Сувениров О. Ф "Трагедия РККА 1937-1938" / Часть II

Об истинном отношении Вышинского к праву и законности можно судить по его шифрограмме всем прокурорам в связи с совершенно секретным оперативном приказом Ежова № 00447 от 30 июля 1937 г., в которой, в частности, говорилось: "Соблюдение процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются" 339. Вот что такое Вышинский без личины. Такая позиция прокурора СССР имела тем более негативное значение, что Главная военная прокуратура тогда в штатах НКО не состояла (числилась в Прокуратуре СССР).

Несмотря на значительные трудности, все же военному ведомству удалось несколько увеличить количество сотрудников военных прокуратур. Если в 1931 г. в стране насчитывалось всего 130 военных прокуроров (вместе с помощниками прокуроров) и 145 военных следователей, то к 1 января 1935 г. их число возросло соответственно до 199 и 234. У военных прокуроров имелся солидный партийный стаж, а 20 человек вступили в партию еще в 1917 г., а то и ранее. Многие имели значительный опыт практической военно-судебной работы. Но подлинным бичом решавших человеческие судьбы военных прокуроров была совершенно неудовлетворительная общеобразовательная подготовка большинства из них. Ведь и их отбирали и назначали не столько по профессиональной подготовленности, сколько по партийности и политической преданности партийной верхушке. Вот и получилось, что через 16 лет после создания РККА 45% военных прокуроров (с помощниками) имели только низшее образование. А у военных следователей таких было даже больше половины (52 %)340.

В 1936 г. на службе в РККА состоял довольно значительный отряд военно-юридических работников (883 человека), удостоенных персональных военных званий. Из них 228 человек в званиях среднего начсостава (54 младших военюристов и 174 военюриста), 531 человек - в званиях старшего начсостава (192 военюриста 3 ранга, 139 военюристов 2 ранга и 200 военюристов 1 ранга) и 124 человека - в званиях высшего начсостава (99 бригвоенюристов, 21 диввоенюрист, 3 корвоенюриста и 1 армвоеню-рист)341.

На 1 апреля 1938 г. в военных прокуратурах РККА имелось по штату 256 военных прокуроров, их заместителей и помощников и 244 военных следователя342. В июле 1938 г. главный военный прокурор предложил в целях поднятия престижа в войсках военно-юридических работников, включать их в военно-политический состав. На соответствующей докладной записке ГВП имеется помета: "...т. Щаденко заявил - предложение т. Розовского учтено и юридические работники входят в графу политработников. 9/VIII. Кузнецов"343. Для пополнения кадров военной прокуратуры к середине февраля 1940 г. областными комитетами ВКП (б) были отобраны и рекомендованы коммунисты в счет "100"344.

К середине июля 1940 г. Главная военная прокуратура (насчитывавшая по штату 159 человек, из них 75 - оперативных сотрудников) руководила состоящими в штате НКО 180-ю военными прокуратурами Красной Армии и 96-ю военными прокуратурами войск НКВД и военизированных организаций (железнодорожные, бассейновые)345. Казалось бы, это большая сила при нормальных условиях вполне могла бы обеспечить соблюдение хотя бы элементарных норм законности. Но это не удалось.

Когда внимательно вдумываешься в историю работы военной прокуратуры в РККА, неизбежно приходишь к выводу о том, что чуть ли не с первых дней своей деятельности ей приходилось сталкиваться с нежеланием особых отделов считаться с провозглашенными советскими законами. Уже в 1924 г. старший помощник прокурора Верховного суда СССР по военной прокуратуре Н. Н. Кузьмин докладывал: "Условия, в которых осуществляется надзор за деятельностью органов ГПУ, заставляют желать многого. Часто встречающимися явлениями до сих пор остаются необоснованные аресты, расплывчатость предъявляемых обвинений, преувеличение перспективы дела346. В ноябре 1925 г. члена партии с 1903 г., дважды награжденного боевым орденом Красного Знамени Н. Н. Кузьмина из военной прокуратуры убрали.

В феврале 1926 г. вопрос о взаимоотношении особых отделов и военной прокуратуры обсуждался на специальном политсовещании в МВО. В принятой здесь резолюции опять отмечалось нарушение законов представителями ОГПУ. Кстати, на этом совещании имел место весьма многозначительный эпизод. Военный прокурор МВО С. Н. Орловский предложил организовать для работников особых отделов цикл занятий по изучению существующих законов, норм уголовного права и процесса и т. п. Но начальник особого отдела МВО непреклонно заявил: "Мои уполномоченные не нуждаются в инструктировании извне"347. Очень характерна эта горделивость своей особостью, кастовостью. Никого не подпускать извне, если это даже закон. ОГПУ (так же, как потом НКВД) и так никогда не ошибается...

Против своеволия органов ОГПУ в РККА в феврале 1928 г. выступает новый главный военный прокурор П. И. Павловский. Он обратил внимание на то, что деятельность ОГПУ регламентируется многими инструкциями и актами, которые вообще закрыты для прокурорского надзора. Павловского также убирают - не возникай...

Примерно к концу 1936 г. - эта борьба заканчивается полным поражением военных прокуроров и злорадным торжеством все более наглеющих особых отделов НКВД (им позволили наглеть!). Вот лишь несколько фактов. Военный прокурор БВО диввоенюрист Н. А. Малютин с тревогой сообщает главному военному прокурору о массовых арестах с нарушением "революционной законности" и буквально вопиет: "Мы как военные прокуроры реального ничего сделать не можем". И что же ему ответили из Москвы? "НКВД разберется, нечего особенно в это дело влезать"348. Военный прокурор МВО Ю. Берман и председатель военного трибунала МВО корвоенюрист Л. Я. Плавнек сообщают главному военному прокурору Н. С. Розовскому о фактах произвола особых отделов и просят его отреагировать. И Розовский "отреагировал" - передал эту докладную записку в особый отдел МВО. Начальник следственного отдела 00 НКВД МВО майор госбезопасности В. Столяров на записке еще не арестованных военных прокуроров высокомерно начертал: "Учесть при следствии"349. Он знал, что делал - вскоре Берман и Плавнек были арестованы.

Пожалуй, довольно адекватно отразил сложившуюся ситуацию начальник УНКВД по Новосибирской области майор госбезопасности И. А. Мальцев, который как бы по-отчески увещевал военного прокурора военюриста 1 ранга М. М. Ишова: "Вы, Ишов, напрасно пытаетесь идти против НКВД. Ведь государство - это мы и бороться с нами у вас не хватит силенок..."350. Не знаю, слышал ли Мальцев о Людовике XIV, но знаменитую формулу "короля-солнца" "Государство - это я", он экстраполировал весьма реалистично и удачно в коллективистскую "Государство - это мы, НКВД". При такой формуле прокуратуре места не остается.

