "Ася" схожи. В обоих произведениях героиня самоотверженно любит, назначает свидание, готова связать свою судьбу с героем, он же "не в состоянии... сказать наверное, любит ли он".7 Из его благоразумных внушений она узнает о его холодности и расстается с ним навсегда. Различие героев (Рудин - мечтатель, скиталец и философ, г-н Н.- эстет, эгоист и сибарит) влечет за собою полное переосмысление сходных ситуаций. Благополучный, обеспеченный и, в конечном счете, равнодушный ко всему, кроме собственной особы, герой "Аси", подобно Рудину, обманывает ожидания девушки, но он совершенно не повинен в той иллю

7 И. С. Тургенев. Поли. собр. соч. и писем в 28-ми томах. Письма в 13-ти томах. М-Л., 1960-1968, т. VI, стр. 321. -Далее ссылки на это издание даются в тексте.

зии, которая у нее возникла на его счет. Ее увлечение г-ном Н. порождено ее настроениями и душевным состоянием. Брат Аси - Гагин - говорит г-ну Н.: "Вы очень милый человек..., но почему она вас так полюбила - этого я, признаюсь, не понимаю" (VII, 107).

Г-н Н. был снижением типа лишнего человека даже по отношению к героям повестей Тургенева конца 40-х- начала 50-х годов, так как он был деидеологизирован. В лице этого героя тип гамлетиста предстал освобожденным от духовных страданий, вечной неудовлетворенности и скитальчества, но и утратившим свое обаяние. Тургенев оставил ему только молодость, жажду жизни, стихийную непосредственность эгоизма (черты, которыми он впоследствии наделит Аркадия Кирсанова). Вместе с тем, лишаясь большей части своих достоинств, гамлетический герой избавлялся и от трагической вины, в частности от ответственности перед полюбившей его женщиной. В отличие от Рудина г-н Н. не властитель дум, он не внушает никаких идей своим собеседникам, не призывает к служению идеалу, к борьбе за свободу мысли и чувства, не является "пропагандистом", как другие герои Тургенева, по меткому определению Добролюбова. Таким образом, его осторожность не демонстрирует разрыва между теорией и практикой, между словом и делом.

По сути же дела в "Асе" мы сталкиваемся совсем с другой проблематикой, чем в "Рудине". В "Асе" речь идет о феноменологии стихийного чувства, неподвластного разуму и его расчетам и лишь сложными путями соотносящегося с волей человека. Общественные предрассудки, жесткость социальных антагонизмов губительно влияют на развитие свободной и прекрасной стихии любви, но в конечном счете оказываются побежденными ею. Вина героя состоит в том, что, эгоистически охраняя свое внешнее благополучие, он проявляет недоверие к собственному стихийному чувству, за что и расплачивается одиночеством и поздним раскаянием.

Рудин же знает одну страсть - страсть к мышлению, к разработке идей - и, говоря о любви, он мыслит теоретически, путь в стихию чувства для него закрыт. Распространяя на г-на Н. черты героя мысли, критики справедливо отмечали снижение этого типа и обличали в нем "рутинера" (Чернышевский), носителя мнений "золотой середины" людей дворянского круга (Писарев). Между тем в характере г-на Н. была черта, которая связывала его, хотя и не совсем просто и прямо, с идеологами - героями романов 50-х годов, но эта черта менее всего привлекла к себе внимание критики, была ею даже не замечена. Речь идет о его художественных склонностях, о тяге к прекрасному в природе и искусству, об эстетическом чутье, которым наделен герой "Аси". Существенным мотивом повести является гибель не только высоких чувств, но и творческих дарований под влиянием барского воспитания, сибаритства. Мотив дилетантизма как явления, подрывающего творческие начинания русского дворянства, выражен в повести и через образ г-на Н. и через изображение другого героя - брата Аси, Гагина. Дилетантизм г-на Н. и его поражение в любви составляют некое психологическое единство и коренятся в эгоистичной замкнутости его натуры, неспособности к полному и плодотворному общению с людьми. В своей лирической повести Тургенев намечает (пока еще только намечает) для лучших, мыслящих представителей дворянства выход из фатального одиночества, который он видит в их приобщении к творческому и обязательно профессиональному труду. Осмысляя эти проблемы, Тургенев обращался к опыту Гёте - великого поэта и мыслителя Германии, давшего своеобразные ответы на вопрос о положении творческой личности в обществе и ее взаимоотношениях со средой. Для Гёте-энциклопедиста, в одном лице представлявшего и науку, и культуру, и искусство, и философскую мысль современности, идеалом был гармонический человек, равно сильный в теории и практике. Отъ-единенность этого человека от общества, стоящего ниже его, эгоистическая обособленность подобной личности не казалась трагической Гёте на рубеже XVIII и XIX вв. Поэт, а иногда и его герой - alter ego автора, - нес в себе все проблемы человечества. В "Фаусте" герой отдает вечное блаженство за вторую жизнь, которую посвящает по-знапию тайн природы, поискам новых путей в науке и приобщению к жизни во всей ее полноте. Вкусив плоды от вечно зеленого дерева жизни, герой драмы - ученый - самое свое приобщение к реальности воспринимает как ступень познания. Любая жертва, вплоть до человеческой, не кажется ему слишком большой ради развития теоретической мысли.

Во второй половине 50-х годов Тургенев приходит к принципиально иным, можно сказать противоположным, этико-философским решениям. Исходя из позиции русского гуманизма 40-х годов, он отвергает эгоизм, противопоставление выдающейся личности среде, "маленьким людям". Вместе с тем он сознает, что общество дворянства, чиновничества, благополучных обывателей враждебно носителям передовых идей времени, что эти последние обречены на конфликт со средой и гибель в пей. Он видит, что социально-политическая обстановка резко ограничивает возможность проявления творческих потенций личпости, и наблюдает современные односторонне развитые характеры, в которых практическое и теоретическое начало глубоко разобщены. Из всех этих антиномий он находит выход в приобщении творчески одаренного человека к труду, к служению искусству и науке, которое выведет его из индивидуалистической изоляции и даст ему возможность создать свою, особую среду, откроет путь к известному сближению отвлеченно-теоретической и практической деятельности.

Вклад дворянства в художественную культуру нации Тургенев считал серьезной исторической заслугой и подлинных художников он не смешивал ни с рядовыми дворянами, ни с лучшими людьми, ставшими лишними в дворянском обществе, - отвлеченными теоретиками. Лермонтова он не уподоблял Печорину. Вместе с тем дворянин, ставший художником, представлялся ему "родным братом" мыслителя-"гамлетиста". В оценке Тургеневым психологических свойств и исторической судьбы теоретика, "лишнего человека", сказалось разочарование, наступившее после 1848 г., когда попытки социально-исторического творчества на основе выработанных теорией гуманистических идей окончились поражением и обернулись кровавыми жертвами.

Этот исторический опыт указал таким заинтересованным наблюдателям событий, как Герцен и Тургенев, и несовершенство, утопизм теорий, вдохновлявших деятелей 1848 г., и разрыв, который существует между творчеством в области чистой мысли и историческим деянием. Он раскрыл им глаза на общественно-историческое значение теоретика, трагикомическое положение которого в среде русских помещиков и чиновников было затем по-

казано Тургеневым в его повестях конца 40-х - начала 50-х годов.

Термин "лишний человек", имеющий ироническую окраску, острием своим был направлен против современного общества, в котором мыслящая личность не находит себе места. Именно в таком смысле Печорин или Бельтов могли быть причислены к "лишним людям". Но другой оттенок значения этого термина выражал мысль о неспособности дворянского интеллигента войти в контакт с обществом, практически действовать и воплощать свои идеальные устремления, т. е. критику, направленную на самого героя. Критика эта принимала сначала форму осуждения исторического типа, созданного определенным временем, эпохой реакции, затем психологического типа - человека, по самым коренным свойствам своего характера неспособного выйти за пределы чисто идеальной и идеологической сферы. К середине 50-х годов историческое осуждение и психологический анализ людей такого типа стал сменяться их социальным осуждением, \ провозглашением их социально-исторической обречен-ности.

^ Тургенев, внесший особенно весомый вклад в литера-*^ турную разработку этого типа и раскрывший трагизм положения личности, замкнутой в сфере отвлеченного мышления, искал путей приобщения к практике людей подобного характера. Показывая стремление теоретика выйти на простор практического творчества, он анализировал последствия поступков, продиктованных этим стремлением.

Попытки героя романа "Рудин", "лишнего человека", осуществить целый ряд утопических проектов - просвещать юношество, прививать гуманность, превращать мелкие реки в судоходные - напоминают деятельность Фауста во второй части драмы Гёте, где практическая работа на благо человечества трактуется как венец бесконечных устремлений саморазвивающегося творческого духа. Однако разработка идей и практическое их осуществление в "Рудине" выступают как параллельные процессы, которые не объединяются органически в рамках деятельности одной личности. В 1860 г. в ответ на полемику о "лишнем человеке" и в особенности на толкования этого типа революционными демократами Тургенев добавляет к эпилогу, повествующему о бесплодных попыт-

"БКБЛИОТЕМА ЗАВКОМА j

Электромеханического эавох* i' ------

2 Л. М. Лотман - 17}

ках Рудина практически осуществлять гуманные идеи, чрезвычайно важный эпизод: гибель героя на баррикаде во Франции в 1848 г. Эпизод этот, не изменявший основу характеристики Рудина, не превращавший его из лишнего человека в деятеля, из Гамлета в Дон-Кихота, несмотря на внешнее сходство героя, размахивающего кривой саблей на оставленной баррикаде, с последним, лишь усугублял высокие "гамлетические" черты Рудина - его способность брать на себя ответственность за "распавшуюся связь времен" и за трагические последствия столкновения своих идеальных теорий с косной материей консервативного бытия.

II. Литературный тип "лишнего человека". Художник и его место в обществе

За несколько лет до того, как Тургенев изобразил отчаянную попытку лишнего человека в баррикадном бою приобщиться к историческому деянию, он, напряженно размышляя о судьбах мыслящих представителей русского дворянства, искал выхода из сферы отвлеченного теоретизирования на иных путях. В начале 50-х годов профессиональное художественное творчество представлялось ему деятельностью, служением, которое, накладывая на человека особые общественные обязательства, делает его необходимым, полезным людям и освобождает от ощущения полной "свободы" и ненужности.

В 1844 г. в статье о "Фаусте" Тургенев, характеризуя эпоху Гёте, утверждал, что в истории народов бывают периоды преимущественно литературные, когда прогресс общества осуществляется через художественное творчество. После 1848 г. русская литература подверглась неслыханным до того правительственным гонениям, что не могло не сказаться на ее состоянии, однако и в это время ее значение в жизни общества было исключительно велико. Литературные споры эпохи явились выражением идейных и политических исканий, средством формирования и выявления мнений и позиций.

Отход от прогрессивных идей 40-х годов, отмежевание недавних друзей и учеников Белинского, а также литераторов новой генерации от его радикализма приняли в 50-х годах форму критики "утилитаризма". Дружинин, Бот-

кин, Анненков, с одной стороны, А. Григорьев, Эдельсон, с другой, выступали против господства отрицательного, критического направления в литературе, подавления художественного творчества "тиранией" критически и аналитически настроенного разума. В это время на основе переосмысления характеристики, данной Белинским Пушкину, зародилась концепция пушкинского и гоголевского направлений, как двух тенденций русской литературы. Пушкину - художнику, "свободному" от рефлексии ц тенденциозности,- была отдана пальма первенства. Стихотворения Пушкина 30-х годов о свободе поэтического творчества и независимости художника от мнения толпы, выражавшие сопротивление поэта диктату царя и его окружения, были подняты на щит либерально-дворянскими идеологами в 50-е годы и толковались как profeccion de foi поэта вообще, как выражение принципа, без которого вообще невозможна творческая деятельность. Следует отметить, что "успех" этих стихотворений и самых взглядов Пушкина на значение свободы творчества в 50-е годы был предопределен сходством условий, в которых оказалась литература после декабрьского восстания, с одной стороны, и после революции 1848 г., с другой. Однако в отличие от Пушкина, подчеркивавшего и после разразившейся политической катастрофы свою близость к подвергшимся разгрому идеологическим течениям ("Арион"), многие литераторы 50-х годов - бывшие друзья Белинского - направляли свои декларации о свободе творчества не только и не столько против правительственного нажима на литературу, сколько против идеи служения искусства общественным целям, против радикализма Белинского.

Особенность идейной позиции либерально-дворянских литераторов, сотрудничавших в первой половине 50-х годов в "Современнике", состояла и в том, что, выступая против главного пафоса критической деятельности Белинского, они прочно усвоили ряд его положений в отрыве от связующей их сути и продолжали придерживаться их, даже в самих спорах со своим учителем сохраняя кто элементы его общеэстетических представлений, кто данные им оценки тех или иных, подчас важнейших литературных явлений.8 Конечно, А. Дружинин, П. Аннен-

8 Б. Ф. Егоров. 1) В. П. Боткин - литератор и критик. Уч. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 167. Труды по русской и славян-

- 19 -

2*

ков, В. Боткин не во всем были полностью согласны друг с другом. Однако общие черты их воззрений дают основание противопоставить их вкупе не только Некрасову и Тургеневу, но и таким сотрудникам "Современника", как И. Панаев или А. Панаева. К этому следует добавить, что до середины 50-х годов споры в среде литераторов, группировавшихся вокруг редакции "Современника", происходили в обстановке дружеского общения, а подчас и взаимного влияния.

В стихотворении "Поэт и гражданин" - поэтической декларации, открывающей сборник произведений Некрасова 1856 г.,- был создан образ поэта, вобравший как автобиографические черты, так и некоторые свойства характера, "закрепленные" за поэтом литературной традицией и принятые как психологический стереотип художественной личности в кругу сотрудников "Современника".

Гуманизм, стремление к добру, обостренное страдание при виде чужой боли, честная откровенность суждений, но разочарованность, хандра, отсутствие импульсов, побуждающих трудиться, тягостное ощущение политического гнета п сознание своего разрыва с "толпой", аристократизм духа - вот черты, которыми характеризует Некрасов поэта. Некоторые из черт этой характеристики родственны самоощущению Некрасова в его покаянных стихах, в особенности в "Рыцаре на час". Вместе с тем в целом образ поэта в стихотворении "Поэт и гражданин" явно связан с традицией изображения лишнего человека, протестанта 40-х годов. Герой стихотворения Некрасова объясняет свою бездеятельность, свой надлом бесправием и невозможностью активной политической деятельности:

Клянусь, я честно ненавидел! Клянусь, я искренно любил! И что ж?.. мои послышав звуки, Сочли их черной клеветой; Пришлось сложить смиренно руки Иль поплатиться головой... Что было делать? Безрассудно Винить людей, винить судьбу.

ской филологии, VIII, 1965, стр. 84; 2) П. В. Анненков - литератор и критик 1840-х-1850-х гг. Там же, вып. 209. Труды во русской и славянской филологии, XI, стр. 76 и 80-82.

Когда б я впдел хоть борьбу, Бороться стал бы, как ни трудно, Но... гибнуть, гибнуть.. .9

Злоключения Поэта в стихотворении Некрасова напоминают данную Герценом во введении к книге "С того берега" характеристику положения писателя в годы реакции: "Мы выросли под террором, под черными крыльями тайной полиции, в ее когтях; мы изуродовались под безнадежным гнетом и уцелели кой-как. Но пе мало ли этого? Не пора ли развязать себе руки и слово для действия, для примера, не пора ли разбудить дремлющее сознание народа?" (VI, 16). Сделать это в России, в обстановке постоянного террора самодержавной власти Герцен считает невозможным, чем он и объясняет необходимость организации вольной русской печати за границей: "Жить сложа руки можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего дела" (VI, 17; курсив наш,- Л. Л.). Эти слова, впервые напечатанные в русском издании "С того берега" (1855), предвосхищают грустное признание Поэта в стихотворении Некрасова ("пришлось сложить смиренно руки"), а выраженная Герценом готовность немедленно действовать и его утверждение, что борьба за политическое обновление России - единственно возможное для него дело, напоминают утверждения некрасовского Гражданина (II, 12), что высшая "профессия" в современном русском обществе - гражданское служение:

Ах! будет с нас купцов, кадетов, Мещан, чиновников, дворян, Довольно даже нам поэтов, Но нужно, нужно нам граждан! Но где ж они? Кто не сенатор, Не сочинитель, не герой, Не предводитель, не плантатор, Кто гражданин страны родной?

Сословная принадлежность (дворянин, мещанин, чиновник) здесь выступает как официально признанное положение в обществе, предполагающее определенного рода

9 Н. А. Некрасов. Поли. собр. соч. и писем. Т. I-XII. М., 1948-1953, т. II, стр. 13.-Далее ссылки на это издание даются в тексте.

ках Рудина практически осуществлять гуманные идеи, чрезвычайно важный эпизод: гибель героя на баррикаде во Франции в 1848 г. Эпизод этот, не изменявший основу характеристики Рудина, не превращавший его из лишнего человека в деятеля, из Гамлета в Дон-Кихота, несмотря на внешнее сходство героя, размахивающего кривой саблей на оставленной баррикаде, с последним, лишь усугублял высокие "гамлетические" черты Рудина - его способность брать на себя ответственность за "распавшуюся связь времен" и за трагические последствия столкновения своих идеальных теорий с косной материей консервативного бытия.

II. Литературный тип "лишнего человека". Художник и его место в обществе

За несколько лет до того, как Тургенев изобразил отчаянную попытку лишнего человека в баррикадном бою приобщиться к историческому деянию, он, напряженно размышляя о судьбах мыслящих представителей русского дворянства, искал выхода из сферы отвлеченного теоретизирования на иных путях. В начале 50-х годов профессиональное художественное творчество представлялось ему деятельностью, служением, которое, накладывая на человека особые общественные обязательства, делает его необходимым, полезным людям и освобождает от ощущения полной "свободы" и ненужности.

В 1844 г. в статье о "Фаусте" Тургенев, характеризуя эпоху Гёте, утверждал, что в истории народов бывают периоды преимущественно литературные, когда прогресс общества осуществляется через художественное творчество. После 1848 г. русская литература подверглась неслыханным до того правительственным гонениям, что не могло не сказаться на ее состоянии, однако и в это время ее значение в жизни общества было исключительно велико. Литературные споры эпохи явились выражением идейных и политических исканий, средством формирования и выявления мнений и позиций.

Отход от прогрессивных идей 40-х годов, отмежевание недавних друзей и учеников Белинского, а также литераторов новой генерации от его радикализма приняли в 50-х годах форму критики "утилитаризма". Дружинин, Бот-

кин, Анненков, с одной стороны, А. Григорьев, Эдельсон, с другой, выступали против господства отрицательного, критического направления в литературе, подавления художественного творчества "тиранией" критически и аналитически настроенного разума. В это время на основе переосмысления характеристики, данной Белинским Пушкину, зародилась концепция пушкинского и гоголевского направлений, как двух тенденций русской литературы. Пушкину - художнику, "свободному" от рефлексии и тенденциозности,- была отдана пальма первенства. Стихотворения Пушкина 30-х годов о свободе поэтического творчества и независимости художника от мнения толпы, выражавшие сопротивление поэта диктату царя и его окружения, были подняты на щит либерально-дворянскими идеологами в 50-е годы и толковались как profeccion de foi поэта вообще, как выражение принципа, без которого вообще невозможна творческая деятельность. Следует отметить, что "успех" этих стихотворений и самых взглядов Пушкина на значение свободы творчества в 50-е годы был предопределен сходством условий, в которых оказалась литература после декабрьского восстания, с одной стороны, и после революции 1848 г., с другой. Однако в отличие от Пушкина, подчеркивавшего и после разразившейся политической катастрофы свою близость к подвергшимся разгрому идеологическим течениям ("Арион"), многие литераторы 50-х годов - бывшие друзья Белинского - направляли свои декларации о свободе творчества не только и не столько против правительственного нажима на литературу, сколько против идеи служения искусства общественным целям, против радикализма Белинского.

Особенность идейной позиции либерально-дворянских литераторов, сотрудничавших в первой половине 50-х годов в "Современнике", состояла и в том, что, выступая против главного пафоса критической деятельности Белинского, они прочно усвоили ряд его положений в отрыве от связующей их сути и продолжали придерживаться их, даже в самих спорах со своим учителем сохраняя кто элементы его общеэстетических представлений, кто данные им оценки тех или иных, подчас важнейших литературных явлений.8 Конечно, А. Дружинин, П. Аннен-

8 Б. ф. Егоров. 1) В. П. Боткин - литератор и критик. Уч. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 167. Труды по русской и славян-

- 19 -

2*

ков, В. Боткин не во всем были полностью согласны друг с другом. Однако общие черты их воззрений дают основание противопоставить их вкупе не только Некрасову и Тургеневу, но и таким сотрудникам "Современника", как И. Панаев или А. Панаева. К этому следует добавить, что до середины 50-х годов споры в среде литераторов, группировавшихся вокруг редакции "Современника", происходили в обстановке дружеского общения, а подчас и взаимного влияния.

В стихотворении "Поэт и гражданин" - поэтической декларации, открывающей сборник произведений Некрасова 1856 г.,- был создан образ поэта, вобравший как автобиографические черты, так и некоторые свойства характера, "закрепленные" за поэтом литературной традицией и принятые как психологический стереотип художественной личности в кругу сотрудников "Современника".

Гуманизм, стремление к добру, обостренное страдание при виде чужой боли, честная откровенность суждений, но разочарованность, хандра, отсутствие импульсов, побуждающих трудиться, тягостное ощущение политического гнета п сознание своего разрыва с "толпой", аристократизм духа - вот черты, которыми характеризует Некрасов поэта. Некоторые из черт этой характеристики родственны самоощущению Некрасова в его покаянных стихах, в особенности в "Рыцаре на час". Вместе с тем в целом образ поэта в стихотворении "Поэт и гражданин" явно связан с традицией изображения лишнего человека, протестанта 40-х годов. Герой стихотворения Некрасова объясняет свою бездеятельность, свой надлом бесправием и невозможностью активной политической деятельности:

Клянусь, я честно ненавидел! Клянусь, я искренно любил! И что ж?.. мои послышав звуки, Сочли их черной клеветой; Пришлось сложить смиренно руки Иль поплатиться головой... Что было делать? Безрассудно Винить людей, винить судьбу.

ской филологии, VIII, 1965, стр. 84; 2) П. В. Анненков - литератор и критик 1840-х-1850-х гг. Там же, вып. 209. Труды ио русской и славянской филологии, XI, стр. 76 и 80-82.

Когда б я впдел хоть борьбу, Бороться стал бы, как нп трудно, Но... гибнуть, гибнуть.. .9

Злоключения Поэта в стихотворении Некрасова напоминают данную Герценом во введении к книге "С того берега" характеристику положения писателя в годы реакции: "Мы выросли под террором, под черными крыльями тайной полиции, в ее когтях; мы изуродовались под безнадежным гнетом и уцелели кой-как. Но не мало ли этого? Не пора ли развязать себе руки и слово для действия, для примера, не пора ли разбудить дремлющее сознание народа?" (VI, 16). Сделать это в России, в обстановке постоянного террора самодержавной власти Герцен считает невозможным, чем он и объясняет необходимость организации вольной русской печати за границей: "Жить сложа руки можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего дела" (VI, 17; курсив наш,- Л. Л.). Эти слова, впервые напечатанные в русском издании "С того берега" (1855), предвосхищают грустное признание Поэта в стихотворении Некрасова ("пришлось сложить смиренно руки"), а выраженная Герценом готовность немедленно действовать и его утверждение, что борьба за политическое обновление России - единственно возможное для него дело, напоминают утверждения некрасовского Гражданина (II, 12), что высшая "профессия" в современном русском обществе - гражданское служение:

Ах! будет с нас купцов, кадетов, Мещан, чиновников, дворян, Довольно даже нам поэтов, Но нужно, нужно нам граждан! Но где ж они? Кто не сенатор, Не сочинитель, не герой, Не предводитель, не плантатор, Кто гражданин страны родной?

Сословная принадлежность (дворянин, мещанин, чиновник) здесь выступает как официально признанное положение в обществе, предполагающее определенного рода

9 Н. А. Некрасов. Поли. собр. соч. и писем. Т. I-XII. М., 1948-1953, т. II, стр. 13.-Далее ссылки на это издание даются в тексте.

занятия: дворянин-плантатор или предводитель (разумеется, предводитель дворянства), мещанин или чиновник - люди определенной профессии и образа жизни. Поэт ставит их в перечислении рядом с купцами и кадетами. "Герой" в данном контексте - тоже официальное положение и своего рода профессия, как "сенатор", - речь идет о военном. В этом списке профессий поэт присутствует дважды. Сначала в более высоком плане: Гражданин уподобляет его носителям других "ремесл", но и выделяет среди них ("Довольно даже нам поэтов"). Далее поэт окончательно сводится на "землю" прозаической реальности, "превращаясь" в "сочинителя". Разговор Поэта и Гражданина в стихотворении Некрасова имеет аспект беседы о профессии литератора, об обязательствах, которые она налагает на человека, и о положении, которое дает ему в обществе. Жанр поэтической декларации, выраженной в форме диалога-спора, всегда предполагал включение этой темы в беседу. В "Разговоре книгопродавца с поэтом" Пушкин дал поэту в качестве собеседника книгопродавца. Его книгопродавец - представитель нового периода литературы, периода расширения круга читающей публики и превращения издательского дела и книгопродажи в "большую коммерцию" (так называемый "смирдинский период" русской литературы). С внешней почтительностью, за которой стоит плохо скрытое чувство превосходства хозяина, дающего работу, перед работником, которому он платит, книгопродавец устраняет сомнения поэта в правомерности "деловых" отношений в такой области, как творчество. "Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать",- парирует он романтические декларации своего собеседника о стихийности поэтического творчества и ссылается на судьбу аристократов духа, выражавших те же мнения, но издававших свои произведения: Байрона и Жуковского. И поэт сдается, признает себя профессионалом и деловито договаривается об условиях оплаты, переходя на прозу.

Стихотворение Лермонтова "Журналист, писатель и читатель" отражает новый сдвиг в положении литературы. Журналы становятся главным средоточием беллетристики, главными посредниками между поэтом и читателем. Редактор журнала, совмещающий в своем лице критика и издателя, не только формирует общественное мнение, но и зависит от него. Читатель, журналист и писатель обсуждают равно интересующие их, важные для всех троих творческие вопросы. У Лермонтова, в отличие от Пушкина, последнее слово остается за поэтом. (Также монологом поэта заканчивает свой "разговор" Поэта и Гражданина впоследствии Некрасов). У всех трех авторов поэт выступает как профессионал, разочарованный в современном положении поэзии, в возможностях ее влияния на общество. Поэт готов отказаться от своего поприща, и внешний голос - книгопродавца, журналиста, читателя, гражданина - побуждает его продолжить свой труд, убеждает его в целесообразности этого труда. От автора к автору (Пушкин-Лермонтов-Некрасов) разочарованность поэта нарастает, как нарастают и конкретизируются трудности, которые испытывает поэт, и требования, которые предъявляет к нему общество. Поэт Пушкина разочарован из-за своей зависимости от торгашеского "века", его оскорбляет положение профессионального работника. Поэт Лермонтова испытывает творческий кризис. И он, и читатель, и даже журналист чувствуют, что литература, лишенная в современном обществе возможности открыто говорить правду, оторванная от интересов реальной жизни и серьезных проблем современности, не может развиваться, мельчает. У Некрасова этому состоянию поэзии дано историческое и социальное объяснение (сходство в положении литературы, характеризуемом обоими поэтами, исторически предопределяется состоянием общества во время реакции конца 20-х- 30-х годов, с одной стороны, и в конце 40-х-начале 50-х годов, с другой). Писатель Лермонтова, как и Поэт Некрасова, уверен, что не найдет полного взаимопонимания с массой читателей. Однако его жизненный опыт отличается от того, что пришлось пережить некрасовскому Поэту, который не просто предвидит возможность обвинений в клевете, а испытал их. Он пытался быть гражданином, проникнуть в темные глубины жизни современного общества, вскрыть их и предать гласности, но подвергся гонениям, оказался перед альтернативой гибели или отступничества. Он предал свое призвание перед лицом смертельной опасности. Все эти реальные страдания не заставляют еще Поэта отказаться от творчества, но они сужают проблематику его произведений, вынуждают искусственно глушить лучшие порывы своей личности и закрывают источник его творческой силщ,

Мыслители и литераторы, пережившие катастрофу торжества европейской и русской реакции после 1848 г., воочию наблюдали то, что предвидел Лермонтов. Многие из них стремились найти выход из того глубочайшего разлада творческой личности с современностью, который был охарактеризован Лермонтовым и резко углубился в последующее десятилетие.

Некоторые, провозгласив принцип полной автономии искусства от требований общества, пытались создать искусственную внутреннюю гармонию творческой личности за счет ее отрешенности от конфликтов внешнего мира. Они обратились к романтической эстетике и объявили иррациональность основным принципом художественной деятельности.

В свете доктрины особого мира искусства, очерченного как бы магическим кругом от вторжения чуждых интересов, многие писатели 50-х годов воспринимали отношения, которые сложились в среде сотрудников "Современника". Дружеский круг, страстно занятый литературными интересами, рафинированный по своей культуре, исключительно информированный во всех мировых литературных событиях, собирался, как в стихотворении Лермонтова "Журналист, читатель и писатель", для обсуждения своих профессиональных дел. Взаимное понимание, интимные шалости, остроумие и своего рода веселость, которыми украшались эти беседы, как бы подчеркивали ту атмосферу нравственного благополучия, которой дышат эти интеллектуалы, творческие, избранные натуры, погруженные в высокие и присущие только их кругу интересы.

Обстановка этих бесед вовсе не предполагала единодушия, не исключала споров, порой очень горячих, принципиальных.10 Однако эти споры, как и самые беседы, по преимуществу касались профессиональных, литературных вопросов. Разногласия в области политики, этики и даже в трактовке общественной функции искусства не определяли отношений внутри кружка. "Литературный ареопаг", как любили себя называть писатели, объединившиеся

10 Рассказы о спорах как непременной принадлежности литературного быта дружеского круга сотрудников "Современника" содержатся в воспоминаниях П. В. Анненкова, Д. В. Григоровича, А. Я. Панаевой, А. А. Фета п др.

вокруг "Современника" в начале 50-х годов, чувствовал себя ответственным за состояние искусства слова, за охрану личности и имени подлинных художников. Товарищеская взаимная поддержка литераторов, художников, опека "старших" над "младшими", мэтров над неофитами, взаимопомощь в литературном труде, творческое взаимодействие в спорах - вот что казалось им залогом здорового развития и убежищем от вредного влияния общественной дисгармонии на судьбу художника. Особенностью идейной жизни кружка было признание его членами в качестве аксиом некоторых положений, отчасти заимствованных из эстетики романтиков и Гегеля, отчасти из критики Белинского. Этот достаточно эклектический набор аксиом объединял всех членов кружка при всем различии их взглядов и составлял ту общую платформу, которая давала им основание ощущать свой кружок как некое единство.

Краеугольными камнями системы взглядов кружка были вера в исторический прогресс и европейскую цивилизацию, вера в благо просвещения народа и науку, твердая убежденность в том, что искусство занимает важнейшее место в числе средств, содействующих прогрессу, постепенному совершенствованию людей и общества. При этом многие члены кружка настаивали на полной автономии искусства, его независимости от современного общества, от нужд настоящего исторического момента.

Представление об общественной функции искусства, ставшее для большинства читателей статей Белинского и людей, воспитанных его влиянием, аксиомой, дополнялось принципами романтической эстетики, согласно которым творческая деятельность поэта есть высокое служение вечным идеалам человечества, подымающее личность художника над его временем и средой. Особенно усилились эти романтические элементы во взглядах многих литераторов либералов во второй половине 50-х годов, когда они стали активно проповедовать теорию искусства для искусства.

Важнейшим убеждением, принятым в кружке "Современника", было отрицательное отношение к крепостническим нравам, к николаевскому бюрократическому режиму. Не признавая революционных методов борьбы и порицая самый принцип подчинения литературы общественным интересам, 1. е. отсекай главную возможность критики и публичного протеста, многие члены кружка превращали свое отрицание действительности в абстрактную и бессодержательную позицию, обоснование отъединения высшей творческой касты от толпы, занятой "низменными" материальными интересами. Вместе с тем позиция эта выражала демонстративное нежелание приобщаться к жизни официальной, практической: "Служить, наживать деньги, увеличивать ту пакость, в которой живешь".11 Вера в то, что прогресс совершается через просвещение и что литература, свободная от "злобы дня", погруженная в свои "вечные" темы, мощно содействует этому прогрессу, давала писателям-либералам внутреннее оправдание общественной пассивности, возможность примириться со своим положением. Она как бы оправдывала эгоистически счастливую жизнь в избранном кругу интеллектуальной элиты, наслаждение прекрасным и уход в искусственную гармонию особого мира, отделенного от дисгармонической жизни современных людей.

Впоследствии в статье "Гамлет и Дон-Кихот" Тургенев писал, оглядываясь на опыт своего поколения и трагические годы, пережитые им: "Честный скептик всегда уважает стоика. Когда распадался древний мир - и в каждую эпоху, подобную той эпохе,- лучшие люди спасались в стоицизм, как в единственное убежище, где еще могло сохраниться человеческое достоинство. Скептики, если не имели силы умереть... делались эпикурейцами. Явление понятное, печальное и слишком знакомое нам\ь (VIII, 191; курсив наш,-Л. Л.).

Позицию эпикурейцев-эстетов не разделяли ни Некрасов, ни Тургенев. Тургенев именно в годы мрачного семилетия собрал и издал свои "Записки охотника", которые он с полным основанием считал самым крупным своим вкладом в дело борьбы с крепостным правом. В начале 50-х годов он написал также повести "Муму" и "Постоялый двор", пронизанные гражданским пафосом и гуманизмом. Вместе с тем творческому общению с литераторами кружка "Современника" он предавался

11 Л. Н. Толстой. Поли. собр. соч. Т. 1-90. [Юбил. изд.]. М.-Л., 1928-1959, т. 34, стр. 75. - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

с увлечением и поддержанию либеральной идейной атмосферы кружка, в которой преклонение перед прекрасным п неприятие темных сторон действительности ощущались как единство, посвятил немало усилий.

Тургеневу была дорога идея "союза поэтов". Никогда не отказываясь от признания гражданской функции пскусства, он придавал огромное значение развитию профессиональных, творческих связей. На среду писателей, поглощенных любимым трудом, несущих высокую, мирового значения и уровня культуру, он возлагал колоссальные надежды как на силу, способную создавать оазисы разумной жизни посреди хаоса,и болота крепост-пического быта, а затем оказывать воздействие на нравственное состояние общества в целом. Вспомним, что Белинский в программной статье сборника "Физиология Петербурга" - "Петербург и Москва" - утверждал, что люди, занятые интеллектуальными интересами, представители разных сословий, которых "соединяет и подводит под общий уровень образование", составляют и в Москве и в провинции "оазис на песчаном грунте всех других сословий".12

Помимо этого - общественного - значения, Тургенев усматривал в профессионализации литературного труда и создании своеобразных коллективов мыслящих, углубленных в умственные занятия людей и иной, психологический, идейно-воспитательный смысл. Такие члены кружка, как Дружинин, Боткин, отчасти и Анненков, искали теоретических обоснований для "узаконения" отрыва дворянской интеллигенции и от "низменной", помещичьей, чиновничьей или другой служебно-бюрокра-тической практики средних людей своего класса, и от борьбы страдающего и бедствующего народа за существование; Тургенев же, напротив, думал над вопросом о том, какими путями люди интеллекта, призванием которых стала мысль, разработка идей, могут выйти из трагического, по существу, уединения и приобщиться к жизни, не опускаясь до компромиссов, не уклоняясь от своей главной исторической задачи - критики готовых теорий и создания новых. Осознание своей умственной

12 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч. Т. I-XIII. М., 1953-1959, т. VIII, стр. 404 - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

деятельности как призвания, налагающего определенные обязательства, должно было придать размышлениям, литературным занятиям и спорам общественную значимость, характер любимого труда, дела. Таким образом Печорин, ведущий свои записки "просто так", без заботы об их читателе, расточающий плоды напряженной работы интеллекта в дружеских беседах или "опытах" над людьми, должен был "перестроиться", стать Лермонтовым или героем его стихотворения - Поэтом, который прислушивается к мнению Читателя и Журналиста, спорит с ними, но вместе с ними размышляет над тем, как примут его* идеалы, его идеи или выражение его чувств другие люди, кто они, его читатели, каковы их умственные потребности. Поэзия и литературная деятельность представлялась Тургеневу при этом не противоположностью философии и науки, как считали немецкие романтические эстетики, а родственной всем сферам человеческого творчества областью духовной жизни.

Л. Н. Толстой вошел в круг "Современника" как редкий, самобытный талант, личность колоссальной .литературной одаренности, но не профессионал, "автодидакт", из которого предстояло "образовать" писателя. Кружок "Современника" принял его с распростертыми объятиями. "Воспитать" должным образом этого неофита казалось задачей важной, интересной и заманчивой. Интерес к его личности, возбужденный его первыми произведениями, предшествовал его появлению в "Современнике", и личность автора "Детства" и "Отрочества" не разочаровала заинтересованных. Ни один из влиятельных членов кружка не остался равнодушным к Толстому, и почти каждый из них делал попытки внушить ему свою точку зрения, свои взгляды, посвящая его и в обязательные аксиомы союза поэтов, и в свои, отличные от других, интересы и пристрастия.

Особенно внимательно приглядывался к Толстому Тургенев. Со стороны Толстого он встретил такой же напряженный взгляд, такое же стремление изучать, анализировать, наблюдать.

Члены кружка заметили самостоятельность мышления Толстого. Дружинин в статьях 1856 г., посвященных анализу творчества Толстого этих лет, отмечал независимость направления молодого писателя и утверждал, что он "имеет свои твердые, чистые убеждения и крепко держится за них, не воспринимая ни одной новой мысли без строгой оценки".13

Первое знакомство с Толстым возмутило мир замкнутой и гармоничной литературной среды, искусственно культивируемый членами кружка. И в конце 1856 г., "любуясь" Толстым, Дружинин с чувством опасения вспоминал "его прошлогодние неистовства".14 "Неистовства" Толстого выражались в беспощадности анализа, которому он подверг теоретические и жизненно-практические решения, утвердившиеся в литературной среде. Особенный его бунт вызывали "аксиомы", составлявшие основу единства кружка, своеобразный "язык" общения его членов. Через тридцать лет Толстой вспоминал об этой условной системе понятий кружка все еще с раздражением: "Я помню... я приехал... в Петербург диким офицером и попал в кружок литераторов. Мне сразу стало ясно, что у Боткина, Анненкова и других есть какая-то своя вера, которой я сначала не понимал. Стоило кому-нибудь из них начать бобе, бобе, бобе, другой, не дослушав, сейчас же начинал отвечать ему своим бобе, бобе, бобе. Я и сам заразился этим бобе, бобе. .. А теперь от всего этого, на моих глазах, не осталось ничего, точно никогда не бывало".15 "Заразился" этой условной системой понятий Толстой ненадолго зимой 1856/57 г., но и в это время дух критицизма не покидал его.

III. Художественное осмысление диалектики спора

Первое, что подверг критической проверке Толстой,- самый дух кружка. Он отверг идиллию дружеского союза поэтов, гармонии среди хаоса социальной несправедливости, усомнившись в нравственном праве писателей на уединение, удовлетворение собой и своими занятиями. Понятие социального прогресса, представление о том, что искусство само по себе, независимо от своего содержа

13 А. В. Дружинин. Собр. соч., т. VII, Пб., 1865, стр. 185.