Исключительно неблагоприятное воздействие на деятельность военных прокуроров оказывало и то, что занимавший с 1935 г. по 1939 г. пост главного военного прокурора Н. С. Розовский нередко устранялся от своих прямых прокурорских функций, старался всячески угодить своему шефу Вышинскому и по существу превратил Главную военную прокуратуру РККА в одно из звеньев механизма массового истребления безвинных людей. В основном за это Розовскому было присвоено высшее среди военных юристов персональное военное звание "армвоенюрист".

Разумеется, на местах находились и такие военные прокуроры, которые протестовали против беззаконий, отказывались давать санкции на арест военнослужащих без должных оснований. По некоторым данным открыто восставали против беззаконий около 80 военных прокуроров351. На таких прокуроров "нажимали" особисты и не очень щепетильные начальники, тогда они обращались за помощью в Главную военную прокуратуру. Но, как заявляли прокуроры ГВП в апреле 1939 г., "они у нас в Главной военной прокуратуре поддержки не имели и всегда, как правило, при возникновении таких споров снимался или переводился прокурор. Так работники НКВД выжили из ДВК прокурора ОКДВА т. Анкудинова, т. Цыбин переведен из БВО из-за несработанности с органами НКВД, которым отказывал в выдаче санкций на аресты"352.

Но перевод военного прокурора к другому месту службы по тем временам считался не наказанием, а лишь намеком. Наиболее "непокорных" военных прокуроров, пытавшихся бороться против беззаконных арестов, самих запросто арестовывали. Как явствует из доклада главного военного прокурора в апреле 1938 г., из 500 военно-прокурорских работников оказались арестованными 30 человек (6 % к общему штату оперативных работников*) в том числе 8 прокуроров военных округов и 12 корпусных и дивизионных прокуроров353. В числе арестованных были военные прокуроры военных округов диввоенюристы Ю. Я. Берман (Московского), Н. М. Кузнецов (Ленинградского), Н. А. Малютин (Белорусского), Е. Л. Перфильев (Киевского), Г. И. Оганджанян (Закавказского); военный прокурор ОКДВА

B. И. Малкис, прокурор пограничной и внутренней охраны войск НКВД Украинской ССР Н. Н. Гомеров, заместитель народного комиссара юстиции СССР, бывший заместитель главного военного прокурора диввоенюрист А. С. Гродко и др. Были арестованы бригвоенюристы военные прокуроры: Забайкальского военного округа (Г. Г. Суслов), Харьковского военного округа (К. И. Романовский) и его помощник (М. И. Ставицкий), военные прокуроры Краснознаменного Балтийского флота И. К. Гай и И. М. Стур-ман и Черноморского флота П. С. Войтеко, заместитель военного прокурора МВО А. П. Берзин, военный прокурор войск НКВД МВО Ю. А. Дзервит, а также помощники главного военного прокурора Иоссель и Казаринский и др.

Насколько глубоко запала ненависть особистов ко всяким попыткам контроля за законностью их действий можно судить по тому, что из всех главных военных прокуроров с 1924 г., своей смертью успел умереть только

C. Н. Орловский (да и то, возможно, потому, что он, как бывший секретарь Реввоенсовета 1-й Конной армии, был хорошо известен Ворошилову), а все остальные до единого - Н. Н. Кузьмин, П. И. Павловский, М. М. Лан-да - арестовывались (Кузьмин и Ланда расстреляны), Павловский умер, "отбывая наказание".

Не миновала чаша сия и главного военного прокурора Красной Армии армвоенюриста Н. С. Розовского. Уж как он старался угодить и Вышинскому и его хозяевам, и на места прокурорам давал указания "санкции на арест давать безотказно... не мешать производству арестов"354, а все же иногда по частным вопросам осмеливался потревожить начальство напоминанием о необходимости соблюдения хотя бы элементарной законности. Сам он принять соответствующие меры не решался, но "ставил вопросы" перед начальником Политуправления РККА. Один из красноармейцев не-

В свете этих данных, утверждение Л. М. Заики о том, что в 1937-1938 гг. были репрессированы каждые двое из трех военных прокуроров {Расправа: прокурорские судьбы. С. 94) представляется недостаточно доказанным.

обдуманно заявил своему товарищу, что он не будет принимать военную присягу. "Товарищ" оказался "бдительным" и "антисоветчик" был немедленно арестован. В данном случае военные прокуроры оказались на месте. 7 мая 1939 г. Розовский докладывает Мехлису: "Мною получено сообщение военного прокурора САВО о неправильных действиях военкома 28 отдельного батальона местных стрелковых войск старшего политрука Козловского, выразившихся в незаконном аресте и отстранении от принятия присяги красноармейца ПАНИНА И. Г."355.

Но даже такие робкие попытки Главной военной прокуратуры напомнить о необходимости, хотя бы видимости поддержания законности, надоели сотрудникам особых отделов НКВД. И 17 июня 1939 г. Берия направляет Ворошилову "имеющийся в НКВД СССР компрометирующий материал на работников Главной военной прокуратуры". Ссылаясь на показания ранее арестованных "участников антисоветского военного заговора" (бывшие заместитель и помощники главного военного прокурора А. С. Гродко, Иоссель и Казаринский, бывшие военные прокуроры военных округов: Оганджанян, Берман, Малкис, Малютин, Кузнецов), Берия утверждал, что в Главной военной прокуратуре существует еще не выкорчеванная заговорщическая организация, которую возглавляет сам главный военный прокурор Н. С. Розовский и в которую якобы входят два прокурора ГВП (Л. М. Брайнин и Д. С. Клебанов) и два помощника ГВП (Л. М. Калугин и А. X. Кузнецов). Объективных доказательств виновности Розовского никаких, одни голословные обвинения, вроде "насаждал в аппарате ГВП и на местах троцкистские и другие враждебные элементы", или показания арестованного бывшего военного прокурора Черноморского флота Войтеко, что он "слышал со стороны Розовского похабнейшие антисоветские анекдоты и загадки по адресу вождя нашей партии"356.

В посланном в этот же день Берией Мехлису сообщении о "разоблачении" Розовского было сказано, что главный военный прокурор Красной Армии "уличается показаниями арестованных как участник военно-фашистского заговора в РККА и руководитель заговорщической организации в прокуратуре"357. Вскоре он был арестован. Следствие длилось почти два года. И только за неделю до начала Отечественной войны он наконец предстал перед военной коллегией Верховного суда СССР, осудившей его по формуле "10+5" (10 лет лагерей и 5 лет поражения в политических правах). Но Розовский протянул недолго, умер в ИТЛ в 1942 г. В декабре 1956 г. военная коллегия частично изменила приговор (посмертно), поскольку никакой заговорщической организации в Главной военной прокуратуре, как и в целом в РККА, не было. Что же касается инкриминируемой ему совершенно недостаточной борьбы против беззакония в отношении военных кадров, то в этом отношении приговор не пересматривался.

Какие бы беззакония не творились в РККА, в официальных документах всячески пытались их показать, как "законные". Рано или поздно, но все палачества, как правило, освящались тогдашней военной юстицией. Следовательно, несмотря на руководящую роль Центра и руководства НКВД в организации массовых репрессий, многое в судьбе арестованных командиров, политработников, бойцов РККА непосредственно зависело от военных юристов - прокуроров, следователей, членов военных трибуналов и т. п.

Конечно, при существовавшей в стране и армии системе варварского деспотизма, "всяких прокуроров" терпели лишь постольку, поскольку они были безропотными, до холуйства, исполнителями воли вышестоящих начальников и сотрудников особых отделов НКВД.

Увы! Надо со всей определенностью признать, что подавляющее большинство военных прокуроров не выполнили своего профессионального долга. В массе своей они действовали по принципу "Чего изволите?" Главной причиной такого позорного явления был всепоглощающий страх перед безжалостной кровавой машиной уничтожения, колесиками которой они сами оказались. Но не только. Была и еще одна немаловажная причина - их совершенно неудовлетворительная профессиональная подготовка, по сути полная профнепригодность. И это не столько их вина, сколько беда. Ведь долгое время - почти два десятилетия военных юристов вообще нигде не готовили. На работу в органы военной прокуратуры нередко посылали людей в порядке партийного поручения.

Мало того, что профессиональное неумение, трусливое нежелание серьезно противостоять арестам безвинных людей, превратило многих военных прокуроров в фактических пособников злодеяний особых отделов, так среди них находились и такие, которые делали это черное дело с особым рвением. В частности, целый ряд авторов упоминают в связи с этим как патологическую личность начальника одного из отделов Главной военной прокуратуры С. Я. Ульянову. К ним же, очевидно, надо отнести и исполнявшего обязанности военного прокурора ЛВО диввоенюриста Шмулевича. По свидетельству военного прокурора 5-го стрелкового корпуса Федяинова, в этом округе "операции с НКВД проходили огульно. Лес рубят, щепки летят. Шмулевич в одну ночь давал по полторы тысячи санкций на аресты, это разве не огульно?..."358.

Впрочем, и сам Федяинов был "хорош". В докладной записке старшего инструктора ОРПО Политуправления РККА полкового комиссара А. Ма-гида от 25 апреля 1939 г. "О положении дел в Главной военной прокуратуре" о методах работы этого военного прокурора стрелкового корпуса сообщалось следующее. Когда у красноармейца Карачева оказался проколотым радиатор на автомашине, этот не по уму ретивый "правоохранитель" арестовал его, предал суду трибунала и требовал расстрела красноармейца как диверсанта. В другой раз он предал суду как диверсанта старшего лейтенанта Айларова, в подразделении которого пали две лошади. В обеих случаях военный трибунал не внял домогательствам прокурора и прекратил дела. Но на вопрос, заданный Федяинову: почему он "сделал диверсантом" честного и преданного командира, последовал самоуверенный ответ: "Все они преданы, а мы их садим"359. Казалось бы, за столь грубые нарушения законности такой прокурор должен быть сам предан суду, или по крайней мере отрешен от должности. Но, оказывается, высшему начальству такое рвение нравилось. И оно соответственно поощрялось. Так и Федяинов получил повышение по службе - из прокуроров соединения он был переведен на должность помощника прокурора Киевского военного округа360.

Заместитель военного прокурора ЛВО Ф. Д. Петровский привлек к уголовной ответственности по ст. 58 УК ("за контрреволюционную агитацию") красноармейца за то, что тот, шутя, бросил в тарелку другого красноармейца оловянную пломбу361. Прокурор БОВО бригвоенюрист Г. Г. Бурцев санкционировал арест одного комсомольца "за подготовку террористического акта над тов. Хрущевым". Эта "подготовка" выразилась в том, что сей комсомолец требовал личного свидания с Хрущевым, угрожал в случае отказа самоубийством, т. е. по существу, он готовил акт против самого себя362. Все равно - "теракт".

Вместо арестованного Розовского, исполняющим обязанности главного военного прокурора был назначен бригвоенюрист П. Ф. Гаврилов. Стремясь всемерно угодить особым отделам, он осенью 1939 г. обращается к наркому Ворошилову со следующим предложением: "В связи с обстановкой и орг-мероприятиями, проводимыми в Белорусском Особом, Ленинградском и Киевском Особом военных округах, а также в целях ускорения рассмотрения вопросов об аресте и предании суду лиц начальствующего состава, считаю целесообразным представить временно Военным советам и Военным прокурорам названных округов право решать эти вопросы на месте с последующим донесением Вам и в Главную военную прокуратуру РККА. Прошу Ваших указаний". В данном случае нарком обороны оказался большим законником, чем военный прокурор. На его отношении сохранилась резолюция: "Успеем, подождать. КВ. 16/1Х-39"363.

Общий печальный вывод состоит в том, что в кровавые 1937 и 1938 годы военные прокуроры по целому ряду причин не смогли и не сумели сколь-либо существенно ограничить беззаконные массовые аресты военнослужащих особыми отделами и тем самым вольно или невольно способствовали своеобразной легитимизации и закреплению столь выгодной правившей тогда сталинской клике формулы "НКВД никогда не ошибается...".

ТЕХНИКА И МАСШТАБ АРЕСТОВ ВОЕННЫХ

Итак, справка с "обоснованием* необходимости ареста составлена, санкция наркома обороны получена, ордер на арест подписан. Ставится последняя сцена первого акта трагедии РККА - сам процесс арестовывания. Сотрудники особых отделов НКВД понимали, что это не совсем примитивное дело. Ведь речь шла об аресте известных всей армии, да и стране людей, под военным командованием которых находились тысячи, а то и десятки и сотни тысяч вооруженных людей. Поэтому все аресты производились скрытно, в глубокой тайне. Применялись самые различные методы.

Один из весьма распространенных приемов - ночной арест на квартире - тихо приехали и тихо увезли. На своих квартирах были арестованы комкор Ж. Ф. Зонберг, корпусной комиссар К. Г. Сидоров, комдивы А. И. Бергольц, Г. С. Замилацкий, Д. К. Мурзин, комбриги П. В. Емельянов, И. Т. Карпов, Ф. Г. Мацейлик, бригадный комиссар К. И. Подсот-ский, полковники И. И. Гуданец, В. Д. Достойнов, В. А. Зун, И. С. Павлов,

X. А. Пунга и мн. др.

Но, пожалуй, наиболее излюбленным методом подготовки ареста, особенно по отношению к командирам и политработникам, занимавшим крупные посты, было предварительное перемещение по службе (как правило, с понижением). Очевидно руководствовались при этом такими соображениями: любого командира легче арестовать не в его родной дивизии (корпусе, округе), где его все и давно знают, слушаются и подчиняются, а там, где он еще никому как следует не известен - значит, заступничества не будет. И сама намеченная жертва, оторванная от давних и крепких корней боевого товарищества, сопротивляться, как правило, не сможет.