14 Тургенев и круг "Современника". М.-Л., 1930, стр. 202.

15 И. М. Ивакин. Воспоминания. Цит. по: Н. Н. Гусев. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год. М., 1957, стр. 120.

ния, учит людей и содействует прогрессу, все эти догматы эстетики, которые, по выражению Л. Толстого (24, 4-7), стали своего рода религией для многих писателей в 50-х годах, были им поставлены под сомнение.

За этой религией искусства, верой в свое призвание и его историческое значение Толстой усмотрел эгоизм, оправдание общественнопассивной позиции. Нападки Толстого на "основополагающее" представление о служении искусству как высшем роде деятельности, ставящем "жреца искусства" выше "толпы", занятой материальными заботами, были по своему пафосу весьма близки к позиции Чернышевского в "Эстетических отношениях искусства к действительности". Можно провести аналогию и между скептицизмом Толстого в отношении умиротворенной атмосферы кружка литераторов и неприятием духа кружка Чернышевским, а затем и Добролюбовым, Существенная разница между критикой Толстого, с одной стороны, и Чернышевского, с другой, состояла в том, что Толстой подвергал "современные понятия о прекрасном" и отношение их носителей к общественной позиции пит сателя этико-психологическому анализу, а Чернышевский давал им социально-политическую оценку. В "Очерках гоголевского периода" Чернышевский заявил, что проповедь теории чистого искусства имеет своей целью подчинить искусство барско-сибаритскому идеалу наслаждения праздной жизнью.

Резкость Толстого, пережившего великую народную трагедию Севастополя, полного суровыми впечатлениями кавказской войны, его настойчивость в доказательстве безнравственности ухода в сферу чистого интеллектуализма и искусства болезненно воспринимались писателями, истолковавшими его отчаянные набеги на сохраненный ими среди пошлости и мракобесия творческий оазис как мефистофельский скептицизм.

Некрасов прямо писал Толстому, что не суть концепций, которые он горячо выдвигал и отстаивал в спорах с членами кружка "Современника", а этический максимализм и психологический анализ лишают его непосредственности и разобщают с лучшими членами писательского сообщества: "Мне кажется, не дикие и упорные до невозможной в Вас ограниченности понятия, которые Вы обнаружили (и от которых вскоре отступились), восстановили меня и некоторых других против Вас, а следующее: мы раскрылись Вам со всем добродушием, составляющим, может быть, лучшую (как несколько детскую) сторону нашего кружка, а Вы заподозрили нас в неискренности, прямее сказать, в нечестности. Фраза могла и, верно, присутствовала в нас безотчетно, а Вы поняли ее как основание, как главное в нас. С этой минуты уже нам не могло быть ловко,- свобода исчезла,- безотчетная или сознательная оглядка сделалась неизбежна... Отношения не могли стать на ту степень простоты, с какой начались... Это мне кажется верным не только за себя, но еще более за Тургенева" (X, 329-330).

Некрасова, как известно, Толстой менее, чем других, обвинял во "фразе". В отзывах Толстого о Некрасове постоянно сквозило признание искренности, прямодушия поэта.16 Однако Некрасова задевали нападки Толстого на принятое в кругу писателей "Современника" отрицательное отношение к современным социальным порядкам. Когда, побывав в Ясной Поляне и в имениях брата и сестры, Толстой с горечью увидел нищету и разорение, Некрасов, узнавший об этих впечатлениях Толстого, писал ему: "Так Вам многое не понравилось вокруг Вас. Ну, теперь будете верить, что можно искренно, а не из фразы ругаться" (X, 360).

Обращает на себя внимание видимое противоречие в характеристике взглядов Толстого в цитированном выше письме Некрасова (от 31 марта/12 апреля 1857 г.). Некрасов говорит об упорных до невозможной ограниченности понятиях Толстого и вместе с тем утверждает, что он от этих понятий "вскоре отступился".

Для того чтобы понять, что было источником "переменчивости суждений" Л. Толстого, следует обратить внимание на содержащееся в том же письме Некрасова объяснение понятия "фраза", которое было для Толстого в эти годы главным средством выражения своего недоверия к взглядам, художественным произведениям и особенно к декларациям писателей. Некрасов дает два "раскрытия" этого понятия: 1) фальшивое, преувеличенное выражение чувства и мысли и 2) рутинность самой мысли.

16 Н. Н. Гусев. 1) Два года с Л. Н. Толстым. М., 1928, стр. 75; 2) Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год, стр. 13.

Борьба Толстого против "фразы" выражала прежде всего неприятие рутины, готовых решений. Толстой жаждал движения мысли и стихийно осуществлял это движение, разрушая замкнутость аксиом, которые он квалифицировал как "фразы" (рутинные мысли), и создавая контроверзы к этим понятиям. Поэтому для него было вполне возможно усвоение мысли, против которой он недавно ожесточенно спорил. Мысль эта усваивалась им уже не в ее догматическом, однозначном и статичном виде, а в контроверзе, в сочетании со своими противоположениями, в борении с ними. Таким образом она теряла свою абсолютность и односторонность, превращаясь в элемент дальнейшего развития познания, в один из возможных аспектов рассуждения. Другая сторона борьбы Толстого против "фразы" имела для развития его понятий и его мироощущения не меньшее значение. Нападая на аффектацию, неискренность выражения мысли, Толстой производил поверку теоретического мышления практической этикой. Критерием искренности побуждений теоретика была для него готовность сочетать теорию с практикой, принять все реальные жизненные последствия теоретического хода мысли и нести за них ответственность. Поэтому в спорах он постоянно апеллировал к сфере, лежащей за пределами чистой теории, за пределами эстетики и искусства. Такой характер критики особенно раздражал членов писательского кружка.

Именно в этом был смысл столкновения Толстого с Тургеневым, описанного в воспоминаниях Фета: Толстой подверг сомнению искренность либерализма Тургенева и других членов кружка "Современника". Он сказал Тургеневу: "Я не могу признать, чтобы высказанное вами было вашими убеждениями. Я стою с кинжалом или саблею в дверях и говорю: "Пока я жив, никто сюда не войдет". Вот это убеждение". Поэтому Фет и приводит рассказ о споре Толстого с Тургеневым в подтверждение своего впечатления о Толстом: ".. .с первой минуты я заметил в молодом Толстом невольную оппозицию всему общепринятому в области суждений".17 Толстой нападал не столько на существо убеждений писателей, сколько на их догматизм (рутинность) и говорил о нравственном долге носителя идеи, о его ответственности за теорию.

17 А. Фет. Мои воспоминания. Ч. 1. М., 1890, стр. 106.

Тот же метод поверки теории практикой проявился и в другом случае, о котором Фет вспоминал в письме к Л. Толстому 20 июня 1876 г.: ""Я помню невообразимое негодование былого тургеневского кружка, когда вы напрямик им сказали, что их убежденье только фразы, а что убежденье правоты пошло бы сейчас в Зимний дворец с своей проповедью, как сделал Лютер: Ich kann nicht anders, Gott hilf mir" [Я не могу иначе, да поможет мне бог]".18

Члены литературного ареопага не могли согласиться с таким методом "проверки" теории. Тургенев считал, что литературная деятельность есть сама по себе общественная деятельность (ср. зафиксированное Гоголем утверждение Пушкина: "Слова поэта суть уже его дела").19

В том же письме, где Некрасов упрекал Толстого за его скептицизм и недоверие к пассивно-либеральным убеждениям писателей, он защищал свое стихотворение "Поэт и гражданин", перепечатка которого в "Современнике" навлекла на журнал цензурно-административные преследования. Между тем в этом стихотворении авторская позиция Некрасова очень близка к той, на которой стоял Толстой в критике "рутинных" политических и литературных понятий. Некрасов, как и Толстой, выходит за пределы замкнутого круга эстетических вопросов, делая Гражданина собеседником и судьей Поэта. Гражданин отвергает доктрину ухода в "профессию", в чистую поэзию и чистую теорию. Подобно Толстому, он призывает Поэта делом, риском, подвигом и жертвой подтвердить свои убеждения.

Некрасов, в отличие от Толстого, исходит из оценки существа идей и их политического значения, а не из рассмотрения этической позиции носителя теорий, однако сходство требований, которые он, устами Гражданина, предъявлял к Поэту, весьма близко к тем критериям, исходя из которых Толстой оценивал искренность писателей. Некрасову были интимно близки оба лирических героя, ведущие беседу в его программном стихотворении.

18 Цит. по: Н. Н. Гусев. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год, стр. 43-44.

19 Н. В. Гоголь. Поли. собр. соч. Т. I-XIV. М., 1937-1952, т. VIII, стр. 229. - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

3 Л. М. Лотман

- 33 -

Он мечтал о высоком гражданском самосознании, жаждал подвига, но нес груз разочарований и скептицизма. В письме к Толстому Некрасов ставил скептицизм, разочарование в один ряд с прекраснодушной фразой: "Рутина лицемерия и рутина иронии губят в нас простоту и откровенность" (X, 331),- утверждал он, явно считая носителем иронии и себя и Л, Толстого.

Сознание неполноценности и безнравственности уравновешенного, гармонического существования в кругу умственной элиты, ограничения литературными интересами заставляло Толстого бурно спорить с Тургеневым о значении писательского профессионализма. В кружке литераторов, которые сумели окончательно отвергнуть аристократическое пренебрежение к писательству как профессии и осознать, что литературный труд приобщает их к историческому деянию, дает им духовную свободу и право на общественное призвание, Толстой горячо утверждал, что не считает себя литератором, что Шекспиром и Гомером могут восхищаться только люди "фразы". Менее чем через год (в 1856 г.) он утверждал, что нашел "себе дорогу и призвание - литературу" (60, 108).

Резкое оживление политической жизни общества, назревание революционной ситуации, интерес, охвативший всю читающую публику, к социальным, политическим, экономическим вопросам и к произведениям открыто публицистического направления были восприняты Толстым как исторически оправданное и обоснованное, "нормальное" явление. Однако, когда из уст Салтыкова он услышал утверждения, весьма похожие на те, которыми сам еще недавно приводил в отчаяние членов "тургеневского кружка", Толстой категорически встал на защиту искусства и его высокой миссии. 21 октября 1857 г. Толстой писал В. П. Боткину: "Салтыков даже объяснил мне, что для изящной литературы теперь прошло время (и не для России теперь, а вообще), что во всей Европе Гомера и Гёте перечитывать не будут больше"; и далее он пишет о своей уверенности в том, что искусство играет первостепенную роль в жизни общества (60, 234). Верный принципу претворения идеи в реальную действительность, он в одно и то же время увлекается составлением практических проектов, направленных на улучшение жизни народа (проект о ведении лесного хозяйства, позже -

проект об освобождении яснополянских крестьян), и затевает специальный журнал, долженствующий объединить людей, которые верят "в самостоятельность и вечность искусства" (60, 248). В самой идее Толстого создать такой журнал выражалась не приверженность к теории искусства для искусства, а потребность в споре с утвердившимися, восторжествовавшими точками зрения, потребность в диалоге, в борьбе, в которой он всегда черпал силы для движения. Не та или другая точка зрения, а возможность торжества той или другой точки зрения как бы пугала его.

Личность Толстого, погруженного в самоанализ, скептически недоверчивого, не терпевшего энтузиазма и романтической фразы, должна была ассоциироваться в сознании Тургенева с гамлетическим типом, "лишним человеком". Тургеневу, вероятно, представлялось, что Толстой именно тот реальный человек, которого приобщение к постоянному литературному труду, к общественно-литературным интересам "спасает" от дилетантизма, от ухода в бесплодную рефлексию, от скептицизма. Любовное увлечение В. В. Арсеньевой и быстрое разочарование в ней, постоянный самоанализ, мешавший непосредственной простоте его отношений с людьми, неотразимое красноречие молодого писателя и присущий ему критический максимализм - все эти особенности личности и поведения Толстого могли способствовать тому, что Тургенев истолковал его характер в русле привычной социально-исторической типологии, увидел в нем "гамлетиста" (ср. Рудина).20

Только писательство представлялось Тургеневу такой сферой, в которой бесконечное и бурное развитие мысли, кипящей в Толстом, могло найти не ложное, а истинное практическое выражение. Таким образом, дружеское участие Тургенева в судьбе Толстого сказалось в стремлении прочно связать одаренного писателя с литературой, уберечь его от опасности дворянского дилетантизма. Толстой же искал в дружбе взаимной симпатии, любви, готовности к самопожертвованию ради друга и полной

20 Б. М. Эйхенбаум отметил, что Тургенев усматривал в Толстом черты характера, которые он считал типичными для Гамлета (см. статью "Гамлет и Дон-Кихот"), и направлял свои "воспитательные усилия" на то, чтобы развить в Толстом "черты Дон-Кихота" (Б. Эйхенбаум. О прозе. Л., 1969, стр. 148-151).

- 35 -

3*

откровенности. Дружить, по представлениям Толстого, значило спорить, "испытуя" друг друга вопросами, заставить другого принять в свою душу результаты твоего духовного развития. Ни к кому Толстого так не влекла жажда подобной дружбы, как к Тургеневу.

Толстой стремился к диалогу, спору с мощным, равным ему по силе или более сильным, чем он сам, противником. Развитие его мысли требовало наличия контроверз, контраргументов, возражений, к которым он относился не менее серьезно и внимательно, чем к основному ходу своей мысли, и на которых он иногда вполне серьезно пытался строить контртеорию - "эвклидову геометрию" своего основного взгляда. Порой Толстой сильно увлекался этой контртеорией (например, теорией чистого искусства), которая противоречила кардинальным взглядам, определявшим его деятельность в течение всей жизни.

При этом следует учесть, что все же развитие мысли Толстого было логичным и органичным, что он никогда не отходил от основных, важных для него этических принципов и, "воспитывая" свою мысль в контроверзах, в конечном счете приходил к ее единству и целостности.

Стремление к борьбе с сильным соперником нередко толкало Толстого на выступления против точки зрения, которую он считал господствующей, наиболее влиятельной. Некрасов обращался к Толстому в надежде, что последний поддержит его в споре с сотрудниками "Современника", нападавшими на стихотворение "Поэт и гражданин", так как в противном случае автор "Севастопольских рассказов" оказался бы в числе литераторов, которые "приняли сторону сильного" (X, 331). "Принять сторону сильного" было не в духе Толстого - его привлекал спор с сильным.

Тургенев импонировал Толстому. Художественный талант, философская культура, необыкновенная творческая активность, способность на большое чувство, острый ум и высокий авторитет в литературной среде выделяли его даже из блестящей плеяды художников слова, которые его окружали.

К дружбе с Толстым стремился и Тургенев, однако вскоре он убедился в том, что дружба с ним означает постоянное борение, постоянный спор. Это Тургенева не пугало, он не избегал самых больших споров с ближайгдими своими друзьями, но споры с Толстым пугали тем, что Толстой все время подвергал его личность нравственному анализу. В своем обращении с Толстым Тургенев не мог преодолеть привычки наставлять, поучать своего младшего собрата по перу. Он не скрывал своего стремления упрочить связь Толстого с литературой и таким" образом победить его "рефлексию", скептицизм, освободить его от черт уединенного мыслителя: "всякому человеку следует, не переставая быть человеком, быть специалистом; специализм исключает дилетантизм (извините все эти "измы"), - а дилетантом быть - значит быть бессильным. До сих пор в том, что Вы делали - все еще виден дилетант, необычайно даровитый, но дилетант..." (Письма, III, 188),-писал он Толстому в январе 1858 г. "Вы становитесь свободны, свободны от собственных воззрений и предубеждений" (там же, 75),-с удовлетворением констатировал он за год до того, отмечая, что его корреспондент - Л. Толстой - развивается и что горячая защита им тех или других точек зрения не означает готовности замкнуться в догматически косной системе.

Толстовская склонность к спорам была выражением его тенденции к постоянному расширению круга осмысляемых явлений, к критической оценке разных методов познания действительности. Тургенев понял плодотворность своих споров с Толстым, увидел конструктивное начало, которое стоит за контроверзами Толстого. Здесь сказалась присущая Тургеневу чуткость к новому.

На пороге 60-х годов, когда идеологическое осмысление исторической эпохи, завершившейся революцией 1848 г., приобрело живое практическое значение, в сознании самых передовых мыслителей и наиболее прогрессивных художников-реалистов проявилось представление о борьбе противоположностей как необходимом условии процесса развития и о единстве противоположностей как форме существования всякого живого явления. В это время Герцен смог в полной мере оценить значение спора между славянофилами и западниками, идеологической дискуссии 40-х годов, как величайшего прогрессивного явления эпохи и отнестись к концепциям славянофилов и западников как к историческому единству противоположных решений проблем современности. Интересно отметить, что среди записей Тургенева, представляющих подготовительный материал к рассказам и повестям 60-х годов, содержится следующая: "Спор - самая лучшая вещь, идеи в обществе" (X, 324).

В романах Тургенева конца 50-х и 60-х годов идейный спор стал главным структурным элементом. Изображение идейных споров явилось формой выражения авторской мысли и средоточием повествования в произведениях столь разных писателей 60-х годов, как Толстой и Помяловский, Достоевский21 и Слепцов.

Не желая без самостоятельной проверки принимать даже такую прочную в "Современнике" традицию, как отрицание славянофильских доктрин, Л. Толстой знакомится со славянофилами, внимательно присматривается к ним, пытается дать оценку личности каждого из них.. Живо интересуясь деятельностью Белинского - главного идеолога радикального западничества (наследие Белинского стало предметом резких нападок со стороны Дружинина и А. Григорьева, и на защиту его встал Чернышевский), Толстой в то же время проявляет интерес и к К. Аксакову и Хомякову. Однако нетерпимое отношение Толстого к попыткам навязать ему готовую доктрину создало между ним и славянофилами глубокое внутреннее отчуждение.

Размышляя над тем, почему между ним и Толстым невозможна полная духовная близость, к которой они оба стремятся, Тургенев выдвигал в числе других причин (разница возрастов, жизненных планов и перспектив) и следующую: "...Вы слишком сами крепки на своих ногах, чтобы сделаться чьим-нибудь последователем" (Письма, III, 13). Толстой, которого Тургенев воспринимал как "гамлетиста", рисовался ему уже в начале их знакомства как сильный ум, ищущий и вырабатывающий новые идеи, новые теории, а потому не способный кпол

21 Полемизируя с М. М. Бахтиным, который считает индивидуальной особенностью Достоевского его способность проникать в диалогическую природу сознания, Б. И. Бурсов утверждает, что такое отношение к сознанию характерно для русской реалистической литературы второй половины XIX в. в целом (см.: Б. И. Бурсов. Реализм всегда и сегодня. Л., 1967, стр. 255- 256). Точка зрения Б. И. Бурсова нам представляется обоснованной, однако следует отметить, что именно М. М. Бахтин в своей книге "Проблемы творчества Достоевского" впервые раскрыл эту особенность реализма второй половины XIX в. на примере одного из писателей, наиболее полно выразившего ее в своем творчестве.

ному слиянию, единству с другим, вечно творящим теоретическим умом. В этом подходе Тургенева к частному вопросу о своих взаимоотношениях с Толстым выразилась особенность его взгляда на природу личности, теоретической по преимуществу. Тургенев, снова и снова делая попытки сблизиться с Толстым (как их делал и Толстой), быстро понял, что дружба "в руссовском смысле" для них невозможна, и внутренне примирился с этим. Толстой же так и сохранил глубокую неудовлетворенность своими отношениями с Тургеневым, осуждая его за холодность, за неспособность к дружеской любви. Сближение с Анненковым, Боткиным, Дружининым, а затем с Фетом не могло заменить ему ту дружбу, о которой он мечтал и которая рисовалась ему как союз с Тургеневым.

Впоследствии в "Войне и мире" Толстой воплотил свою мечту о высокой идейно-духовной дружбе, изобразив отношения Пьера и князя Андрея. Характерно, что первым же вопросом, который князь Ацдрей задает наедине Пьеру,22 является вопрос о профессии, о будущей "специальности" молодого одаренного человека, т. е. вопрос, который постоянно ставил перед Толстым Тургенев; характерно также и то, что в обращении со своим другом князь Андрей, как и Тургенев, невольно впадает в покровительственный тон старшего, снисходящего к необузданности и пылкости неофита.23

Кружок "Современника" распался под давлением исторических обстоятельств, под влиянием изменения политической ситуации. Это изменение для сотрудников журнала выразилось, в появлении в их кругу людей иной социальной принадлежности, с иными убеждениями: разночинцев, революционных демократов. Писателям старшего поколения, прошедшим школу романтической эстетики, гегельянства и напряженных теоретических дискуссий 40-х го-

22 Герой этот наиболее близок автору. В раннем^ наброске романа он фигурирует как "споривший юноша Leon". См.: Э. Е. Зайденшнур. "Война и мир" Л. Н. Толстого. Создание великой книги. М., 1966, стр. 17.

23 В черновом тексте "1805 года" первое обращение князя Андрея к Пьеру на вечере у Анны Павловны Шерер сопровождалось "ремаркой", уничтоженной Толстым при публикации текста в "Русском вестнике": ".. /спросил князь радостно, но с покровительственным и надменным оттенком". Дружеский, но, как казалось Толстому, надменный и покровительственный характер носило и отношение к нему Тургенева.

дов, представлялось, что появление в журнале "поповичей" с новыми, "антиэстетическими" принципами нарушило гармонию их творческого и избранного литературного сообщества. На самом же деле изменение политической обстановки в обществе повлекло за собою изменение смысла эстетической концепции писательского кружка.

Его замкнутость утратила смысл демонстративного отказа от участия в жизни общества, порабощенного и безгласного, и превратилась в открытую пассивность, в исповедание бесперспективного скептицизма. Из убежища, в которое удалились мыслящие люди, спасаясь от преследований николаевского деспотизма, занятия чистым искусством, исключительная сосредоточенность на обособленных литературных интересах превратились в своего рода крепость - тюрьму, губительную для развития искусства.

Это не сразу понял Толстой. Увидев "торжество" обли-чительства, рост влияния эстетических концепций Чернышевского и ослабление интереса к литературе как искусству в массе читателей, он вступил было во временный союз с Дружининым, Анненковым и Боткиным и воспламенился идеей защиты художественных, чисто профессиональных интересов, но эта его позиция уже не вызвала сочувствия у таких сильнейших членов недавнего содружества, как Тургенев и Некрасов. Они констатировали, что "чисто артистическая" позиция Дружинина по существу совершенно бесплодна. О статье Дружинина "Критика гоголевского периода и наши к ней отношения" Тургенев отозвался: "Этакими искусно спеченными пирогами с "не-том" - никого не накормишь" (Письма, III, 58); Некрасов еще более резко выражал мнение о бесплодности позиции Дружинина, проповедующего уход от интересов реальной жизни. "Вы не можете разделять убеждений г.г. Гончарова и Дружинина, хотя меня в том и уверяли как в несомненном", - писал он Толстому (X, 332). И Тургенев и Некрасов видели живое значение статей Чернышевского "Очерки гоголевского периода русской литературы", восстанавливавших историческую правду о деятельности Белинского, а вместе с тем и утверждавших общественный характер русской литературы.

Уйдя из "Современника", Дружинин не чуждался литературных интриг в борьбе с недавними своими братьями по "союзу поэтов". Утопия братства писателей рухнула.

Место ее вскоре занял идеал братства "новых людей", объединенных общностью социального положения и политических убеждений. Наглядно и зримо сбывались слова А. И. Герцена: цивилизация, бесконечная, как мысль, "чертит идеалы жизни" (VI, 31).

IV. Герой переходного времени

Маленькая повесть Тургенева "Ася", возбудившая большую полемику, подводила собою, как и многие другие повести писателя, итог его художественным концепциям предшествовавшего периода и намечала проблематику новых его крупных произведений. В этой повести Тургенев как бы демонстрировал свою принадлежность к пушкинскому направлению, которое ряд критиков, и в первую очередь П. В. Анненков, В. П. Боткин и А. В. Дружинин, противопоставляли гоголевскому направлению, утратившему, по их мнению, свое ведущее положение после 40-х годов. Особенный колорит повести, далекий от обличительного пафоса творений Гоголя и его учеников, отметил Чернышевский (давший, правда, тут же понять, что это не делает "Асю" произведением, лишенным социальной и политической остроты): "Повесть имеет направление чисто поэтическое, идеальное, не касающееся ни одной из так называемых черных сторон жизни".24 Героиня повести Тургенева, Ася, сама уподобляет себя пушкинской Татьяне, ее словами говоря о своей тоске по родной деревне.

Асю, как и Татьяну, сближают с русским народом усвоенные ею в деревне от крестьянки матери (у Татьяны - от няни) нравственные принципы и поэтические представления. Отсюда у обеих героинь способность к самопожертвованию, прямота и честность в проявлении чувства (обе они сами, первые, вопреки всем правилам и обычаям света, обнаруживают свою любовь), неожиданная смелость и решительность в поступках, источником

24 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч. Т. I-XVI. М., 1939-1953, т. Vt стр. 156. - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

которой является внутренняя нравственная убежденность. Повесть Тургенева близка к роману Пушкина также и лирическим мотивом несостоявшегося счастья, идеей стихийности любви, которая, возникая по коренящимся глубоко в человеке причинам, роднящим его с окружающей природой, не подчиняется разуму и воле. Любовь Аси к г-ну Н. и несоответствие цикла развития ее и его чувства поставлены автором в систему сложных переплетений социальных и исторических причин. Таким образом, следование пушкинскому направлению отозвалось не эстетизмом, не обращением к отвлеченно-прекрасным нормам "вечного" гармонического идеала, а осложнением художественного языка, большей разветвленностью социальных и психологических соотнесений.

Осложненной трактовкой совокупности причин, определяющих те или другие проявления жизни общества в целом и судьбу отдельных людей, отличается и роман "Дворянское гнездо" (1859), написанный сразу вслед за повестью "Ася". Любовь героев здесь поставлена в связь с нравственным их долгом перед страдающим народом, а история души человеческой - с историей поколений и целых родов помещиков и крестьян, живущих бок о бок в О... (Орловской) губернии, зависимых друг от друга, иногда убивающих друг друга, а подчас и вступающих в браки (исключение, но исключение закономерное при столь тесной связи быта и интересов). В романе показано два таких брака: "законный" - Ивана Лаврец-кого с Меланьей и "незаконный" - Дмитрия Пестова с Агафьей. Своей неверной жене - столичной дворянке, дочери военного служаки, потерявшей всякую связь с родной землей, - герой романа Лаврецкий может бросить грозные и вполне оправданные слова: "Вы со мной напрасно пошутили; прадед мой мужиков за ребра вешал, а дед мой сам был мужик" (VII, 176). Подобно Герцену, в то же время создававшему "Былое и думы", книгу, в которой "осуществилось слияние лирического начала с острым чувством истории",25 Тургенев слил рассказ о трагической судьбе своего героя-дворянина с трагической историей целого поколения и высшего культурного слоя дворянства вообще. Герцен закончил статью, предпослан

25 Л. Я. Гинзбург. "Былое и думы".-В кн.: История русского романа в 2-х томах. Т. 1. М.-Л., 1962, стр. 583.

ную им в качестве предисловия к переводу "крестьянского" романа Д. В. Григоровича "Рыбаки" на немецкий язык, утверждением, что будущее России зависит от того, окажется ли возможным сближение дворянина-мыслителя с патриархальным крестьянином, носителем идеи общины, воплощение которого он усмотрел в герое Григоровича - Глебе Савиныче: "... все зависит от того, удастся ли установить внутреннее единение Владимира Ленского, студента Геттингенского университета, поклонника Шиллера и Гёте, утопического мечтателя, поэта с длинными кудрями, с нашим старым Глебом Савинычем, этим практическим философом с суровым сильным характером, этим подлинным представителем циклопической расы крестьян-рыбаков. Поймут ли они когда-нибудь друг друга?" (XIII, 180).

Тургенев не разделял веру Герцена в крестьянскую общину и полемизировал с ним по этому поводу; он показал в своем романе обреченность патриархально-крепостнического быта и разрушение не только темных и мрачных его порождений, но и того прекрасного, что создавалось творческими натурами из дворянской и крестьянской среды в рамках этого быта. Раскрыв то глубокое непонимание, пропасть взаимного отчуждения, которое существует между двумя рядом живущими, исторически и экономически связанными социальными слоями, он вместе с тем показал и постоянное влияние, которое оказывал народ, традиции его быта, его нравственность, его искусство, его труд на лучших представителей дворянства, - воздействие, без которого невозможны были бы подлинные достижения культуры. Центрального героя романа - Лаврецкого - он сделал сыном крестьянки и помещика (как Герцен своего Бельтова в "Кто виноват?"). Тургенев придал Лаврецкому черты народного богатыря. Внешне похожий на свою мать - крестьянку, Лаврецкий сам по наследственным данным принадлежит к "циклопической расе" крестьян-тружеников, он одной рукой десять пудов поднимает. "Богатырством", необычной физической силой наделили своих героев-интеллектуалов также и Чернышевский и Толстой, причем в обоих случаях писатели особо отмечают, что физическая мощь стяжала этим силачам уважение в народной среде. За Рахметовым (который, как и Лаврецкий и Пьер Безухов, принадлежит к знаменитому дворянскому роду) ходят толпы любопытных волжских жителей, знающих, что за свою необычную силу он получил прозвище "Микитушка Ломов"; Пьера в бараке пленные солдаты заставляют демонстрировать свою силу.

Внешний облик Лаврецкого, его манеры, бытовые проявления его натуры резко отличаются от тех, какими характеризовался интеллектуальный герой-дворя-иии в 30-е, 40-е и в начале 50-х годов.

У предшественников Тургенева, а также и в его собственном "Рудине" герой-идеолог - аристократ или во. всяком случае человек "сотте il faut", чувствующий себя легко и свободно в светском обществе. Он неотразим для женщин и нарушает мир в чужих семьях. Носитель духа дисгармонии, разрушения, он увлекает смелостью мысли и красноречием, но неспособен ответить на порыв чувств тагам же порывом. Он - вечный странник, блуждающий и не обретающий "оседлости". Этому нравственно-бытовому облику соответствует и внешность, более или менее тщательно описываемая романистами. Внешность эта столь явственно выражает определенный социально-исторический идеал, что кажется созданной по теории эстетики Чернышевского. Герой, будь он небольшого роста с маленькими руками и ногами (Печорин) или высок и строен (Бельтов, Рудин), изнежен (Онегин, Ленский, Печорин, Бельтов), худощав, бледен, с выразительным лицом и особенно глазами. Взгляд его глаз значителен и выдает силу мысли.

Видя в восприятии бледности, болезненности, утонченности как признаков красоты выражение классового идеала, связанного с образом жизни дворянства и светского общества, Чернышевский писал: "Но если увлечение бледною болезненною красотою - признак искусственной испорченности вкуса, то всякий истинно образованный человек чувствует, что истинная жизнь - жизнь ума: и сердца. Она отпечатывается в выражении лица, всего* яснее в глазах - потому выражение лица, о котором так; мало говорится в народных песнях, получает огромное? значение в понятиях о красоте, господствующих между образованными людьми; и часто бывает, что человек кажется нам прекрасен только потому, что у него прекрасные, выразительные глаза" (II, 11). Данная Чернышевским обобщенная характеристика идеала красоты дворянской среды, с одной стороны, и "истинно образованных: людей" - с другой, в значительной степени основана на опыте художественной литературы.

Герцен видел воплощение дворянина-идеолога в Ленском, а патриархального крестьянина - в Глебе Савиныче Григоровича. Рудину в романе Тургенева придано внешнее сходство с Ленским (он вспоминает о своей моло-достд: "В Гейдельберге я носил большие сапоги со шпорами и венгерку со шнурками и волосы отрастил до самых плеч" (VI, 268); Лаврецкий, со своей атлетической фигурой, с румянцем во всю щеку, более похож на Глеба Савиныча, чем на "идеалиста" и поэта. "Лаврецкий действительно не походил на жертву рока. От его краснощекого, чисто русского лица, с большим белым лбом, немного толстым носом и широкими правильными губами, так и веяло степным здоровьем, крепкой, долговечной силой. Сложен он был на славу, и белокурые волосы вились на его голове, как у юноши. В одних только его глазах, голубых навыкате и несколько неподвижных, замечалась не то задумчивость, не то усталость...", - представляет автор своего героя читателю (VII, 146).26

И все же Лаврецкий - жертва рока. Причисляя его к "лишним людям", Добролюбов отмечал его особое место в ряду образов этого типа. Он утверждал, что автор "умел поставить Лаврецкого так, что над ним трудно иронизировать. .. Драматизм его положения заключается уже не в борьбе с собственным бессилием, а в столкновении с такими понятиями и нравами, с которыми борьба действительно устрашит самого энергического и смелого человека. .. самое положение Лаврецкого, самая коллизия, изображенная г. Тургеневым и столь знакомая русской жизни, - должна... наводить каждого читателя на ряд мыслей о значении целого огромного отдела понятий, заправляющих нашей жизнью".27

26 Знаменательно сходство внешности Лаврецкого с демократическим героем 60-х годов. Отмечая, что Молотов Помяловского открывает собою галерею героев-демократов литературы 60-х годов, В. Г. Базанов обращает особое внимание на характерные черты внешности героя - здоровье, румянец, типично русский склад лица (В. Базанов. Из литературной полемики 60-х годов. Петрозаводск, 1941, стр. 10).

27 Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в 9-ти томах. М.-Л., 1961-1964, т. VI, стр. 103-104. - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

Добролюбов дает понять, что герой Тургенева оказывается перед альтернативой полного отрицания всех институтов современного общества (семьи, государства, законов, общины) и религии, как поддерживающей их идеологии, или примирения. Вопрос о пределе отрицания действительности и созданных ею идеологических концепций перед Лаврецким встает не теоретически, а практически. Отстаивая свое право на счастье и любовь, Лаврецкий вынужден вступить в борьбу с любимой девушкой, за убеждениями которой стоят взгляды народа.

Впоследствии в романе "Отцы и дети", в споре Базарова и Павла Петровича Кирсанова, составляющем сердцевину произведения, в форме контроверзов, противостоящих друг другу крайних формулировок, Тургенев высказал суть трагической коллизии, перед которой он поставил Лаврецкого в "Дворянском гнезде". Базаров говорит, что, считая исторически наиболее целесообразным в настоящее время в России отрицание, нигилисты отрицают и разрушают все.

"Как? не только искусство, поэзию ... но и... страшно вымолвить...", - вопрошает Кирсанов.

"- Все", - с невыразимым спокойствием повторил Базаров.

Павел Петрович уставился на него. Он этого не ожидал. .. - Нет, нет! - воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, - я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он - патриархальный, он не может жить без веры...

- Я не стану против этого спорить, - перебил Базаров, - я даже готов согласиться, что в этом вы правы... И все-таки это ничего не доказывает.

- Как ничего не доказывает? - пробормотал изумленный Павел Петрович. - Стало быть, вы идете против своего народа?

- А хоть бы и так? - воскликнул Базаров. - Народ полагает, что когда гром гремит, это Илья пророк в колеснице по небу разъезжает. Что ж? Мне соглашаться с ним? Да притом - он русский, а разве я сам не русский?" (VIII, 243-244).

Лаврецкий соединяет в себе черты мировоззрения Базарова и Кирсанова, он настоящий человек переходной

эпохи.28 С Павлом Петровичем Кирсановым его объединяет серьезное отношение к значению традиций, трагическая судьба и раннее разочарование. Однако ряд черт делают Лаврецкого антиподом Кирсанова. Прежде всего, Лаврецкий - человек, ощущающий свою кровную связь с народом. Его слова о том, что его дед был мужиком, звучат в лад с гордой, вызывающе брошенной Кирсанову в споре фразой Базарова: "Мой дед землю пахал". Лаврец-кому совершенно чуждо сибаритство Кирсанова, его бездеятельность. Подобно Базарову он мыслит бесстрашно и критично, стремится "согласить" свои убеждепия с делами, избегает фразы и патетики, предъявляет к себе повышенные нравственные требования и мужественно переносит обрушившийся на него в виде случайности удар судьбы. Историческая переходность образа Лаврецкого могла быть выражена через совмещение черт людей 40-х годов и нигилистов - будущих шестидесятников - потому, что первые были для Тургенева (как затем и для Достоевского) отцами, вторые же - их порождением, детьми.

Противопоставив Базарова Павлу Петровичу Кирсанову, "посадив" их за один стол и "заставив" спорить, Тургенев создал творческие диалоги, ибо объективно, исторически спор Кирсанова и Базарова носит характер искания истины (чем он и отличается от спора Рудина с Пигасовым). Тургенев рассматривает своих героев как представителей разных стадий развития русской общественной мысли. Кирсанов, в отличие от Базарова, - рядовой дворянин и мыслит "общими местами" либеральных концепций предшествующего исторического периода, однако не следует забывать, что все же из среды провинциальных помещиков он выделяется: "... он... выезжал только на выборы, где он большею частию помалчивал, лишь изредка дразня и пугая помещиков старого покроя либеральными выходками" (VIII, 225).

Социальное обновление источника мысли, демократизация ее носителя и революционизация самой мысли, по Тургеневу, исторически закономерны, хотя проявления этого процесса могут болезненно восприниматься носите

28 Как роман о переходной эпохе русской истории рассматривает "Дворянское гнездо" Г. А. Бялый (В кн.: Тургенев и русский реализм. М.-Л., 1962, стр. 109).

лями идей предшествующей стадии ее эволюции. Социально Базаров чужд Кирсанову; в плане личных, "человеческих" взаимоотношений, казалось бы, между ними также нет ничего общего. Каждый из них твердо держится своих убеждений, презирает другого и менее всего способен поддаться на аргументы своего оппонента, но недаром Кирсанов так настойчиво стремится доказать именно Базарову свою правоту, не случайно и Базаров, как бы нехотя вовлекающейся в споры с ним, высказывает в этих спорах важнейшие свои убеждения. Их дискуссии становятся центром повествования о конфликте между отцами и детьми. Исторически Базаров поставлен перед необходимостью заявить о себе, он обречен на "диалог" с предшествовавшей ему генерацией мыслителей, и в качестве представителя этой генерации судьба посылает ему именно Кирсанова, многие черты которого свидетельствуют об упадке дворянской культуры. Кирсанов силится доказать Базарову, что он и люди его социально-исторического типа еще "живы", что их общественные, политические и нравственные идеалы незыблемы и общезначимы. Это ему не удается, он сам понимает свое поражение и начинает ощущать себя трупом. Диалог оканчивается решением задачи, ясным обоим собеседникам и имеющим исторический смысл.

Происхождением Лаврецкого, наполовину крестьянским, наполовину дворянским, Тургенев косвенно выразил сознание необходимости демократизации интеллигенции. Вместе с тем демократизация, по его понятиям, должна идти за счет сближения дворянства с народом, пополнения нравственных сил дворянства и обогащения его культуры духовными богатствами, накопленными народом, а не за счет слияния с другими, разночинными группами.

Характер и "биография" не только отличают Лаврецкого от его предшественников - лишних людей, но как бы противопоставляют им. Добродушный, лишенный черт амбиции и честолюбия, свободный от эгоизма и излишней рефлексии, он хочет "конечного" человеческого счастья, постоянной большой любви, семейного благополучия, возможности духовного общения. Жизнь, а не неспособность к покою делает Лаврецкого скитальцем. Он не ищет бури, по существу это домосед, любящий родное гнездо. В светском обществе Лаврецкий чувствует себя чужим. Он не только не разрушает семейное счастье других, но сам

является обманутым мужем. Совершенно чуждый интригам, правдивый, прямой, добрый, Лаврецкий может при сравнении его с Печориным демонстрировать, как сильно изменилось представление о герое мысли, его характере, его человеческих качествах к началу 60-х годов.