Известно, что маршал М. Н. Тухачевский 11 мая 1937 г. был освобожден от обязанности первого заместителя наркома обороны и назначен командующим войсками ПриВО. 13 мая его принял "сам" Сталин и "успокоил" - мол, дело временное. Тухачевский уехал в Куйбышев. Также были смещены и перемещены маршалы А. И. Егоров и В. К. Блюхер, командарм 1 ранга И. Э. Якир, командарм 2 ранга А. И. Седякин, армейские комиссары 2 ранга Г. И. Векличев и Б. М. Иппо, комкоры С. П. Урицкий и Б. М. Фельдман, корпусные комиссары К. Г. Сидоров и Г. Г. Ястребов, дивизионный комиссар В. К. Озол, комбриг С. П. Обысов. А там, на новом месте, все зависело от расторопности и фантазии сотрудников НКВД. Например, прибывшего в г. Куйбышев маршала Тухачевского попросили по дороге в штаб ПриВО ненадолго заехать в областной комитет ВКП (б). Через некоторое время оттуда вышел бледный командарм 2 ранга П. Е. Дыбенко (которого Тухачевский должен был заменить на посту командующего войсками округа) и рассказал своей жене, что Тухачевский арестован364. Начальник Оперативного отдела Генштаба РККА, член Военного совета при НКО СССР комбриг С. П. Обысов, внезапно был назначен командиром 20-й ордена Ленина Пролетарской дивизии Донбасса и уже там 18 июля 1937 г. арестован.

Довольно часто практиковался и способ вызова или командировки лиц комначполитсостава в штаб округа, или в Москву под разными предлогами, в том числе и "для получения нового назначения". Некоторых "брали" прямо в поезде: командарма 1 ранга Якира, командармов 2 ранга И. Н. Дубового (между Харьковом и Москвой) и И. А. Халепского (на ст. Иркутск), комкора А. Я. Сазонтова, командарма 1 ранга И. П. Уборевича арестовали в Москве при выходе из вагона. В Москве были арестованы вызванные в Центр флагман флота 2 ранга Г. П. Киреев, флагман 1 ранга И. Н. Ка-дацкий-Руднев, комдивы М. М. Бакши, А. М. Перемытов, В. С. Погребной, дивизионный комиссар Н. А. Юнг. А корпусной комиссар А. П. Прокофьев был арестован прямо в приемной наркома обороны СССР.

По свидетельству вдовы комбрига Ф. К. Доттоль, ее мужа - командира 105 сд - находившегося в районе Константиновки близ Маньчжурской границы, в конце 1937 г. вызвали в Хабаровск и предложили сдать командование дивизией365. 30 декабря 1937 г. арестовали, а 11 сентября 1938 г. - расстреляли. Судя по письменному заявлению вдовы полковника

Д. Д. Довгаль, ее муж, будучи командиром 78 артполка в г. Томске, был вызван "на военную игру" в г. Кемерово и там 10 марта 1938 г. арестован366. Начальник политотдела 25-й Чапаевской дивизии полковой комиссар А. В. Круль из Полтавы был вызван в Харьков якобы по делу и там был схвачен и арестован прямо на улице367.

Забирали и из гостиничных номеров. Так были арестованы армейский комиссар 2 ранга Г. С. Окунев, комкор Э. Д. Ленин, дивизионный комиссар Ф. С. Мезенцев, комбриги П. И. Антонов, В. В. Ауссем-Орлов, М. М. Ры-женков, И. Я. Самойлов, бригадный комиссар К. И. Озолин. Вот как обычно проходила эта процедура по описанию подвергшегося ей комбрига А. В. Горбатова: "В два часа ночи раздался стук в дверь моего номера в гостинице ЦДКА. На мой вопрос: "Кто?" ответил женский голос: "Вам телеграмма". "Очевидно от жены", - подумал я, открывая дверь. Но в номер вошло трое военных, и один из них с места в карьер, объявил мне, что я арестован. Я потребовал ордер на арест, но услышал в ответ: "Сами видите, кто мы!"... Один начал снимать ордена с моей гимнастерки, другой срезать знаки различия"368.

Также в командировке были арестованы комдивы В. В. Тарасенко и М. Н. Шалимо. А иногда в подобных случаях особисты ломали все препятствия, не считаясь даже с решениями наркома обороны. Начальник политотдела XI мехкорпуса в ЗабВО дивизионный комиссар Н. Я. Глады-шев был с выдвижением назначен начальником политуправления Киевского военного округа. Выехал с семьей в Москву, но жена вместе с четырьмя детьми собралась в Ленинград (там жила ее сестра) в ожидании родов пятого ребенка. В связи с таким незаурядным событием, нарком Ворошилов (у которого, кстати, собственных детей вообще не было) санкционировал Гладышеву выезд в Ленинград "до разрешения" жены. Но даже в такой ситуации, за пять дней до родов жены дивизионный комиссар Гладышев был арестован369 (расстрелян 2 октября 1938 г.).

Особая осторожность проявлялась при аресте военнослужащих, находившихся в заграничных командировках. Намеченные НКВД жертвы либо под тем или иным предлогом вызывались в СССР, либо особисты просто набирались терпения, пока истечет срок командировки обреченного. Заместитель начальника 2-го отдела Разведупра РККА дивизионный комиссар Л. А. Борович вернулся из Китая 7 июля 1937 г., а уже 11 июля был арестован и 25 августа расстрелян. Реабилитирован посмертно370. Также арестовали и многих "испанцев".

Нередко особисты "забирали" видных военных, там, где последние никак не ожидали этого. Бывшего второго секретаря Гамарника, а затем служившего военным комиссаром Военно-химического управления РККА дивизионного комиссара А. И. Минчука арестовали сразу после торжественного заседания в Большом театре по случаю 20-й годовщины Красной Армии371. Прославленного героя гражданской войны Г. Д. Гая "взяли" на даче Совнаркома Белорусской ССР, а маршала В. К. Блюхера на ворошиловской даче близ Сочи, где Ворошилов "любезно" предложил отдохнуть Блюхеру вместе с семьей. В разное время во время санаторного лечения были арестованы комкоры Е. И. Ковтюх и В. Н. Левичев, дивизионный комиссар Ф. Д. Баузер, комбриг А. А. Кошелев и др. Военного атташе СССР в Испании комбрига В. Е.. Горева арестовали всего через два дня после того, как на специально -устроенном торжестве в Кремле "всесоюзный староста" Калинин вручил ему за исключительные заслуги в испанской гражданской войне орден Ленина372. Известный всей стране председатель Центрального совета Осоавиахима СССР комкор Р. П. Эйдеман 22 мая 1937 г. принимал участие в работе Московской партконференции. В ходе ее работы его вызвали из президиума "на выход" и тут же увезли в НКВД373.

Для сотрудников органов НКВД, казалось, нет и быть не может никаких неопределимых преград. Если, по их мнению, кого-то "надо" арестовать, они его "заберут" хотя бы со смертного одра. Вот как описывает арест начальника Управления боевой подготовки РККА комкора К. А. Чайковского его вдова: "Арестован он был в лежачем состоянии (только что привезен был из военного госпиталя) на даче военведа в Покровском-Стрешневе, где должен был находиться на лечении после перенесенного инфаркта миокарда"374. Арестовать-то арестовали 21 мая 1937 г., но "компромата"-то, видимо, не хватало, а комкор во время следствия скончался в Читинской тюрьме. Так и хочется перефразировать написанную когда-то великим князем К. Романовым песню: "Умер бедняга в больнице тюремной...".

Могли "забрать" и прямо с больничной койки. Служил тогда в РККА бывший офицер Российской армии С. А. Меженинов. Академию Генерального штаба он окончил еще в 1914 г., на фронтах гражданской войны последовательно командовал тремя армиями. В самый разгар корчеватель-ной вакханалии 10 июня 1937 г. заместитель начальника Генерального штаба 47-летний комкор Меженинов пишет записку: "Я был честным командиром и ни в чем не повинен. Беспечность и отсутствие бдительности довели до потери нескольких бумаг"375 и пытается покончить жизнь самоубийством. И вот бывает же такое: он дважды выстрелил из пистолета в область груди и головы и все-таки остался жив.

Его поместили в Кремлевскую больницу для излечения. Сразу после покушения Меженинова на самоубийство заместитель начальника Разве-дуправления РККА комдив А. М. Никонов и ряд сотрудников Разведупра и 1-го отдела Генштаба РККА написали рапорты о том, что якобы Меже-ниновым утеряны (или похищены, или переданы Германии) важные документы. Однако, обращало на себя внимание, что никаких конкретных данных о пропавших документах в этих рапортах нет. А когда уже в 50-е годы была организована дополнительная проверка, то на запрос Главной военной прокуратуры Главное разведуправление МО СССР сообщало, что никакими данными об утере Межениновым в 1937 г. каких-либо секретных документов Генштаба оно не располагает376. А тогда, по приказу Ежова, не пожелавшего дождаться выздоровления комкора, Меженинов уже 20 июня 1937 г. был арестован прямо в Кремлевской больнице и переведен в больницу Бутырской тюрьмы. Здесь сразу же начались усиленные допросы.

Подобные варварские "операции" органы НКВД проводили и в последующем. Прямо в Главном военном госпитале в Лефортово был арестован 5 августа 1938 г. командир 45-го стрелкового корпуса комдив Г. И. Кассин. Таким же образом в июне 1941 г. "забрали" находившегося в госпитале после тяжелой операции помощника начальника Генерального штаба Красной Армии по авиации дважды Героя Советского Союза генерал-лейтенанта авиации Я. В. Смушкевича и на носилках отправили в тюрьму377.

Но при всей изощренности и разнообразии приемов особистов, большинство жертв попадало в застенки НКВД, видимо, все же непосредственно с тех должностных мест, которые они занимали к этому роковому моменту. Они честно и самоотверженно "несли службу" на огромных просторах и весях необъятного Советского Союза, в частях и подразделениях, отдельных точках, разбросанных с крайнего севера до Кушки и от западных границ до самых восточных окраин страны; во всяких Шепетовках, Сов гаванях, ближних и дальних разъездах... Правда, некоторых пытались предварительно уволить. В заявлении на имя председателя Верховного суда СССР Мария Тимофеевна Потапенко, рассказала об обстоятельствах ареста ее мужа - помощника командира 9-й кавдивизии комбрига П. Р. Потапенко: "За 2 недели до ареста был вызван в Москву в Наркомат обороны, где ему предложили подать в отставку (комбригу только-только перевалило на пятый десяток. - О. С). На вопрос почему его, старого революционера, ветерана гражданской войны увольняют из рядов РККА, которой отдал около 20 лет своей жизни, ему заявили, что происходит чистка армии, а так как был близок с В. М. Примаковым, который был его старым боевым товарищем и с которым он имел переписку всю жизнь до ареста Примакова, то он должен подать в отставку. По приезде из Москвы на другой день он был арестован* и с тех пор никаких известий о его судьбе я не имею"378.

* Комбриг Потапенко был арестован 28 сентября 1937 г. и менее чем через 2 месяца осужден к ВМН и в тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно.

Процесс оформления увольнений требовал определенного времени, а арестовать "надо было" немедленно. По этому нередко "брали" прямо на рабочих местах. Заместитель начальника политуправления СибВО бывший путиловский рабочий дивизионный комиссар Н. И. Подарин арестован в своем служебном кабинете. У себя на службе в Главном артуправлении арестован комдив Ф. И. Ольшевский, в Военной академии Генштаба РККА флагман 1 ранга Э. С. Панцержанский, в Военной академии им. Фрунзе комбриг Ж. К. Ульман и командарм 2 ранга И. И. Вацетис. По некоторым данным он был арестован в перерыве между двумя часами лекции. Когда эта короткая перемена закончилась, комиссар курса объявил: "Товарищи! Лекция продолжаться не будет. Лектор Вацетис арестован как враг народа"379. На своих рабочих местах были арестованы дивинтендант И. Г. Пропиши, полковник И. М. Гуркин. Полковник М. Е. Мальцев арестован в селе Блюхерово, а начальник химических войск Уральского военного округа полковник А. И. Должанский прямо на летних маневрах.

Авторитет особых отделов НКВД был настолько высоко поставлен партией, и комначполитсостав так был запуган, что во всех многочисленных изученных мною документах я не встретил ни единого упоминания о каких-либо попытках сопротивления аресту. Рассказывающие о некоторых таких попытках авторы (Юлиан Семенов, Еремей Парнов, Виталий Рапопорт и Юрий Геллер и др.) никакими солидными источниками утверждений своих не подкрепляют.

Перехожу, наконец, к заключительному сюжету этой главы - о масштабе политических арестов военнослужащих РККА в предвоенные годы. Проблема эта в российской, а тем более в мировой военно-исторической науке не только не разработана, но по сути даже и не ставилась. Во всех публикациях проблема ареста отождествлялась или подменялась понятием "repressio". Однако, этот латинский термин, означающий "обуздание" (книжн.), или карательную меру, наказание, - довольно расплывчат, абстрактен и не дает четкого разъяснения тому, что же именно было учинено в 1937-1938 гг. по отношению к личному составу РККА.

В самом деле, говорят: он был репрессирован. Что это означает: расстрелян, умер в тюрьме, или "отсидел" и вышел, "только" арестован, а затем освобожден? А может, просто изгнан из армии и закончил свой век подсобным рабочим, но не арестовывался? А ведь это все репрессии различного типа. Нельзя далее объединять одним маловнятным термином "репрессирован" людей с совершенно различной судьбой, - от уволенного до расстрелянного. Давно пора перейти к исследованию совершенно конкретных и четких аспектов рассматриваемой проблемы, а именно: сколько военнослужащих было арестовано по политическим мотивам? Сколько из них было освобождено до суда или оправдано по суду? Сколько из осужденных были приговорены к ВМН - расстрелу, сколько погибло в лагерях и тюрьмах, сколько выжило? и т. д. и т. п.