Отметим, что многими чертами, близкими характеру Лаврецкого, наделил Толстой Пьера Безухова. Их сближает общность происхождения (оба они - дети от "неравного брака"), внешний облик и физическая природа: высокий рост, дородность, здоровье, сила. Схожи характеры героев: Пьер и Лаврецкий оба добры, образованны, деликатны; есть аналогия и в пережитой героями семейной драме: Пьер, как и Лаврецкий, - муж светской красавицы, хозяйки салона, в котором он появляется как чужой человек, ученый чудак. Убедившись в измене жены, и не столько даже в ее измене, сколько в ее внутренней растленности, Пьер испытывает первое побуждение - убить ее; Лаврецкий хочет избить жену "до полусмерти по-мужицки" (VII, 175). Но затем чувство нравственной брезгливости заставляет обоих героев отделить жене большое состояние и предоставить полную независимость. Опрометчиво заключенный брак с пустой светской красавицей преграждает обоим героям путь к счастью, к высокой и взаимной любви.

Все эти совпадения нельзя признать случайными, хотя не следует, при всей их явности, видеть в них следствие заимствования одного писателя (Толстого) у другого (Тургенева). Они свидетельствуют о резком изменении идеала человеческой личности, о том, что новые этические представления содействовали образованию новых литературных типов, соединению определенных черт в характер, устойчивый, как и тот, который возник в 20-е годы и, видоизменяясь, эволюционируя, "простоял" до конца 50-х годов, и что это, в свою очередь, повлияло на изменение сюжетных ситуаций литературных произведений.

В "Войне и мире" Толстой сопоставил новый тип с его предшественником, традиционным героем мысли, поместив рядом с Пьером князя Андрея Болконского - образ типичного мыслящего человека первой половины века - и сделав этих героев друзьями и как бы братьями по духу. Вместе с тем в своем герое, воплощающем идеальный характер человека начала XIX в., - в Андрее Болкон-

4 Л. М. Лотман

- 49 -

ском - Толстой особенно выявляет и те черты, которые противостоят типическим качествам мыслящей и протестующей личности в литературе конца 30-х и 40-х годов: князь Андрей презирает интригу, он прям и искренен, ему совершенно чужд цинизм в отношении к женщине, он целиком отдается возвышенному чувству любви, способен к горячей и самоотверженной дружбе, наделен даром духовного общения. Таким образом, и этот герой приближен к духовному идеалу 60-х годов.

Лаврецкий - прежде всего мыслитель. Сознавая необходимость действия, он считает главной своей заботой разработку смысла и направления этого действия. Уже в ранней молодости он погрузился в ученые занятия, которые должны были придать теоретические основания его деятельности.

Тургенев одновременно работал над "Дворянским гнездом" и статьей "Гамлет и Дон-Кихот". В роман "Дворянское гнездо" введено немало моментов, долженствующих подчеркнуть "гамлетизм" главного героя. Автор сталкивает Лаврецкого с тремя людьми деятельного характера, с тремя носителями законченных, раз навсегда устоявшихся убеждений, с людьми, живущими в соответствии со своими убеждениями. Со всеми этими тремя персонажами его герой вступает в споры. Спор с Миха-левичем, воплощающим образ тургеневского Донкихота, с его бесконечной добротой, убежденностью и непрактичностью (см.: VII, 467-468), рисуется как обмен мнений, бурный и ожесточенный характер которого определяется и противоположностью натур героев и родством их умственных интересов. В разговоре с Михалевичем Лаврецкий признается, что его "с детства вывихнули". Это выражение героя проникнуто конкретным историческим смыслом. Герцен в "Былом и думах" неоднократно говорил о том, что режим николаевского царствования ломал людей (см., например: IX, 159), "вывихивал" их, что это "ломание костей" мыслящим людям было одним из самых страшных проявлений деспотии Николая I. "Впоследствии я встречал много людей... с тем же видовым, болезненным надломом по всем суставам. Страшный грех лежит на николаевском царствовании в этом нравственном умерщвлении плода, в этом душевредительстве детей. Дивиться надобно, как здоровые силы, сломавшись, все же уцелели", - писал Герцен (X, 344).

Михалевичу Лаврецкий задает очень важный для них обоих вопрос - "что делать?". Вопрос этот имеет не узко практическое значение, а соотносится с самыми основами теоретического решения героями проблем истории, поля-тики и философии. Что делать, чтобы разрешить страшные конфликты современности, чтобы достичь всеобщего счастья. Оба друга сознают, что счастье человечества есть нечто цельное и неразделимое, что для счастья каждого человека нужно счастье всех, но для Лаврецкого-"гамле-тиста" вопрос "что делать?" сопряжен с длинной цепью размышлений, конца которых пока не видно. Он не принадлежит к числу тех гамлетов, которые культивируют свою бездельность, но его деятельность, как бы он ни трудился, не удовлетворяет его, не кажется ему полным ответом на вопрос, "что делать?", чтобы достичь идеала, который мог бы удовлетворить его. Подлинный донкихот - Михалевич - считает этот вопрос решенным, и решенным не разумом, а чувством, интуицией и верой. Для него задача человека - не размышления о смысле деятельности и ее плодотворности, а активная, практическая работа по воплощению добытой интуицией истины.

Укажем на черту, характеризующую друзей-антагонистов и затем нередко встречающуюся в литературе 60-х годов при изображении столкновения гамлетического и донкихотского характеров: Лаврецкий оказывается практически гораздо более состоятельным, чем превозносящий значение "работы, деятельности" Михалевич. Михалевич счел бы достижение результатов, которых добился Лаврецкий, прямым путем в царство свободы и благоденствия, Лаврецкого же эти результаты не спасают от чувства глубокой неудовлетворенности.

Принципиально иной характер, чем спор Лаврецкого с Михалевичем, носит спор первого из них с Паншиным - человеком "дела", так же, как Михалевич, убежденным и не придающим значения разработке теории. Паншин не донкихот, по сути дела он противостоит этому роду людей, так как ему чужды лучшие, высокие их черты. Основа его характера - эгоизм, животная жажда благ жизни, которыми пренебрегал Дон-Кихот, честолюбие и полная холодность, неспособность к любви. Он - петербургский чиновник, "исполнитель", готовый проводить в жизнь самые решительные реформы, ломать и крушить, не считаясь с национальными и историческими тради-

- 51 -

4*

циями, с мнением народа и с общественным мнением. Тургенев передает спор Паншина и Лаврецкого очень суммарно, предоставляя Паншину место для более полного выражения его мнений и лишь сообщая аргументы, при помощи которых Лаврецкий "спокойно разбил Паншина на всех пунктах" (VII, 232). Отрицание русской действительности Паншиным не имеет ничего общего с беспощадным гамлетическим анализом и бесконечными исканиями "лишних людей". Свободный от рефлексии, самодовольный, он готов рубить с плеча, а идеалы его ограничиваются последними "видами" правительства, так как верность этим "видам" и рачительное их выполнение сулят ему личные выгоды. Реформаторский зуд "сугубого" (выражение Салтыкова) молодого администратора - камер-юнкера, - внешний либерализм его речей яснее всяких датировок свидетельствуют о том, какая эпоха изображена в романе. Еще"более ясно это следует из конспективного авторского пересказа возражений Лаврецкого Паншину. Лаврецкий "отдавал себя, свое поколение на жертву, - но заступался за новых людей, за их убеждения и желания" (VII, 232). Таким образом, речь идет о новом, молодом поколении, которое должно сменить людей, испытавших гнет николаевского царствования.

Характерно, что Паншин называет Лаврецкого отсталым консерватором. Сам Тургенев утверждал, что, в отличие от донкихотов - деятелей революционного типа, гамлеты - консерваторы: изучение, анализ им всегда представляется незавершенным, а действие - преждевременным. "Скептицизм Гамлета, не веря в современное, так сказать, осуществление истины, непримиримо враждует с ложью и тем самым становится одним из главных поборников той истины, в которую не может вполне поверить", - писал Тургенев в статье "Гамлет и Дон-Кихот" (VIII, 183).

Неприятие лжи как характерная черта Лаврецкого выразилось в его отрицательном отношении к Паншину, в той бескомпромиссности, которую он проявляет в споре с последним. Широковещательным планам Паншина Лаврецкий противопоставляет требование изучения страны, приобщения к жизни народа, "признания народной правды и смирения перед нею" (VII, 232). Либеральные речи Паншина он оценивает как "фразу". На нетерпеливый вопрос Паншина: "Что же вы намерены делать?" (как видим, и Паншина интересует вопрос "что делать?", но для этого чиновника "делать" - значит безотчетно и бездумно перекраивать жизнь народа, пользуясь его безропотностью) - Лаврецкий дает нарочито простой, прозаичный ответ: "Пахать землю... и стараться как можно лучше ее пахать" (VII, 232-233).

В этой позиции Лаврецкого есть сходство с принципами героя Толстого "Анна Каренина" - Левина, также иронически относившегося к "административному восторгу" бюрократов и либеральным фразам помещиков, также видевшего свою задачу в организации земледелия на новых основах, также неоднократно слышавшего в свой адрес обвинения в консерватизме.

Толстой пишет о настроениях Левина и его поведении в начале 60-х годов: "... он поехал за границу и, вернувшись, сделался славянофилом и поселился навсегда, как он себе говорил, в деревне". Физическая сила Левина (о нем, совсем как в "Дворянском гнезде", утверждают, что он поднимает одной рукой пять пудов), напряженность его духовных исканий, уверенность в том, что судьбы страны решаются в деревне, и недоверие к либеральной шумихе вокруг правительственных преобразований, - Стива Облонский замечает, что Левин находится "в консервативной фазе", - все эти черты дают основание причислить героя "Анны Карениной" к литературному типу, охарактеризованному в основных его чертах в "Дворянском гнезде".29 Впоследствии подобный тип, с легкой руки Михайловского, получил название "кающегося дворянина". Здесь проявилась особенная роль, которую играл Тургенев как величайший "поставщик" литературных моделей, концепций, исторических и психологических типов, создатель художественных форм, в которые отливалось многообразие социальных и психологических характеров.

Безусловно, Лаврецкий,- первый полный и сильный представитель этого народившегося в 60-е годы типа: Левин, наиболее зрелое воплощение этого типа, уже рисуется не как герой, поставленный в иные исторические ус

29 А. А. Сабуров отметил общность некоторых черт характеристики Лаврецкого и героев Толстого (А. Сабуров. "Война и мир" и русская литература 20-50-х годов XIX века. - В кн.: Л. Н. Толстой. Сборник Статей о творчестве. Сб. 2. М., 1959, стр. 70-72).

ловия (Пьер Безухов), и не как человек "переходного времени" 50-х годов (Лаврецкий), а как деятель новой эпохи, когда "все переворотилось и только укладывается".

Однако, создавая тип Лаврецкого, Тургенев не только знал о работе Толстого над "Казаками", но был в курсе всех его раздумий над оригинальным героем будущего произведения - "лишним человеком", жаждущим сближения с народом, мужественным и полным сил. Вместе с тем, - что, вероятно, важнее, - он знал самого Толстого. Именно к 1858 г. относится попытка Толстого по-новому вести хозяйство и по-новому оргавизовать свои взаимоотношения с крестьянами. Тургенев внимательно наблюдал Толстого, был знаком с его взглядами в пору, когда создавал образ Лаврецкого. Характер этого героя формировался в процессе внутреннего диалога, спора или своего рода "сотрудничества" Тургенева с Толстым.

Сознание коллективности литературы как творческого процесса, интерес к деятельности собратьев по перу как в России, так и в Европе, внимание к их внутренней, духовной жизни, к процессу их развития, к их творческим замыслам давали Тургеневу материал для обобщения и оценки прогрессивных явлений и тенденций развития искусства слова, делали его художественные концепции чрезвычайно плодотворными и важными для других писателей, обладающими особенной содержательностью.

Лаврецкий стоит на позициях, близких Толстому, хозяйственная и педагогическая деятельность которого была пронизана сознанием необходимости учиться у народа, неприятием легкомысленных выводов о "глупости" простонародья и скороспелых попыток просвещать и воспитывать крестьян. Интерес к духовной жизни народа, признание значительности этой жизни, стремление познать народную точку зрения и сообразовать с нею свою деятельность характерны как для самого Толстого, так и для героев его романов и романа Тургенева.

Очень важной чертой, отделяющей Лаврецкого от его предшественников - "лишних людей", "гамлетистов", - является отсутствие в нем эгоцентризма. Лаврецкий, как и все "гамлетисты", стремится к свободному познанию и мышлению, но на этом пути он не уходит в абстракцию, из которой закрыт выход в жизнь, а ищет единения с людьми, самый метод его мышления допускает спор, борьбу положений, контроверзы. Вот почему, ни в чем не соглашаясь с линейно мыслящим, убежденным донкихотом Михалевичем, он затем усваивает его аргументы, пытается воплотить в жизнь его идеи. Мыслящая личность Лаврецкого не замкнута; она открыта для духовного общения. И главным своим собеседником он стремится сделать народ, наиболее традиционные взгляды которого считает для себя обязательным не только узнать и осмыслить, но в каких-то формах принять. Это устремление Лаврецкого роднит его с Лизой Калитиной, девушкой, имеющей "свои мысли", из которых прямо и непосредственно следуют поступки, подчас совершенно неожиданные для того, кому недоступна их нравственная основа - этика, выработанная народом в течение столетий труда, крепостной зависимости, бесправия. Говоря о преданности людей типа Дон-Кихота определенному, раз навсегда принятому идеалу, Тургенев утверждал: "Многие получают свой идеал уже совершенно готовым, в определенных, исторически сложившихся формах; они живут, соображая жизнь свою с этим идеалом, иногда отступая от него под влиянием страстей или случайностей, - но они не рассуждают о нем, не сомневаются в нем..." (VIII, 172).

Именно к такому типу людей относится Лиза Кали-тина. Система ее нравственных убеждений. носит характер веры, и религия составляет внутреннюю подоснову ее мыслей и поступков. "Свои мысли" героини являются по существу лишь применением традиционных, освященных веками и бытующих в патриархально-крестьянской среде представлений к данной жизненной ситуации. В этом отношении Лиза Калитина является "наследницей" Татьяны Лариной.

Конец романа "Евгений Онегин", - этическая позиция Татьяны, соглашающейся, вопреки своему чувству, на брак, навязанный ей из расчета, и затем, во имя святости этого брака, отрекающейся от любви, - стала предметом обсуждения и критики в 40-е годы, когда в связи с интересом к идеям утопического социализма, передовых людей общества глубоко заинтересовала проблема "страстей", их места в жизни отдельного человека и человечества вообще, когда освобождение чувства стало восприниматься как одно из непременных условий освобождения личности, а само общественное развитие поставило на повестку дня как неотложную проблему вопрос об эмансипации женщины.

Белинский в восьмой и девятой статьях о Пушкине, характеризуя Онегина как страдающего эгоиста и определяя само значение типа страдающего эгоиста (эти его мысли оказали большое влияние на все последующее развитие литературной типизации), анализировал историю отношений Онегина и Татьяны. Татьяна, утверждает Белинский, - гениальная, страстная натура, но воспитанная, "образованная" русским обществом своего времени. Это и мечтательная, книжная провинциальная барышня, и деревенская девушка, разделяющая представления и самые предрассудки крестьян..

Рассказ няни о ее жизни в семье - для Белинского - совершенное изображение народных понятий: "Вот как пишет истинно народный, истинно национальный поэт! В словах няни, простых и народных... заключается полная и яркая картина внутренней домашней жизни народа, его взгляд на отношения полов, на любовь, на брак" (VII, 491). Патриархально-крестьянский взгляд на брак и любовь не вызывает у критика умиления; цитируя речь няни, он выделяет слова, говорящие о принуждении, которому она подверглась, и о ее покорности. Проявление покорности он усматривает и в браке Татьяны без любви, и в ее объяснении с Онегиным. Последние слова отповеди Татьяны Онегину, в которых с особенной силой звучит ее нравственная бескомпромиссность, вызывают негодование Белинского: "Вот истинная гордость женской добродетели! Но я другому отдана, - именно отдана, а не отдалась] Вечная верность - кому и в чем? Верность таким отношениям, которые составляют профанацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени безнравственны" (VII, 501). Осуждая Татьяну за то, что она принесла свое чувство в жертву мнению презираемой ею же толпы, Белинский противопоставил ей Веру Литовскую из "Героя нашего времени", которая, пе имея возможности соединиться с любимым человеком и не находя в Печорине достаточной нравственной поддержки, чтобы порвать с мужем, предпочитает "неправильное", ложное и мучительное положение отказу от любви. Вера - более женщина, чем Татьяна, утверждает критик, - "Правда, женщина поступает безнравственно, принадлежа вдруг двум мужчинам, одного любя, а другого обманывая: против этой истины не может быть никакого спора; но в Вере этот грех выкупается страданием от сознания своей несчастной роли" (VII, 501). При всем том Вера - все же исключение, Татьяна же по своему взгляду на жизнь, на свой долг, на отношения между людьми - тип русской женщины.

Отношение Белинского к этическому решению проблемы любви замужней женщины в "Евгении Онегине" определялось его сочувствием борьбе за равноправие женщины в семье и обществе. В статьях о "Евгении Онегине" Белинский упоминает имя Жорж Санд. На Ж. Санд он ссылается и в письме к Боткину от 28 июня 1841 г., утверждая, что он смотрит на женщин глазами сенсимонистов. Между страстными тирадами и философскими рассуждениями в одном из его писем к Боткину говорится о дружеских встречах с И. С. Тургеневым, о том, какой он интересный и серьезный собеседник. Можно предположить, что - горячий поклонник Пушкина - Тургенев вел с Белинским беседы о "Евгении Онегине".

Л. Толстой атаковал в числе других концепций, принятых за аксиомы сотрудниками "Современника", идею эмансипации женщины. Выразилось это в резких и даже грубых его нападках на Жорж Санд. 8 февраля 1856 г. Тургенев сообщал тому же В. Боткину о возмутительных выпадах Толстого против Жорж Санд на обеде у Некрасова. Споры Тургенева с Толстым о Жорж Санд составили одно из звеньев их дискуссий по широкому кругу вопросов, в числе которых оказался и вопрос о Белинском и его наследии. Тургенев развивал свой взгляд на историческое значение деятельности знаменитого критика, оценивал мнения о нем разных литераторов (Дружинин, Чернышевский). Толстой ознакомился с сочинениями Белинского и высоко оценил его статью о Пушкине в своем дневнике (47, 108-109).30 В статье о "Евгении

30 Сличив заметки, внесенные Толстым в записную книжку, со статьями Белинского о Пушкине, Б. М. Эйхенбаум находит черты сходства в некоторых положениях первой и пятой статей этого цикла с записями Толстого. Отсюда ученый делает вывод, что именно эти две статьи Белинского Толстой читал (Б. Эйхенбаум. О прозе, стр. 134-136). Однако само по себе то обстоятельство, что Толстой пишет в дневнике: "Статья о Пушкине -

Онегине", которая должна была заинтересовать Толстого постановкой актуальной в 50-х годах проблемы положения женщины, Белинский пишет о неравенстве требований, предъявляемых обществом к нравственной чистоте мужчины и женщины, о соотношении плотской и высокой духовной любви, о праве человека на свободу чувства. Данное Белинским сравнение добродетельного пути, который избрала для себя Татьяна, с порочным, трагическим, гибельным путем Веры Литовской и утверждение критика, что в отличие от образа Татьяны - "портрета во весь рост", Вера Литовская - лишь силуэт женщины, звучали как вызов будущим романистам. Не был ли этот вызов принят Толстым?

Исследователь творчества Л. Толстого Б. М. Эйхенбаум утверждал, что в "Анне Карениной" можно усмотреть отклик на проблемы, поставленные в "Евгении Онегине".31 Напрашивается мысль, что роман "Анна Каренина" обнаруживает реакцию не только на "Евгения Онегина" Пушкина, но и на проблемы, которые выдвинул Белинский, анализируя образ Татьяны и соотнося его с "силуэтом" страдающей, одержимой страстью женщины, созданным Лермонтовым в "Герое нашего времени".

Героиня "Дворянского гнезда" Лиза Калитина - образ, как и Ася из одноименной повести Тургенева, ориентированный на Татьяну и созданный с учетом споров, которые велись вокруг романа Пушкина. Лиза - носительница народных нравственных понятий, и Тургенев усилил в ней, по отношению к Татьяне Пушкина, веру в незыблемость традиционных моральных начал. Если

чудо", - а исследователь убедительно показывает сходство двух статей Белинского с записями Толстого, дает основание думать, что Толстой не остановился на первой понравившейся ему статье цикла, а стал читать дальше. Запись мыслей, навеянных двумя идущими не подряд статьями, не может свидетельствовать о том, что только ими Толстой ограничил свое чтение Белинского. Существенно свидетельство Е. Колбасина, писавшего Тургеневу, что, зайдя к Толстому около 5 января 1857 г., он увидел: "Перед ним - лежат статьи Белинского о Пушкине". Читающий их Толстой восторженно отзывается об авторе (Тургенев и круг "Современника". М., 1930, стр. 314-315; курсив здесь всюду наш, - Л. Л.). Речь могла идти только о книжках журнала. Таким образом, Толстой сознательно приготовил для чтения не одну, а несколько статей.

31 Б. Эйхенбаум. О прозе, стр. 180-181.

Татьяна, выслушав наставления, которые ей прочел "в благом пылу нравоученья" Онегин, годами извлекает из них пищу для размышлений и лишь после долгих раздумий, борьбы с собой, обратившись не только к своему личному опыту, но и к опыту среды, в которой она росла, и той новой среды, в которой она оказалась, к "законам света", решается ответить Онегину уроком на урок ("сегодня очередь моя"), то Лиза ведет с Лаврецким постоянный спор, пытается обратить его в свою веру. Сюжет "пропаганды", идейного воспитания девушки мужчиной, который Добролюбов считал типичным для Тургенева, в "Дворянском гнезде" как бы перевертывается. Лиза не только глубоко убеждена в нравственных истинах, которые усвоила с детства, - она "верует" в них. Недаром ее воспитательница Агафья ушла в старообрядческий скит. Религия для Лизы - источник готовых нравственных ответов на самые глубокие тайны бытия, на самые трагические противоречия человеческой жизни. Любя свою страну, простых людей, простой быт, Лиза встречает в Лаврецком единомышленника, человека, который уважает Россию и ее народ, однако Лиза сразу замечает и то, что в Лаврецком неприемлемо для нее, - равнодушие к религии, активное стремление к счастью. Она надеется обратить его к религии. Вера в бога в ее сознании тесно переплетена с чувством трагизма жизни и с высшей этической требовательностью по отношению к самой себе. Михалевич утверждал, что в современной России "на каждой отдельной личности лежит долг, ответственность великая перед богом, перед народом, перед самим собою" (VII, 204), Лиза Калитина инстинктивно чувствует эту ответственность. Но если люди действия, революционно настроенная молодежь стремились к тому, чтобы активно бороться со злом, уничтожать его, содействовать падению тех форм жизни, которые "сковывают народную инициативу", Лиза приходит к фаталистической покорности судьбе, к уверенности в том, что только бог может пресечь страдания человечества и что служение богу, отречение от счастья - единственно возможная форма победы над злом.

Внешние трагические обстоятельства, не дающие соединиться Лизе и Лаврецкому, воспринимаются Лизой как сигнал той сложной и закономерной связи самых, но видимости, далеко друг от друга стоящих явлений, вследствие которой счастливая любовь может восприниматься как грех в то время, когда страдают, голодают, дичают крестьяне в деревне, когда отцы современных либеральных помещиков грабили, пытали, убивали отцов современных крестьян и не осуждены за это. Лаврецкий замечает в Лизе черты фатализма и покорности - патриархальные добродетели, которые пугают его. Ей "все жребии равны", но не потому, что она испытала любовное разочарование, а потому, что ее окружает море народных страданий и в этих страданиях она считает повинными своих предков.

Эти настроения понятны Лаврецкому, но он не может принять старинную мораль отречения и смирения, которая в данном случае превращается, как писал Белинский о Татьяне, в покорность расчету. Лаврецкий пытается предостеречь, убедить Лизу и вынужден говорить на ее же языке. Его уверения, что свобода чувства - высшее благо, что тот, кто нарушает ее, отвечает за трагические последствия такого нарушения, наталкиваются на сопротивление собеседницы. Разговор об отношении Лизы к брачному предложению Паншина, лирическим подтекстом которого является зарождающееся чувство Лаврецкого к Лизе, вместе с тем демонстрирует столкновение двух характеров и двух мировоззрений. Лаврецкий, воспитанный на европейской философской культуре, последний этап развития которой сделал особенно популярными социалистические теории о счастье человечества и отдельной личности как о конечной цели исторического прогресса, говорит о высшем благе любви, о полноте жизни, о праве человека на духовную свободу; Лиза отвечает ему утверждениями о недоступности счастья, немощи разума, которому не дано познать высшие законы, определяющие жизнь человека, проповедью смирения и покорности. Ссылаясь на личную несчастливую жизнь Лаврецкого, Лиза доказывает ему бесплодность и бесполезность попыток искать счастья на пути свободного волеизъявления. Уверенность в общем трагическом ходе бытия, которая удивляет Лаврецкого в Лизе, делает ее для него непроницаемой и заставляет его тайно недоумевать, - "он чувствовал: что-то было в Лизе, куда он -проникнуть не мог" (VII, 230), - порождена религиозными представлениями о жизни как юдоли плача, которые усваивались народной средой и глубоко укоренялись в головах людей, терпевших веками угнетения, переносивших крепостнический гнет, нужду, социальную несправедливость. Лизе внушила их крепостная няня (обычный источник приобщения дворянского ребенка к народности и в жизни, и в литературе), трижды по воле господ переживавшая "взлеты" (фаворитка барина, ключница, которой доверен весь дом, и няня любимой дочери) и падения или "немилость" (ссылка на скотный двор с насильственным браком, превращение в швею, уход из барского дома), искавшая в религии спасения от унизительного положения рабы, права на сохранение собственного достоинства.

Мысли Лизы, которые кажутся Лаврецкому столь странными в ее устах, на самом деле заимствованы из арсенала этических положений, бытовавших в народной массе: "Христианином нужно быть, - заговорила не без^ некоторого усилия Лиза, - не для того, чтобы познавать небесное... там... земное, а для того, что каждый человек должен умереть". Лаврецкий с невольным удивлением поднял глаза на Лизу... - "Какое это вы промолвили слово!" - сказал он. - "Это слово не мое, - отвечала она"" (VII, 210). Действительно, высказанный Лизой аргумент в пользу религии глубоко традиционен. Он выражает распространеннейшее мнение, что мысль о последнем часе, о загробной жизни должна быть для человека этической уздой и укреплять в нем веру.

Разница характеров и психологического склада героев выразилась здесь в словах Лизы о том, что религия нужна не для познания. Лаврецкий познает, и ему присущ интерес к познанию жизни и мыслей других людей: он готов внимательно прислушиваться к ним, вдумываться, искать в них правды. Лиза не сомневается в своей точке зрения и мало заинтересована логическими доводами собеседника. Она стремится действовать и не только до конца исполнять свой долг, воплощать свои принципы в дела, но и других вести по известному ей, открытому ей ее убеждениями пути. Так, она требует от Лаврецкого, чтобы он простил жену и возвратился к ней, мотивируя это в духе строгой христианской морали: "Вы должны простить... если хотите, чтобы и вас простили" (VII, 199); она настаивает на этом требовании, несмотря на его стремление защитить независимость своей позиции: "Наши убеждения на этот счет слишком различны, мы не поймем друг друга" (VII, 198). Затем она побуждает Лаврецкого прийти в церковь, чтобы оживи-гь в нем, равнодушном к религии, вместе с воспоминаниями детства религиозное чувство. Добролюбов отметил, что Лаврецкий, в отличие от других героев Тургенева, не выступает как "пропагандист" идей, а "робко склоняется пред незыблемостью. .. понятий" Лизы (VI, 104). Говоря это, Добролюбов разумел, что энергичная борьба со взглядами Лизы, возможна только для человека, наделенного темпераментом борца. Лаврецкому трудно возражать Лизе. Ее взгляды близки к воззрениям патриархальной крестьянской, народной среды, у которой герой готов учиться. К тому же в трагическом мироощущении любимой им девушки находят свое выражение подлинно неразрешимые противоречия переходного времени, которому целиком принадлежит Лаврецкий. Фактически ион, как Лиза, уходит из жизни; она - натура деятельного, донкихотского типа - уходит в служение идее, хотя и ложной; он же - "гамлетист" - предается созерцанию и размышлению, все более ощущая свой разрыв с быстро меняющейся, теряющей патриархальные формы действительностью. Характерно, что, как сообщается в эпилоге романа, "Лаврецкий имел право быть довольным: он сделался действительно хорошим хозяином, действительно выучился пахать землю и трудился не для одного себя; он, насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих крестьян" (VII, 293). Вместе с тем его деятельность не составляет смысл его жизни, не дает ему прочную связь с современностью, - явление, характерное для "действующего гамлетиста". Как бы забыв о том, что он имеет право быть довольным, он восклицает: "Догорай, бесполезная жизнь!".

Конец романа с фигурой Лаврецкого, наблюдающего игру молодости в старом, дорогом ему доме, снова заставляет нас вспомнить Пушкина, такие его поздние элегии, как "Вновь я посетил тот уголок земли" и "Брожу ли я вдоль улиц шумных". Внутренний монолог Лаврецкого, обращенный к "молодым силам", по своей лирической тональности, да и по мысли, содержащейся в нем, близок к этим медитациям любимого Тургеневым поэта. Таким образом, весь роман ориентирован на следование традициям Пушкина. Сюжет любви и духовного соперничества воспитанной в патриархально-национальных традициях мечтательной уездной барышни и аналитика, "лишнего человека" разрешается в романе нравственной победой героини. Однако суть развязки романа состоит в трагизме этой победы, выражается в пронизывающем не только конец произведения, но все повествование мотиве несостоявшегося счастья (ср.: у Пушкина: "А счастье было так возможно, так близко!"; у Тургенева: "Ах, Лиза, Лиза!., как бы мы могли быть счастливы!"), в осмыслении печальной личной судьбы героев как отражения общего трагического хода современной жизни (ср. в "Евгении Онегине": "Блажен, кто праздник жизни рано оставил..." и т. д.). Тургенев находил в произведениях Пушкина стимулы для глубокого проникновения в трагические конфликты жизни, в сложные, "роковые" переплетения ее противоречий.

Рисуя в образе Лизы деятельную натуру, идеи и этические идеалы которой имеют своим истоком старинные национальные традиции, и в образе Лаврецкого - созерцательный тип человека, Тургенев показывает, как оба они в конечном счете утрачивают связь с современной жизнью, погружаются в бездеятельность. Лаврецкий, "устраивая быт" своих крестьян ("насколько может"), ощущает, что его деятельность не затрагивает основ бытия, не определяет историческое развитие народа.

Страна стоит на рубеже больших перемен, изменения самого "стиля" своего существования, и первое, что думает Лаврецкий о молодом поколении и что отделяет, как ему кажется, их от отцов, - деятельность, сознательно направленная активность: "Вам надобно дело делать, работать", - произносит он про себя, глядя на веселых юношей и девушек. Здесь вопрос "что делать?" не ставится. Можно подумать, что писателю он кажется решенным: "вам не придется, как нам, отыскивать свою дорогу, бороться, падать и вставать среди мрака", - думает Лаврецкий (VII, 293). Подобные иллюзии питали современники Тургенева, даже наиболее проницательные из них (Герцен), в преддверии реформ. Однако жизнь внесла, и внесла очень скоро, самые существенные коррективы в это представление.

В труде "О развитии революционных идей в России", рассматривая всю новую историю страны под углом зрения выработки освободительных теорий и вызревания настроений протеста в обществе, Герцен с особым пафосом говорит о трагических, "роковых" судьбах свободомыслящих людей России, носителей ее творческих сил: "Ужасный, скорбный удел уготован у нас всякому, кто осмелится поднять свою голову выше уровня, начертанного императорским скипетром; будь то поэт, гражданин, мыслитель - всех их толкает в могилу неумолимый рок. История нашей литературы - это или мартиролог, или реестр каторги. Погибают даже те/ которых пощадило правительство, - едва успев расцвести, они спешат расстаться с жизнью" (VII, 208).

Герои "Дворянского гнезда" как бы стремятся "умереть молодыми", не состарившись, не примирившись со средой, избежав компромиссов или нарушений своих этических принципов.

От образа Лизы прямые нити тянутся к героине рассказа Тургенева "Странная история" - барышне Софи, которую все находят "странной" и самый жизненный подвиг которой (подвиг самоотречения и религиозного служения - традиционный, древний подвиг паломничества и послушничества), освященный идеей, но идеей ложной, выглядит не более как "странной историей". Последовательно отрицательно относясь к религиозному фанатизму, полемизируя с Герценом, видевшим в старообрядчестве и сектантстве возможный источник революционных настроений, Тургенев вместе с тем сравнил Софи с юными революционерками-народницами, которые "впоследствии", как подчеркивает сам писатель, воплощая свои "незыблемые и неискоренимые убеждения", шли на подвиг ради того, что они считали "правдой и добром" (черновой вариант: X, 471).

Тургенев с присущей ему чуткостью и наблюдательностью отметил новые этические идеалы, зревшие в душах его современников. Стремление своим страданием искупить народное горе и отречением от счастья приобщиться к общему трагическому ходу жизни стало характерным умонастроением дворянской интеллигенции. Убеждения Лаврецкого не соответствуют аскетическим взглядам Лизы, он спорит с нею, но его смирение перед народной правдой, готовность, с которой он покоряется ложному, не по его вине возникшему положению и отказывается от борьбы за свое счастье, упреки, которые он адресует себе, противопоставляя труд на благо обездоленного народа любви и радостям жизни, свидетельствуют о том, что и он не верит в свое право на счастье. Расставшись с Лизой и аскетически посвятив себя работе на благо своих крестьян, Лаврецкий, забытый всеми и одинокий, "перестал думать о собственном счастье, о своекорыстных целях", и именно поэтому "сожалеть ему было о чем, стыдиться - нечего" (VII, 293).

Жертвенный порыв, оттеснивший гедонистические попытки найти "утешение" в области искусства, творчества и чистой мысли и сделавший подобный "уход" чуть не преступлением в глазах людей 60-х годов, не остался психологической монополией "кающихся дворян". Очень скоро людьми "чуткой совести", страдающими альтруистами, готовыми на подвиг самоотвержения, стали "нигилисты". Хотя Чернышевский, провозглашавший права каждого человека и целых народов на немедленное счастье, противопоставил идее жертвы теорию разумного эгоизма, он же сам сделал идеальным героем романа "Что делать?", ставшим затем надолго образцом для революционеров, "кающегося дворянина", аскета Рахметова, многими своими чертами родственного таким героям, как Лаврецкий, Пьер Безухов. Говоря о Рахметове как "кающемся дворянине", мы можем иметь в виду лишь некоторые стороны его характеристики: его кровную связь с дворянской культурой и стремление порвать с нею (в отличие, а возможно и вопреки героям Тургенева, Рахметов осуществляет это стремление), его принципиальное нежелание пользоваться благами, недоступными народу, его своеобразное "хождение в народ" (мечта героев Толстого и кающегося дворянина в повести Н. Успенского "Издалека и вблизи"), его напряженные нравственные искания и отказ от личного счастья во имя счастья общего, усиленные занятия, поиски решения наболевших вопросов современности в книгах. При этом следует подчеркнуть: важное, принципиальное значение имеет то, что самая структура типа Рахметова - типа, в своей основе более "деятельного", чем созерцательного и теоретизирующего, - отделяет его и от героев Толстого, и от героя Тургенева. Для Чернышевского не было столь важно, как для Тургенева, деление человеческих характеров на два типа - мыслительны^ и деятельный,- имеющее главным образом психологическое значение. Вместе с тем изображение в "Что делать?" обсуждения в кружке молодежи трудов Чернышевского с участием Рахметова и беседы этого последнего с автором романа дает основание предположить, что при всей силе ума Рахметова главной теоретической головой революционной "партии" является все же Чернышевский.

Жажда подвига, самоотверженное служение добру стали излюбленными мотивами поэзии Некрасова. Возможность "погружаться в искусства, в науки, предаваться мечтам и страстям" кажется поэту, совсем в духе рахметовской этики, непозволительной роскошью перед лицом страданий народа, который "всё терпит, во имя Христа". В стихотворении "Человек сороковых годов" поэт иронизирует над людьми своего поколения, прошедшими "через цензуру незабываемых годов" и не способными "гибнуть жертвой убежденья", а в поэме "Рыцарь на час" предается горькому раскаянью, чувствуя себя не способным покинуть любимый труд и размеренную, относительно благополучную (хотя и пронизанную глубоким внутренним трагизмом) жизнь ради подвига самоотречения.

В поэму "Мороз, Красный нос" Некрасов включает небольшой эпизод похорон монахини - молодой девушки, принесшей себя в жертву религиозной идее (II, 191). Героиня поэмы, крестьянка, переживающая тяжелое горе - болезнь мужа, готовая на любые жертвы, чтобы спасти его, полная смятения и тревоги за будущее семьи, умиляется духовным подвигом барышни-подвижницы, умершей в монастыре.

. Спит - молодая, спокойная, Знает, что будет в раю. Поцеловала и я, недостойная, Белую ручку твою!

В своей наивной вере она готова молиться этой умершей юной монахине как святой. Вместе с тем она чувствует духовную близость к ней:

Молви, касатка моя, Богу святыми устами, Чтоб не осталася я Горькой вдовой с сиротами!

Этот эпизод поэмы приводит на память монашество Лизы Калитиной (тяжело болевшей в обители) и показывает, как, по мнению Некрасова, к подвигу пострижения

в монахини может отнестись женщина из народа. Чисто поэтическое, образное сопоставление религиозного служения и революционного подвига содержится в стихотворении "Пророк" Некрасова, посвященном Чернышевскому.

В начале 60-х годов, в годы революционной ситуации, обострения классовой борьбы, в годы больших социальных перемен и в дальнейшем, когда правительство и реакционные силы предприняли наступление на демократию и освободительное движение, стремясь возвратить общество вспять, людям мыслящим, гуманным, не способным к приспособленчеству и раболепию, предстояли тяжелые испытания. Новый этический идеал личности, который нашел свое выражение в литературе 60-х-начала 70-х годов, соответствовал фазе развития общества, о которой можно сказать словами баллады Гёте "Коринфская невеста", популярной в России:

Агнцы боле тут Жертвой не падут, Но людские жертвы без числа!

Напомним, что сюжет баллады Гёте, которую любили цитировать столь разные деятели литературы, как Чернышевский, Тургенев, Герцен, основывался на легенде, отражавшей момент острой идейной борьбы между повой, аскетической религией - христианством - и гедонистическим культом античных языческих богов. Героиня баллады Гёте - жертва христианского "заклания" - умирает в монастыре, отторгнутая от любви и радостей жизни.

Герцен, говоря о трагизме современной жизни, об уязвимости созданных лучшими людьми эпохи идейных концепций, их утопизме и о кровавых жертвах, которыми оборачивается незрелость революционной мысли и жестокость реакции, уподоблял современную историческую обстановку последним векам существования античного мира, когда христианская идеология вела наступление на античную философию и религию. Это сравнение проходит через всю книгу Герцена "С того берега". На ее страницах Герцен цитирует вышеприведенный отрывок из "Ко-рипфской певесты" и создает образ Гёте -. "объективного поэта", который был способен удалиться в годину всеобщих бедствий в свое "я", в чистую мысль и найти

- 67 -

5*

в этой искусственно отделенной от жизни сфере источник гармонии. Для Герцена позиция Гёте (традиционно им понятая) невозможна, невозможна она и для Тургенева. Предвидя эпоху, когда этическое начало, слитое с проблемой политической позиции человека, его места в социальных конфликтах, станет определять отношения между людьми, Тургенев простился в романе "Дворянское гнездо" с мечтой об эстетической сфере как сфере высшей свободы, ставящей человека вне гнетущей зависимости от жестокого императива нравственных требований и социальных воздействий. Последним воплощением этой мечты является в романе "Дворянское гнездо" образ Лемма. Непризнанный, обнищалый, не встречающий в окружающих сочувствия, отторгнутый от родины, он в своей одинокой комнатке, ночью, звуками сочиненной им музыки произносит приговор не только дикой, неразумной жизни, гнетущей человека, пошлости и самодовольству среды, удовлетворенной этой жизнью, но и понятию долга, аскетической морали, которую исповедует его любимая ученица - Лиза. Разрушая все, что разделяет людей, все, что препятствует их счастью, музыка провозглашает идеал цельного, здорового и счастливого человека, стоящего на уровне высших духовных ценностей, созданных человечеством; сама она порождена творческим духом человечества и представляет собою его реальное воплощение.

В уста Лемма вложен окончательный приговор Паншину как "дилетанту". На языке человека искусства это, может быть, более суровая, уничтожающая оценка, чем какая-либо другая.

V. Новый герой пакануне новых обстоятельств

Название романа "Дворянское гнездо" локально. Хотя этот роман, как и все романы Тургенева, исторически конкретен и, хотя в нем проблематика эпохи имеет первостепенное значение, "локальная" окраска его образов и ситуаций не менее значима. В конце 40-х-начале 50-х годов Тургенев совершил своеобразное обновление образа "гамлетиста", придав его характеристике не "временное" ("Герой пашего времени"), а пространственное и локальное определение ("Гамлет Щигровского уезда"). Роман "Дворянское гнездо" проникнут сознанием течения исторического времени, уносящего жизни людей, надежды и мысли поколений и целые пласты национальной культуры. Образ "дворянского гнезда" локально и социально отмежеван от большого, обобщенного образа России. В "дворянском гнезде", в старинном доме, в котором жили поколения дворян и крестьян, обитает дух родины, России, от него веет "дымом отечества". Лирическая тема России, размышления об особенностях русских исторических условий и характеров в "Дворянском гнезде" предвосхищают проблематику романа "Дым". В "дворянских гнездах", в домах Лаврецких и Калитиных, родились и созрели духовные ценности, которые навсегда останутся достоянием русского общества, как бы оно ни менялось. "Светлую поэзию, разлитую в каждом звуке этого романа", по определению Салтыкова-Щедрина,32 следует видеть не только в любви писателя к прошлому и его смирении перед высшим законом истории, айв его вере во внутреннюю органичность развития страны, в то, что существует, несмотря на исторические и социальные переломы и антагонизмы, духовная преемственность. Нельзя игнорировать и то обстоятельство, что в конце романа новая жизнь "играет" в старом доме и старом саду, а не уходит из этого дома, отрекаясь от него, как например в пьесе Чехова "Вишневый сад".

Ни в одном произведении Тургенева в такой степени, как в "Дворянском гнезде", отрицание не связано с утверждением, ни в одном противоположности не сплетены в такой тесный узел. Дворянская уходящая культура в этом романе, как ни в каком другом, воспринята в единстве с народной. В романе "Накануне" надежды, которые как бы отблесками освещают меланхолическое повествование "Дворянского гнезда", превращаются в ясные предвидения и решения.

Ясность мысли автора соответствует его концепции нового этического идеала - идеала активного добра - и представлению его о характере, который готово признать своим героем молодое поколение, -- характере цельном, сильном, героическом. Основной для Тургенева вопрос о соотпошении мысли и практического поступка, о значе

32 II. Щедрин (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч. Т. XVIII. М., 1937, стр. 144.

нии для общества человека дела и теоретика в этом романе решается в пользу практически осуществляющего идею героя. В "Накануне" писатель предсказывает наступление новой полосы исторической активности и утверждает, что главной фигурой общественпой жизни снова становится человек дела.

Название романа "Накануне" - "временное", в отличие от "локального" названия "Дворянское гнездо", - говорит о том, что роман изображает момент жизни общества, а содержание заглавия определяет этот момент как "канун", своего рода пролог исторических событий. Патриархальная замкнутость быта, нарисованного в "Дворянском гнезде", отходит в прошлое. Русский дворянский дом, с вековым укладом его жизни, с приживалками, соседями, карточными проигрышами, оказывается па распутье мировых дорог. Уже Рудип из провинциального помещичьего дома попал на парижскую баррикаду и в уличных боях Европы проверял русские освободительные идеи. Фигура Рудина на баррикаде выглядела достаточно экзотично. Русский революционер был еще мало известен в Европе, и французские блузники, рядом с которыми он погиб, приняли его за поляка. Лаврецкий не увидел во Франпии революционных рабочих. Его подавила торжествующая пошлость буржуазии. Франции, как и России, коснулось политическое безвременье.

В "Накануне" идея мирового характера политической жизни со всей определенностью выражена через повествование о деятеле славянского освободительного движения, оказавшемся в России и встретившем здесь сочувствие и понимание. Русская Девушка находит применение своим силам и самоотверженным стремлениям, участвуя в борьбе за независимость болгарского народа. Оставшаяся после смерти Инсарова одинокой в Италии, Елена Стахова едет в Болгарию, чтобы продолжить его дело, и пишет родным: "А вернуться в Россию - зачем? Что делать в России?". Мы уже заметили, что Елена не первая героиня Тургенева, задающая этот вопрос, но для Елены "дело" означает политическую борьбу, активную деятельность во имя свободы, социальной справедливости, национальной независимости угнетенного народа. Есть основание предполагать, что именно на этот вопрос Елены, которым завершается "Накануне", ориентировано заглавие романа "Что делать?" Чернышевского, указавшего русской молбдежй пути приобщения к революционному делу. Возникающие на Западе освободительные движения Тургенев рассматривал не как случайные и разрозненные вспышки, а как начало процесса, который может вызвать неожиданные на первый взгляд "всплески" событий в России. Заглавие "Накануне" не только отражает сюжет романа (Инсаров умирает накануне войны за независимость, в которой был готов принять участие), но и подчеркивает кризисное состояние русского общества накануне реформы и намекает на общеевропейское значение освободительной борьбы в Болгарии. В Италии, охваченной протестом против австрийского господства и представляющей наряду с Балканами очаг революционно-патриотической активности, герои Тургенева ощущают предгрозовую политическую ситуацию.

Тургенев считал Дон-Кихота - образ, в котором он видел воплощение и типизирующую модель революционной, действенной человеческой натуры, - не менее трагическим, чем образ Гамлета, - натуры, обреченной на развитие "чистой мысли". Рок, властно обрекающий лучших представителей гамлетического племени на одиночество и непонимание, тяготеет и над Дон-Кихотом.

Последнее письмо Елены, завершающее основное действие романа, проникнуто трагическими настроениями. Героиня одержима жаждой самопожертвования, которая, как заметил исторически зоркий глаз Тургенева, все более проникала в молодые умы. "Там готовится восстание, собираются на войну; я пойду в сестры милосердия; буду ходить за больными, ранеными... Вероятно, я всего этого не перенесу - тем лучше. Я приведена на край бездны и должна упасть. Нас судьба соединила недаром; кто знает, может быть, я его убила; теперь его очередь увлечь меня за собою. Я искала счастья - и найду, быть может, смерть. Видно, так следовало; видно, была вина... Простите мне все огорчения, которые я вам причинила; это было не в моей воле" (VIII, 165; курсив наш,- Л. Л.).

Умонастроение Елены не столь уж далеко от аскетического самоотречения Лизы Калитиной. Для обеих стремление к счастью неразлучно с виною, а вина - с возмездием. Революционные демократы полемизировали с гегельянской теорией неизбежности трагического хода истории и выступали против этики отречения. Чернышевский в своей диссертации "Эстетические отношения искусства к действительности" и в статье "Возвышенное и комическое" обрушивается на понятие трагической вины, видя в нем трансцендентальное оправдание гонений на выдающихся, творчески наиболее одаренных революционных деятелей, с одной стороны, и теоретическое обоснование социального неравенства, с другой (II, 180- 181). Однако сам Чернышевский констатировал аскетические настроения революционной молодежи и признавал историческую обусловленность этих настроений, наделив своего героя - революционера Рахметова - чертами ригориста, отрекающегося от любви и счастья.

Добролюбов в статье "Когда же придет настоящий день?" выступил против идеи жертвы, которой, как ему казалось, пронизан образ Берсенева. Но в другой своей статье - "Луч света в темном царстве" - критик усмотрел именно в "самоуничтожепии", самоубийстве героини драмы Островского, готовой скорее умереть, чем пойти па компромисс и жить в доме, где, по ее убеждению, "не хорошо", выражение стихийных революционных настроений народной массы. Добролюбов считал образ Елены средоточием романа - воплощением молодой России; в ней, по мнению критика, выразилась "неотразимая потребность новой жизни, новых людей, которая охватывает теперь все русское общество, и даже не одно только так называемое образованное" (VI, 120).

Таким образом, как и героиню Островского, Катерину, воплощающую народную Россию, Елену Стахову - представительницу молодого поколения страны - Добролюбов считает натурой стихийной, инстинктивно стремящейся к справедливости и добру. Елена "жаждет наученья", хочет сознательно осмыслить свои стремленья, найти "идею", которая объяснила бы их и придала бы им общий смысл. В "Странной истории" Тургенева рассказ о трагической судьбе барышни Софи, которая, стремясь к подвигу самоотречения, принимает за идеал подобного служения юродство "богоугодного человека" - безумного бродяги, - завершается кратким итогом: "Она искала наставника и вождя и нашла его" (X, 185).

Добролюбов усматривает в "ученичестве" "тургеневских женщин", особенно ярко проявившемся в героине "Накануне", типичную черту современного молодого поколения вообще. ""Желание деятельпого добра" есть в нас, и силы есть; но боязнь, неуверенность и, наконец, незнание: что делать? - постоянно нас останавливают... а мы.. . ждем, чтобы нам хоть кто-нибудь объяснил, что делать" (VI, 120-121), - утверждает он, как бы откликаясь на вопрос Елены, "что делать в России?". Критик противопоставляет филантропическую деятельность, не требующую от человека самопожертвования, не ставящую его в конфликтные отношения с носителями зла, бескомпромиссной борьбе с социальной несправедливостью. Именно последний путь, по его мнению, может удовлетворить нравственные запросы молодых энтузиастов и принести реальную, общественно значимую пользу. Поиски героиней "Накануне" "вождя, учителя", ее попытки найти этико-теоретическое решение вопроса о том, какой избрать путь, к чему стремиться, что принять за идеал, Добролюбов рассматривает как типологическую схему тех исканий, через которые прошло русское общество за последние десятилетия: Елена "почувствовала было расположение к Шубину, как наше общество одно время увлекалось художественностью; но в Шубине не оказалось дельного, содержания... Увлеклась на минуту серьезного наукою в лице Берсенева; но серьезная наука оказалась скромною, сомневающеюся, выжидающею первого нумера, чтобы пойти за ним. А Елене именно нужно было, чтобы явился человек... самостоятельно и неодолимо стремящийся к своей цели и увлекающий к ней других" (VI, 121).

Идея романа и структурное ее выражение, столь сложные и многозначные в "Дворянском гнезде", в "Нака-пуне" ясны и однозначны.38 Добролюбов определил главную тему романа как изображение поисков типичной, почти символически представляющей русское общество молодой девушкой идеала в нравственной сфере и в реальном человеке и воплощения ею мечты о единстве жизни с идеалом "деятельного добра". Сердечный выбор героини оборачивается выбором этической концепции, стихийной выработкой своего отношения к умозрительным и практическим решениям, к которым пришли ана

33 Четкость и некоторая умышленная схематичность как общей структуры романа, так и отдельных его образов была отмечена современной писателю критикой. См.: К. Н. Леонтьев. Письмо провинциала к г. Тургеневу. - Отечественные записки, 1860, № 5, отд. III, стр. 21; Н. К. Михайловский. Литературно-критические статьи. М., 1957, стр. 272.

литики и художники, осмыслявшие ход общественных событий после 1848 г.

Елена выбирает из четырех претендентов на ее руку, из четырех идеальных вариантов, ибо каждый из героев - высшее выражение своего этико-идейного типа. При ближайшем рассмотрении мы убеждаемся, что эти четыре варианта в известном смысле могут быть сведены к двум парам. Шубин и Берсенев представляют художественно-мыслительный тип (тип людей отвлеченно-теоретического или образно-художественного творчества), Инсаров и Курпатовский относятся к "деятельному" типу, т. е. к людям, призвание которых состоит в практическом "жизне-творчестве".

Каждый из характеров сопоставлен с другим и противопоставлен другому, однако это противопоставление героев по парам дается по генеральному комплексу черт, определяемому основной чертой: готовность действовать, окончательность (простота) решений, отсутствие рефлексии - с одной стороны; отвлеченность от прямых потребностей современного общества, интерес к своей деятельности вне ее утилитарных целей, самоанализ и критика своей позиции, широта взгляда - с другой. Внутри же каждой "пары" сопоставление носит более "разнообразный" характер, противопоставляются главные идеи героев, их этические установки, их личные характеры и избранные ими жизненные пути. Показательно, что Шубин и Берсенев являются интимно близкими друзьями, Инсаров же и Курнатовский - оба женихи Елены, один официальный, другой "избранный сердцем".

Рассматривая поиск-выбор Еленой "героя" как некий процесс, эволюцию, аналогичную развитию русского общества за последнее десятилетие, Добролюбов утверждал, что Шубин, а затем и Берсенев соответствуют по своим характерам и идейным установкам более архаическим, отдаленным стадиям этого процесса. Вместе с тем оба эти героя не настолько архаичны, чтобы быть "несовместимыми" с Курнатовским (деятелем новой эпохи) и Инсаровым (особое значение которому придает складывающаяся революционная ситуация). Берсенев и Шубин - люди 50-х годов. Ни один из них не является чистым представителем гамлетического характера. Таким образом, Тургенев в "Накануне" как бы распростился со своим излюбленным типом. И Берсенев и Шубин генетически

связаны с "лишними людьми", но в них нет многих главных черт героев этого рода. Оба они прежде всего не погружены в чистую мысль, анализ действительности не является их основным занятием. От рефлексии и ухода в абстрактную теорию их "спасает" профессионализация, призвание, живой интерес к определенной сфере деятельности, постоянный труд. За образами этих героев легко угадывается характерный для передовых людей эпохи "мрачного семилетия" круг настроений и представлений, в частности их вера в то, что, трудясь в области искусства и науки, можно сохранить свое достоинство, уберечься от компромиссов и принести пользу обществу.

Образ художника Шубина представляет собою эсте-тико-психологическое исследование в форме портрета. Тургенев стремился в лице этого героя синтезировать те черты, которые составляли идеальное представление о художничестве в 50-е годы.

Шубин по своей внешности, тщательно описанной в начале романа, схож с Печориным: небольшого роста, сильный блондин, он вместе с тем бледен и изнежен, его небольшие руки и ноги свидетельствуют об аристократизме. "Одарив" своего героя фамилией великого русского скульптора, Тургенев придал его портрету черты, напоминающие впешность Карла Брюллова.

С первого же разговора героев - друзей и антиподов (наружность Берсенева рисуется как прямая противоположность внешности Шубина: он худой, черный, неловкий) - выясняется, что один из них "умница, философ, третий кандидат московского университета", начинающий ученый, другой же художник, "артист", скульптор. Но характерные черты "артиста" 50-х годов сильпо разнятся от романтического представления о художнике. Тургенев дает это понять в особом эпизоде: Берсенев "указывает" Шубину, каким должен быть артист по общепринятым понятиям. Традиционный стереотип "предписывает" художнику обязательное любование природой, восторженное отношение к музыке и т. д. Сопротивляясь насильственно навязываемым ему рутиной "нормам" поведения и позициям, Шубин отстаивает свой интерес к проявлениям реальной, чувственной жизни, к ее "материальной природе": "Я мясник-с; мое дело - мясо,мясо лепить, плечи, ноги, руки" (VIII, 9). В подходе Шубина к профессии художника, к задачам искусства и к своему призвапню проявляется его органическая связь с эпохой. Возможности скульптуры как художественного рода ему кажутся ограниченными, и он хочет расширить их, обогащая ваяние художественными средствами других искусств. Создавая скульптурные портреты, он ставит перед собою задачу передать не столько внешность, сколько духовную суть оригинала, не "линии лица", а взгляд глаз. Вместе с тем ему присуща особенная, заостренная способность к оценке людей и умение возводить их в типы. Меткость характеристик, которые Шубин дает другим героям романа, превращает его выражения в крылатые слова. Эти характеристики в большинстве случаев и являются ключом к типам, изображенным в романе.

Нередко заострение характеристики приводит к возникновению сатирического образа, иногда к уподоблению человека его примитивному аналогу. Карикатура и сатирические уподобления Шубина замечательны тем, что они возникают из двойственной, а иногда и многозначной оценки явления и представляют собою определенный подход, восприятие, сознательно ориентированное на резкий, необычный ракурс объекта. Художник способен одно и то же лицо увидеть в ряду возвышенных, изящных явлений и в сатирическом плане. Анна Васильевна Стахова воспринимается Шубиным в одном ключе как достойная уважения женщина, творящая благодеяния, в другом - как тупая и беззащитная курица. Гораздо более значительно проявляется эта широта взгляда Шубина, его способность видеть одних и тех Же людей с разных точек зрения и по-разному передавать их образ в эпизоде с двумя скульптурными изображениями Инсарова - героическим (чертам его лица придано выражение смелости, силы, честности и благородства) и сатирическим (здесь в его физиономии главным оказывается "тупая важность, задор, ограниченность"). Оба изображения передают суть объекта. Двойственна оценка Шубиным и собственной личности. Он знает, что от природы наделен талантом, и говорит о себе: "Может быть, имя Павла Шубина будет со временем славное имя?"; вместе с тем он допускает и другую возможность - опошление, превращение в покорного, безвольного сожителя бойкой и тупой бабы, погрязание в пошлом провинциальном быте. Эту возможность он воплощает в карикатурной статуэтке. В чертах своего характера, которые роднят его с "лишними людьми" сниженного, провинциального типа, он видит истоки этой опасности (ср. рассказ "Петушков" Тургенева, "Записки замоскворецкого жителя" Островского; аналогичный эпизод есть и в "Обломове" Гончарова); в искусстве же, в своей профессии, в серьезных занятиях ею - спасение от судьбы российского Гамлета.

Самые темы творчества Шубина, его замыслы (например, барельеф: мальчик с козлом) говорят о нем как о художнике середины века, они напоминают работы Ра-мазанова, "предвосхищают" молодого Антокольского.

Шубин напряженно размышляет над современными социально-этическими проблемами. Ему принадлежат в романе все изречения, выражающие авторскую точку зрения, и на его слова постоянно ссылалась критика (в том числе и Добролюбов), определяя плодотворные, исторически прогрессивные идеи романа. Таким образом, всю свою оригинальность и силу как мыслителя и аналитика автор романа передал именно Шубину, а не Инсарову и не представителю науки - Берсеневу. В этом ясно выразился взгляд Тургенева на личность художника. Тургенев не разделял теории бессознательного творчества, широко бытовавшей среди сторонников "чистого искусства". Однако талант обобщения, типизации, острая мысль у художника, изображенного Тургеневым, сочетается со способностью бессознательно, чувством воспринимать окружающее и ценить в других дар стихийного проникновения в суть жизненных явлений. Шубин ведет продолжительные беседы с наблюдательным и молчаливым Уваром Ивановичем, вникая в туманный смысл его иррациональных оценок и пророчеств. Ему он задает важнейший в романе вопрос: "Когда же наша придет пора? Когда у нас народятся люди? - Дай срок, - ответил Увар Иванович, - будут" (VIII, 142). Только Шубин понимает таинственную связь старого дворянина, погруженного в полное бездействие и созерцательность, с "хоровым началом", "черноземной силой", его способность проникаться народной точкой зрения и провидеть стихийные процессы, происходящие в народе. Однако Шубин уясняет, развивает бессвязные, неопределенные речи Увара Ивановича. В своей первозданной бесформенности, аморфности они так же неприемлемы для него, как "простые", рационалистические ответы Инсарова на "проклятые вопросы". Как личности Шубину приданы черты, которые соответствовали взгляду Тургенева на идеального художника. Он изящен, простодушен, прозорлив, добр и эгоистичен, любит жизнь в ее реальных проявлениях и формах, стихийно и радостно наслаждается красотой, не романтичной, идеальной и отвлеченной, а грубой, живой, он жаждет счастья и способен ему предаваться. Это человек "с солнцем в крови". Вместе с тем он более чем кто-либо другой в романе способен к самоанализу, к проницательной и остроумной оценке явлений, к пониманию чужого духовного мира и к неудовлетворенности своим. Творческое воображение открывает ему обаяние того внутреннего одушевления, которым пронизан Инсаров, и он мечтает о том, чтобы подобный душевный подъем стал возможен для всех. Эта широта взглядов Шубина характерна для Тургенева, но не соответствует обычным в писательской среде в 50-х годах представлениям об идеальной артистической натуре. Именно устами Шубина в романе выражена мысль о том, что искусство не может дать удовлетворение современной молодежи, жаждущей самоотречения ради всеобщего счастья. Так, распростившись в "Дворянском гнезде" с идеалом таинственной власти искусства, стоящего над этикой и идейными распрями, в "Накануне" Тургенев произносит окончательный приговор иллюзиям о художественном творчестве как сфере высшей деятельности, способной внутри себя разрешить все конфликты и вопросы времени.

Если в уста Шубина автор романа вложил важнейшие обобщения, определения и оценки, вплоть до признания правомерности "выбора Елены", Берсеневу он передал ряд этических деклараций. Берсенев - носитель высокого этического принципа самоотвержения и служения идее ("идее науки"), как Шубин - воплощение идеального "высокого" эгоизма, эгоизма здоровой и цельной творческой натуры. Тургенев подчеркнул, что Берсенев воспитан в традициях дворянской культуры. Отец Берсенева - владелец восьмидесяти двух душ - освободил своих крестьян перед смертью. Шеллингианец и мистик, он занимался отвлеченно-философскими предметами, однако был республиканцем, преклонялся перед Вашингтоном. Он с тревогой следил за мировыми событиями, и написанный им трактат имел отношение к утопическим теориям гуманизма, во всяком случае "события 48-го года потрясли его до основания (надо было всю книгу переделать), и он умер зимой 53-го года, не дождавшись выхода сына из университета, но заранее... благословив его на служение науке" (VIII, 50).

Характеристика конкретная и ясная в историческом и социальном отношении. Отец Берсенева - абстрактный гуманист и утопист - умер, немного не дожив до первых предвестий нового общественного подъема, глубоко потрясенный впечатлениями катастрофы 1848 г.; он указал сыну на отвлеченную науку как на достойный служения предмет (вера в просвещение осталась в нем непоколеб-ленной). Так Тургенев создает своему герою биографию-концепцию, которая затем была воспринята другими писателями. Главное значение биографии Берсенева было не в ее конкретном содержании, а в самом методе построения рассказа о судьбе одного человека в связи с исторической эволюцией социальной среды и с оценкой философских и этических концепций, которые сменяют друг друга в ходе исторического развития общества. Такой метод освоили затем Помяловский (развивший его и придавший ему откровенно публицистический характер), Чернышевский (для которого он стал переосмысленным элементом его своеобразной художественной системы), Писемский и многие другие.

Уход в науку как сферу чистого и независимого творчества был распространенным явлением в среде мыслящих людей России середины века. Сам Чернышевский колебался, какой избрать путь - стать ли ученым-филологом или писателем-публицистом. С 60-х годов занятия естественными науками стали особенно привлекать независимо мыслящую молодежь возможностью сочетать разработку точных знаний со свободой выражения своих философских, материалистических взглядов.

Берсеневу придана нравственная черта, которой Тургенев отводил особенно высокое место на шкале душевных достоинств: до'брота. По его мнению, доброта Дон-Кихота придает исключительное этическое значение этому герою в духовной жизни человечества: "Все пройдет, все исчезнет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений, все рассыплется прахом. Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговечнее самой сияющей красоты" (VIII, 191). У Берсенева доброта происходит от глубокого, традиционно наследованного им "шиллерианского" гуманизма и от присущей ему "справедливости", объективности историка, способного встать выше личных, эгоистических интересов и определить значение явлений действительности безотносительно к своей личности. Отсюда и проистекает та истолкованная Добролюбовым как признак нравственной слабости "лишнего человека" скромность, понимание им второстепенного значения своих интересов в духовной жизни современного общества, своего "второго номера" в иерархии типов современных деятелей.

В посредничестве Берсенева, его покровительстве любви Елены и Инсарова сказывается объективное понимание того, к чему стремится Елена, сознание "центральности" натуры Инсарова ("номер первый") и соответствия их друг другу, а главное - неукоснительное следование этическому принципу права личности на свободу развития и свободу чувства, укоренившееся и ставшее "второй натурой" уважение к чужому "я".

Знаменательны черты сходства Берсенева с Грановским (в тексте романа даны прямые указания на то, что он является учеником Грановского и смотрит на своего учителя как на образец для подражания). В личности Берсенева выдвинуты на передний план те особенности, которые отмечал Чернышевский ("Очерки гоголевского периода", положительно оцененные Тургеневым) в лучших людях 40-х годов: товарищество, высокое уважение к чужой личности, способность "утихомиривать" страсти, пресекать ссоры друзей, которой отличался "кроткий и любящий" Станкевич (III, 218): гуманность и чуткость Огарева, преданность делу просвещения, простота и самоотверженность Грановского, - "он был человек простой и скромный, не мечтавший о себе, не знавший самолюбия" (III, 353), - все это сродни характеру Берсенева.

Тургенев подчеркивает, таким образом, идеальность своего героя ученого, наделяя его чертами характера людей, ставших легендой, привычно воспринимавшихся демократическим читателем 60-х годов как идеальные образы. Вместе с тем тип ученого как идеал оказывается исторически дезавуированным. С пренебрежением называя темы научных работ Берсенева, имеющих исключительно историческое значение, и приводя слова из романа о том, что специалисты хвалили автора, Добролюбов пишет о труде ученого как суррогате "настоящей деятельности": "Строй нашей жизни оказался таков, что Берсеневу только и осталось одно средство спасения: "Иссушать ум наукою бесплодной"... И еще благо, что хоть в этом мог найти спасение..." (VI, 136-137).

Характеризуя деятельность Берсенева цитатой из "Думы" Лермонтова, Добролюбов тем самым оценил ее как плод "эпохи безвременья" и как проявление дворянской культуры, занятие "лишних людей". Такое отношение к профессиональной деятельности ученого-историка могло родиться лишь в момент, когда в стране складывалась революционная ситуация и жажда непосредственного жизнестроительства, общественного творчества охватила лучших людей молодого поколения.

Интересно отметить, что все молодые люди, окружающие Елену, отрекаются от аристократизма и дворянской сословной ограниченности, все претендуют на звание труженика и даже пролетария, - тоже примета эпохи, представляющая мистифицированное отражение в головах людей исторического процесса демократизации.34 Труд, демократизм, служение делу стали этическим идеалом поколения, сменившим идеал элитарности, избранности. Берсенев говорит о людях своего типа: "Мы... не сибариты, не аристократы, не баловни судьбы и природы, мы даже не мученики, - мы труженики, труженики и труженики. Надевай же свой кожаный фартук, труженик, да становись за свой рабочий станок,, в своей темной мастерской!" (VIII, 126).

В драматическом монологе героя выражено стихийное предчувствие того, что ученый в глазах общества неуклонно из жреца науки, владеющего даром проникновения в таинственную суть вещей (таково, например, толкование личности ученого в "Фаусте" Гёте) превращается в умственного работника, приносящего обществу прочный доход и довольствующегося за свой труд более или менее скромной оплатой, без нравственного удовлетворения, признания, славы ("Пассажир первого класса" А. П. Чехова).

Порожденные социальными и политическими переменами оптимизм и активный практицизм не у всех людей

34 С. М. Петров справедливо пишет: "Проблема общественной роли и значения разночинной демократической интеллигенции ставится Тургеневым в первый раз не в "Отцах и детях", а в "Накануне" (С. М. Петров. И. С. Тургенев. М., 1968, стр. 167).

60-х годов выражался в бескорыстном служении общему благу. Носителем черт эгоистического делячества в романе является обер-секретарь сената - карьерист Курна-товский. Именно в споре с Курнатовским Берсенев, готовый признать второстепенное значение науки по отношению к борьбе за немедленное улучшение жизни людей, отстаивает самостоятельность научной деятельности, противясь доктрине подчинения ее бюрократическим "видам" правительства.

Представитель искусства Шубин более болезненно, чем Берсенев, воспринимает охлаждение передовых людей общества к его делу. Шубин не может согласиться ни с пошлым, ни с интеллектуальным неприятием искусства. Его тяготит и навязывание ему как художнику определенного .стереотипа поведения, и традиционное отношение к художнику как вдохновенному и праздному ребенку-мечтателю. Неуклонный и упорный труд делается этическим идеалом Шубина. Во имя своего призвания он готов избрать удел рядового "работника".

Инсаров - идеальное воплощение деятельной и сознательно героической натуры - в романе характеризуется суммой черт, в которой демократизм, трудолюбие, простота пролетария занимают не последнее место. О нем так и говорят - как о разночинце, "каком-то черногорце". Его социальная характеристика оказалась особенно важна для читателя 60-х годов, так как в нем Тургенев показал процесс демократизации передового, мыслящего слоя русского общества, "полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении",35 и идеализировал новый общественный тип. Конечно, очень существенно иностранное происхождение Инсарова, однако "пролетарство",. иначе разночинство Инсарова, сочетавшееся с радикализмом убеждений и готовностью смело и решительно действовать, не щадя своей жизни, связывали его с новыми идеалами и новыми героями русского общества, превращали его образ в "заменитель", в форму выражения мысли о (неизбежном появлении такого русского героя.

Интересно отметить, что не только Берсенев, Инсаров п отчасти Шубин ощущают себя "мысляшими пролетариями". На это "звание" претендует и такой "дея-

35 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 25, стр. 94.

те ль" молодого поколения, как антипод Берсенева й Инсарова - Курнатовский.

В характеристике Курнатовского, "приписанной" автором Елене, раскрывается мысль о принадлежности Курнатовского, как и Инсарова, к "действенному типу" п о взаимовраждебных позициях, занимаемых ими внутри этого очень широкого психологического типа. Вместе с тем в этой характеристике проявляется и то, как исторические задачи, необходимость решения которых ясна всему обществу, заставляют людей самой разной политической ориентации надевать маску прогрессивного человека и культивировать в себе черты, которые приписываются обществом таким людям. Елена сообщает Инсарову о Курнатовском: "В нем есть что-то железное... п тупое и пустое в то же время - и честное; говорят, он точно очень честен. Ты у меня тоже железный, да не так... он раз даже назвал себя пролетарием. Мы, говорит, чернорабочие. Я подумала: если бы Дмитрий это сказал, мне бы это не понравилось, а этот пускай себе говорит! пусть хвастается!.. Он должен быть самоуверен, трудолюбив, способен к самопожертвованию... то есть к пожертвованию своих выгод, но он большой деспот. Беда попасться ему в руки!".

В заключение Елена сообщает мнение Шубина, что Инсаров и Курнатовский "оба практические люди, а посмотрите, какая разница; там настоящий, живой, жизнью данный идеал; а здесь даже не чувство долга, а просто служебная честность и дельность без содержания"; "а по-моему", - возражает Елена, - "что же общего между вами? Ты веришь, а тот нет, потому что только в самого себя верить нельзя" (VIII, 108).

Казалось бы, в характеристике Курнатовского присущая роману "Накануне" четкость обрисовки типов, безапелляционность авторского приговора достигает своего апогея. Писателю как бы не хочется тратить беллетристические средства на изображение этого, слишком для него ясного типа. В качестве главного двигателя действия в романе выступает Инсаров; его личность, дело, которому он себя посвятил целиком, определяют судьбу героини. "Официальный" жених - Курнатовский - ничуть не беспокоит Елену. Молодые люди решают свою судьбу смело и самостоятельно. Характеристика Курнатовского дается сжато, в одном месте, почти в стиле знаменитых

- 83 -

6*

"реестров действующих лиц", которые Тургенев составлял па ранних стадиях работы над произведениями. Однако, ставя последнюю точку в этой характеристике, писатель уходит от прямолинейности, возникает спор Шубина и Елены по самому основному вопросу оценки личности Курнатовского. вЕлена словами, почти дословно совпадающими с ключевой формулировкой статьи "Гамлет и Дон-Кихот", противопоставляет Курнатовского Инсарову как эгоиста, без веры и идеала, т. е. "отказывает" ему в главной черте деятельного типа ("Дон-Кихота", по терминологии Тургенева); Шубин же прямо причисляет его к деятелям, хотя и оговаривается, что идеал его вытекает не из живых потребностей общества, а из формальной преданности служебному долгу, "принцип" без содержания.

Спор Елены и Шубина носит характер совместного поиска истины. Не соглашаясь с Шубиным и выдвигая, казалось бы, противоположную точку зрения, Елена все же придает серьезное значение его словам, принимает их к сведению. Каждый из них оказывается прав, и в целом их спор уточняет не только характеристику Курнатовского, но и представление о деятельном типе. Человеком деятельного характера, способным самоотверженно служить идее, оказывается не только революционер или борец национально-освободительного движения, но и бюрократ, для которого вера в государство и правительственные предначертания заменяет какой-либо другой идеал.

Однако в соответствии с художественным строем романа "Накануне" Курнатовский является не только изображением определенного современного типа, но и воплощением идеала: он идеальный администратор-бюрократ нового типа, характерного для 60-х годов. Курнатовский энергичен, решителен, честен и непреклонен в следовании определенному принципу ("железен"). За внешними и чисто психологическими чертами Курнатовского как личности стоит определенное мировоззрение, в нем воплощается результат эволюции некоторых идей 40-х годов, политическая, философская концепция, "решение" социальных проблем современности мыслью, развивавшейся в своеобразном направлении. Произнося приговор "герою дела" - Курнатовскому, Тургенев оценивает не только само "дело", но и концепцию, идеологическое направление, на которое оно опирается. В "Былом и думах" Герцена содержится эпизод его знакомства

с реальным носителем этого рода идей, типом, новым в 1857 г. и представлявшимся идеальным, еще совсем не развенчанным в начале 60-х годов. Герцен пишет:

"Осенью 1857 года приехал в Лондон Чичерин. Мы его ждали с нетерпением: некогда один из любимых учеников Грановского, друг Корша и Кетчера, он для пас представлял близкого человека. Слышали мы о его жестокости, о консерваторских велеитетах (стремлениях, - Л. Л.), о безмерном самолюбии и доктринаризме, но он еще был молод... Много угловатого обтачивается теченьем времени.

- Я долго думал, ехать мне к вам или нет... Я же, как вы знаете, вполне уважая вас, далеко не во всем согласен с вами. Вот с чего начал Чичерин. Он подходил не просто, не юно, у него были камни за пазухой... Свет его глаз был холоден, в тембре голоса был вызов и страшная, отталкивающая самоуверенность. С первых слов я почуял, что это не противник, а враг... Расстояния, делившие наши воззрения и наши темпераменты, обозначились скоро... Он в императорстве видел воспитание народа и проповедовал сильное государство и ничтожность лица перед ним. Можно понять, что были эти мысли в приложении к русскому вопросу. Он был гувернемен-талист, считал правительство гораздо выше общества и его стремлений... Все это учение шло у него из целого догматического построения, из которого он мог всегда и тотчас выводить свою философию бюрократии" (IX, 248-249; курсив наш, - Л. Л.).

Бросается в глаза сходство внешних манер, характера и, главное, мировоззрения Курнатовского у Тургенева п Чичерина в изображении Герцена. Более того, анализ Герценом личности одного из главных идеологов "государственной школы" разъясняет смысл противоречивых отзывов Елены и Шубина о Курнатовском (с одной стороны, у него нет идеала, он эгоист, с другой - он способен поступиться собственной выгодой, он честен; его деятельность и самоотверженна и не вытекает из потребностей общества). "Вера" Курнатовского - это вера в государство "в приложении к русскому вопросу" (выражение Герцена), т. е. преданность сословно-бюрократиче-скому, монархическому государству. Понимая, что реформы неизбежны, деятели типа Курнатовского связывали все возмояшые в жизни страны изменения с функционированием сильного государства, а себя считали носителями идеи государства и исполнителями его исторической миссии, отсюда - самоуверенность, эгоцентризм, отсюда же и готовность поступиться личными выгодами.36 Однако вера в монархическое государство и в бюрократический "сильный" строй есть вера в систему, которая исторически может наполняться весьма различным содержанием (проведение реформ н проведение контрреформ).

Салтыков-Щедрин - самый "политический" писатель России середины XIX в., видевший колоссальное историческое значение государства в развитии общества, - не раз в своей сатирической художественной манере касался вопроса о "новых", современных "сугубых" бюрократах, готовивших себя к проведению правительственных реформ, претендовавших на роль деятелей, которым суждено повернуть "колесо истории", и ставших затем служителями реакции. В сатирической драме "Тени", например, он рисует обстановку начала 60-х годов, когда проведение реформ сочеталось с наступлением на всякую свободную мысль, с подавлением демократических сил общества. Герои драмы, молодые бюрократы, верившие в доктрину "сильного государства" и убедившие себя в том, что всякая система, предложенная сверху, - благо, приходят к голому карьеризму, цинизму и внутреннему сознанию "чудовищной барщины", которую они несут, оказывая свое "обязательное содействие" любому гнусному предначертанию правительства.

36 Чернышевский в "Что делать?", говоря о работе Лопухова на заводе, очень близко воспроизвел формулировки признаний Курнатовского, утверждавшего, что он чуть было не сменил службу в сенате на должность управляющего большим заводом в поисках живого дела. Нечего и говорить, что смысл деятельности Лопухова на заводе по существу своему противоположен той административной работе, которая привлекает Курнатовского, но готовность обоих героев отказаться от кабинетных занятий (Лопухов уходит из науки) ради общения с непосредственными производителями материальных благ и понимание ими (каждым в соответствии со своим мировоззрением) значения промышленных предприятий в обществе характеризует обоих этих героев как деятелей новой эпохи. Не исключена и возможность прямой полемики Чернышевского (или его героя - Лопухова) с тем пониманием значения организационной работы на заводе, которое заявлено в рассуждениях Курнатовского.

Н. Г. Помяловский явился крупнейшим среди шестидесятников обличителем чиновничества. Многому научившись у Тургенева и Салтыкова, он увидел совершенно другие социально-политические аспекты, проблемы бюрократии и выразил свои наблюдения через особенную, специфическую систему образов. Однако эпизод сватовства Курнатовского в "Накануне" оставил заметный след в его творческом воображении. В "Молотове" он повторил эту ситуацию, сделав образ жениха-чиновника гротескно-сатирическим воплощением формализма бюрократического аппарата.