Увольнение комначполитсостава из РККА носило в эти годы массовый характер, эта мера обрушилась прежде всего на арестованных особыми отделами и на исключенных из ВКП (б) по политическим мотивам. По указанию Сталина они должны были быть немедленно уволены из армии (как неблагонадежные). Интересно заметить, что на исключенных из партии по уголовным делам это указание не распространялось; очевидно, они считались "социально близкими". Увольнение проводилось и по различным другим причинам. Многие авторы склонны всех уволенных в эти годы из армии относить к числу репрессированных. На мой взгляд, это совершенно неправомерно, ибо в это общее число включались и уволенные "по политико-моральным" причинам (пьяницы, морально разложившиеся, расхитители государственной собственности), а также исключенные из списков по болезни, по инвалидности и даже за смертью. Спрашивается: зачем же их-то включать в число "жертв сталинского террора"?

Но я убежден, что в это число нельзя огульно включать и всех уволенных из РККА по политическим мотивам. Дело это было, особенно по тем временам, весьма неприятное и опасное, но арестовывали все-таки далеко не каждого из них. По данным начальника Управления по начсоставу РККА Е. А. Щаденко, с I марта 1937 г. по .1 марта 1938 г. из общего количества уволенных из РККА по политическим мотивам (17 413 человек) арестовано и осуждено 5329 человек380.

К настоящему времени опубликованы самые различные данные о количестве репрессированных (без четкого указания содержания этого понятия в данном случае) и уничтоженных, погибших в застенках военнослужащих. Свою позицию по этому вопросу я надеюсь изложить в пятой главе ("Последствия"), а пока вернемся к проблеме масштаба арестов.

Прежде всего замечу, что количество арестованных было большим, нежели количество осужденных (а тем более расстрелянных) и в тоже время оно, как уже отмечалось меньше, чем общее число уволенных из армии по политическим мотивам. Исчерпывающе полной статистики арестов военнослужащих по политическим мотивам за эти годы мне в архивах (в которых довелось работать) выявить не удалось. И не потому, что я леность проявил, а потому что этих документов не дают. Попадались иногда интересные, но отдельные детали. Так, на одном из совещаний начальник УКНС РККА Щаденко жаловался, что вот уволили из армии 12 тыс. лейтенантов, а арестовали из них всего 2 тысячи381. Недоработочка получается: либо арестовывайте всех, кого увольняем, либо не требуйте, чтобы мы увольняли тех, кого арестовывать все равно не будете.

Наиболее важным для исследуемой проблемы надо признать данные, представленные тем же Щаденко в ЦК ВКП (б), из которых явствует, что в РККА (без ВВС) в 1937 г. было арестовано по политическим мотивам 4474 лица начсостава, в 1938 г. - 5032, а в 1939 г. - 73. Всего за 1937- 1939 гг. 9579 человек382.

Как уже отмечалось, эти данные не учитывают арестованных по политическим мотивам в Военно-воздушных силах РККА. Насколько мне известно, они пока не публиковались. Сообщалось лишь об общем количестве уволенных из кадров ВВС. В 1937-1939 гг. оно составило 5616 авиаторов383. Прежде всего постараемся вычислить, сколько из них было уволено по политическим мотивам. Аналогичный показатель для РККА (без ВВС) в 1937 г. составил 85 %384. Простым арифметическим действием мы получаем расчетную цифру уволенных из ВВС по политическим мотивам в 1937-1938 гг. - 4773 человека. А теперь попробуем определить примерное количество арестованных в ВВС. Для этого используем по аналогии соотношение арестованных по РККА за 1937-1938 гг. (9579 человек) к общему числу уволенных по политическим мотивам (28 685 человек). Получится 33,4%. Следовательно, вполне резонно можно предположить, что по ВВС за эти три года было арестовано примерно 1590 человек. Кроме того, здесь нет полных данных по Военно-Морскому Флоту.

Таким образом, общее количество военнослужащих РККА, арестованных по политическим мотивам в 1937-1939 гг. складывается из 9579 лиц комначполитсостава РККА (за 1937 г. вместе с ВМФ), примерно 1590 военнослужащих ВВС, а также из неизвестного нам числа арестованных органами НКВД красноармейцев, краснофлотцев и лиц младшего начсостава РККА, лиц комначполитсостава ВМФ за 1938-1939 гг. и, наконец, из командиров и политработников, уволенных из армии в 1937-1939 гг. (или ранее) по политическим мотивам и уже "на гражданке" арестованных органами НКВД.

Отсутствие этих данных тормозит научную разработку проблемы, способствует определенным неточностям в публикациях даже таких профессионалов-историков высокого класса как Роберт Конквест. В своей знаменитой книге он, например, утверждает, что "по меньшей мере 20 ООО политработников было арестовано или погибли - "по меньшей мере" - ибо здесь не приняты в расчет замены, которые уже могли быть сделаны"385. Автор в данном случае не указывает источника своих сведений, считая, очевидно, их бесспорными, так сказать, аксиоматичными - ну кто же этого не знает? Я полагаю, что теперь после публикации отчета Щаденко, подобного утверждения он уже не сделал бы. Почему? Да потому, что там официально заявлено, что за 1937-1939 годы из РККА всего было уволено

5953 человека политсостава386. Ясно, что и они-то далеко не все были арестованы. Например из уволенных в 1937 г. 2194 политработников, арестовано было 876ш. Утверждение о 20 тысячах арестованных политработников повисает в воздухе.

Арестовывали пачками военнослужащих различных (по сути - всех) категорий, но особой силы удар был обрушен прежде всего на высший комначполитсостав. В эти страшные, трагические для РККА, годы всего было арестовано 3 маршала Советского Союза, 5 командармов 1 ранга, 1 армейский комиссар 1 ранга, 10 командармов 2 ранга, 5 флагманов флота 1 и 2 ранга, 14 армейских комиссаров 2 ранга, 63 комкора и по неполным данным - 30 корпусных комиссаров, 151 комдив, 13 флагманов 1 и 2 ранга, 86 дивизионных комиссаров, 20 дивизионных интендантов, 12 диввое-нюристов, 243 комбрига, 143 бригадных комиссара, 28 бригинженеров, 19 бригинтендантов, 20 бригвоенюристов, 19 капитанов 1 ранга. Серьезно пострадало и полковое звено: по далеко неполным данным было арестовано 318 полковников, 163 полковых комиссара (только по март 1938 г.), 23 во-енинженера 1 ранга, 28 интендантов 1 ранга и т. п.

Итак, многие тысячи военнослужащих РККА, в том числе и сотни вчера еще всячески прославляемых командиров и политработников, возглавлявших не только полки, дивизии, корпуса, но и командовавших войсками военных округов, флотами, руководивших центральными управлениями Наркомата обороны, в одночасье оказались за тюремной решеткой, превратились в заурядных арестантов, до всякого суда и даже предварительного следствия обозванных врагами народа... Погребально лязгнули железные замки и засовы застенков НКВД. У каждого арестованного, кто когда-то читал Данте, наверное вспыхнули в мозгу его бессмертные строки:

Оставь надежду навсегда Всяк, сюда входящий...

Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой. Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой!

Артиста быстренько вызвали в ЧК и спросили, почему он поет песню об юнкерах. И дальше состоятся такой красноречивый диалог:

Вертинский: Мне их жалко. Ведь вы не можете мне запретить жалеть?

Чекист: Дышать запретим, если найдем нужным*.

Уже с первых лет деятельности ВЧК чуть ли не каждый человек, попадавший в ее смертельные объятья, сразу же чувствовал абсолютную свою обреченность, понимал, что с ним здесь могут сделать все, что угодно. Недаром свою повесть о действиях чекистов в начале 20-х годов в Сибири Евгений Зазубрин назвал "Щепка". Именно такой беспомощной щепкой ощущал себя каждый схваченный сотрудниками "карающего меча революции".

Полный беспредел в деятельности ВЧК в годы гражданской войны неизбежно калечил души и тех ее сотрудников, которые искренне считали себя честными революционерами. В марте 1921 г. группа коммунистов-сотрудников Туркестанской ЧК писала в ЦК РКП (б): "...Как это не печально, но мы должны сознаться, что коммунист, попадая в карательный орган, перестает быть человеком, а превращается в автомат, который приводится в действие механически. Даже механически мыслит, так как у него отнимают право не только свободно говорить, но свободно индивидуально мыслить. Он не может свободно сказать свои взгляды, излить свои нужды, так как за все грозят расстрелом". В заявлении далее говорилось, что сотрудники ЧК "постепенно, для себя незаметно, откалываются от нашей партийной семьи, образовывая свою особенную касту, которая страшно напоминает касту прежних жандармов... Являясь бронированным кулаком партии, этот же кулак бьет по голове партии"3.

Стремление ВЧК стать государством в государстве подметил даже такой весьма далекий от малейших проявлений "гнилого либерализма" деятель, как Н. В. Крыленко. Уже в первые годы после гражданской войны он говорил, что ВЧК имела тенденцию превратиться в целый наркомат, "страшный беспощадностью своей репрессии и полной непроницаемостью для чьего бы то ни было глаза всего того, что творилось в ее недрах"4.

Объективности ради надо заметить, что вскоре после окончания гражданской войны Ленин, а затем и Сталин предпринимали некоторые попытки по ограничению всевластия новоявленной тайной полиции. Например, на одном из совещаний в 1931 г. Сталин говорил: "Не надо допускать того, чтобы на заводе была специальная контора ОГПУ с вывеской, где сидят и ждут, чтобы им дела подали, а нет - так будут сочинять HX"s. Сталин в данном случае говорил со знанием дела, он прекрасно помнил, как совсем недавно было "сочинено" так называемое "Шахтинское дело". Но полным ходом шла напряженная борьба за выполнение первой пятилетки, и никак нельзя было отпугивать специалистов особыми полномочиями карательных органов. Правда, в следующем году, в своем приветствии к 15-летию бывшего ВЧК, Сталин снова заговорил открытым текстом. Пожелав успеха в сложном деле искоренения врагов диктатуры пролетариата, он завершил свое приветствие так: "Да здравствует ОГПУ, обнаженный меч рабочего класса"6"

В то же время Сталин продолжал усиленно работать над созданием своего имиджа, как руководителя, всегда смело ратующего за справедливость, беспощадного борца против всяких элементов произвола и беззакония. Б. А. Старков сообщает, что 15 сентября 1934 г. по предложению Сталина было принято решение политбюро ЦК ВКП (б) по проверке работы органов НКВД специальной комиссией в составе Л. М. Кагановича, В. В. Куйбышева, И. А. Акулова (позднее в нее был включен А. А. Жданов). Задачи этой комиссии были четко сформулированы самим Сталиным: "Освободить невинно пострадавших, если таковые окажутся. Очистить ОГПУ от носителей специфических "следственных приемов" и наказать

* Этот эпизод я привожу по кинофильму "Одиссея Александра Вертинского". В воспоминаниях А. Н. Вертинского ("Дорогой длинною". M.t 1991) он отсутствует.

последних, невзирая на лица"7. Общее руководство работой этой комиссии осуществлял С. М. Киров. К началу декабря 1934 г. на заседание политбюро ЦК ВКП (б) был внесен проект постановления, содержавший, в частности, специальный пункт "Искоренение незаконных методов следствия и наказание виновных"8. Однако убийство Кирова не только сорвало принятие этого решения, но резко повернуло всю работу органов НКВД в сторону ужесточения и все большей бесцеремонности методов.

Любой диктатор всегда кровно заинтересован в бесперебойной и четкой работе своей тайной полиции. Не был исключением и Сталин. И по моему представлению все эти проверки замышлялись прежде всего для того, чтобы убедиться в преданности личного состава НКВД и его руководства политическому бюро ЦК ВКП (б) и особенно "лично товарищу Сталину". А вообще-то есть убедительные свидетельства того, что в определении полномочий органов НКВД Сталин во многом принимал за образец опричнину Ивана Грозного. В своих исключительной ценности дневниковых записях К. И. Чуковский зафиксировал рассказ лрофессора Б. Н. Делоне о том, как Сталин, заинтересовавшись историей опричнины, разыскал книгу о ней и спросил, жив ли автор книги. Ему сказали: "Жив". "Где он?", спросил далее "вождь". Ответ был довольно обычен для того времени: "В тюрьме". Последовало "высочайшее" повеление: "Освободить его и дать ему высокий пост: дельно пишет". Заметив далее от себя, что "ГПУ - это те же опричники", Корней Иванович уверяет в полной достоверности сообщенного, поскольку профессору Делоне всю эту историю рассказал сам автор упоминавшейся книги - ленинградский историк И. И. Смирнов9.

Опричнина, по утверждению В. О. Ключевского, являлась учреждением, которое должно было ограждать безопасность царя. Как специальный полицейский отряд опричнина получила особый мундир и своеобразные знаки различия. У опричника к седлу были привязаны собачья голова и метла. Это были знаки его должности и полномочий, состоявших в том, чтобы выслеживать, вынюхивать и выметать измену и грызть государевых злодеев-крамольников. Опричник ездил весь с головы до ног в черном, на вороном коне в черной же сбруе (потому-то современники и прозвали опричнину "тьмой кромешной", говорили о ней: "Яко нощь темна")10.