Более обстоятельно, чем Тургенев в романе "Накануне", он развил конфликт между отцами и детьми, добивающимися права на свободу чувства и независимость выбора жизненного пути. Тургенев не стал осложнять прозрачную конструкцию романа анализом этого, не столь уж для него в данном случае важного конфликта. Проблеме чиновничества, судеб молодых бюрократов, деятелей "нового времени", а также вопросу о международном значении русской административной системы он посвятил в конце 60-х годов роман "Дым" (1867). Помяловский же, "погрузивший" обычный в русских повестях уже с 40-х годов конфликт в своеобразно осветленный и понятный нравственный мир чиновно-мещанской среды, на его фоне рассмотрел те реальные, новые пути, которые молодежь пытается прокладывать в старом, устоявшемся обществе.

Отношения Елены и Инсарова во многом "идеальны". Писатель рисует героев, летящих, как мотыльки на свет, к борьбе, не видящих и не признающих "мелких" препятствий на своем пути, игнорирующих их. Тут еще нет того решительного неприятия старого общества и его морали, той войны с ними, которая была декларирована в "Что делать?", но есть поэтическое, эмоциональное утверждение самоценности и непреодолимой силы идеального порыва, его плодотворности.

Мы видим, что в "Наканупе" Тургенев последовательно развенчал три идеала, в становлении и укреплении влияния двух из которых на общество он сыграл немаловажную роль. Тургенев способствовал утверждению в среде русских читателей авторитета личности художника, поэта, деятельность которого может быть противопоставлена участию в практических делах высших классов общества. Идеал учености тоже был не чужд Тургеневу. Ведь совсем незадолго до "Накануне" - в "Дворянском гнезде" - он внутренне противопоставил Лаврецкого, стремящегося к "положительным знаниям", своим прежним героям-"чистым теоретикам", отвлеченным "мечтательным" мыслителям. Вскоре в романе "Отцы и дети" он снова будет писать об учености и вере в науку как важнейших признаках нового типа людей, паиболее современных, в известном смысле идеальных выразителей устремлений общества.

К утверждению идеала бюрократического "государственного" реформаторства Тургенев не приложил руки. В системе художественных образов Тургенева либеральный бюрократ-реформатор - всегда фигура отрицательная, хотя Тургенев и понимал, что тип этот может иметь свое идеальное выражение в сознании его современников. Особенность художественного развенчания идеалов Тургеневым состояла в том, что он, "оживляя" их, придавая им структурную форму живого человеческого характера, индивидуальности, наделенной определенным мировоззрением и стилем поведения, - низводил их до типа. Этический идеал, социальное решение, рожденные ищущими умами эпохи, получали реальное, жиз-пепное воплощение, осуществление и таким образом обнаруживали свою общественную и временную ограниченность. Тургенев показывал, что данный идеал уже "материализовался", а зачастую и то, что человечество уже миновало в своем пути стадию его воплощения.

Представление об идеале для него было неотделимо от мысли о наиболее современном, наиболее прогрессивном человеческом характере, в конечном счете от мысли об истории, времени. Эта черта, присущая Тургеневу в высшей степени, была свойственна и другим писателям 60-х годов, в особенности тем из них, которые прошли через школу 40-х годов с ее историческим философиз-мом. А. Н. Островский в 70-х годах писал об умении разрушать старые идеалы как обязательной черте подлинного художника: "Каждое время имеет свои идеалы, и обязанность каждого честного писателя (во имя вечной правды) разрушать идеалы прошедшего, когда они отжили.. .".37

37 А. Н. Островский. Поли. собр. соч. Т. XV. М., 1953, стр. 154.

Выше уже отмечалось, что освободительное движение в Европе рассматривается в "Накануне" как начало возникновения революционной ситуации в ряде стран, как возможный пролог изменения политического климата в России. Инсаров произносит слова, которые сразу привлекли к себе внимание читателей и до сих пор заставляют задумываться интерпретаторов романа: "Заметьте: последний мужик, последний нищий в Болгарии и я - мы желаем одного и того же. У всех у нас одна цель. Поймите, какую это дает уверенность и крепость!" (VIII, 68). Слова эти рассматриваются как выражение мысли "о необходимости объединения всех передовых сил русского общества для борьбы за реформы" и как политический урок революционным демократам, проповедь того, "что героев рождает только борьба за "общенациональные" интересы".38

Не отрицая возможности некоторого политико-дидактического смысла, заключенного как в этой фразе Инсарова, так и в самом изображении в романе национально-освободительной борьбы, объединяющей нацию, следует, однако, заметить, что для Тургенева не менее, а может быть и более важной была другая сторона дела. В "Накануне", несмотря на то, что этот роман по самой своей структуре, пожалуй, наиболее "рассудочный", публицистичный из романов писателя, необыкновенно силен лирический элемент. Формой выражения нового идеала и нового, идущего на смену еще недавней. подавленности, общественного оживления является тот общий тон бодрости, энергии, воодушевления, который ощущается в настроениях главных героев и как бы отраженным светом озаряет других персонажей романа.

Характеризуя положение человека в разные периоды жизни общества и при разных политических конъюнктурах, Герцен писал о революционной ситуации: "Есть эпохи, когда человек свободен в общем деле. Деятельность, к которой стремится всякая энергическая натура, совпадает тогда с стремлением общества, в котором она живет. В такие времена - тоже довольно редкие -

38 М. К. Клеман. Иван Сергеевич Тургенев. Л., 1936, стр. 123; комментарий А. И. Батюто к "Накануне" (VIII, 533).

все бросается в круговорот событий, живет в нем, страдает, наслаждается, гибнет... Даже те личности, которые враждуют против общего потока, также увлечены и удов-летворены в настоящей борьбе... В такое время нет нужды толковать о самопожертвовании и преданности, - все это делается само собою и чрезвычайно легко. -Никто не отступает, потому что все верят. Жертв, собственно, нет, жертвами кажутся зрителям такие действия, которые составляют простое исполнение воли, естественный образ поведения" (VI, 120-121).

Герцен, писавший эти строки под непосредственным впечатлением революционной ситуации конца 40-х годов в Европе, говорит об исторической возможности общественного единства - пусть не единства в мировоззрении и стремлениях (ср. слова Инсарова, утверждавшего, что все болгары хотят одного и того же), но в активности, в состоянии духа, выражающем общественный подъем. Знаменательно, что о реакционных деятелях Герцен пишет, что они "враждуют против общего потока". Революционная ситуация, по его мнению, охватывает все общество, большинство граждан так или иначе участвуют в борьбе на стороне прогрессивных сил, так как революционные изменения становятся исторической необходимостью. Революционная ситуация 60-х годов в России сделала главным настроением, главным тонусом общества оптимизм, стремление к счастью, веру в плодотворность политического творчества, и революционеры, сознававшие неизбежность самопожертвования в борьбе, гневно протестовали против понятия "жертва".

Интерес к эпохам народного подъема, активности всех членов общества, к историческим периодам, когда мощно звучал хор коллективного политического деяния и кагждая отдельная (часто направленная на достижение частных и личных целей) воля вливалась в русло больших исторических свершений, охватил русскую литературу. Его высшим выражением явился роман Л. Толстого "Война и мир".

Жизнь главной героини в "Накануне" складывается трагически; и, конечно, не случайно то обстоятельство, что Инсаров погибает, не вступив в борьбу, о которой мечтает, а Елена, готовясь к участию в войне, предчувствует свой скорый конец и ищет его. Тургеневу было присуще острое сознание трагедийности хода истории. Оно отразилось в образах его героев - детей своего времени - и в их судьбах. Елену, как выше отмечалось, сближает с Лизой Калитиной жертвенный порыв. Мало того, писатель связывает самоотверженность обеих героинь^ присущую им жажду подвига с традипиями народного подвижничества (недаром Елене "является" во сне нищенка Катя, внушившая ей мечту о скитальчестве и уходе из семьи). Однако, в отличие от Лизы Калитиной, Елена свободна от аскетической морали. Она современная, смелая девушка, легко порывающая с гнетом традиций, стремящаяся к счастью.

Прежде чем соединить свою жизнь с ее жизнью, Инсаров вводит любимую женщину в свои планы, интересы и заключает с нею своеобразный договор, предполагающий с ее стороны сознательную оценку их возможной будущности. Именно так, по мнению Чернышевского, высказанному в статье "Русский человек на rendez-vous", повел бы себя "порядочный человек" при свидании с Асей, такой договор пытался "заключить" с своей невестой и сам Чернышевский. Беззаветность любви Елены и ее благородпая решимость разрушают аскетическую замкнутость Инсарова, делают его счастливым. Добролюбов особенно ценил страницы романа, где изображалась светлая и счастливая любовь молодых людей. В романе содержится многозначительный разговор Шубина и Увара Ивановича: ".. . Инсаров кровью кашляет; это худо. Я его видел на днях... лицо чудесное, а нездоровое, очень нездоровое.

- Сражаться-то... все равно, - проговорил Увар Иванович.

- Сражаться-то все равно, точно... да жить-то не все равно. А ведь ей с ним пожить захочется.

- Дело молодое, - отозвался Увар Иванович.

- Да, молодое, славное, смелое дело. Смерть, жизнь, борьба, падение, торжество, любовь, свобода, родина... Хорошо, хорошо. Дай бог всякому! Это не то, что сидеть по горло в болоте да стараться показывать вид, что тебе все равно, когда тебе действительно в сущности все равно. А там - натянуты струны, звени на весь мир или порвись" (VIII, 141).

Представлению Увара Ивановича, старого человека, о борьбе как синониме гибели (поэтому все равно, здоровый или больной человек идет сражаться) Шубин противопоставляет взгляд своего поколения, согласно которому жизнь, счастье, борьба неразрывны. Независимо от того, торжество или смерть ведет за собою борьба, она делает человека счастливым ("Дай бог всякому").

Устремления и потребности молодых "детей времени" были охарактеризованы Тургеневым в романе, и в этом состояла главная его новизна. В "Накануне" был найден герой 60-х годов, хотя еще и номинативно; по оути дела, он был синтезирован из исторических потребностей, нарождающихся идеалов, отдельных наблюдений над тенденциями развития исторического процесса. Не желая выдавать этого героя за типическое, реальное укоренившееся явлепие русской жизни, Тургенев придал своей идее облик жизненно правдоподобного, исторически конкретного героя - борца национально-освободительного движения. Почему именно этот тип был избран писателем как "заменитель" русского революционного деятеля, "заменитель", выражающий и неизбежность превращения такого героя в главную фигуру современности и незавершенность процесса его становления, мы имели случай сказать выше.

Основополагающая черта, на которой Тургенев построил характер этого героя, - его действенная, активная природа, его значение общественного двигателя, человека, которому назначено воплощать в жизнь задачи, одновременно простейшие и важнейшие для человека, народа, времени.

VI. К вопросу о значении "сверхтипов"

Неоднократно отмечалось, что во многих героях произведений Тургенева гамлетические черты соединяются с донкихотскими. В Инсарове современная писателю критика, а затем и историки литературы увидели наиболее цельное воплощение характера Дон-Кихота, наиболее чистую "культуру" этого типа.

Эта близость к "чистому типу", особенности которого сформулированы Тургеневым в статье "Гамлет и Дон-Кихот", определяется самой природой созданного Тургеневым в "Накануне" образа. Инсаров - "заявка" на тип нового героя времени, выявление его основополагающих черт, его синтетическая, а не аналитическая характеристика, воплощение исторической идеи, а не индивидуального характера. Добролюбов, не говоря о сходстве Инсарова с Дон-Кихотом, обрушился на исторических донкихотов, главной чертой которых считал неясность идеала и неумение предвидеть последствия своих поступков. В статье, посвященной "Накануне", он, не называя своего противника, вступил в полемику с автором романа,39 явственно давая понять, что в попытке Тургенева трактовать революционных деятелей как донкихотов ска-зался его либеральный скептицизм. Как бы в упрек Тургеневу он утверждал, что с Дон-Кихотом можно сблизить либеральных рыцарей фразы, боящихся последствий революционного действия. Тургеневу действительно было свойственно представление об исторической ограниченности энтузиастов любой доктрины и о смешной стороне их самоотверженного служения. Но этот скептицизм не мешал писателю видеть в деятельных, революционных натурах источник исторического движения и носителей высших этических ценностей. Он утверждает, что "попирание свиными ногами встречается всегда в жизни донкихотов - именно перед ее концом; это последняя дань, которую они должны заплатить грубой случайности, равнодушному и дерзкому непониманию... Это пощечина фарисея" (VIII, 188). Тургенев относит к числу донкихотов Христа и Фурье. "Почему и нам не думать, что некоторая доля смешного неминуемо должна примешиваться к поступкам, к самому характеру людей, призванных на великое новое дело, как дань, как успокоительная жертва завистливым богам?" - спрашивает писатель и констатирует: "Не должно забывать, что как принцип анализа доведен в Гамлете до трагизма, так принцип энтузиазма -в Дон-Кихоте до комизма" (VIII, 189). Вместе с тем Тургенев признавал, что инициатива действенных натур ускоряет историческое движение и дает материал для теоретических разработок: "...без этих чудаков-изобретателей не подвигалось бы вперед человечество - и не над чем было бы размышлять Гамлетам. Да, повторяем: Донкихоты находят - Гамлеты разрабатывают" (там же). Настоятельно подчеркнутое Тургеневым положение о том, что теоретическое творчество

39 См.: Н. И. Мордовченко. Добролюбов в борьбе с либерально-дворянской литературой. - Известия АН СССР, Отделение общественных наук, 1936, № 1-2, стр. 251-252.

человечества является производным от его стихийной практической деятельности, было выражением нового и весьма плодотворного подхода к рассмотрению исторического процесса.

В "Накануне" Тургенева воплотилась завершающая, последняя стадия того исторического процесса, который возник после разгрома европейской революции 1848 г., были представлены плоды тех раздумий над уроками революции, которым предавались передовые русские людп в течение целого десятилетия. В появившейся почти в одно время с "Накануне" и несомненно порожденной тем же кругом размышлений статье "Гамлет и Дон-Кихот" Тургенев как бы выразил согласие с решением исторических и жизненных проблем, данным в свое время в "С того берега" Герцена.

Герцен, как мы помним, провозгласил необходимость пересмотра всей теоретической базы европейского демократического движения, так как понимал и болезненно переживал крах буржуазных иллюзий в социализме. Разработку революционной теории на основе опыта освободительной борьбы последнего времени и полное обновление ее концепций Герцен провозгласил главной задачей эпохи; вместе с тем, как бы вопреки этому своему выводу, он заявил, что для пего лично продолжение политической борьбы остается главным делом жизни. Столкновение и совмещение этих двух тезисов в книге "С того берега" Герцена выступало как антиномия, двойственность. В статье "Гамлет и Дон-Кихот", заявив, что практика исторического деяния предшествует возникпо-вению новой системы в теории, Тургенев снял эту антиномию.

Представление о Дон-Кихоте как фигуре, возглавляющей общественный прогресс, противоречпло традиционному, утвердившемуся в русской литературе взгляду, согласно которому Дон-Кихот трактовался как архаист, отставший от развития общества.40 Именно в этом ключе воспринимал образ Дон-Кихота Добролюбов. Подчеркивание Тургеневым стихийности и интуитивности

40 См.: А. Л. Григорьев. Дон-Кпхот в русской лптературио-публицистпческой традиции. В кн.: Сервантес. Статьи п материалы. Л., 1948, стр. 13-31; 3. И. Плав скин. Сервантес в России. В кн: Мигель де Сервантес. Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке. М., 1959, стр. 15-21.

энтузиастов-донкихотов, открывающих новые пути в истории, могло показаться Добролюбову недоверием к революционной теории. Отталкивал Добролюбова и юмор - существенный элемент характеристики Дон-Кихота. Комические ситуации, в которые попадает этот герой, представлялись критику унизительными п дискредитирующими не только Дон-Кихота, но и современных деятелей, которых сравнивают с ним. Высокое и смешное были для него прочно разделены. Иначе воспринимал юмористический аспект изображения современного героя, в частности революционера и демократа, Чернышевский. Он не отметал наличия смешных и трагикомических черт в жизни передовых людей своего времени. Молодые демократы характеризуются в романе "Что делать?" как натуры героические, вместе с тем писатель не без юмора изображает их взаимоотношения, их юношескую горячность, крайности, в которые они способны впадать, резкость их споров и "взаимных опорочиваний", попытки прямолинейно "прикладывать" научную методику к личным отношениям. Мягкий юмор подобных эпизодов романа дополняется трагикомическими картинами столкновений "новых людей" с обывателями, которым их образ жизни и их смелые убеждения кажутся смешными и которые пытаются "попирать свиными копытами" провозвестников общественных перемен. Согласно художественному строю романа, герои "Что делать?" выходят победителями из всех столкновений и коллизий, но исторически писатель предвидит для "новых людей" возможность и даже необходимость "попирания свиными копытами" "перед концом", как сказал бы Тургенев. Патетический рассказ Чернышевского об исторических судьбах лучших людей нового времени, революционеров, явственно перекликается с тургеневской трактовкой судьбы Дон-Кихота: "... под шумом шиканья, под громом проклятий, они сойдут со сцены гордые и скромные, суровые и добрые, как были", - утверждает Чернышевский (XI, 145). Нравственная характеристика, которую он дает здесь революционерам, весьма близка к тому комплексу черт, которые Тургенев считал принадлежностью Дон-Кихота.

В романе Чернышевского "Повести в повести" главный герой - Алферий Сырнев - охарактеризован теми же нравственными чертами: он добр, скромен и суров. Его гибель от ушиба, полученного при попытке заступиться на Сенной за торговок, дерущихся с мужчинами, его прощальная запись в дневнике: "Добрые, добрые! Все шалят, смеются. Для развлечения умирающего, - смешного, быть может, - но умирающего все-таки за вас, мои сестры; умирающего смешно, быть может, - но все-таки за вас" (XII, 312; курсив наш, - Л. Л.), - все напоминает Дон-Кихота. Ср. у Тургенева: "...Дон-Кихот, исколоченный галерными преступниками до невозможности пошевельнуться, нимало не сомневается в успехе своего предприятия" (VIII, 189).

Выступление Тургенева со статьею "Гамлет и Дон-Кихот" сразу поставило его под удар критики, обвинившей его в умозрительном конструировании типов, в искусственном делении их на две категории. Мы уже упоминали, что образ Инсарова подвергается критике как рационалистически "сочиненный". П. Е. Басистов в статье "Толки о том, что нового в новом романе г. Тургенева" писал, сравнивая образы "Накануне" и "Гамлета и Дон-Кихота": "Что ж такое этот Инсаров? Отвлеченная идея донкихотства, в благороднейшем смысле этого слова, окрещенная славянской фамилией, но, при всем том, оставшаяся отвлеченной, как создание мышления, а не фантазии... философское мышление и мышление поэтическое не столько помогают друг другу, сколько мешают, как скоро начинают действовать вместе.. .".41

Опасение, что умозрительное отношение к типам и схематическое их деление на "пары" подчинило себе художественную натуру Тургенева, высказал Фет - впоследствии, уже по поводу романа "Отцы и дети",--и Тургенев был вынужден "отбиваться" от очередной попытки усмотреть в его героях прямое повторение охарактеризованных им в статье сверхтипов.42 "Вы упоминаете также о параллелизме; но где он -позвольте спросить,-

41 Отечественные записки, 1860, № 5, отд. III, стр. 9, 14.

42 Обозначая термином "сверхтип" тип, получивший в своем историческом бытовании особенно расширительное значение, обогатившийся множественными творческими интерпретациями и ставший обобщением чрезвычайно широкого круга социальных и психологических явлений, типом типов, мы понимаем условность этого термина. Он образован по аналогии с некоторыми популярными естественнонаучными терминами (ср., например, "сверхзвезда") и кажется нам удобным в силу своей наглядности.

и где эти пары, верующие и неверующие? Павел Петрович - верит или не верпт? Я этого не ведаю..." (Письма, IV, 371).

В самой статье "Гамлет и Дон-Кихот" Тургенев оговорился, что сверхтипы, которые он здесь характеризует, и их "параллелизм" реально существуют лишь в качестве тенденции. Он заметил известное несоответствие между историческими функциями этих типов, как он их определяет, и некоторыми чертами характера, которые он считает присущими им. Это касается Гамлета. "Доп-Кихоты находят - Гамлеты разрабатывают. Но как же, спросят нас, могут Гамлеты что-нибудь разрабатывать, когда они во всем сомневаются и ничему не верят?",- задает вопрос сам писатель. К этому вопросу можно было бы добавить такое же сомнение относительно Дон-Кихота. Как может Дон-Кихот "находить" новые пути и решения, если "он знает мало", знает только, "в чем его дело, зачем он живет на земле" (в черновом тексте "Дон-Кихот - туп"), если главной его чертой является вера, некритическая убежденность, которая не может не быть помехой к "изобретению" новых подходов? Как может сочетаться революционная функция, которую назначает Тургенев донкихотам (ведь его интерпретация образа Дон-Кихота возникла из размышлений над судьбами революционеров 1848 г.), с утверждением: "Дон-Кихот глубоко уважает все существующие установления, религию, монархов и герцогов, и в то же время свободен и признает свободу других" (VIII, 188).

На вопросы подобного рода Тургенев отвечает: "На это мы возразим, что, по мудрому распоряжению природы, полных Гамлетов, точно так же как и полных Дон-Кихотов, нет: это только крайние вырая^ения двух направлений, вехи, выставленные поэтами на двух различных путях. К ним стремится жизнь, никогда их не достигая" (VIII, 189).

В чем же тогда значение сверхтипов, "найденных" Тургеневым в статье "Гамлет и Дон-Кихот", почему статья эта была высоко оценена Толстым, который неизменно причислял ее к лучшим произведениям Тургенева и в 1884 г. с восторгом писал о Дон-Кихоте из статьи Тургенева как самом обаятельном из созданных им образов самоотверженных людей (ср: 63, 150; 55, 129), почему эта статья оказала огромное влияние на последующее

7 М. Лотман

- 97 -

развитие литературы и отклики на нее можно обнаружить у самых разных русских писателей?

Разделив все существующие психологические типы на две категории - на характеры деятельного и аналитического направления - и связав их психологические отличия с отношением к идеалу, Тургенев прежде всего показал значение идеологии как главного содержательного элемента при формировании типов. Два начала, которые он положил в основу человеческого характера, - анализ, развитие мысли и практическое творчество по воплощению идеи, - в своей совокупности представлялись ему содержанием исторической деятельности человечества.

Сопоставление и противопоставление двух типов носителей основных сторон человеческого творчества имело то значение, что создавало необходимые условия для познания и характеристики человека (каждый тип познавался в сравнении с другим); дав этим типам имя двух величайших художественно созданных характеров, Тургенев "узаконил" право писателя на внутреннее сравнение реального оригинала с метатипом - сравнение, которое нередко служило инструментом познания, а для самого Тургенева было излюбленным методом (см. такие его рассказы и повести, как "Гамлет Щигровского уезда", "Степной король Лир", "Фауст"). Тургенев дал многим литераторам отправной пункт, толчок для начала работы над оригинальной интерпретацией типов. Изучение творческого процесса писателей показывает, что самобытность индивидуального художественного стиля, виденья человеческого характера, подхода к действительности нарастает по мере работы над текстом. Так, работая над описаниями природы, Тургенев шел от пышности романтического пейзажа, экспрессивностью, красивостью и утриро-ванностью напоминающего описания Бенедиктова, к реальности, простоте, к поэзии действительности, к лаконизму строго избирательных художественных средств. Поэтический строй творчества Бенедиктова был той стилистической культурой, которой было "заражено" поколение Тургенева, и впоследствии писатель придавал огромное значение литературно-освободительному воздействию критики Белинского, "ниспровергшего" направление Бенедиктова (Письма, III, 61-62), однако где-то в глубине его сознания семена - или плевелы - поэтического стиля русского "ультраромантизма" оставались, и сорняки их

"прорастали" нередко прежде, чем побеги собственной оригинальной манеры. Приведем два наглядных примера работы Тургенева над пейзажем в повести "Ася". Движение текста от литературной традиционности (в данном случае от традиций ультраромантизма) к оригинальной простоте авторского стиля здесь явно ощутимо. Варианты даются в той последовательности, в которой их создавал писатель.

I. а. "Наконец луна встала и воцарилось ясное великолепие ночи, не уступающее светлому великолепию дня", б. "Наконец луна поднялась и заиграла по Рейну: и вместе с нею воцарилась.. * великолепие, не уступающее светлому празднику". Окончательный вариант: "Наконец луна встала и заиграла по Рейну; все осветилось, потемнело, изменилось, даже вино в наших граненых стаканах заблестело таинственным блеском".

И. а. "Ветер упал совсем и теплом обняло нас. Царственная торжественная ночь не уступает светлому великолепию дня", б. "Ветер упал, повеяло ночным душистым теплом, тихо задвигалось всё небо звездами", в. "Ветер упал, все небо [тихо заалелось] розовело, от земли повеяло теплом", е. "Ветер упал, небо тихо золотилось, виднелись звезды. Мы с Гагинйм безмолвно смотрели за мерцавшей рекой", д. "Ветер упал, от земли повеяло теплом, небо тихо зашевелилось звездами". Окончательный вариант: "Ветер упал, точно крылья сложил, и замер; ночным, душистым теплом повеяло от земли".43

Та же тенденция, правда не столь явственно, может быть продемонстрирована и на движении творческого воображения писателя (не только Тургенева) от осмысления традиционных, созданных до него типов и прототипов, реальных лиц, к новым и смелым творческим созданиям, оригинальным типам, открытиям в области характеров. Для Тургенева, сопоставлявшего постоянно своих героев с мировыми типами, с образами отечественной литературы (с Татьяной и Онегиным Пушкина, с Печориным Лермонтова), с реальными прототипами (особенно в планах и конспектах будущих произведений), методика внутреннего сравнения и на его основе выявление оригинальной самобытности типа имела особенное значение. Однако и у Достоевского сравнение с мировым

См.: Тургеневский сборник. Т. IV. Л., 1968, стр. 17.

- 99 -

7*

типом нередко появлялось на ранних стадиях разработки характера героя, и на фоне этого сравнения герой или героиня постепенно проявляли черты своего индивидуального, неповторимого характера. Так, героиня, которая, по мере работы писателя над романом "Идиот" "выросла" в Настасью Филипповну, на начальных творческих стадиях постоянно именовалась Миньоной - по имени героини романа Гёте "Годы учения Вильгельма Мейстера". В окончательном тексте романа это сходство с Миньоной, имевшее место в первых черновых его редакциях, совершенно утрачено. Сходство с той же Миньоной обнаруживается и в образе Наташи Ростовой на самых ранних стадиях работы Л. Толстого над "Войной и миром". Здесь она знакомится с князем Андреем в мужском костюме, готовясь к вечернему спектаклю, и ведет себя и как застенчивый ребенок, и как девушка, ждущая и жаждущая любви. Все эти "леса" были затем убраны из романа.

Таким образом, давая свою классификацию типов и свое оригинальное толкование "основополагающих" образов, выражающих эти типы, Тургенев делал нужную для литераторов, открывающую им дополнительные творческие возможности, чрезвычайно полезную в отношении "технологии" их творческого труда работу. Многие писатели воспользовались предложенными им эталонами типов и шли в своем творчестве по пути конкретизации сверхтипов, полемического их переосмысления. Очень далеко отступая в образах своих героев от первоосновы сверхтипа, определенной Тургеневым, и тем более от отдельных частностей его толкования характеров Гамлета и Дон-Кихота, они считались с предложенной Тургеневым классификацией и соотносит живую новь современных типов с двумя полюсами "вечного" развития личности общественного человека.

Помимо этих достаточно важных, но чисто литературных аспектов своего значения, статья "Гамлет и Дон-Кихот" имела и бо^лее широкий познавательный смысл. Сам Тургенев намекал на это, проводя аналогию между "законом" о двух направлениях, двух крайних типах, к которым тяготеют человеческие характеры, и закопами природы, истолкованными с известной долей антропоморфизма: "...в этом разъединении, в этом дуализме... мы должны признать коренной закон всей человеческой жизни... мы бы решились сказать, что Гамлеты суть выражение коренной центростремительной силы природы... Без этой центростремительной силы (силы эгоизма) природа существовать бы не могла, точно так же, как и без другой, центробежной силы, по закону которой все существующее существует только для другого..." (VIII, 184).

Распространяя выводы статьи на психологию людей вообще и даже на законы природы, Тургенев, как можно сейчас предположить, не совершал романтического отрыва от реальности. Выводы его статьи действительно затрагивают некоторые важные сферы природы познания, психологии и даже физиологии человека. Напрашивается, например, аналогия между представлением Тургенева о двух типах человеческой личности (действенном, движущем человечество, революционном типе - Дон-Кихоте и мыслительном, анализирующем, углубляющемся в данную систему отношений и рассуждений и выявляющем до конца ее особенности - консервативном Гамлете) и физическим законом, выраженным неравенством Гейзенберга. Согласно этому закону, невозможно одновременно получить полную информацию о положении и скорости физической системы. Физиологи находят возможным провести аналогию между "принципом пеопределенности" Гейзенберга и конкурентностью двух видов информации - специфической и неспецифической, - в результате чего возникает "парадокс восприятия": чем больше человек знает об объективной характеристике стимула,, тем менее точной является его субъективная оценка этого стимула. Утверждая это положение физиологии, доктор медиципских наук А. Иваницкий и кандидат медицинских наук Н. Шубина ставят вопрос о том, что, "может быть, эта "константа восприятия" различна у разных людей, а ее значение входит как один из существенных признаков в общую "формулу личности?"".44

А. Иваницкий и Н. Шубина напоминают, что специфическая (объективная, полная, основанная на аналити-

44 А. Иваницкий и Н. Шубина. Физиологическая двух-мерность информации: механизмы и следствия. - Наука и жизнь, 1970, № 1, стр. 103. - Эти идеи в более тесной связи со специальными медицинскими вопросами рассматриваются в следующих работах: А. М. Иваницкий. 1) Нейрофизиологический анализ врожденных поражений мозга. М., 1066, стр. 151-152, 155; 2) Вызвапные ответы и анализ раздражеппй в коре головного мозга человека. - Журнал высшей нервной деятельности пм. И. П. Павлова, 1969, т. XIX, вып. 6, стр. 1020-1021.

ческих данных) информация и неспецифическая (воспринятая эмоционально, непосредственно и субъективно) проходят в мозгу различными путями, хотя оба потока возбуждения сливаются в коре головного мозга. Далее ученые утверждают:

"Преобладание одного вида информации может быть не только временным, но и постоянным. В этом случае оно определяет отличительные особенности человеческого характера.

Человек с преобладанием специфической информации характеризуется точным, "холодным" восприятием действительности. Он отчетливо видит все признаки воспринимаемого объекта, как главные, так и второстепенные... Его мышление отличается строгостью и носит преимущественно логический характер... Такие люди... склонны к систематизации, классификации, тонким дифференци-ровкам. Действия людей этого типа строятся в основном на рациональной основе... Однако они относятся к "людям мысли, а не действия". Отчетливая многоплановость воспринимаемой ими ситуации затрудняет ее оценку. Отсюда могут возникнуть колебания, которые иногда приводят к воздержанию от действия...

Совершенно иными особенностями будет характеризоваться человек, у которого преобладает неспецифическая информация... Мышление у них образное, эмоциональное. .. Эмоциональность восприятия облегчает для них принятие решений: ведь смысл происходящего для них кажется достаточно ясным. Это люди не размышления, а действия... Люди подобного склада способны быстро оценить непредвиденную случайность, заметить и использовать новый поворот событий. Все эти положительные качества в значительной мере позволяют им компенсировать недостатки восприятия и мышления, вытекающие из его недостаточной объективности и односторонности. .. Оба образа, конечно, схематизированы. Черты, связанные с преобладанием одной из систем проекций, у них заострены. У большинства же людей можно говорить лишь об. относите льном преобладании того или иного типа восприятия, не исключающего использования противоположного типа в тех ситуациях, когда этого требует реальная обстановка".45

45 Там же, стр. 101; курсив наш,- Л. Л.

Авторы предлагают графики, характеризующие восприятие раздражителей людьми двух разных типов. Нетрудно заметить поразительное совпадение двух основных психологических типов, которые устанавливают ученые-физиологи, с характерами Гамлета и Дон-Кихота в интерпретации Тургенева, совпадение, доходящее до сходства деталей и частностей. А. Иваницкий и Н. Шубина делают выводы на основании многочисленных опытов и тщательных исследований.

Статья, которую мы цитируем, популяризирует результаты этих исследований. Ученые не ссылаются на "Гамлета и Дон-Кихота" Тургенева. Это произведение явно не находилось в поле их зрения. Тем поразительнее и убедительнее эти совпадения, тем более стоит над ними задуматься. Некоторые положения своей работы А. Иваницкий и Н. Шубина поясняют литературными примерами. Любопытно, что в качестве примера неспецифического восприятия информации они приводят изображенную в "Войне и мире" реакцию Пьера Безухова на рассказ Наташи о смерти князя Андрея.

ИЗОБРАЖЕНИЕ .НАРОДНОГО ГЕРОЯ И РАЗВИТИЕ ЖАНРОВ В ЛИТЕРАТУРЕ 60-х ГОДОВ

I. Развитие метода типизации и жанров в литературе о народе

Обращение к народному герою и постепенное превращение этого героя в главное лицо литературы коренится в тех процессах, которые начались в 40-е годы. В это время изучение общества через его типы, через представителей всех социальных сред, в своей совокупности составляющих его живую структуру, стало лозунгом модо-дой реалистической литературы, "натуральной школы".

В начале развития "натуральной школы" крестьянин и "маленький человек" - бедный чиновник, социально и политически подавленный представитель городских низов - выступали в литературе лишь как типы, характеризующие устройство общества и его функции, обращенные па личность.

В литературе "натуральной школы" сословное положение героя, его профессиональная принадлежность и общественная функция, которую он осуществляет, решительно превалировали над индивидуальным характером. Ведь безличность героя определялась отношениями, господствующими в обществе, а тип интересовал писателей как выражение общего в частном. Таким образом, герой стал чиновником, дворником, шарманщиком, булочником и лишился личностных черт. Даже если ему давалось имя, это было данью литературной традиции или выражением стереотипности героя - рядового носителя социально-типических черт, не воспринимавшегося как индивидуальность.

Вместе с тем подкладкой этого объективного и как бы научного описания общества в литературе 40-х годов была глубокая неудовлетворенность современными социальными порядками, идеал всеобщего братства и почерпнутое из личного опыта негодование против социальной несправедливости.1

Человек еще очерчивался сатирически как социальная маска, хотя писатель и был проникнут стремлением защитить человека от тирании среды, возродить, пробудить в нем личность. Таков был подход к типу и его литератур-по-общественному значению в передовой беллетристике начала 40-х годов. Эта особенность типизации в произведениях натуральной школы первой половины 40-х годов и дала повод Самарину, выступившему в 1847 г. с критической статьей "О мнениях "Современника" исторических и литературных", обвинить писателей этого направления в том, что они не обнаружили "никакого сочувствия к народу", что в их произведениях народные типы так же безличны, как представители высших сословий. Натуральная школа совершенно не дает индивидуальных личностей, "это все типы, т. е. имена собственные с отчествами: Аграфена Петровна, Мавра Терентьевна, Антон Никифорович, и все с заплывшими глазами и отвислыми щеками", - утверждал Самарин.2

Самарин уловил, хотя и утрировал, некоторые слабые стороны беллетристики натуральной школы начала 40-х годов. Обвинения в очерковой отрывочности, в схематическом, а подчас и стандартном толковании метода социальной типизации имели под собою известные основания.3 Однако критик был решительно не прав в важнейших пунктах своего анализа. Увидев в деятельности натуральной школы подчинение искусства политике, общественным "вопросам", усмотрев таким образом начало бурного вторжения политических интересов в литературу

ратуре 40-х годов см.: В. В Виноградов. Эволюция русского натурализма. Л., 1929, стр. 304; В. И. Кулешов. Натуральная школа "в русской литературе. М., 1965, стр. 100-108; 10. В. Манн. Философия и поэтика "натуральной школы".- В кн.: Проблемы типологии русского реализма. М., 1969, стр. 274. 293-294.

(здесь нельзя ему отказать в проницательности), Самарин инкриминировал натуральной школе клевету на действительность, очернение современного общества, отказывая ей в "свободном", объективном подходе к жизни и в сочувствии народу. Это искажало самую сущность литературного направления.

Неизбежность для каждого члена сословия "типического" пути, типических трагедий, превращение социального гнета в рок, лишающий человека естественного права жить, развиваться и действовать соответственно натуре, деформация даже самой натуры, самих естественных желаний - вот что составляло драматические коллизии очерков натуральной школы и выражало сочувствие писателей угнетенным классам. Не менее, чем пафос отрицания, натуральной школе был присущ пафос изучения, исследования. Художественную типизацию писатели этого направления сближали с методами научной систематизации. В этом смысле они стремились к точности описаний, воспроизведения фактов, к введению в литературу новых материалов, расширяющих сведения читателя о современной жизни и диапазон литературных обобщений. Защищая писателей натуральной школы, в частности Григоровича, от нападок Самарина, Белинский ссылался на данные статистических исследований и таким образом правдивость и объективность литературы уподоблял научной точности, а типичность - статистически установленной распространенности. Конечно, не следует забывать, что делал он это в ответ на обвинения в клевете на действительность. Сближение метода типизации с научной методикой статистики было возможно в отношении физиологического очерка 40-х годов в силу еще одной, весьма существенной его особенности.

Писатели этого направления впервые взглянули на общество с "количественной" стороны. Рассматривая человека как представителя определенной социальной группы, они не безразлично относились к тому, велика или мала эта группа, многочисленный ли "вид" или "разряд" человечества составляет она. Для них было существенно важно, что страдающей, угнетенной и обездоленной является большая часть человечества, что "маленький человек", каждая привычка которого, каждый жест, каждое желание соответствует таким же свойствам других представителей его же группы, - носитель массовых черт, человек "толпы". В литературе 40-х годов впервые стал героем коллектив, толпа. Эта особенность физиологических очерков была связана с существеннейшими сдвигами в психологии мыслителей и деятелей эпохи, в их самосознании и подходе к действительности4 и оказала значительное влияние на развитие реалистической литературы. На долю каждого рядового человека "толпы" дается столько нравственной силы, энергии и инициативы, сколько общество допускает этих качеств в каждой единице многотысячного коллектива людей низшего сословия.

В "Литературных воспоминаниях" Д. В. Григоровича есть один эпизод, в котором через небольшой, казалось бы совсем незначительный штрих передаются импульсы, побудившие молодых писателей-реалистов выйти за пределы такой очерковой типизации и искать новые пути изображения действительности и обобщения ее явлений. Закончив свой очерк "Петербургские шарманщики", где шарманщики характеризовались по "разрядам", в соответствии с "капиталами", которые они вкладывают в свое микроскопическое "предприятие", и где отдельные представители совсем не были выделены из своей среды, своего "цеха", Григорович, в то время делавший первые шаги в литературе и сотрудничавший в некрасовских альманахах, прочел свой очерк столь же юному, как он сам, Достоевскому. "Он, по-видимому, остался доволен моим очерком... ему не понравилось только одно выражение. .. - вспоминал позже Григорович. - У меня было написано так: когда шарманка перестает играть, чиновник из окна бросает пятак, который падает к ногам шарманщика. "Не то, не то, - раздраженно заговорил вдруг Достоевский, - совсем не то! У тебя выходит слишком сухо: пятак упал к ногам... Надо было сказать: пятак упал на мостовую, звеня и подпрыгивая...". Замечание это - помню очень хорошо - было для меня целым откровением. Да, действительно: звеня и подпрыгивая выходит гораздо живописнее, дорисовывает движение. Художественное чувство было в моей натуре; выражение: пятак упал не просто, а звеня и подпрыгивая, - этих двух слов для меня довольно, чтобы понять разницу между

4 Г. А. Гуковский. Реализм Гоголя. М.-Л., 1959, стр. 457-461.

сухим выражением и живым, художественно-литературным приемом".5

Этот случай как нельзя более ярко показывает, что нет "художественных приемов", не несущих смысловой и идейной нагрузки. Нетрудно заметить, что падение пятака в первоначальном тексте Григоровича изображалось человеком, глядящим из окна, Достоевский же увидел его если не глазами шарманщика, то во всяком случае как бы из толпы, окружающей его, и самое внимание к падению пятака и его звопу передавало отношение к медной монете бедняка, воспринимающего это падение как значительный, достойный пристального интереса момент. "Раздраженные" слова Достоевского "не то, не то, совсем не то" относились не к отсутствию литературного приема в очерке, а к известной сухости отношения автора к переживаниям его героев-бедняков. Это подсознательно раздраженное восприятие Достоевским изображения человека в очерках натуральной школы нашло вскоре вполне сознательное выражение в романе "Бедные люди", где он устами своего героя Макара Девушкина высказал обиду, которую могут вполне обоснованно питать обездоленные люди, излюбленные герои очерков, к гуманным писателям, описывающим, изучающим их как объект, без уважения к их ранимой и уязвленной душе, без трепета перед их страданиями.

Новый взгляд Достоевского на принципы изображения "бедных людей" был исторически закономерен. Он поразил современников, но был сразу воспринят молодыми реалистами как позиция, близкая им, и через несколько лет Григорович, развиваясь совершенно независимо и органично, написал "Деревню" и "Антона-Горемыку", в котором Толстой усмотрел изображение русского мужика "во весь рост, не только с любовью, но с уважением и даже трепетом" (66, 409).

В повестях натуральной школы во второй половине 40-х годов окончательно сформировался тот новый литературный тип, которому суждено было стать одним из основополагающих типов русской литературы, пройти через значительное количество произведений русских реалистов,

5 Д. В. Григорович. Поли. собр. соч. в 12-ти томах. СПб., 1896, т. XII, стр. 267-268. - Далее ссылки на это издание даются в тексте.

видоизменяться, испытать полемические удары, пережить критические разборы. Это тип "маленького человека", который может быть поставлен в один ряд с мировыми сверхтипами.

Мы называем подобный литературный тип сверхтипом, так как, возникнув в творчестве одного писателя, в одном его произведении, он подчиняет затем на какое-то время мысли писателей целого поколения, "переселяется" из произведения в произведение, меняя свои индивидуальные черты, некоторые подробности своей судьбы и положения, но сохраняя общий смысл своей характеристики. Одно то, что впоследствии в течение десятилетий, обращаясь к изображению задавленного нищетой и социальным гнетом человека, писатели неизменно отталкивались от этого созданного Гоголем в "Шинели" и разработанного натуральной школой типа, говорит о близости формы его литературного бытования к той специфической функции, которую несут некоторые мировые типы в истории искусства, в особенности же в литературе.

Таким образом, отказавшись от "сильных", "личностных" героев, созданных предшествовавшим литературным развитием и генетически, а отчасти и идейно связанных с общеевропейскими процессами, провозгласив принципиальное равенство всех людей - как носителей общественных черт, как порождения среды - перед судом писателя, изучающего социальные нравы, натуральная школы выдвинула свой сверхтип, своего героя, овладевшего умами и начавшего странствие по страницам книг и по эпохам. Этим героем стал антиромантический, антидемонический рядовой человек. Но стал он им не прежде, чем в его изображение был вложен весь тот пафос протеста, гуманизма и защиты прав личности, который вносился творческим гением человечества до того в образы Гамлета, Дон-Кихота, Фауста, Чайльд-Гарольда, Чацкого, Онегина, Печорина. От первого, инстинктивного восклицания Достоевского: "Не то, не то" - и его совета взглянуть на падающую монету глазами страстно ждущего ее шарманщика прямой путь ведет к эпохе господства "маленького человека" в литературе, усиленного интереса к личности бедного чиновника, а затем и крестьянина. Если в начале 40-х годов натуральную школу не без некоторых оснований обвиняли в пренебрежении к индивидуальности, личности и в однообразно сатирическом подходе ко всем классам общества, то в начале 50-х годов А. Григорьев одним из главных "пороков" этого литературного направления считал уже то, что писатели взяли на себя выражение "мелочной претензии" героев "зловонных углов", возвели "на степень права" их требования и прониклись к ним "исключительною, болезненною симпатией".6 Уже не отсутствие индивидуальности героя, а избыток ее вменялся в вину писателю.

Главой этого течения А. Григорьев провозглашает Достоевского, но тут же упоминает и И. С. Тургенева, называя его "даровитым автором "Записок охотника"" и заявляя, что он лишь "отдал дань" болезненному направлению натуральной школы в "Холостяке".

Однако между методом обобщения, типизации маленького человека в произведениях натуральной школы и изображением народа в "Записках охотника" есть органическое родство. Первый очерк "Записок охотника", в котором, как в зерне, содержались важнейшие идеи, выраженные затем в книге, рисует два характера, .двух крестьян, очерченных предельно конкретно, социально и этнографически точно и вместе с тем представляющих основные типы человечества.

В очерке "Хорь и Калиныч" решались все те задачи, которые ставили перед собою авторы физиологических очерков. Здесь давались и точные описания уклада быта и внешности героев, столь характерные для физиологического очерка; герои рисовались как представители своего сословия - крепостного крестьянства, и это было и оставалось главным содержанием очерка. Однако писатель вышел за пределы этого содержания. Герои его оказались не безличными носителями черт среды, а яркими индивидуальностями, способными собою представлять весь народ в его наиболее высоких чертах. Принципиально важно, что при этом они остаются "маленькими людьми", рядовыми - крестьянами, разделяющими судьбу всего крепостного люда. Очерк открывается типично "физиологическим" сопоставлением крестьян Орловской и Калужской губерний, но не это этнографическое сравнение, а соединение и противопоставление двух основных психологических типов творческих натур делается сюжетом очерка. Интересна внутренняя близость и глубокое внутреннее

6 А. Григорьев. Сочинения. Т. I. СПб., 1876, стр. 32.

различие принципа такого противопоставления у Гоголя в "Повести о том, как поссорились Иван Иванович и Иван Никифорович" и в очерке Тургенева. Гоголь не устает твердить о противоположности своих героев. Эта противоположность гротескно выражена даже в их внешности, но сопоставление выявляет мнимость их различий. По существу в человеческом, нравственном смысле, как и в социальном, они одинаковы, они варианты одного типа, не только схожие, но целиком совпадающие, идентичные. Герои Тургенева - личности, им и имена даны не только не похожие, но сформированные грамматически по разному принцицу (Хорь - образное сравнение, ставшее прозвищем, Калиныч - отчество, ставшее именем). Представляя коренные противоположные типы, они вместе (их связывает нежная дружба) составляют единство, которому имя - человечество. В физиологическом очерке о крестьянах Тургенев нашел новый типологический принцип, наметил характеры, которым суждено было составить внутренний стержень многих великих психологических образов романов 60-х годов. Это типы мыслителя-скептика, способного рационально действовать в практической сфере, но разочарованного и глядящего на жизнь сквозь суровый личный опыт, и вечного ребенка, поэта-пророка, непосредственного, близкого к природе.

С самого начала рассказа о героях, не отрываясь от конкретности, писатель возводит их характеры в высокий, внебытовой ранг. Он подчеркивает, что его герои - крепостные люди помещика Полутыкина, и дает их господину характеристику вполне в духе сатирических "физиологических" портретов. Известно, что в целом через книгу "Записки охотника" проходит противопоставление России помещичьей и России крестьянской, но в очерке "Хорь и Калиныч", как и в некоторых других очерках, оно является лишь внешней, первой оболочкой; мир народа настолько поднят над миром господ, что, составляя в социальном и бытовом плане единое с ним общество - крепостную Россию, рисуется как сердцевина и корень жизни страны. В отношении силы и значительности характеров изображенные в "Записках охотника" крестьянин и барин не могут измеряться одним масштабом. Помещик Полу-тыкин не соотнесен ни с Хорем, ни с Калинычем.' Как характеры в рассказе сопоставлены друг с другом Хорь и Калиныч - два крестьянина. Вместе с тем писатель.

испытывает необходимость выйти за пределы изображаемого мира и найти масштаб для оценки своих героев. Этим масштабом оказываются самые высокие образы, хранимые человечеством как идеалы. "На пороге избы встретил меня старик - лысый, низкого роста, плечистый и плотный - сам Хорь... Склад его лица напоминал Сократа: такой же высокий, шишковатый лоб, такие же маленькие глазки, такой же курносый нос" (IV, 12), - так писатель "представляет" Хоря, и обычное в физиологическом очерке описание внешности становится средством возвышения героя, включения его в ряд характеров, достойных памяти человечества. Такой подход к героям-крестьянам проведен через весь очерк. В журнальном его тексте сопоставительная характеристика двух мужиков закономерно заканчивалась уподоблением: "словом, Хорь походпл более на Гете, Калиныч более на Шиллера" (IV, 394). Данный в начале очерка "сигнал" высокого поэтического строя, в котором ведется повествование о крестьянах, - сравнение Хоря с Сократом - казался писателю достаточным камертоном, тем более что в очерке содержался еще один эпизод, напоминавший читателю о "масштабе" характера героя. В "Хоре и Калипыче", как затем и во всей книге "Записки охотника", крестьянин выступает в качестве представителя нации, ее наиболее высоких черт, воплощения национального характера. "Хорь был человек положительный, практический, административная голова, рационалист" (IV, 14), - заявляет автор и на основании наблюдений над характером крестьянина приходит к выводу: "Из наших разговоров я вынес одно убежденье,.. что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях. Русский человек так уверен в своей силе и крепости, что он не прочь и поломать себя: он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед" (IV, 18). Таким образом, опять возникает сравнение Хоря с великим человеком, ставшим легендой. Крестьянин своей личностью, индивидуально ему присущими чертами не только напоминает Петра, но и служит оправданием его деятельности, свидетельствует об исторической ее плодотворности.

Калиныч рисуется без помощи подобных сравнений, но это характер "парный" Хорю, противоположный ему по своему психологическому складу, но равный по масштабу и составляющий органическое единство с ним,

Зачеркнув сравнение Калиныча с Шиллером, писатель как бы открыл простор самостоятельным читательским ассоциациям, и в воображении читателя, настроенном на возвышенный лад, возникают аналогии - народнопоэтические образы из легенд, древних притч, житийной литературы. Идеалист Калиныч предстает странствующему по крестьянской и помещичьей Руси охотнику-поэту окру-жепный уютом чистой и бедной, как келья, избы, увешап-иой пучками целебных трав, оп поит путника ключевой водой и кормит медом. Калиныч приходит к другу - Хорю - с пучком полевой земляники, как посол природы, и природа, признавая его родство с собою, наделяет его таинственной властью: он заговаривает кровь и болезпи, умиротворяет людей и успокаивает животпых, "у него пчелы.отродясь не мерли", с ним в дом вступают любовь и покой. Бедный, ничего не имеющий и не пекущийся о благах земных, он может одарить благополучием богатого: "Хорь при мне попросил его ввести в конюшню новокупленную лошадь, и Калиныч с добросовестною важностью исполнил просьбу старого скептика. Калипыч стоял ближе к природе; Хорь же - к людям, к обществу. .." (IV, 15).

Калиныч наделен добротой, "благосклонпостыо" и одарен способностью верить. Тургенев подчеркивает эту его особенность: "Калиныч не любил рассуждать и всему верил слепо". Эта черта народного героя впоследствии ляжет в основу образов идеалистов, донкихотов Тургенева и вместе с тем заставит писателя углубиться в проблему пародных "увлечений" пророками, истоков способности поэтически восторженных натур из народа безотчетно подчиняться внушениям чужой воли. Калиныч, в отличие от Хоря, который "насквозь видел" бррина, идеализирует помещика, любит и уважает его.

Хорь "возвышается" до "иронической точки зрения на жизнь", но он признает, что непрактичный Калиныч владеет какой-то тайной. Таким образом, вера Калиныча кладет предел скептицизму Хоря. Одним из признаков "таинственности" Калиныча, его родства со стихиями, с природой, с вечным является его бродяжничество. Различая в крестьянском миру скептиков, практически мыслящих и склонных к анализу, п поэтов, способных к безграничному увлечению п слепой вере, Тургенев делит этот мир также и на "странствователей" и "домоседов".

Изображая Русь вековую, крепостную, прикрепленную к земле, учтенную ревизскими сказками и обреченную законодательными мерами жить неподвижно, Тургенев вместе с тем рисует непрекращающееся движение, конвекцию, происходящую в народных массах.

Он видит исторически возникшие новые формы жизни и деятельности народной среды. Бойкие крестьяне нечерноземных губерний, отпущенные на оброк, уходят в города, наиболее оборотистые из них делаются разносчиками, а затем скупают полотно у своего же брата-крестьянина, обирая его, или ждут своего часа, чтобы любой ценой "выйти в купцы" ("Постоялый двор"). Эти процессы, очень важные для исторической жизни предрефор-менной России, замечал также и Григорович и, изобразив их в своих "крестьянских" повестях и романах ("Деревня", "Антон-Горемыка", "Четыре времени года", "Рыбаки"), трактовал их как одно из главных зол современной деревни. Однако в "Записках охотника" Тургенева интересует главным образом не это характерное для нового времени движение, а извечное перемещение, без которого не существует самая оседлая и патриархальная жизнь. Подобное перемещение осуществляется только определеппымн, наделенными особенным характером представителями народа и связано с "тайными", подспудными, неизведанными, а может быть и непостижимыми, как кажется на этом этапе Тургеневу, процессами, происходящими в народной толще.

Тургенев создал целую галерею образов людей из народа, которые в окружении среды, прочно связанной современной системой отношений (крепостное право), живут как бы вне ее. Это искатели, бродяги, путешественники (Калиныч, Степушка, Касьян и др.)- Они выразители мечты народных масс, ее поэтического сознания. В "Записках охотника" Тургенев еще не рассматривает народ в качестве носителя самобытного мировоззрения. Однако его внимание к "особенным людям" из народа, к "странным людям" предвосхищало тот интерес к народным идейным исканиям и к формам мировоззрения народных масс, который в полной мере проявился в литературе 60-х годов и составил один из характерных ее признаков.

Изображение народа в "Записках охотника" явилось не только шагом вперед по отношению к русской литера-

туре 40-х годов, но и открывало новую страницу в европейской литературе.7

Свойство таинственности Тургенев придавал не только поэтическому, странническому характеру человека из народа, но и крестьянству в целом. Не распространяя представление о непознанности в целом на русский национальный характер (ср. позднейшую теорию загадочности славянской души), Тургенев вместе с тем пронизывает свое изображение народа ощущением огромной содержательности и таинственности духовного мира простого человека, которая находит выражение в разнообразии народных характеров и "неожиданности" их проявлений. Охотник, вникающий в жизнь деревни, на каждом шагу делает удивительные открытия, любое его столкновение с мужиками оставляет ощущение того, что он соприкоснулся с тайной, не смог ответить на вопрос, перед которым оказался, не понял побуждений, которыми движимы эти люди. Так, подробнейшим образом описывая в рассказе "Ермолай и мельничиха" нрав беззаботного и добродушного Ермолая, наблюдательный "охотник" вдруг замечает в нем неожиданные вспышки демонизма, проявления какой-то угрюмой свирепости. Как перелеты птицы, необъяснимы и загадочны внезапные переходы из деревни в деревню этого на первый взгляд прозаического человека. В рассказе "Малиновая вода" два дворовых человека и случайный проезжий мужичок полчаса провели у источника с поэтическим названием в обществе автора. Как значительны их простые, бытовые разговоры, как оригинальны характеры! Один из них несколькими беглыми чертами создает образ своего старого барина-графа, и за словами его встает ушедшая эпоха расцвета барских гнезд, безумной роскоши и жестокого произвола XVIII в. Ощущение того, что его память полна тайн той ушедшей эпохи, тайн, только и сохраняемых подобными старыми слугами, заставляет молодого охотника наводить "Тумана" (так прозван этот дворовый) на рассказы о старине. Ореол загадочности овевает даже простодушную фигуру Степушки, все время занятого заботами о пропитании, и мужика Власа, который, рассказывая о своем горе -

7 Ценные материалы о восприятии "Записок охотника" на Западе содержатся в статье М. П. Алексеева "Мировое значение "Записок охотника"". - В кн.: "Записки охотника" И. С. Тургенева. Орел, 1955, стр. 36-117.

- 115 -

8*

смерти сыпа и безвыходном положении, в котором оказалась вся семья, потеряв главного добытчика, - надежду возлагает на то, что хозяин-граф больше ничего уже отнять у него не может. Деликатно скрывая от слушателей свое отчаяние, Влас смеется.8

"Записки охотника" в изображении народа явились значительным шагом вперед по отношению не только к "Мертвым душам" Гоголя, но даже к его "Шинели". Если в "Шинели" бедный чиновник-"маленький человек" - назван "братом" мыслящего и социально более благополучного человека и в фантастическом окончании повести ему оказалась как раз по плечу генеральская шинель, т. е. по своей сути, по человеческим своим данным он оказался равен генералу, то у Тургенева господам Полутыкину, графу Валериану Петровичу, Пеночкину, Зверкову оказываются не по плечу армяки Хоря и Кали-пыча, Ермолая или Бирюка, Касьяна или Яши-Турка. Через всю книгу проходит мотив непонимания барами крестьян. Вместе с тем в "Записках охотника" постоянно звучат авторитетные отзывы крестьян о том или другом помещике, о бурмистре, оценки нравственной сути поведения людей, рассуждения о русской жизни и о быте других народов. Автор ссылается на мнение крестьян как решающий аргумент в пользу какой-либо точки зрения и, желая придать своему суждению большую весомость, подкрепляет его услышанным из уст мужиков приговором.

В этом отношении позиция Тургенева в его рассказах конца 40-х-начала 50-х годов резко отличается от позиции Григоровича. Весь пафос первых крестьянских повестей Григоровича в том и состоял, что крестьянин, будучи по своей способности чувствовать, по своей жажде счастья и по всем духовным качествам равным помещику, оказывается на положении бесправного, загнанного, запуганного и падающего от непосильной работы животного. Конечно, и у Григоровича крестьянин был изображен с симпатией, а его гонитель, будь то помещик, управляю-

8 Характерно, что впоследствии в романе "Братья Карамазовы" Достоевский вложил в уста немца Герценштубе утверждение: "Русский весьма часто смеется там, где надо плакать" (Ф. М. Достоевский. Собр. соч. в 10-ти томах. М., 1956- 1958, т. X, стр. 212.- Далее ссылки на это издание даются в тексте).

щий или мельник-кулак, - с антипатией, по и крестьянин и помещик представляли в его повестях прежде всего свое положение. Главным в характеристике н Акулины ("Деревня") и Антона ("Антон-Горемыка") была гонимость героя, его кротость, которая функционально имела то значение, что подтверждала неоправданность жестокого с ним обращения. Страдания крестьянина - прямое следствие его крепостного состояния. Разорение, мучения и гибель Антона, вся вопиющая несправедливость, которая обрушивается на него, есть образ крепостного права.

Народные герои Тургенева - носители лучших черт национального характера. В них, как показывает писатель, можно обнаружить ключ к важнейшим общечеловеческим проблемам, и они-то поставлены в положение "собственности" того или другого, по большей части ничтожного, тупого и пошлого барина. Каждый раз, когда в тексте писателя возникают фразы вроде: "Ермолай принадлежал одному из моих соседей...", - это поражает читателя, поражает не потому, что герой рассказа испытывает обиды и гнет, хотя проявлений социальной несправедливости, произвола, насилия в книге показано много, но по несоответствию манеры изображения героя с фактом его "принадлежности" хозяину, существования его на положении вещи. Фигуры крестьян, показанные Тургеневым во всем сложном богатстве и во всей неисчерпаемости возможностей человеческой личности, выступающие как представители нации со всей загадочностью ее грядущих судеб, самым своим существом и самым тоном их изображения гораздо красноречивей утверждали бесчеловечность, моральную неоправданность и историческую обреченность крепостничества, чем любые пламенные публицистические тирады или картины насилия.

В повестях 40-50-х годов Тургенев совлек ореол таинственности с внутреннего мира интеллектуального героя, бесконечная сложность которого была утверждена Лермонтовым, он низвел его до масштаба провинциального маленького человека, претензии которого безграничны. Вместе с тем он придал таинственность крестьянину, который до того изображался в литературе как "маленький человек". Продолжив в своих романах дело Лермонтова, подвергнув анализу внутренний мир интеллектуала, он вместе с тем показал внутреннее богатство духовного Мира простого человека. Но этого последнего он изобразил синтетически, без проникновения в его психологический "механизм". Крестьянин, как и природа, предстал Тургеневу в качестве силы, определяющей собою жизнь страны, силы влекущей и прекрасной, но цельной и не поддающейся анализу.

В этом отношении Тургенева к крестьянству сказалась особенность личности писателя. Все интимно близкое и до конца понятное ему быстро теряло над ним свою власть, и он, легко отчуждаясь от подобных явлений и характеров, подвергал их строгому, нелицеприятному суду, а нередко и рисовал сатирически. Так и получилось, что Тургенев, писавший стихотворную исповедь в подражание "Думе" Лермонтова и откровенно относивший в этой исповеди самого себя к разряду "лишних людей", стал первым обличителем этой категории мыслящей интеллигенции и сделал это именно в "Записках охотника". Ему принадлежат без сочувствия написанные образы "слабых" людей, способных подчиняться воле "демонической женщины" ("Вешние воды") и не умеющих оценить значение и необходимость жизненного риска ("Ася"), художника, для которого искусство составляет главный жизненный интерес ("Накануне"), и носителя традиций дворянской культуры, ее этических заветов, ее понимания душевной тайны (Павел Петрович Кирсанов в "Отцах и детях"). Вместе с тем особенно лирично написаны Тургеневым и наибольшей симпатией овеяны в его произведениях социально и психологически более далекие от автора образы: разночинец-демократ, материалист и сторонник "положительных знаний" (Базаров), мечтательные девушки, идущие на подвиг самоотречения во имя идеи или веры, крестьяне.

В "Записках охотника" средоточием поэтической линии книги (есть в книге и сатирическая линия, которая в ней не менее значима) является рассказ "Бежин луг". Здесь автор-"охотник" окружен таинственной ночной природой, живущей своей, независимою от него, человека, жизнью.

Общество, в котором он оказался, вдвойне чуждо ему. "Охотника" окружают крестьяне, для которых он чужой - барин, и эти крестьяне - дети, которые чуждаются его еще и как взрослого. Рассказчик остро чувствует свою отчужденность и от природы, и от людей, с которыми сошелся он теплой ночью под таинственным летним небом. Все, что у другого могло вызвать чувство одиночества и тоски, у Тургенева-лирика возбуждает жажду слиянья с окружающим, любовь ко всему не похожему на него, стремление объединиться с универсумом. "Охотник" с волнением слушает разговоры крестьянских мальчиков, вникая в легенды, которые они рассказывают, и чутко воспринимая поэзию обстановки и беседы. Неспособность приобщиться к наивной вере в чудесное участников беседы не приводит его к полному отрицанию того, что он слушает. Передавая безыскусственный разговор крестьянских детей, первобытную простоту пугающих их примет и поверий, писатель констатирует, что таинственное происшествие ночи, истолкованное мальчиками как мрачное пророчество, действительно предшествовало гибели одного из них. Оставаясь скептиком, совершенно чуждый древним полуязыческим суевериям крестьянских детей, он допускает, что в какой-то системе взглядов их вера может быть рациональной.

В повести "Муму" Тургенев создает эпический образ крепостного крестьянина - Герасима. Герой изображен как личность исключительной духовной цельности, наделен чертами идеальной человеческой природы: физической мощью, добротой, силой духа, нравственной чистотой, способностью находить радость в труде. Герасим может считаться образцом народного героя у Тургенева и в силу того, что свойство известной загадочности, которое писатель придавал крестьянам в своих рассказах и повестях, выражено в нем наиболее явственно. Он глухонемой, и этот его физический недостаток имеет символическое значение. Внутренний мир этого героя закрыт для окружающих, и его поступки кажутся таинственными. Он все делает как бы "вдруг". Логика его побуждений остается тайной и может лишь угадываться. Неожиданно для окружающих он проникается любовью к забитой, ничем не примечательной девушке, затем к собаке и, принужденный отказаться от обеих этих привязанностей, делает это каждый раз резко, решительно и жестоко. Так же внезапно и решительно его полная и кроткая покорность барыне сменяется "бунтом", отказом от повиновения, уходом.

Выше мы отмечали, что в "Записках охотника" Тургенев выразил представление о пароде как "психее" жизни нации. Однако крестьяне в его рассказах никогда не выходят за пределы узкой сферы личного бытия. Ум Хоря, его способность к критике, его революционный рационализм приводят лишь к тому, что старику удается создать себе относительное благополучие, весьма шаткое, так как оно основано на том, что "барин", сознавая, что не в его выгоде разорять крестьянина, не теснит Хоря, дает ему подняться. Даже откупиться на волю Хорь не желает, понимая, что при крепостнических порядках и при современной администрации, откупившись, он остается бесправным и, не приобретая подлинной независимости, лишается защиты барина, который из собственной выгоды способен вступиться за него перед чиновниками.

Таким образом, "Записки охотника"-книга о народе и его огромных возможностях - являются вместе с тем повествованием о несбывшихся надеждах, загубленных силах. В этом отношении Тургенев, по собственному признанию, в повести "Постоялый двор" "сделал шаг вперед" после "Записок охотника" и "Муму" (Письма, II, 97).

И в "Муму", и в "Постоялом дворе" друг другу противопоставлены два мира - мир крестьянский и "общество" помещиков. В обеих повестях герой-крестьянин отвечает на произвол помещицы уходом. Однако разница, и существенная, между двумя этими произведениями состоит в том, что уход Акима связывается с определенными нравственными воззрениями, принимающими религиозную форму. Наличие у героя своего рода "теоретического", принципиального ответа на зло жизни и ее "неразрешимые" вопросы - важнейшая черта, которая предвещает новые трактовки народной темы в 60-е годы.

Другую сторону этих новых трактовок предвосхищает роман Д. В. Григоровича "Рыбаки". Григорович, писавший этот роман после появления большинства рассказов "Записок охотника", сделал попытку создать в лице Глеба Савиныча эпически крупный образ народного героя. Положительным вкладом Григоровича в русскую литературу А. И. Герцен считал то, что его роман лишен идиллического налета, что он реалистически рисует суровую жизнь народа и создает вместе с тем идеальное воплощение сильного народного характера, сложившегося в условиях общинного владения на землю, представителя "циклопической расы крестьян-рыбаков" (XIII, 180).

Герцен придавал особое значение тому, что "роман "Рыбаки" подводит нас к началу неизбежной борьбы (борьбы эволюционной) между "крестьянским" и "городским" элементом, между крестьянином-хлебопашцем и крестьянином- фабричным рабочим" (XIII, 178).

Григорович один из первых заметил в 40-х годах и отразил в своих повестях проникновение буржуазных отношений в крепостное село, начало пролетаризации деревни, ее расслоения. Правда, и Тургенев закончил рассказ "Бурмистр" авторитетными, как всегда для него, суждениями крестьян о том, что деревни помещика Пе-ночкина только по форме принадлежат барину, по сути же дела являются безраздельной вотчиной бурмистра Соф-рона - местного кулака. В "Постоялом дворе" Тургенев также противопоставил барыне сразу два народных характера - доброго хозяина Акима, разжившегося смекалкой, обходительностью и терпением, и циничного, хищного Наума, который живет как волк. Тургенев убедительно показывает, что крепостное право не помеха для таких дельцов, как Наум, но всегда обращается против трудового крестьянина и обрушивает всю силу своего карательного механизма на честного человека, уважаемого народной средой. Таким образом, Тургенев как бы "расколол" народный мир, представив разные этико-психологические типы, принадлежащие к среде крестьянства.

В "Рыбаках" Григоровича народный мир как единая нравственная патриархальная среда слит и воплощен в образе Глеба Савиныча. В "Постоялом дворе" Тургенева опошление людей из народной среды во многом определялось влиянием крепостного права, Григорович совершенно отвлекается от существования крепостного права. Он изображает быт свободных от крепостной зависимости рыбаков и ставит перед собой задачу в эпическом полотне народного романа показать те процессы, которые происходят в народной среде как таковой. Он рисует драматизм обычного течения повседневной жизни народа - труда, борьбы с природой. Проблеме борьбы за существование, ставшей важнейшей в литературе "народного реализма" в 60-е годы, Григорович уделяет большое внимание. С крестьянским трудом, с традиционными его особенностями писатель связывает патриархальные формы быта и семейственности.

Ему представляется, что, подобно тому как вечна и неизменна эпопея борьбы крестьянина с природой и общения с ней, как вечен и непреходяще ценен трудовой опыт, накопленный поколениями крестьян, так незыблемы формы семейного быта народа и созданные им суровые отношения, без сохранения которых невозможно продолжение извечных "отношений" человека с природой. История семьи и судьбы патриархальных форм жизни народа - вот что кладет в основу построения своего романа Д. В. Григорович, вот что кажется ему проблематикой, достойной составить основу романа из народной жизни. В качестве силы, расшатывающей патриархально-семейные отношения, в романе выступает "непокорство" молодого поколения, которому не понятен высший нравственный и практический смысл авторитета старших, а также разлагающее влияние города, фабрики. Писатель как бы забывает о том, что сам он наблюдал еще в 40-е годы и показал в повестях этого времени процесс проникновения кулака - торговца и скупщика - в деревню. Теперь главным источником влияния стяжательства и аморализма на крестьянство он считает фабрику, активизирующую злую волю "беспокойных" натур. Григорович находит в народной среде два взаимно полярных типа: кроткий и хищный. Оба эти характера органически присущи ей, хотя кроткий характер, несущий начала семейственности, созидания, труда и преданности земле, - коренной и основной народный тип. Если Глеб Савиныч воплощает единство патриархального быта, исторически сложившиеся общие черты крестьянина, то многие герои романа выражают антагонизм сил созидания и разрушения внутри патриархального мира; их характеристика дается посредством взаимного сопоставления и противопоставления, и на их столкновениях основывается сюжет романа. Выявление в народной среде двух антагонистических типов составило основу повествования в романе Григоровича "Рыбаки". Такой метод изображения народных характеров Григорович применил здесь впервые; впоследствии он получил широкое распространение как в произведениях, рисующих народную жизнь, так и в теоретических и критических статьях. Большое значение для становления и формирования литературы, изображающей народ, имела и попытка Григоровича рассмотреть историю крестьянской семьи во времени, увидеть конфликты, присущие народной среде в ее самобытном, свободном от воздействия крепостничества развитии.

Вместе с тем восприятие Григоровичем крестьянской жизни как жизни патриархальной и выдвижение им патриархального крестьянина в качестве главного персонажа литературы, рисующей народ, повлияло на отношение критики к народному роману. Основываясь главным образом на опыте Тургенева и Григоровича, П. В. Анненков в статье "По поводу романов и рассказов из простонародного быта" (1854) утверждал, что романы и повести из народного быта - жанр, которому не суждено развиваться и прогрессировать. Он считал, что Тургенев и Григорович в основном исчерпали возможности этого жанра, так как патриархальный крестьянин - цельный, не поддающийся психологическому анализу, - не может дать материал, достаточный для развертывания того широкого и многопланового повествования, которое соответствует современному этапу развития крупного жанра в литературе.

Таким образом, Анненков соглашался с Григоровичем в том, что героем современной литературы, изображающей народ, должен стать прежде всего патриархальный крестьянин, и не разделял представления Тургенева о тайне, которая кроется за внешней цельностью и непроницаемостью личности крестьянина. П. В. Анненкова не удовлетворяли некоторые стороны подхода Тургенева к изображению народа в "Записках охотника". В середине 50-х годов, вместе с оживлением общественной жизни, оживился и вновь приобрел огромное литературное значение очерк, казалось бы бесповоротно вытесненный из литературы повестью. Он вновь стал орудием изучения общества и одной из литературных форм изображения народа. П. В. Анненков не только обратил внимание на новый расцвет очерка, но придал ему особое значение, противопоставив, с положительным знаком, очерковую манеру изображения народа "лирической" манере Григоровича и Тургенева.

Он сразу отметил возникновение и укрепление новой "очерковой школы", называя ее "школой Даля" и относя к ней П. И. Мельникова-Печерского. В письме Тургеневу в январе 1853 г. он давал понять, что особенности творчества писателей-"документалистов" - знание народного быта во всех его подробностях, этнографическая точность описаний и эмоциональная сдержанность автора - более соответствуют сюжетам из современной жизни крестьянства, чем лирический стиль Тургенева.9

8 данном письме к Тургеневу П. В. Анненков предвосхитил некоторые мысли статьи Чернышевского "Не начало ли перемены?", написанной в целом с совершенно других позиций. Действительно, если лирико-поэтический стиль изображения народа - стиль Тургенева и Григоровича - не утратил своего значения в 60-е годы, то потребность в ином подходе к народной жизни и ее конфликтам вскоре породила мощное литературное движение, наложившее отпечаток на все развитие русского искусства последующего периода. Признаком начала формирования нового этапа реалистической литературы Чернышевский счел появление сборника произведений Н. Успенского, в котором превалировала очерковая манера изображения действительности.

Очерк стал не только центральным явлением художественной прозы 60-70-х годов, но во многом противопоставил себя психологической и философской повести и роману. Самым фактом своего огромного успеха у читателя и своего влияния на литературу он как бы ставил под сомнение безусловность первостепенного литературного значения психологической и философской повести, а также сюжетной повести из жизни дворянской интеллигенции. Проблема очерка и очерковой, основанной на материале реальной действительности повести из народного быта стояла как одна из главных перед современниками, осмыслявшими закономерности развития литературного процесса во второй половине XIX в.

Для Льва Толстого - одного из наиболее активных создателей психологических и философских повестей и романов - осмысление значения народного начала в жизни общества и художественное воплощение народной темы были основой мировосприятия и творчества. Однако как теоретик, размышляющий о законах современного искусства и критикующий его образцы, он не избежал противопоставления двух потоков литературы п двух подходов к изображению жизпи, которые сли-

9 См.: Б. Ф. Егоров. П. В. Апненков - литератор и критик 1840-х-1850-х гг. Уч. зап. Тарт. гос. ун-та. Вып. 209. Труды по русской и славянской филологии, XI, 1968, стр. 72-73.

вались в его писательской практике. Полемизируя с высказыванием Гончарова, слышанным им несомненно в 50- 60-х годах и в своей теоретической части дословно повторяющим положения статьи П. В. Анненкова "По поводу романов и рассказов из простонародного быта", Толстой писал: "Помню, как писатель Гончаров, умный, образованный, но совершенно городской человек, эстетик, говорил мне, что из народной жизни после "Записок охотника" Тургенева писать уже нечего. Все исчерпано. Жизнь рабочего народа казалась ему так проста, что после народных рассказов Тургенева описывать там было уже нечего. .. И мнение это о том, что жизнь рабочего народа бедна содержанием, а наша жизнь, праздных людей, полна интереса, разделяется очень многими людьми нашего круга" (30, 86-87). Сам Толстой в "Севастопольских рассказах" сделал своим героем и народ, и правду повествования о нем. Очерковая достоверность изображенных в "Севастопольских рассказах" фактов и характерное для жанра очерка введение в литературу новых пластов жизненного материала сочетались в этой книге Толстого с психологизмом, четкостью сюжетно-компози-ционной организации и вниманием к судьбам отдельных, взаимно противопоставленных героев. Эти последние черты произведения роднят его с повестью, и именно в силу художественных особенностей "Севастопольских рассказов" их можно считать первым подступом писателя не только к важнейшим историко-философским проблемам, но и к литературным задачам, которые он затем разрешал в романе "Война и мир".

"Севастопольские рассказы", в жанровом отношении близкие и к очерку и к повести, несли на себе отпечаток "рассказов очевидцев", отметающего лживые и неточные сообщения о севастопольской обороне и передающего свои непосредственные наблюдения. В этом цикле Толстого в пределах творчества одного писателя проявилась общая тенденция развития жанров в литературе середины XIX в.: эволюция от очерка к рассказу, от рассказа к повести (или циклу рассказов и очерков) и затем - от повестей или цикла - к роману, которая привела к расцвету жанра романа в 50-60-е годы. Следует, однако, отметить, что, приступая к своей большой романной эпопее, Толстой сам не был вполне свободен от влияния точки зрения, сформулированной Анненковым.

В одной из черновых редакций текста "Войны и мира" Толстой утверждал, что "жизнь купцов, кучеров, семинаристов, каторжников и мужиков" ему кажется "однообразною, скучною", а все их поступки вытекающими "из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и материальных страстей" (75, 239). Толстой бросал в этом рассуждении вызов всем демократическим тенденциям литературы 60-х годов. Достаточно вспомнить, что жизнь купцов была одним из основных объектов изображения в творчестве Островского, что кучером был герой повести "Муму" Тургенева, а крестьянские рассказы из "Записок охотника" и повести и романы Григоровича, рисовавшие народный быт, были в это время признаны классическими. Если Толстой утверждал: "Я никак не могу понять... что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами" (13, 239),- то Помяловский в "Очерках бурсы" как раз показывает, что думает при таких обстоятельствах ребенок, обреченный быть семинаристом. Если Толстой находит жизнь каторжников "однообразною, скучною", а побуждения их исключительно низменными, то Достоевский в "Записках из Мертвого дома" показал, как содержательна не скучная, а страшная жизнь каторги и как разнообразны типы людей, оказавшихся в этом ужасном месте, как сложны их характеры и противоречивы их чувства.

Толстой как бы демонстративно становился на позиции героя романа Тургенева "Отцы и дети" Павла Петровича Кирсанова, утверждавшего принцип аристократизма в споре с демократом Базаровым: "Я аристократ потому, - пишет Толстой, - что воспитан с детства в любви и уважении к высшим сословиям и в любви к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и во всех мелочах жизни". В зачеркнутом далее тексте Толстой пояснял, в каких "мелочах жизни" проявляется аристократизм: "в любви к чистым рукам, к красивому платью, изящному столу и экипажу" (13, 239).

О Рафаэле, о значении искусства вообще и об аристократизме спорил Кирсанов в романе "Отцы и дети" с Базаровым. Базаров, в свою очередь, находил смешным щегольство Кирсанова, холеность его ногтей, тщательность, с которой он выбрит и пострижен, его крахмальные воротнички и изящную одежду. Приверженность к изяществу в быту как черту, присущую Кирсанову, Тургенев противопоставил внешнему "цинизму", неряшеству Базарова, аскетически безразличному к внешней "форме" быта.

Коснулся Толстой в этом - не включенном затем в окончательный текст романа - отступлении и главной темы демократической, разночинной литературы: темы борьбы за существование. Он выразил презрение к материальным интересам, поработившим людей низших сословий, и сознательно задевал демократическую интеллигенцию замечанием: "Я аристократ потому, что был так счастлив, что ни я, ни отец, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег и для положения в свете и т. п. испытаний, которым подвергаются люди в нужде" (13, 239).

Толстой задевал здесь предмет особой гордости разночинцев - присущее им сознание того, что труд, профессиональное умение делает их нужными и независимыми людьми, что они сами творцы своего счастья. Толстой видит их профессионализм в другом свете, для него он неотделим от рабской зависимости и компромиссов. Он не скрывает, что его рассуждения носят остро полемический характер, что он выступает против мнения большинства публики. Таким образом, это обычная для Толстого манера мыслить контроверзами, ниспровержение "аксиом". Осмысляя аристократические декларации Толстого, следует учитывать, что в середине XIX в., в обстановке бурного развития капитализма и непонимания большей частью населения страны того, какой быт "укладывается" на место привычных форм жизни, ориентация на "аристократический принцип" не всегда означала реакционные, а тем более ретроградные тенденции. В романе Тургенева "Отцы и дети" Кирсанов утверждал, что принцип аристократизма сыграл уже исторически положительную роль и может играть ее впредь. Базаров возражал Кирсанову ироническими репликами, смысл которых сводится к тому, что России предстоит решать проблемы своего будущего самостоятельно и на новых исторических путях. Базаров прекрасно понимал, что его оппонент - убежденный англоман,- говоря о значении аристократии, ориентировался на исторический опыт

Англии. Попытки осмыслить историю передовых европейских стран - Англии и Франции - и в свете их политического опыта определить пуги социального прогресса в России, перспективы ее развития и грозящие ей опасности делались мыслящими людьми 40-х годов. Признавая неизбежность и историческую прогрессивность роста промышленности и вместе с тем опасаясь отношений и нравов, которые несет буржуазия, В. Г. Белинский обращался к опыту Англии, где "среднее сословие контраба-лансируется аристократией)". "Кончится в^емя аристократии в Англии, народ будет контрабалансировать среднему классу; а не то Англия представит собою, может быть, еще более отвратительное зрелище, нежели какое представляет теперь Франция", - писал он в декабре 1847 г. (XII, 451).

Лев Толстой гораздо более настороженно и непримиримо следил за признаками капиталистического развития России, чем Белинский, и симптомы роста буржуазных отношений в русском обществе начала 60-х годов были более зримы и очевидны, чем в конце 40-х. Нередко Толстой усматривал буржуазные элементы в демократической мысли и прозревал буржуазную суть либеральных концепций. Эта сторона его подхода к современным идейным спорам и течениям зачастую толкала его на путь выдвижения "принципа аристократизма", который, если пользоваться выражением Белинского, "контрабаланси-рует" идеалам буржуазии - "среднего класса". Присущая Толстому жажда спора, критической оценки всех политических концепций современности - типичная черта мыслителя 60-х годов. Яростно борясь против "эпидемии" концепций, ставших . общим местом,10 готовый "назло всем" приветствовать Аскоченского, Толстой оставался человеком современно мыслящим, поглощенным интересами современности.

Полемика со столь сильным противником, как все общество и его общепризнанные представления, была для Толстого важным стимулом при выработке им своих оригинальных идей и концепций. В споре с торжествующим, выходящим на передние рубежи русской общественной мысли демократическим мировоззрением он выдвигает

10 П. Бирюков. Лев Николаевич Толстой. Биография. Т. 1. М., 1906, стр. 397.

"аристократизм как принцип" (по терминологии Павла Петровича Кирсанова),11 а затем в споре с идеей аристократизма, на другом конце цепи его размышлений, вызревает идея народа как главной действующей силы истории, идея, ставшая сердцевиной романа "Война и мир". Недаром "аристократические" рассущдения были очень скоро писателем изъяты из текста романа, убраны, как "леса", необходимость которых отпала после выявления основных идей повествования. Вместе с тем нельзя представлять дело так, будто демократический идеал в "Войне и мире" начисто отменяет идеальные представления, связанные с "аристократическим принципом". Если в исторической концепции Толстого и в образе Пьера Безухова выражены демократические черты его мировоззрения и симпатии, то в образе князя Андрея Болконского и всей семьи Болконских воплощен идеал аристократизма.

Такое сочетание взаимно исключающих и спорящих тенденций было своеобразным явлением даже в сложнейших, "диалектичных" романах 60-х годов. У Толстого явно превалировало демократическое решение важнейших проблем истории и этики. Однако сохранение "аристократического принципа" как некоего итога культурно-этических завоеваний большого исторического периода придавало своеобразие его демократизму.

Вместе с тем следует отметить, что Тургенев тоже ощущал двойственность, работая над романом "Отцы и дети", и эта двойственность подхода ("тайное", но сильное влечение к Базарову и лирическое сочувствие уходящей дворянской культуре) была источником амбивалентности образов романа и возможности их противоположного прочтения.

Если в "Севастопольских рассказах" Толстой разоблачал ложные представления об обороне Севастополя, порожденные официозными сообщениями и одическими

11 Насколько значителен и недооценен в критической литературе образ Павла Петровича Кирсанова, "побежденный" и заслоненный огромной фигурой Базарова, можно составить себе представление, если вспомнить, что этот воплощающий comme il faut и гвардейско-дворянский идеал герой, способный, однако, принести свое большое честолюбие и все важные для него карьерные соображения в жертву всепоглощающей страсти и вместе с потерей любимой женщины утратить всякий смысл существования, некоторыми своими чертами предвосхищает Вронского из романа Л. Толстого "Анна Каренина".

описаниями ее в литературе, то в "Войне и мире" он вступал в непримиримую борьбу с истолкованием, которое историки давали событиям 1805-1815 гг. Опираясь на обширный документальный материал, Толстой стремится восстановить события прошлого во всей их подлинности, той подлинности, которую он видел глазами художника. Не следует забывать, что события, которые он рисовал в эпопее, были не столь уже отдаленным прошлым, что возвращение декабристов из ссылки было фактом совсем близкого прошлого, что о декабристах и александровской эпохе впервые в это время заговорили и стали писать, изучая ее по воспоминаниям живых людей. Обсуждение этих событий составило неотъемлемую часть духовной жизни общества в 60-е годы.

Не только первая половина XIX в., но и XVIII в. заново переоценивался. Падение крепостного права вызвало бурный интерес к периоду его расцвета. Появились многочисленные произведения об этой эпохе. Полемика с изображением XVIII и начала XIX в. в беллетристике 60-х годов содержится также в черновых редакциях "Войны и мира". Движение декабристов, изображенное в конце романа и давшее первый толчок замыслу писателя, рассматривалось им как порождение народной войны 1812 г., как историческое явление, органически связанное с развитием духовной культуры русского общества и с идейными исканиями лучших представителей дворянства на протяжении нескольких десятилетий.

Героем, в котором Толстой воплотил лучшего, идеального носителя дворянской культуры начала XIX в., органически выросшей из просветительства XVIII в., является в романе "Война и мир" князь Андрей Болконский. Достоинство человека Толстой измеряет его отношением к народу и теми связями, которые могут возникать между ним и простыми людьми: крестьянами, солдатами. Князь Андрей, при всем своем аристократизме, любим солдатами. Они называют его "наш князь", видят в нем заступника, бесконечно доверяют ему. Скромный и храбрый человек капитан Тушин говорит о нем: "голубчик", "милая душа", - слова, которых никто бы в высшем свете не сказал о гордом и надменном Болконском. К солдатам, к Тушину, как и к Пьеру, князь Андрей обращен своими лучшими качествами: присущим ему рыцарским благородством, добротой и чуткостью. "Я знаю,

твоя дорога - это дорога чести", - говорит Болконскому Кутузов, и это же инстинктивно чувствуют подчиненные Болконскому солдаты. Князь Андрей Болконский принадлежит по своему духовному складу и мировоззрению к тем мыслителям, которые закономерно пришли к декабризму в конце первой четверти XIX в. Как известно, солдаты полков, в которых декабристы были офицерами, любили своих командиров и шли за ними.

Укажем в этой связи, что в научной литературе последних лет широко распространилось мнение, что Л. Толстой порицает аристократизм князя Андрея,12 что Болконский не может слиться с солдатской массой 13 и что даже смерть его является бессмысленным и бесполезным следствием гордости или преданности дворянскому кодексу чести. Между тем именно в эпизоде ранения Болконского Толстой непосредственно показал сознательное приобщение своего героя, офицера, командующего солдатами, к их положению. Князь Андрей со своим полком стоит в резерве, на открытой местности. Его полк подвергается ураганному обстрелу и несет огромные потери. В этих условиях Болконский и получает смертельное ранение, не "поклонившись" гранате. ""Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух..." Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят" (11, 251). Его скромный подвиг необходим для укрепления мужества солдат в том положении, в каком они находятся. Ведь если офицер ложится перед гранатой на землю, солдат надо поместить в окопы, что, кстати, и было впервые осуществлено в Севастополе во время кампании, в которой принимал участие Л. Толстой.

Характеризуя Николая Андреевича Болконского, отца князя Андрея, как типичного представителя дворянской культуры XVIII в., Л. Толстой пронизал рассказ о нем мемуарно-очерковыми элементами и полемическим пафосом. Он стремился воссоздать типичный и живой образ человека XVIII., освободив его от стереотипов повествований 60-х годов, и восстанавливал этот тип по семейным

12 Е. Н. Купреянова. "Война и мир" и "Анна Каренина" Льва Толстого. - В кн.: История русского романа. Т. 2. М.-Л., 1964, стр. 313.

13 С. Бочаров. Роман Л. Толстого "Война и мир". М., 1963, стр. 107.

- 131 -

9*

преданиям, как бы превращая их в "свидетелей" своей правды.

В черновых текстах романа, где полемика с современной литературой носит более явный и откровенный характер, Толстой дает прямую авторскую оценку Николая Андреевича Болконского и, что характерно, опирает ее на мнение крестьян (здесь он еще называет своего героя Волхонским). "Как бы мне ни не хотелось расстрои-вать читателя необыкновенным для него описанием, как бы ни не хотелось описать противоположное всем описаниям того времени, я должен предупредить, что князь Волхонский вовсе не был злодей, никого не засекал, не закладывал жен в стены, не ел за четверых, не имел сералей, не был озабочен одним пороньем людей, охотой и распутством, а напротив, всего этого терпеть не мог и был умный, образованный и... порядочный человек... Он был, одним словом, точно такой же человек, как и мы люди, с теми же пороками, страстями, добродетелями и с тою же и столь сложною, как и наша, умственной деятельностью",- заявляет он (13, 79).

Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что Толстой уверен, что его объективный, правдивый портрет аристократа XVIII в. обманет ожидание большинства читателей, привыкших к стандарту обличения. Толстой выступает, как и обычно, против господствующих мнений и ставших в глазах современников аксиомами положений.

Говоря о преданности крестьян князю, он не обольщается и. отмечает, что эта преданность носила рабский характер и основывалась на том, что князь горд, властен и чужд им, а не на его подлинных человеческих достоинствах. И здесь Толстой считает, что задевает демократов, верящих в нравственную самостоятельность народа и его внутреннюю независимость от господ. Однако дело обстояло не столь просто. Вспомним характерный обмен репликами между Кирсановым и Базаровым в одном из их споров:

"- Нет, нет! - воскликнул с внезапным порывом Павел Петрович, - я не хочу верить, что вы, господа, точно знаете русский народ, что вы представители его потребностей, его стремлений! Нет, русский народ не такой, каким вы его воображаете. Он свято чтит предания, он - патриархальный, он не может жить без веры...

- Я не стану против этого спорить, - перебил Базаров, - я даже готов согласиться, что в этом вы правы... И все-таки это ничего не доказывает... Вы порицаете мое направление, а кто вам сказал, что оно во мне случайно, что оно не вызвано тем самым народным духом, во имя которого вы так ратуете" (VIII, 243-244).

Таким образом, Базаров не отрицает распространенности патриархальных взглядов и привычек в народной среде, но он считает их иллюзиями, с которыми надо бороться и которые народ победит, опираясь на собственные же революционные потенции.

Очень похожую позицию занимал в статье "Не начало ли перемены?" Чернышевский, который придал особенное, эпохальное значение творчеству писателя, изображавшего не сильных, оригинальных людей из народной среды, а "рутинные" характеры и случаи, показывающие отсталость и темноту крестьянской массы. Помимо того, что Н. Успенский, принадлежа к демократической среде, хорошо знал ее быт и вводил в литературу свежий материал, он оказался близок Чернышевскому тем, что произведения его были проникнуты пафосом разоблачения всех форм идеализации прошлого и настоящего в современном быте народа. Н. Успенский безжалостно уничтожал иллюзию незыблемости патриархальных форм жизни, отвергал представление о значительности патриархального характера человека из народа, важное не только для таких писателей, как Григорович, но и для Герцена. Чернышевский поставил знак равенства между патриархальностью и рутиной и заявил, что борьба с рутинным, консервативным мировоззрением в среде народа - задача первостепенной важности. Подтекстом статьи Чернышевского была и полемика его со взглядом Тургенева, видевшего непознанность, тайну за многими "странными" проявлениями народной жизни. Чернышевский придавал большое значение умению Н. Успенского отобразить те черты социальных нравов, которые проявляются и в жизни крестьянства, и в быте других сословий, а также способности писателя раскрыть отношения и процессы, охватывающие все общество и влияющие на характеры людей из народа.

В числе произведений Н. Успенского, привлекших особое внимание Чернышевского, оказался рассказ "Старуха", изображавший случай из жизни крестьянской семьи, аналогичный ситуации, которая затем составила основу одного из центральных эпизодов романа самого Чернышевского "Пролог" и сюжет его же рассказа "Наталья Петровна Свирская". В "Прологе" такая семейно-общественная ситуация складывается в среде высшего чиновничества, в "Наталье Петровне Свирской" - в кругу провинциального дворянства. Сопоставляя в своей статье поведение крестьянской семьи, изображенной Н. Успенским в рассказа "Старуха", с нравами представителей более высокоих слоев общества, критик отмечает развращающее влияние ложных отношений на всю жизнь современных людей.

Чернышевский подчеркивает, что рутинные взгляды не характерны для большинства людей, тем более для всего народа: "Наше общество составляют люди очень различных образов мысли и чувств. В нем есть люди пошлого взгляда и благородного взгляда, есть консерваторы и прогрессисты, есть люди безличные и люди самостоятельные. Все эти разницы находятся и в каждом селе, и в каждой деревне" (VII, 863),-пишет он и напоминает, что по "дюжинным", "бесцветным", "безличным" представителям крестьянства нельзя судить "о том, к чему способен наш народ, чего он хочет и чего достоин" (VII, 863). Вместе с тем он ставит перед литературой и перед всеми защитниками народа вообще задачу борьбы с общественными предрассудками и пассивностью, воспитанной в народе веками рабства. Следует отметить, что ставка на пробуждение политической самодеятельности и духовной самостоятельности народа выражается в статье через критику гуманизма литературы 40-х годов - Гоголя, Тургенева, Григоровича. Критика эта во многих своих аспектах совпадает с критикой сенсимонизма в статье Чернышевского "Июльская монархия".

Критика Толстого в приведенном выше черновом тексте из "Войны и мира" не направлена против дворянских писателей, его предшественников в разработке народной темы и в изображении крепостных отношений. Сам Толстой впоследствии признавал, что Григорович и Тургенев открыли ему, "что русского мужика - нашего кормильца и - хочется сказать: нашего учителя... можно и должно писать во весь рост, не только с любовью, но с уважением и даже трепетом" (66, 409). Помимо сознания особых заслуг этих писателей в деле разработки народной темы, в которых Толстой отдавал себе отчет, по собственному признанию, уже в шестнадцатилетнем возрасте, критика, раздававшаяся в их адрес со стороны таких аторитетных судей, как Анненков и Чернышевский, не могла настроить Толстого на полемический по отношению к этим его предшественникам лад. Не спорил здесь Толстой и с молодыми бытописателями-демократами. Эти писатели еще только начали выступать в литературе, и творчество первого из них, отмеченное Чернышевским как знамение нового литературного периода, - творчество Н. Успенского - было симпатично Толстому. Резкая полемика Толстого направлена против пользовавшегося огромным успехом и авторитетом в начале 60-х годов обличительного направления, точнее против Мельникова-Печерского. Именно Салтыков-Щедрин и Мельников-Печерский как наиболее сильные представители обличительного направления казались писателям, выступившим в "Современнике" в конце 40-х и начале 50-х годов, похитителями внимания публики, придающими литературе чуждый ей интерес журнальной злободневности, утилитарного практицизма (прямые обличения злоупотребляющих чиновников) и сенсационности. Этому направлению Толстой хотел противопоставить подлинную художественную литературу, для чего даже предполагал издавать журнал.

Мельников-Печерский вошел в беллетристику как бывалый человек, опытный чиновник, знающий профессиональные тайны бюрократии, и как историк, знакомый с документами официальных архивов. Документальность, очерковая точность, подчас граничащая с публикацией документов, была его profession de foi. С этой принципиальной позиции он подошел и к изображению нравов XVIII в., претендуя на откровенный, смелый разговор с читателем и сенсационные разоблачения. Изображению быта XVIII в. Мельников-Печерский посвятил две повести: "Бабушкины россказни" и "Старые годы". С последней из них Л. Толстой и полемизировал, противопоставляя своего героя, аристократа XVIII в. -гордого феодала, но гуманного и просвещенного человека, патриота и вольнодумца,- нарисованному Печерским князю За-боровскому, самодуру-садисту, запарывавшему до смерти крестьян, имевшему сераль из крепостных женщин и замуровавшему живьем жену сына.

Крепостное крестьянство Мельников-Печерский изобразил как безгласную, забитую, лишенную инициативы среду. В качестве типичного барина-вельможи XVIII в. в его повести выступал придворный, опиравшийся не на воинские подвиги, свои собственные и своих предков, как князь Николай Андреевич Болконский (Волхонский) у Толстого - сподвижник Суворова и друг Кутузова, - а на умение "подбиться" к временщикам, пользоваться интригами для достижения своих карьеристских целей. Это не только не человек чести, но по сути дела темный проходимец, которому блеск феодального могущества и поддержка бюрократической олигархии дают возможность безнаказанно злодействовать.

Соответственно весь XVIII в. трактовался в повести "Старые годы" как век свыше дозволенного истязания народа и разбоя, век необузданных характеров помещиков и полного рабства народа. Не только отношение к крепостному праву, но и отношение к народу определяло историческую концепцию автора, оценку им целого периода русской истории.

Правдиво изображая кровавые потехи и дела барства, создавая яркие образы крепостников и их холопов, Мельников-Печерский не смог в своем произведении дать реалистический образ крепостного народа в целом, отразить подлинное отношение крестьянства к господам. Большие движения народа, которыми характеризовался XVIII в., приведшие в конечном счете к великой крестьянской войне - Пугачевскому восстанию,- не казались ему существенными. Сторонник государственной школы в исторической науке, Мельников считал, что деятельность государственного аппарата определяет собою жизнь народа, историю страны и судьбы отдельной личности. "Нестабильность" государственной власти в XVIII в., по мнению писателя, освобождала от ответственности порочные натуры, развязывала хищные инстинкты и способствовала все большему подавлению безответного и безгласного народа. В его повестях народ изображается как исторически пассивная сила, целиком зависимая от внутриполитического состояния государства, от правительственных распоряжений. Во второй половине 60-х годов,,, работая над романами "В лесах" и "На горах", писатель отошел от этой концепции, во всяком случае в это время он увидел инициативные характеры в народной среде. Религиозное движение раскола и традиционная устойчивость старообрядческого быта воспринимались им на этом этапе его творчества как проявления самобытности, духовной самостоятельности крестьянского населения больших районов России. Героем писателя стал умный независимый - хотя и упрямо консервативный - Потап Максимыч Чапурин, богатый крестьянин, купец по капиталу и деловому размаху, крестьянин по складу семейного быта, по самосознанию и привычкам.

Идея самобытности народной жизни, проникшая в творчество Мельникова-Печерского, появление в его произведениях ярких, индивидуальных характеров поволжских крестьян и сформировавшийся у него подход к жизни простых людей как к историческому бытию оказали воздействие на жанровую природу его повествования. От очерка, рассказа и повести писатель перешел к роману и затем циклу романов.

II. Народный герой и динамика исторического процесса

Выше отмечалось, что Тургенев усматривает в народной среде два характера: люди, подчиненные извечным циклам природы и крестьянского труда, и поэтические натуры, несущие в себе начала движения, тенденцию нарушения извечной неподвижной косности бытия. В "Записках охотника" обе тенденции - постоянство, близость к природе, патриархальная устойчивость и подспудное, таинственное движение, своего рода конвекция, - рисуются как характерные проявления жизни крестьянского "мира". В написанных в 50-х годах повестях "Муму" и "Постоялый двор" Тургенев как бы отказывается от этого своего наблюдения и, подобно Григоровичу, усматривает в постоянстве, неизменности жизни отдельного крестьянина условие его благополучия, а с движением в пространстве, переселением связывает представление об опасностях и бедствиях. Наиболее ярко проявилось такое отношение к передвижению в пространстве в "крестьянском" романе Григоровича "Переселенцы", где трагичность и гибельность переселения с родных земель для крестьянина раскрывается через два паралллельно развертывающихся сюжета: переселение по прихоти господ в далекие степные места крестьянина Лапши и его семьи и скитания сына Лапши, Пети, похищенного нищими. Хотя и в этом романе есть фигура слепого бродяги Фуфаева, который предпочитает скитания рабскому существованию оседлого крестьянина ("корочка сера, да волюшка своя",-говорит он), но все повествование романа сводится к тому, что отрыв от родной земли неизбежно несет гибель крестьянину. Фуфаев своим убожеством -слепотой - поставлен вне крестьянского мира и является исключением как в среде землепашцев, так и в "дурном обществе" нищих. Вообще же у Григоровича человек из народа, легко уходящий из родных мест, меняющий свое место жительства, как правило, плохой человек - разбойник, бездельник, аферист.

В "Переселенцах" в основу сюжета положен, очевидно, наблюдавшийся писателем в крестьянской среде страх перед переселением. Черты мировоззрения крестьянина, зависящие от условий его жизни, его идеальные представления, таким образом, объективизировались. "Власть земли", которую Глеб Успенский, наблюдавший уже свободных от крепостной зависимости крестьян, счел за основу всей системы идейных и нравственных представлений народа, по-своему истолковывалась Григоровичем.

В "Муму" Тургенева рассказ о насильственном отторжении Герасима от родной земли и его самовольном возвращении в деревню передает ту же любовь крестьянина к земле, к своему труду, ту же неприязнь к переменам, то же восприятие родины как замкнутого пространства. В повести "Постоялый двор" легко меняющий место жительства разносчик Наум - злой человек, хищник, противопоставляющий свой эгоизм миру и не считающийся с его мнением. Другого же героя - Акима -заставляет покинуть родные места лишь страшная жизненная катастрофа, и его уход из деревни равен уходу из жизни, отрешению от всех ее благ и прельщений.

В середине 50-х и начале 60-х годов, однако, взгляд на передвижение в пространстве изменился. В эти годы стало ясно, что оно является своеобразной формой исторического движения, отражает социальные сдвиги. В это время мысль об эпохальном значении народных движений, о том, что судьба каждого отдельно взятого простого человека имеет исторический характер, становилась все более популярной. Передвижение масс простых людей - крестьян - в пространстве, воспринятое писателями Kurt воплощение исторических сдвигов в жизни народа, составило основу распространеных сюжетов литературы 60-х годов.

Эта особенность сюжетов народных повестей и романов отражала историческое мышление людей эпохи больших социальных сдвигов. Оценивая достижения исторической и этнографической науки 60-х годов, А. Н. Пы-пин писал: "Особенною заслугой новейшей историографии было стремление раскрыть народную сторону истории,- роль народа, его сил и характера, в создании государства,- и судьбу народа в новейшем государстве... Больше чем когда-нибудь историческая пытливость обращалась к тем эпохам и явлениям истории, где высказывалась деятельная роль народа: таковы были эпохи древней истории, время вечевого устройства и народоправств, время народной колонизации, далее - время междуцарствия ... время народных волнений в конце XVII века, время раскола".14 Г. П. Данилевский рисовал в своих романах "Беглые в Новороссии", "Воля" расселение беглых крестьян на новых землях, народную колонизацию. То же историческое явление затронул и А. К. Толстой в "Князе Серебряном", причем оба писателя ставили колонизацию, историческое явление бегства крестьян на окраины России и освоение ими новых земель в связь с политическим и социальным гнетом, царящим в стране. Однако, несмотря на несомненный читательский успех и бесспорные беллетристические достоинства этих романов, не они определяли собою лицо литературы эпохи.

В "Севастопольских рассказах" Л. Толстого впервые с огромной силой художественной убедительности перемещение масс народа в пространстве, изменение привычных форм их жизни было показано как выражение исторических процессов. Толстой видит в обороне Севастополя коллективное деяние народа, подвиг, совершенный массой его участников, съехавшихся с разных концов страны и действовавших, несмотря на свои индивидуальные "личностные" отличия, как единое целое.

Особенностью изображения народа в "Севастопольских рассказах", предвосхитившей и подготовившей разра

14 А. Н. Пыпин. История русской этнографии. Т. II. СПб., 1891, стр. 171.

ботку темы массовых исторических процессов (в частности, проблемы войны) в романе "Война и мир", явилось совмещение в образах героев психологии и идеологии личной, индивидуальной с психологией и идеологией массовой, в момент коллективного исторического деяния объединяющей личности в армии и народы. Как индивидуальность, личность, человек погружен в частную жизнь с ее интересами, но историческая жизнь страны, великие движения народов в пространстве и времени складываются из отдельных воль людей и не могут совершиться без участия этих частных лиц, без их слияния в едином стремлении. Концепция Толстого предполагает некие общие, слишком многочисленные и нелегко определимые причины, которые подчиняют себе и Наполеона, и каждого капрала и которые толкают целые народы на участие в конфликтах, великих передвижениях, миграциях, взаимных истреблениях. Наполеон, мнящий себя "изобретателем" и руководителем разрушительного, безнравственного и пагубного движения одних народов против других, является таким же инстинктивным исполнителем этого массового стремления, как и любой капрал. Таким образом, умаляя по сравнению с гегельянцами роль выдающихся личностей в истории, Толстой чрезвычайно поднимает значение каждого рядового человека в исторических событиях, а вместе с сознанием этого значения повышает меру его нравственной ответственности за массовые явления и деяния. Значение, которое Толстой придавал влиянию характера рядового человека на исторические события, охватывающие целые народы, выражено в эпизодах "Войны и мира", рисующих партизанскую войну. Денисов из любви к своему полку, презрения к "штабным", в силу своей горячности и склонности к самоуправству отбивает обоз с провиантом, предназначенный для другого полка. Это резкое проявление его индивидуального характера, нарушающее воинскую дисциплину, раскрывает ему возможность ведения "войны без правил", партизанских действий против французов. Таким образом, его незаконный налет на обоз служит для него "репетицией" партизанских военных операций, сыгравших огромную роль в разгроме войск Наполеона. Свое значение в партизанской войне имеет и характер крестьянина Тихона Щербатого, прирожденного разведчика, его дерзкая смелость и сметливость, и холодная отвага, жестокость и удаль Долохова.

К художественному проникновению в сущность жизни народных масс Толстой в "Севастопольских рассказах", а затем и в "Войне и мире" подходит как бы с двух взаимно противоположных сторон: через синтетический, обобщенный показ психологии и идеологии целого сражающегося народа, делающего совместное тяжелое и кровавое дело войны, и через анализ побуждений, мыслей, желаний отдельных людей в отдельные моменты. Раздробленные, личностные, случайные движения, факты, мысли, поступки он овевает дыханием целого, общим эпическим и трагическим смыслом, высшей, не всегда понятной участникам и наблюдателям событий закономерностью. Вместе с тем он показывает индивидуальность, своеобразие внутренних, самых простых движений человеческой души, бесконечную сложность элемента сознания, простейшей мысли, непосредственной эмоции.

Слияние бесконечных отдельных устремлений в единое народное действие показано в "Севастопольских рассказах" в момент исторического катаклизма, трагической "сшибки" интересов народов. Здесь Толстой находит новую основу для народного романа. Не судьба отдельного крестьянина, отдельной семьи или даже рода, соотнесенная с извечной и неизменной патриархальной традицией жизни народа, а непосредственное, катастрофическое проявление исторических движений, увлекающее массы народа и так или иначе отзывающееся на судьбах отдельных людей, делается в его произведении сюжетом эпического повествования. Нельзя не заметить, что здесь Толстой становится на путь, намеченный в 30-х годах Пушкиным в "Капитанской дочке" и "Истории Пугачева".

В "Севастопольских рассказах" Толстой показывает связь исторической судьбы страны с необычной деятельностью народа. Именно в этой необычной, не "естественной" деятельности - убийстве и жертве, риске собственной жизнью - раскрывается сущность характеров отдельных людей и народа в целом, сложившаяся в иных, традиционных, "нормальных" условиях.

Следуя за Пушкиным, Толстой повествует о судьбах целого народа и не упускает из вида отдельного человека, причем, как и у Пушкина, именно отдельный, не выдающийся, маленький человек в "Севастопольских рассказах" оказывается в качестве исторического деятеля на переднем плане. Передавая всю сложность диалектики мыслей-чувств, которые в одно мгновение продумал и перечувствовал убитый наповал скромный и незначительный офицер Праскухин, "пустой, безвредный человек, хотя и павший на брани за веру, престол и отечество", Толстой раскрывает бесконечную содержательность элемента сознания.

Толстовский анализ душевного мира рядового, простого (не сложного) человека и изображение массовых народных движений в "Войне и мире" соответствовали "духу времени". Эти литературные открытия Толстого своеобразно выражали эпоху падения крепостного права, революционной ситуации 60-х годов. Вместе с тем интерес к психологии и идеологии человека из народа проявился уже в ранних произведениях писателя. Попытка проникнуть в душевный мир простого человека была им сделана в "Детстве" и в "Отрочестве"; несмотря на то что в этих произведениях изображался ребенок и соответственно рисовались окружающие ребенка и доступные ему явления действительности, анализ душевного мира простых людей, с которыми сталкивается юный герой, здесь поставлен в связь с наиболее серьезными философскими, этическими и общественными проблемами времени. Наивная исповедь старого гувернера-немца Карла Иваныча приобщает дворянского мальчика к историческим событиям, волновавшим в недавнем прошлом народы. Захватнические наполеоновские войны, жестокая диктатура французского императора, столкновение "маленького человека" с неумолимой машиной военно-бюрократического государства, борьба за существование, иллюзии и разочарования скромного бедняка проходят перед Николенькой Иртеньевым в рассказах Карла Иваныча. Этот бедный, малообразованный человек, в котором старшие видят не учителя, а "дядьку, немецкого мужика", оказывается одним из подлинных наставников мальчика. Он внушает Николеньке отвращение к войне, насилию, убийству. Впервые обратясь в "Детстве" к теме наполеоновских войн, Толстой включил в рассказ Карла Иваныча эпизод из личной жизни этого героя, ушедшего в солдаты вместо брата, - эпизод, предвосхищающий соответствующий рассказ о подвиге самоотвержения Платона Каратаева. Близки к некоторым моментам романа

"Война и мир" также воспоминания Карла Иваныча об ужасах французского плена и о бессилии добродушных французских солдат предотвратить жестокость в отношении к побежденным, неразлучную с военными "порядками", установленными завоевателем. Вместе с тем Карл Иваныч наделен чертами, которых Толстой не находит в своих героях из русской народной среды. Старый гувернер тщеславен, он стремится своими рассказами утвердить значительность собственной личности, наивно позирует перед юным слушателем, сентиментально муси-рует свои горести. Эти черты характера Карла Иваныча дают основание противопоставить его таким представителям народной среды, оказавшим значительное нравственное влияние на Николеньку, как няня Наталья Савишна и юродивый Гриша. Толстой говорит устами своего героя о последнем: "... странник Гриша давно окончил свое последнее странствование, но впечатление, которое он произвел на меня, и чувство, которое возбудил, никогда не умрут в моей памяти. О, великий христианин Гриша! Твоя вера была так сильна, что ты чувствовал близость бога, твоя любовь так велика, что слова сами собою лились из уст твоих - ты их не поверял рассудком... И какую высокую хвалу ты принес его величию, когда, не находя слов, в слезах повалился на землю!" (1, 35). Здесь человек из народа выступает уже как носитель этической доктрины, которая не осознана им, но определяет собою и его личность, и всю его жизнь.

С другим человеком из народа - Натальей Савиш-ной - Толстой связал чрезвычайно важную, тревожившую его в течение всей его жизни проблему бытия и небытия, смерти и бессмертия. Рождение и смерть были в сознании Толстого связаны как моменты бытия человека, соприкасающиеся с вечностью. Проблема смерти в произведениях Толстого нередко ставится в эпизодах рождения человека. Так, в "Войне и мире" наиболее зримо выступает эта соотнесенность рождения и смерти в эпизоде родов маленькой княгини и возвращения князя Андрея. "Чудесное избавление" Болконского от смерти на войне и неожиданная смерть его жены в семейном гнезде, подвиги мужчин, несущих уничтожение, и извечный героизм женщин, дающих жизнь, сопоставляются здесь самой жизненной ситуацией. В этом-то эпизоде появляется старая няня Болконских (тоже Савишна,

- ИЗ как в "Детстве"), которая в тревожную ночь рассказывает княжне Марье, как ее в походных условиях рожала мать. Няня первая слышит колокольчик, возвещающий о возвращении князя Андрея из мнимого небытия. Образ няни возникает еще раз в эпизоде смертельного ранения Андрея Болконского, в его мыслях-ощущениях на операционном столе.

Первым произведением, которое отразило эти философские раздумья Толстого, было "Детство", и здесь философская идея единства жизни и смерти нашла своеобразное, новое в литературе 50-х годов, но характерное для Толстого воплощение. Носителем и выразителем этого круга идей писателя выступает в "Детстве" крестьянка - няня Наталья Савишна. Эта простая женщина одарена способностью проникать в суть самых глубоких жизненных проблем и давать решения наиболее неразрешимых из них. Способность эта отражает коллективные, общие, созданные не одной личностью, а человечеством в целом и сохраняемые народной средой этические идеалы.

Возможность обнаружить ответы на такие сложные философские вопросы в сознании темного и зависимого человека, скромного и не привыкшего выражать свои мысли, коренилась в природе творческого метода Толстого. Толстой открыл концепционность не сознающего себя сознания. Он показал, что в самом своем элементе, в простейших формах и во внешне кратких, "разорванных" эпизодах мысль, даже пережитая как мгновенное чувство, имеет концепционную, логическую основу и может быть развернута в большой, разветвленный монолог.

Для Толстого стал возможен анализ не только сложного, сознающего себя, анализирующего себя и преднамеренно творящего концепции сознания (тип сознания Печорина, Гамлета Щигровского уезда, "человека из подполья" Достоевского), но и потока стихийного сознания, возникающего в процессе практической жизни, в непосредственной связи с ощущением и действием, - сознания, которое само себя не воспринимает как "мышление".

Благодаря этой особенности своего метода Лев Толстой сумел перешагнуть через то препятствие, которое казалось непреодолимым П. В. Анненкову, утверждавшему, что рассказы и романы из народной жизни - литературные жанры, исчерпавшие себя, так как патриархальный крестьянин "мыслит элементарно", неразвет-вленно и выражает свою мысль коротко, лаконично.

Рисуя в "Детстве", "Отрочестве" и "Юности" становление характера человека, Толстой делит этот процесс на этапы. В качестве важнейшего момецта осознания героем своего отношения к миру писатель рисует его первое столкновение со смертью. Смерть матери для героя не только безвозвратная потеря самого близкого человека, но и воплощение смерти вообще, трагическое выражение неотвратимости смены поколений. Эта страшная, неудобо-понимаемая тайна и трагедия человеческого бытия обрушивается на героя в детском возрасте и требует осмысления.

Повествование о формировании Николеньки Иртеньева начинается в повести "Детство" с того, что герой находится в комнате для мальчиков на попечении гувернера Карла Иваныча. Он еще во многом дитя, но период детства близится к концу. Мальчиков должны окончательно отделить от девочек и увезти из деревни, чтобы дать им настоящее, мужское воспитание. Однако этому изображенному в повести "Детство" моменту и вообще периоду воспитания Николеньки в комнате для мальчиков предшествовал возникающий в повествовании лишь в форме смутных воспоминаний героя период первых лет его жизни, непосредственно примыкающих к столь же страшному, как момент смерти, моменту рождения, перехода из небытия к бытию, преодоления опасного и таинственного порога, через который прошел беззаботный, казалось бы ничего еще не испытавший ребенок. Период младенчества- период первого "бессознательного сознания", и главное в этом сознании - ощущение полноты жизни. С этим первым периодом, забытым, но чрезвычайно важным для формирования личности, связаны образы матери и Натальи Савишны; няня Наталья Савишна - первая воспитательница Николеньки. Она стояла у его колыбели и осеняла те бессознательные годы его жизни, когда он, по собственному утверждению, "был счастлив" и "жил полной жизнью", те годы младенчества, память о которых навсегда утеряна, которые граничат с вечностью, откуда "пришел в мир" человек. Когда юный Иртеньев лишается матери и перед ним встает во всей своей непостижимости проблема смерти, другой "вечности" (первая - до рождения), единственный человек, с которым он вступает в простой, но глубокий диалог об этом, - Наталья Савишна. Она делится с ним своими и народными решениями этой всемирной загадки, решениями, за которыми, при их традиционной и привычно религиозной форме, стоит прежде всего любовь к другому, братское отношение к людям, несовместимые с тщеславием и эгоизмом. Сила и бескорыстность любви Натальи Савишны к "шашап", глубина и искренность ее жалости к детям-сиротам помогают Николеньке Иртеньеву принять не вмещающееся в его сознание представление о смерти матери и вынести обострившееся до предела в этот момент чувство фальши окружающей жизни, тщеславия и эгоизма всех даже в горе. Изображая затем в "Отрочестве" смерть бабушки, о которой никто, кроме ее ворчливой горничной Гаши, искренне не горюет, Толстой дает понять, что искренность, отсутствие рисовки и эгоистического тщеславия присущи не только Наталье Савишне, но и другим крестьянам.

История Натальи Савишны - жертвы барского произвола - даже в деталях совпадает с историей Игрушечки из одноименной повести Марко Вовчок. Есть страницы повествования о ней, живо напоминающие "Записки охотника" (описание смерти Натальи Савишны и рассказ Тургенева "Смерть"). Замкнутость Натальи Савишны, ее нежелание общаться ни с кем из дворни, ее привязанность к собаке, ее покорность господской воле, помешавшей ее браку с любимым человеком, - все это близко к характеристике Герасима в "Муму" Тургенева. Особенность образа Натальи Савишны состоит в том, что у этой старой крестьянки есть жизненная философия, определенный строй нравственных понятий. Главный этический принцип, которым она руководствуется, - жизнь для других, главное ее свойство - скромность и искренность, стиль ее поведения - простота. И в произведении, посвященном изображению духовного формирования дворянского молодого человека, няня Наталья Савишна рисуется как источник одпого из значительных нравственных влияний. Наталья Савишна с детства опекала мать героя. Не по собственной воле, а по господской эта крепостная женщина принесла в жертву "барышне" свое личное счастье. Однако крепостнический произвол не превратил ее в безличное, покорное существо. Сосредоточив на своей воспитаннице всю любовь, на которую была спо-

собна ее богатая натура, Наталья Савишна создала вокруг нее ту особенную атмосферу любви, ласки, гуманности и простоты, которая сформировала характер барышни, столь выделявший ее впоследствии из круга светских женщин п помещиц.

Писатели-реалисты 40-х годов не ставили перед собой цель доказать, что кротость и долготерпение являются преимущественными чертами народного характера, но, атакуя с позиций гуманизма социальные устои крепостничества, они рисовали обобщенно-идеальный образ крестьянина, отражавший реальное трагическое положение народа, и выражали мысль о нравственном подвиге масс, сохранивших высокие этические ценности и творческие силы в условиях многовекового рабства.

Однако в 60-е годы такое изображение народа не удовлетворяло. Изменилось положение крестьянства, менялись его настроения. Интерес к духовному миру крестьянина, попытки определить исторические перспективы жизни народных масс и показать их в историческом деянии были сделаны в самых разных произведениях реалистической литературы этого периода.

В общей концепции романа "Война и мир", в рассуждениях Толстого о характере народа, проявившемся во время Отечественной войны 1812 г., в таких эпизодах, как изображение воинского подвига капитана Тушина, в картинах Бородинского сражения, в частности боя на батарее Раевского, в образах Каратаева и других солдат идея нравственной, умственной и творческой независимости народа является основой повествования.

Впервые в творчестве Толстого эта тема получила всестороннее развитие в повести "Казаки".

Схема сюжета "Казаков" Толстого близка к "Цыганам" Пушкина и к повестям Лермонтова "Тамань" и "Бэла". "Усиленно сознающий" герой, свободно поступающий, как герой романтической поэмы, покидает Москву в поисках жизни, которая духовно его бы удовлетворяла. Его поездка на Кавказ "романтичнее", чем поездка Печорина, который послан "по казенной надобности". Он может поступать и поступает соответственно потребностям своего внутреннего развития, которое приводит его к разладу с обществом, усугубленному путаницей в личных отношениях со светской женщиной. Ложность жизни, с которой расстается герой, подчеркивается

- 147 -

10*

с первых страниц романа. Вместе с тем подчеркивается и некоторая "неестественность" легкости и свободы, с которой осуществляет богатый дворянин свое решение о перемене жизни, - свободы, свидетельствующей о том, что он ничем не связан и живет исключительно для себя, эгоистически наслаждаясь материальными и духовными благами.

"Все затихло в Москве ... Рабочий народ уж поднимается после долгой зимней ночи и идет на работы. А у господ еще вечер... "И чего переливают из пустого в порожнее? - думает лакей, с осунувшимся лицом, сидя в передней. - И все на мое дежурство!"" (б, 3), - так в духе своих будущих знаменитых противопоставлений, но вместе с тем и в манере, близкой к Григоровичу (повесть "Пахатник и бархатник"), начинает свое повествование Толстой. Определив своего героя социально, через взгляд на него и его друзей простого люда и через сопоставление его забот и забот тружеников города, Толстой переходит к анализу духовного состояния, мыслей и переживаний героя, данных "изнутри". Подобно Тургеневу и Достоевскому, он отмечает в качестве главной черты- характера своего героя эгоизм, подобно другим писателям 60-х годов он прежде всего раскрывает отношение своего героя к проблеме карьеры и призвания. У Толстого характеристика отношения героя к карьере органически сливается с анализом его самосознания и социально-психологических оснований его эгоизма: "Оленин был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не служивший (только числившийся в каком-то присутственном месте), промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех лет не избравший еще себе никакой карьеры и никогда ничего не делавший. Он был то, что называется "молодой человек" в московском обществе. В восемнадцать лет Оленин был... свободен... он все мог сделать, и ничего ему не нужно было, и ничто его не связывало. У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужды", {6, 7-8).

Поездка героя на Кавказ - следствие его полной свободы, карьерной неустроенности и нравственной неудовлетворенности. Толстой отмечает "гамлетические" черты своего героя - его нигилизм, скептицизм, книжность и склонность к резиньяции - и в то же время подчеркивает водораздел, пролегающий между ним и "гамлетистами" -•

"липшими людьми": "Он не только не был мрачным, скучающим и резонирующим юношей, а, напротив, увлекался постоянно" (6, 8).

Таким образом, писатель как бы раскрывает многосо-ставность типа "гамлетиста" и недостаточность отнесения личности к типу для объяснения ее. Он замечает внутренние противоречия и в самой личности героя: система его взглядов не соответствует логике его поступков. Его неспособность к настойчивой деятельности в заданном направлении - не слабость характера, не следствие чрезмерного развития сознания или приверженности к чистой теории, а выражение социальной и бытовой привычки к свободе, боязни труда и борьбы, накладывающих на человека узы. Исходя из социально-типического и вместе с тем противоречивого характера Оленина, Толстой подвергает анализу и истолкованию самое понятие эгоизма в применении к данной личности. В эгоизме Оленина проявляются и социально-типические черты, и незрелость теоретического ума, и благородные мечты о служении людям. Его эгоизм - "любовь к самому себе, горячая, полная надежд, молодая любовь ко всему, что только было хорошего в его душе" (6, 7).

В этом эгоизме отражается сознание всемогущества человека, стихийным проявлением которого бывает энергия молодой личности: "Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости... ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и, как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется... Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости... Он носил в себе это сознание, был горд им и, сам не зная этого, был счастлив им. Он любил до сих пор только себя одного и не мог не любить, потому что ждал от себя одного хорошего и не успел еще разочароваться в самом себе" (6, 8).

Автор представляет читателю Оленина, рассказывая весьма бегло об обстоятельствах жизни и весьма пространно о внутреннем мире героя, и делает это так, чтобы сразу дать понятие о его индивидуальности, предостеречь от поспешных литературно-стандартных суждений о его характере как о "типе". Толстой как бы напоминает, что одни и те же поступки, одни и те же душевные движения и даже мысли могут иметь совершенно разные этические и психологические источники и разный смысл.

Отделениость авторского оценивающего голоса от героя, строгая, всесторонняя и нелицеприятная оценка внутреннего мира Оленина, данная "извне", принципиально отличает повесть "Казаки" от "Детства", "Отрочества" и "Юности". Правда, и в трилогии Толстого присутствует как бы два лица - герой собственно и герой-рассказчик - "мемуарист"; кроме того, особенное свойство характера Николеньки Иртеньева - его "откровенность", стремление честно говорить о том, что все скрывают, создают условия для объективной оценки его характера. Но в "Казаках" автор сбрасывает все маски и выступает как эпический писатель, с одинаковой аналитической беспристрастностью и одинаковой любовью рисующий душу героя и объективную действительность, с которой сталкивается в своих странствиях герой. Внутренний монолог Оленина, отражающий высокий строй его души, сменяется авторским бытовым, почти этнографическим очерком жизни гребен-ских казаков, рассказом о семейных отношениях в этой среде, о внешности и одежде женщин-казачек.

И внутренний "закрытый" монолог героя, и авторские описания-очерки подготавливают существенную тему дальнейшего повествования - тему прекрасного, красоты в людях и в природе как источнике этических ценностей, мощном импульсе пробуждения высоких нравственных начал человеческого духа.

Как в романтических кавказских поэмах, как в "Герое нашего времени", "беглец", покинувший светское общество, на лоне величественной, дикой природы начинает новую, мужественную и воинственную жизнь среди простого патриархального народа, людей сильных и прекрасных, как природа их края. Уклад жизни казаков не похож на патриархальный быт крепостной деревни, который изображался в крестьянской повести 40-50-х годов. В очерке быта терского казачества Толстой особенно выделяет те его черты, которые отличают его от жизни крестьян северных и центральных губерний. Быт казаков складывался постепенно и естественно под влиянием природных условий, в которых они живут, и исторических обстоятельств, в частности сложных отношений войны и сближений с воинственными горцами. Толстой отмечает стихийно возникающие в их быте явления, которые противоречат устойчивым предрассудкам и отражают естественный, "природный" контрпроцесс историческому процессу. Так, поставленные в условия войны и вражды с черкесами, казаки перенимают многие их привычки, "моды", вступают в куначество-побратимство и в прямые кровные связи. Даже антропологически происходит процесс сближения, "братания" воюющих племен. Это сближение накладывает отпечаток не только па обычаи, нравы, стиль одежды, но на тип человека. Исторической "парадоксальностью" отмечен и рассказ Толстого о другой особенности быта казаков: патриархальный народ, живущий суровым и архаическим бытом, по-своему "разрешил" модный "женский" вопрос. Постоянное несение воинской службы и связанные с ним отлучки из дому мужчин, перепоручение всех сельских работ и всего ведения хозяйства женщинам (черта, близкая к быту соседних, восточных народов) - все это превращает женщин в полновластных хозяек не только в доме, но и в сельских делах вообще.

В "Казаках" Толстого и "усиленно сознающий" герой и парод составляют важные значимые предметы изображения. Герой воспринимает народ как нечто единое - "не я" и "не мой мир". Для него горы, станица, Марьяна, Лукагака и Ерошка в равной мере воплощают иную жизнь - противостоящую и ложной жизни света, из которого он бежал, и вечной, отвлеченной работе его собственного сознания. Красота гор, красота Марьяны, красота первобытных лесов, красота и удаль Лукашки и красота горцев-джигитов сливаются в единое представление, таинственное единство прекрасного "не я", с которым жаждет сродниться его тоскующая, обособленная, эгоистическая душа. Порыв к этому "диалогу" принимает форму страстной, альтруистической любви, жажды самопожертвования.

Однако "не я" Оленина не представляется автору повести единством, неразложимым и идеальным, как это было в романтических поэмах. Орудие анализа прикладывается автором и к народу. Видя его единство, он сознает и его социальную многосоставность, показывает разнообразие человеческих характеров, составляющих эту среду, и сложность каждой входящей в ее состав личности. Анализируя явления объективной действительности, Толстой в то же время подвергает критической оценке и самый инструмент своего познания, понятий, которыми оперирует.

Обычное для многих предшественников Толстого и для него самого в других его произведениях противопоставление 'эгоизма дворянина-мыслителя коллективизму, смирению и^ скромности представителя народа в "Казаках" сменяется сопоставлением двух эгоизмов. Эгоизм оказывается свойственным не только индивидуалисту дворянину, но и народному герою; более того, казаки не понимают альтруистических порывов Оленина (Лукашка) и принципиально отрицают альтруизм (Ерошка). На юношескую щедрость и стремление к братству Оленина, отдающего ему коня, Лука отвечает обидными подозрениями, сомнением в чистоте намерений Оленина. Он как будто не верит, как и Ерошка, в возможность свободных от эгоизма побуждений, однако Толстой показывает, что в глубине этого недоверия стоит социальная и историческая специфика бытия Оленина и Луки, которых непосредственно влечет друг к другу взаимная симпатия. "Что-то похожее на любовь чувствовалось между этими двумя столь различными молодыми людьми" (6, 83). Луке представляется совершенно необъяснимой и загадочной свобода Оленина, который может подарить хорошего коня, не рассчитывая взамен ни на какую выгоду. Эта-то свобода прежде всего пугает Луку. Ведь она является знаком чуждого молодому казаку уклада социального быта, при котором человек владеет массой совершенно не нужных ему, излишних предметов, а труд, потребности и достаток не находятся во взаимной связи.

В уста героя своей драмы "Живой труп" Федора Протасова Толстой впоследствии вложит слова о цыганской песне: "Это степь, это десятый век, это не свобода, а воля" (34, 22). Оленин является носителем принципа "свободы", в очень специфическом ее аспекте, Лука-"воли", в смысле, близком к тому, который вложил в это слово Толстой в реплике Протасова.

Жадность к ощущениям бытия, кипение сил и жажда приобщения ко всем проявлениям жизни сближают эгоизм Оленина и Луки, так же как стихийная жизнерадостность делает возможной "дружбу" между наивным, грубым эгоистом князем Белецким и девушками-казачками. Вместе с тем напряженная духовная жизнь Оленина, создающего своеобразную этическую систему, воздвигает преграду между ним и казаками.

Целый ряд поэм изображал ситуацию изгнания, отвержения патриархальной средой героя иных нравственных понятий - преступника ("Цыганы") или отступника ("Тазит" Пушкина, "Беглец" Лермонтова). В "Герое нашего времени" носитель сложной и противоречивой этико-психологической системы. агрессивно вторгается в мир освященных обычаем нравственно-бытовых форм, скептически игнорируя их и ничего не ставя на их место (ситуация, близкая к~ "Цыганам"). В "Казаках" мыслящий, "сложный" герой идет к простым людям с жаждой братства и любви и наталкивается сначала на стихийную, а затем и на образно, но лаконично сформулированную систему понятий. Он приходит в среду мыслящих существ, и его "философия" встречает сопротивление чужой мысли. Выразителем этой системы понятий является старый казак-удалец, пьяница и шутник Ерошка, который рассуждает о жизни и смерти, человеческих отношениях и характерах с позиций языческого пантеизма и скептицизма. Альтруистические этические решения Оленина, не верящего в бога, но создающего свою систему нравственных понятий на христианской основе, неприемлемы для Ерошки. Эгоизм, который присущ народным героям повести и своеобразным "теоретиком" которого является Ерошка, не отрывает человека от универсума, не противопоставляет его обществу. Это - эгоизм жизни, проявления и цветения общего в частном, природы в человеке. Эгоизм людей народной среды снимает трагическую антиномию конечности жизни человека и бесконечности его духа, в котором отражена бесконечность самопознающей природы. Поэтому Ерошка отвергает христианские представления о бессмертии души. В лице этого героя Толстого изображение сознания, выражающего себя в простейших, элементарных формах, получило дальнейшее развитие. Мысля и рассуждая, Ерошка опирается на опыт своей жизни, он - оригинальная, самобытная личность, но "философия" его выработана средой казачества и главные ее положения он усвоил в готовом виде.

"У нас, отец мой, в Червленой, войсковой старшина - кунак мне был... Так он говорил, что это все уставщики из своей люловы выдумывают. Сдохнешь, говорит, трава вырастает на могилке, вот и все. - Старик засмеялся. - Отчаянный был.

- .. /Гак, как умрешь, трава вырастет? - повторил Оленин.

Ерошка, видимо, не хотел ясно выразить свою мысль. Он помолчал немного. - А ты как думал?" (6, 56).

Между Олениным и Ерошкой возникает та форма общения, которой требует духовное состояние Оленина. Внутренний монолог, отражающий процесс психического созревания этико-философского решения, сменяется диалогом, в ходе которого отношение Ерошки к проблемам войны и мира, любви и аскетизма, жизни и смерти оказывает влияние на Оленина, способствует критическому пересмотру им своей системы, ее дальнейшему развитию, но старый казак не становится для Оленина "учителем жизни", как Каратаев для Безухова в "Войне и мире". После разговора с ним Оленин вступает в диалог с Лукой: "Что за вздор и путаница? - думал он (Оленин, - Л. Л.). -Человек убил другого, и счастлив, доволен, как будто сделал самое прекрасное дело. Неужели ничто не говорит ему, что тут нет причины для большой радости? Что счастье не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы жертвовать собой... - Чему же ты радуешься? - сказал Оленин Лукашке. - Как бы твоего брата убили, разве бы ты радовался? Глаза казака смеялись, глядя на Оленина. Он, казалось, понял все, что тот хотел сказать ему, но стоял выше таких соображений. - А что ж? И не без того! Разве нашего брата не бьют?" (6, 82-83).

Отношение Луки к убийству и войне отличается от мыслей Ерошки, как отличается его краткая речь от балагурства старого казака. Это разные индивидуальности, и каждый из них думает по-своему, но строй их мыслей имеет глубокое внутреннее родство, и обоим им ход мыслей Оленина чужд. Он вызывает у них любопытство. Лука, например, особенно заинтересован свободным "вмешательством" Оленина в собственную судьбу, его способностью изменить свой образ жизни, поступать "не как все". Однако обмен мыслями между Олениным и казаками не приводит к их сближению, о чем временами мечтает Оленин, к подчинению одной системы другой. Чужая среда отвергает вечного странника-"гамлетиста": "Такой ты горький, все один, все один. Нелюбимый ты какой-то!" - говорит о нем Ерошка. Не отступник, не преступник, он остается чужим, не став даже антагонистом народной среды, как Печорин.

В "Казаках" Толстого народная среда становится собирательным героем, как и в его "Севастопольских рассказах", как затем и в романах Решетникова и Мель-никова-Печерского. Однако по своей сюжетной схеме, как мы видели, "Казаки" остаются произведением достаточно традиционным. Герой, "усиленно сознающий" и эгоистичный, погружается здесь в народную среду, в среду патриархального, живущего своим постоянным, исконным бытом казачества - и, будучи отвергнут им, возвращается в "цивилизованное" общество. Мыслящий дворянин в значительной степени сохраняет за собою еще положение центра повествования, хотя в этой повести обнаруживаются уже тенденции образования двух равно значимых центров (герой и народ), которые в конечном счете приведут к тому, что в романе "Воскресение" народная среда явно "возьмет верх" и герой - дворянин - по существу утеряет свою функцию носителя главного этического смысла произведения.15

Наряду с произведениями, рисующими народ в сопоставлении с героем, данным крупным планом, как правило, героем, имеющим за собою длительную историю литературного осмысления, - в 60-е годы, сначала через очерк этнографического и социального характера, а затем и через повесть, в литературу входит и прочно "обосновывается" в ней сюжет, трактующий судьбу народных масс как таковых, судьбу народа. Следует отметить, что, перерастая в повесть и затем в роман, очерковое изображение народа теряет свою "сиюминутность", приобретает обобщенный смысл, превращается из зарисовки, этюда в полотно, пронизанное исторической мыслью.

Рисуя "судьбы народные", многие писатели 60-х годов уже не могли сосредоточиться на отдельном (пусть и характерном) случае, отдельной (пусть и трагической) судьбе. Писались, конечно, и такие, тесно связанные с литературными традициями 40-х годов повести-биографии (Славутинский, М. Вовчок), но особенностью романа 60-х годов является то, что в нем все большее место начинает занимать жизнь народной массы.

Салтыков считал главным достижением писателей 60-х годов, прежде всего Решетникова, открытие драма

15 См.: Е. Н. Купреянова. Л. Н. Толстой. "Воскресение".- В кн.: История русского романа. Т. 2. М.-Л., 1964, стр. 530-538.

тизма народной жизни, высокого значения борьбы за существование, но вместе с тем он подчеркивал, что внутренние конфликты крестьянского быта имеют общечеловеческий характер, что современный подход к народу исключает рассмотрение народной жизни как замкнутой в себе сферы.16

"Открытия", о которых писал Салтыков, стали возможны в литературе лишь в конце 50-х-начале 60-х годов, в пору разорения и пролетаризации деревни и падения вековых патриархально-феодальных отношений. Конфликты борьбы за существование резко обострились и обнажились в народной среде. Конечно, они имели место и в 40-х годах, и главным содержанием крестьянских повестей 40-х годов является изображение борьбы человека с обстоятельствами. Обстоятельства, типичные для крепостной деревни и угнетавшие крестьянина, персонифицировались в повестях той эпохи в образах помещиков, управляющих, бурмистров, кулаков-мельников и скупщиков полотна. В повестях 40-50-х годов крестьянин кротко терпит или мечется в тщетных попытках спастись от притеснений и преследований (повести "Деревня", "Антон Горемыка" Григоровича, "Муму" Тургенева). В повестях писателей этих лет присутствовал и другой аспект изображения борьбы за существование - аспект борьбы с природой, крестьянского труда. Особенностью всех этих изображений было то, что крестьянин, рисовавшийся здесь, действовал в веками складывавшихся условиях и стремился к сохранению достигнутого им неустойчивого равновесия в этих хорошо известных ему формах жизни. Его цель состояла в том, чтобы выйти из несчастья ("курьезного случая", по выражению Салтыкова), внезапно возникшего конфликта и вернуться к исходному положению, сохранить ситуацию, в которой он был до несчастья.

Герой же психологических, "интеллектуальных" повестей, носитель теоретической мысли, был выразителем отрицательного, критического начала, начала развития. Его страдания лежали не в материальной, бытовой сфере и его устремления были направлены не на сохранение status quo, а на разрушение его. Предметом желаний интеллектуального героя была не гармония, не благополуч

18 Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). Поли. собр. соч., т. VIII, стр. 351-352.

ное повторение извечного цикла жизни, а нарушение его, внесение в него дисгармонии, изменение его русла. Его трагическое положение было следствием несоответствия его натуры косному быту. "Общечеловечность" основного конфликта произведений из народного быта 60-х годов, о которой пишет Салтыков, была связана с изменением положения народа и изменением характера героя литературы этого периода в целом.

Авторы "деревенских" повестей 40-х годов рисовали своих героев в момент, когда их постигало несчастье - немилость помещика, управляющего, переселение на новые земли, пропажа лошади, насильственный брак и т. д., - и этим несчастьем завязывалось действие. В романах Григоровича драматизм народной жизни раскрывался через показ разложения патриархальных отношений в крестьянской семье. Типичный представитель демократической литературы 60-х годов Решетников в повести "Подлиповцы" иначе разрабатывает крестьянскую тему. Обычное, неизменное течение патриархальной жизни выступает в его произведении как страшная трагедия вымирания народа. Без каких-либо особых драматических обстоятельств, без несчастья, нарушающего ход "нормальной" жизни, вся деревня Подлинная, изображенная Решетниковым, - не отдельный крестьянин-горемыка или слабый и пассивный мужик, как например Лапша в "Переселенцах" Григоровича, а именно вся деревня - поголовно умирает. Подлиповцы забиты, темны, доведены до такого разорения, что их вымирание кажется неизбежным. Полная исчерпанность всех средств в борьбе за существование с враждебными социальными обстоятельствами и силами природы, отсутствие ресурсов в старых формах отношений для сохранения своей личности приводит этих крестьян к массовой пассивности, безразличию к своей судьбе. В описании положения деревни Подлинной Решетников следует традициям "жестокого" реализма народных повестей 40-х годов, но он еще суровее своих предшественников. Если кротость и долготерпение крепостного крестьянина были для гуманистов той эпохи исполнены глубокого этического смысла, то Решетников видит в них не выражение характера народа, а свидетельство обреченности старых форм социального быта. Момент, которым сюжет "деревенских" повестей предшествующей эпохи завершался, - осознание героями безнадежности своего положения и их гибель - в повести Решетникова становится переломным. Этот момент предстает здесь как грань трагического и бедственного, но все же несомненного возрождения. На краю гибели в сознании забитых и темных людей внезапно происходят сдвиги, в них - сначала незаметно, в одном человеке, потом все явственнее и в целой деревне - вспыхивает "инициатива" и энергия. С этого момента повествование о судьбе крестьян-подлиповцев обретает ясно выраженное историческое звучание, становится изображением переломной эпохи народной жизни. Меняется характер борьбы крестьянина за свое существование, меняется идеал каждого участника этой борьбы, как бы темен и забит он ни был, какими бы наивными ни были его представления об идеале. Крестьяне, только что покорно умиравшие по нетопленым избам, не убиравшие даже мертвецов в пассивном стремлении хоть как-нибудь сохранить себя, встают, выходят на нестерпимый мороз со своим жалким скарбом и умирающими детьми - не только чтобы спастись от смерти. Их внезапно охватывает утопическая мечта о "богаче-стве", о местах, где платят хорошо за работу и живут счастливо.

Название изображенной в повести Решетникова деревни "Подлинная" стало таким же нарицательным обозначением пореформенной пролетаризирующейся деревни, как "Обломовка" - патриархально-крепостной, и вся суть повествования Решетникова состоит в исчезновении этой деревни. По мере развития действия повести герои все дальше уходят от деревни, многие из них гибнут, другие вливаются в рабочую массу или "ватагу" бурлаков, ассимилируясь с нею. У Решетникова совершенно отсутствует отношение к' народному герою как воплощению вечных этических норм, представителю общественного слоя, не тронутого порчей, которую несет современное развитие.

Народ и народная жизнь в "Подлиповцах" и в романе "Где лучше?" охвачены процессом изменения, и эти изменения прогрессивны. В произведениях Решетникова очень существенное место занимает тема передвижения народных масс в пространстве, миграции. Народное половодье, затопившее огромные пространства России и оставляющее после себя преображенную землю, покрытую приисками, заводами, караванами груженых барж на реках и железными дорогами, - центральный образ творчества писателя.

Если у Достоевского бедные люди, испытав крушение, опускаются на дно общества, социально деградируют, то герои Решетникова, уходя из родного гнезда, бросая дома, лишаясь крова и семьи, теряя детей, "продаваясь" (выражение петербургских сезонных рабочих) на вольнонаемную каторгу, изнывая в бурлацкой лямке, - подымаются, растут, "умнеют", улучшают свое положение. Вчерашние крепостные, уральские рабочие (романы "Глумовы" и "Горнорабочие") освобождаются реформой от неограниченной власти мастеров, заводского начальства, от физических наказаний и особо грубых форм насилия; уходя навстречу новым бедствиям (некоторые из них гибнут), участники этого великого движения постепенно просвещаются, приобретают рабочие профессии и навыки, научаются читать, осознают свое положение и делают первые шаги к объединению и организованной борьбе за свои интересы (роман "Где лучше?").

От отдельного человека, его судьбы, его борьбы за свое счастье зависят судьбы семьи, рода. В исторической протяженности, продолженности действия, в цепи его последствий, охватывающих все более широкий круг людей, проявляется серьезность и значительность происшествий жизни рядовых бесправных, задавленных нуждой людей. Решетников показывал весь трагизм, всю глубину бедствий, которыми ознаменовался новый этап исторического развития страны. Структура повествования герой - семья - род - сословие - общество 17 у него принимает форму рассказа о том, как в борьбе за существование погибают люди, распадаются семьи и лишь в конечном счете несколько человек - осколки погибшей семьи - ощущают на себе, что инициатива отцов, их отчаянное реше

17 В произведениях Решетникова - не только в романах, но, что особенно интересно, в "этнографическом очерке" "Подлиповцы" - семья и род крестьян, ставших рабочими, осмысляются в контексте, который А. В. Чичерин считает характерным для жанра романа-эпопеи. Чичерин отмечает, что в романе-эпопее "частная жизнь связана с историей народа" и что "при изображении смены поколений семья приобретает социальный, исторический смысл" (А. В. Чичерин. Возникновение романа-эпопеи. М., 1958, стр. 18). Именно так рисует историю семьи и рода крестьян и рабочих Решетников.

ние ради поисков новой жизни и "богачества" идти на риск, страшные лишения и труды дали свои результаты. Таким образом, не семья, а род одерживает эти скромные победы в борьбе за существование.

Действие произведений Решетникова протекает в историческом времени, изменения жизни людей из народа - крестьян и рабочих - по поколениям не менее, чем "пространственные" движения, значимы для Решетникова. В повести "Подлиповцы" гибнут все главные герои, писатель посвящает им своеобразную эпитафию: "Родился человек для горе-горькой жизни, весь век тащил на себе это горе, оно и сразило его... Вся жизнь его была в том, что он старался найти себе что-то лучшее".18 Но повествование оканчивается не этим эпизодом, а сообщением о прогрессе в положении двух случайно уцелевших сыновей Пилы - Ивана и Павла: "Развитие их началось с тех пор, как отец повел их в город... Чем дальше шли ребята, тем больше работали их головы... Вот они стали спрашивать сельских жителей, большею частью рабочих; те, хотя с бранью, но растолковывали им. После этого ребята долго толковали между собой и кое-что понимали... Короче сказать, они более понимали, чем их отец, Сы-сойко и Матрена" (i, 51, 52). Павел и Иван переходят в другой класс общества, становятся рабочими, "очень развились и даже умеют читать" (1, 95). "Потерявшись", окончательно порвав связи не только с деревней, с семьей, но даже с "ватагой" бурлаков, в момент, когда гибель их - темных, безграмотных и беззащитных ребят, оставшихся без средств к существованию в чужом городе, - кажется неизбежной, они находят в себе неожиданные источники сил и способностей, а в окружающей среде возможность новых связей.

Концовкой повести является не изображение гибели главных героев начала рассказа, а разговор Ивана и Павла - представителей младшего поколения семьи, которым, возможно единственным из ее членов, суждено видеть последствия отчаянной инициативы Пилы. Разговор этот носит знаменательный характер: "Один богато живет, а другой бедно, и живут-то везде по-своему. Один сыт, а другой кору ест. А почто же не все богаты",-

18 Ф. М. Решетников. Поли. собр. соч. Т. I. Свердловск, 1936, стр. 94.- Далее ссылки на это издание даются в тексте.

рассуждает один брат. "Ну уж не говори больше. Ты говори спасибо, что и так-ту живем", - возражает другой (i, 97). Так Решетников кончает повесть, сформулировав устами простодушных героев, только привыкающих связно излагать свои мысли, идею двух форм борьбы за существование. Эти две формы - приспособление и борьба за социальную справедливость.

В романе "Где лучше?" Решетников создает монументальное полотно пореформенной жизни народа, рисует перемещение по стране массы рабочих, вчерашних крестьян, стремящихся приспособиться к новым историческим условиям жизни и обретающих в страданиях, лишениях, непосильном труде и самой гибели понимание своего положения и способность к сопротивлению. Таким образом, совершается исторический переход от приспособления к борьбе за социальную справедливость. Изображая слияние множества воль и устремлений в единое народное действие как следствие и проявление общественных сдвигов, вовлекающих огромные массы людей в историческое творчество, Решетников сближался с Л. Толстым, и это сближение пе было случайным. Ведь новая полоса жизни России, всколыхнувшая неподвижный быт народа, открыла писателям великое творческое начало, заключенное в забитых и темных массах.

При всем огромном различии проблематики и художественных принципов произведений Решетникова, с -одной стороны, и "Войны и мира" Л. Толстого, с другой, при всей разнице масштабов дарования этих писателей, в их творчестве можно усмотреть существенные, сближающие их черты. Оба они являются создателями больших романов-эпопей, в которых жизнь народа рисуется в историческом аспекте. Центральным образом в романах "Где лучше?" Решетникова и "Война и мир" Толстого является образ движения огромных масс народа в пространстве, выражающий представление о взрыве исторической активности человечества. Проблема миграции народных масс (у Толстого в глобальном охвате), интерес к истокам, первопричинам этих миграций, представление о всемирной значимости действий и жизненного поведения каждой личности, а также о значении судеб семьи и рода для жизни общества и страны, своеобразное изображение борьбы за существование как процесса решения народными массами общенациональных задач - сближают произведения этих столь различных, но столь характерных для литературы 60-х годов романистов.

Постановка общих социально-исторических проблем в очерке способствовала формированию на его основе повести и зачастую предопределяла разрастание повести до романа и эпопеи. Именно так было в творчестве Решетникова, посвятившего роман "Где лучше?" изображению процессов действительности, впервые показанных им в "этнографическом" очерке "Подлиповцы". То же можно сказать и о Мельникове-Печерском, который, нарисовав картину быта одного из районов Поволжья и своеобразный сильный характер богатого крестьянина, ставшего тысячником, - типичного представителя жителей этого района, - затем раскрыл влияние деятельности своего героя на жизнь окрестных деревень, на положение скитов и, охватив быт народа целого края со всеми изменениями этого быта на протяжении определенного исторического периода, далеко вышел сначала за пределы очерка, затем повести, а затем и романа и создал эпопею: цикл из двух романов. Герой его - своеобразный общественный, даже государственный деятель. Он в центре больших исторических событий (борьба за сохранение скитов и их конечное "зорение"). К нему является "посол из Москвы" - от московских старообрядцев, он собирает информацию о ходе государственных мероприятий и видах правительства. Разделяя взгляды своей среды, он "представляет" значительную группу населения и пытается оказать воздействие на правительственную политику в желательном для этой группы направлении. Конечно, это воздействие производится не легальными путями, которые невозможны. Главный герой "В лесах" и "На горах" Чапу-рин - человек патриархального сознания. Писатель показывает наивность, традиционность этических представлений заволжского тысячника, его неумение ориентироваться в новейших, обнаженно капиталистических отношениях; более того, Мельников-Печерский склонен идеализировать патриархально-архаические черты характера и взглядов своего героя. Вместе с тем Чапурин - герой литературы 60-х годов. В 40-х годах невозможно было бы такое изображение патриархального простого человека, осмысление его частной жизни и борьбы за свое благополучие как деятельности, имеющей историческое и социальное значение.

Характерным примером такого изображения народной среды можно считать и "Мирскую беду" (в "Современнике" при первой публикации 1859 г. называлась "Своя рубашка") Славутипского. Главная коллизия этого произведения - нравственное самоосуждение и наказание старого крестьянина, который, имея влияние на сход, не противостоял самоуправству старосты, так как боялся за собственное благополучие. Здесь к крестьянину предъявляется требование попимания своего долга перед "миром" п ответственного отношения к своей общественной позиции.

Решетников на забитых, наивных героях демонстрирует значение инициативной личности из народа, способной увлечь за собой других и повлиять на судьбу многих людей. Так, Пила единственный в своей деревне может оценить положение односельчан и поднять Подлипную на исход из родных мест. Писатель подчеркивает, что его герой - рядовой представитель своей среды; более инициативный, чем его односельчане, в начале пути, он затем, в блужданиях по новым местам, оказывается менее приспособляемым и гибким, чем его сыновья-подростки. Однако первый толчок, с которого началось движение крестьян его деревпи, влившихся в общий поток исторически значимого народного движения, был дан его индивидуальной волей. Он выступил в своем маленьком масштабе в функции исторической личности. О появлении таких инициативных личностей в критические моменты жизни общества говорил в статье "Не начало ли перемены?" Чернышевский в связи с вопросом об условиях возникновения народных движений, называя в качестве такой личности Вильгельма Телля.

Особенностью Решетникова является то, что он показывает зпачение индивидуальной инициативы "в элементе", воплощая историческую необходимость в лице забитого и темного крестьянина. В рассказе "Никола Знаменский" писатель дает мастерскую зарисовку характера сельского священника-полуязычника, воспринимающего христианство и проповедующего его в тех наивных, первобытных формах, которые были присущи пермякам и выразились в их ставших позже знаменитыми деревянных скульптурах "богов". Духовное и светское начальство обращается с Николой как с "мужиком", по он, не способный осилить священное писание, - настоящий "пастырь" односельчан.

- 163 -

11*

Защищая их интересы, он попадает в острог как "бунтовщик" и погибает в нем. Этот эпический характер мог существовать и прежде - рассказ ведется от лица доктора, передающего свои воспоминания, - но не случайно именно в новую эпоху героем очерков, рассказов и романов из народной жизни становится человек деятельной натуры, а темный, почти первобытный мужик из глухой уральской деревни предстает как носитель своеобразной и самобытной этической системы, в которой христианство смешано с язычеством.

В романах Решетникова, и прежде всего в романе "Где лучше?", раскрыто влияние отдельной личности из народа, ее индивидуального характера на окружающую среду. Так, "прелестнейшая русская женщина" (по выражению Салтыкова-Щедрина) Пелагея Мокроносова - труженица и мечтательница - рисуется как личность, оказывающая ощутимое нравственное влияние на окружающих; серьезный и независимый человек, замечательный мастер своего дела Влас Короваев и петербургский пролетарий, сознательный борец за права рабочих Петров характеризуются как люди нового времени, обнаруживающие способность к коллективизму, к выработке новых идеалов, носители инициативы, просвещающие рабочих.

Сила творческого начала рядовой личности, исторический смысл инициативы человека, преследующего "ближайшие" цели, значение отдельных и как бы разно направленных частных воль в едином общенародном деянии открывались ряду писателей 60-х годов, хотя никто из них не возвысился до обобщений Л. Толстого и не достиг его умения, по словам Чернышевского, "переселяться в душу поселянина" (IV, 682).

Особенный вклад в разработку этой проблематики внесли писатели-демократы, и более всех Решетников, романы которого уникальны по изображению в них процесса формирования рабочего класса в России как великого исторического события, переломного момента в жизни народа, всколыхнувшего его неиссякаемые творческие силы.

С другой стороны подошел к проблеме борьбы за существование Н. Г. Помяловский, который на материале быта разночинцев и чиновников раскрыл и значение отдельной личности в самозащите семьи и рода, и влияние борьбы бедствующих представителей низов общества за

свое благополучие на социальную жизнь в целом, и смену "приспособления" к неблагоприятным условиям социальным и политическим сопротивлением как неотвратимый, исторически закономерный процесс. Инициатива "возвышения" семьи нищего чиновника Чижикова исходит от его жены Мавры Матвеевны (роман "Молотов"). Благодаря уму, таланту и воле этой простой женщины, дочери сапожника, Чижиковы подымаются, приобретают положение в обществе, накапливают капитал, запимают ключевые позиции в определенной сфере жизни. Эпопея борьбы за существование Мавры Чижиковой и всей семьи под ее началом предстает в романе Помяловского как героический подвиг неусыпного дружного труда и самоотвержения. Жизнь Мавры, а также история ее младшей дочери Анны Андреевны Дороговой, рассказанные писателем, - это своеобразные жития праведниц и страстотерпиц, принесших свои недюжинные таланты, свое любвеобильное сердце в жертву идее благосостояния и благополучия семьи. В ходе этой борьбы изменяются не только общественное положение семьи и ее членов, не только их характеры, но и мировоззрение. Семья Чижиковых и ее "отростки" становятся значительным явлением жизни общества. Сбросив с себя после десятилетий самоотверженной борьбы и труда ярмо нужды и "клеймо" принадлежности к самым низшим классам общества, героиня и ее близкие становятся не просто благополучной семьей, но кланом, исповедующим воинственную идеологию защиты status quo, фанатически преданным своему "делу" - бюрократической службе, которую они не отделяют от служения своему личному благополучию. Всякую попытку поколебать установленный порядок, к которому они применились и в котором нашли свое, удовлетворяющее их место, они готовы встретить ожесточенным и организованным отпором. Они боятся изменений и, не сознавая того, являются страстными врагами развития. Таким образом, естественное стремление к самозащите перерастает в агрессивную идеологию мещанства. Историческая коллизия, проанализированная Помяловским в его повести "Молотов", была чрезвычайно значительна, и выводы писателя были необыкновенно новы. Помяловский утверждал, что идеология мещанства - принципиальная и страстная защита своих завоеваний и ради них всего существующего в обществе порядка - становится господствующим мировоззрением первого победившего поколения, выбившегося своим трудом и своей энергией из низов. Однако процесс перерастания здорового, демократического стремления к счастью в антидемократическую, охранительную идеологию обратим. Неодолимое развитие общества наносит обычно удар по мещанской косности, разлагая план победителей изнутри через молодежь, которая не "удерживает" пафоса завоевания и "охраны" своего благополучия и отстаивает право на мысль и критику как высшее благо и венец благополучия. А этот "венец" становится началом, разрушающим и устарелый идеал благополучия, и самые реальные формы его воплощения.

Уже в "Подлиповцах" Решетникова возникает представление о том, что консервативные настроения характерны для первого этапа победы в борьбе за существование, но что в недрах этого этапа созревают семена критицизма. Представители первого поколения "выбившихся в люди" подлиповцев - Иван и Павел, как выше отмечалось, тоже боятся критики действительности ("Ты говори спасибо, что и так-ту живем"), но уже в своих первых и еще очень элементарных размышлениях они ставят вопрос: "А пошто же не все богаты?". Герои Решетникова - рабочие - гораздо легче, чем чиновники и мещане Помяловского, без идеологической борьбы между поколениями и психологической ломки переходят от приспособления к первым мыслям о социальной несправедливости и попыткам сопротивляться ей (роман "Где лучше?"). В романе "Свой хлеб" грамотный рабочий, читающий политическую литературу, посвящает швею, происходящую из среды чиновничества, бывшую барышню, в суть отношений хозяев и пролетариев, говорит ей о необходимости классовой борьбы.

НАЗАД