Права и возможности "сталинских опричников" - сотрудников Наркомата внутренних дел СССР - на протяжении 1935 и 1936 гг. все более расширялись, а летом 1937 г. специальным решением ЦК ВКП (б) этот наркомат получил чрезвычайные полномочия сроком на один год, но фактически они сохранялись до конца жизни Сталина11. Сейчас, когда после описываемых событий прошло более 60 лет и многое даже сверхтайное тогда стало явным, должно признать проницательность высказанной Л. Д. Троцким еще в 1936 г. оценки: "Независимое не только от масс, но и почти независимое от самой бюрократии, - ГПУ является личным органом Сталина"12. Годом позднее он ядовито, но верно заметит: "Сталин ревизует Маркса и Ленина не пером теоретиков, а сапогами ГПУ"13.

Клянясь и распинаясь в своей преданности принципу коллективного руководства, Сталин нетерпимо относился и категорически пресекал малейшие попытки других членов ЦК ВКП (б) хотя бы лишь попытавшихся поинтересоваться тем, что же происходит в НКВД. Р. А. Медведев сообщил о состоявшемся в сентябре 1937 г. телефонном разговоре Сталина с членом ЦК ВКП (б) - первым секретарем Дальневосточного крайкома ВКП (б) И. М. Варейкисом. "Что он тебе ответил?" - спросила жена у Варейкиса. "Страшно даже сказать... Я вначале подумал, что у телефона не Сталин, а кто-то другой. Но это был он... Да он. Сталин крикнул: "Не вмешивайся, куда не следует. НКВД знает, что делает". Потом он сказал, что защищать Тухачевского и других может только враг Советской власти и бросил трубку"14. Через несколько дней Варейкиса срочно вызвали в Москву и там арестовали, а затем расстреляли.

Нечто подобное произошло и с всенародным любимцем, "питомцем Сталина" (как льстиво уверяли тогда газеты) В. П. Чкаловым. Есть данные, что Сталин якобы предложил ему пост наркома внутренних дел. Совершенно неискушенный в кремлевских интригах, он однажды пришел к "вождю" с решительным протестом против произвола, ничем не обоснованных арестов и репрессий. Сталин резко оборвал его: "Товарищ Чкалов, мы знаем, что делаем. А вы занимайтесь своим делом"15*. Хочется обратить внимание читателей на очень характерную эволюцию формулировок. Бели в разговоре с Варейкисом Сталин утверждал: "НКВД знает, что делает", то теперь он, решительно отбросив всякий камуфляж, заявил: "Мы знаем, что делаем" и тем самым полностью отождествил себя с НКВД.

Под неослабным руководством политбюро ЦК ВКП (б) и лично Сталина в партии, в государственном аппарате, в армии и на флоте, по всей стране широко развернулась разнообразная работа по созданию своеобразного культа НКВД. Буквально рабское послушание основной массы населения страны и большинства личного состава РККА воле любого функционера НКВД достигалось прежде всего предоставленными высшим руководством партии этому наркомату колоссальными полномочиями, правами и возможностями (как объявленными открыто, так и хранившимися в секрете). И надо сказать, что органы НКВД использовали все эти полномочия не только полностью, но и с немалым перехлестом.

В тенетах Главного управления государственной безопасности НКВД СССР находилось население всей страны. А личный состав РККА и РККФ все время был "под колпаком" Особого отдела армии и флота ГУГБ НКВД СССР. Именно сюда стекался любой "компромат" на постоянный и переменный состав армии и флота. Вот начальник этого отдела комбриг Н. Н. Федоров 8 июля 1938 г. пишет одному из своих подчиненных: "Тов. Волхонский. Что у нас есть на дивизионного комиссара Николаева, бывшего члена Военного совета Приморской группы?"16. На следующий день старший лейтенант госбезопасности Волхонский докладывает: "По учету 6-го отдела 2-го управления НКВД на 9.VII.38 г. не проходит"17.

Можно сказать, что человеку повезло. Ибо здесь тщательно регистрировалось абсолютно всё, что могло быть расценено как проявление вольнодумства. Вот лишь два примера в доказательство этого. 26 мая 1939 г. новый начальник Особого отдела старший майор госбезопасности В. М. Бочков сообщает имеющиеся в этом отделе "данные" на слушателя Военно-политической академии им. Ленина П. И. Мирошниченко: "По имеющимся агентурным данным в 1932 году (!) был замечен в антисоветском высказывании. Эти агентурные данные в последующие годы ничем не подтвердились, повторений антисоветских высказываний за Мирошниченко не зафиксировано"18. Стоило воентехнику особой мехбригады (МНР) Ковалеву, подвыпив 12 сентября 1938 г. у лейтенанта Мантуленко, запеть под гитару песни собственного сочинения, как особисты спешат донести начальнику Политуправления РККА Мехлису, что песни эти были "о безвыходном положении начсостава в МНР"19. А песни должны, по мнению особистов, распеваться только на тему, подсказанную "вождем", "Жить стало лучше, жить стало веселее...".

Особые отделы и в 1939 г. продолжают держать под своим непосредственным наблюдением и повседневным контролем даже такие, казалось бы далекие от их непосредственных задач сферы, как качество работы кафедр общественных наук и ученых советов. 7 сентября 1939 г. помощник начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР обращается к Мехлису со специальной докладной запиской о "непорядках" в работе Ученого совета Военной академии моторизации и механизации им. Сталина20, а 17 октября этого же года уже начальник Особого отдела В. М. Бочков сообщает Мехлису о том, что качество лекций по основам марксизма-ленинизма, читаемых в Военной артиллерийской академии РККА вызывает ряд нареканий среди слушателей, что лекции читающего на 5-м курсе батальонного комиссара Матаева "методически очень слабы"21. И никакого возмущения со стороны начальника Политуправления РККА тем, что сотрудники особых отделов претендуют на роль главных методистов преподавания курса основ марксизма-ленинизма, не обнаружено. Как будто так и надо!

Кстати, автор данного сообщения А. Мамаев убежден в том, что Чкалов стал жертвой удавшегося покушения со стороны Берии и его пособников, опасавшихся возможного конкурента.

Всем своим поведением в воинских частях и военных учреждениях особисты старались подчеркнуть свое исключительное положение, нередко открыто игнорируя командиров и начальников. Комиссар Военно-Хозяйственной академии РККА дивизионный комиссар М. П. Поляков 4 июля 1939 г. доносил Мехлису: "В разговоре со мной начальник академии т. Петухов-ский мне прямо заявил: "Служу в РККА 21 год честно, являюсь членом ВКП (б), а мне как начальнику академии не доверяют, так как никакой информации работники особого отдела не делают"22.

В ряде случаев дело доходило до того, что даже назначение на командные должности особисты предопределяли в обход соответствующих командиров. На одном из заседаний Военного совета при наркоме обороны в конце ноября 1938 г. командир авкабригады Еремин заметил, что командиров полков по существу назначает Особый отдел. Мехлис немедленно подал реплику: Почему командиров полков назначает Особый отдел? И Еремин пояснил: "Материалы на командиров сосредоточены в Особом отделе, он выдвигает кандидатуру, а мы их представляем на утверждение. Рассмотрение списков сомнительных производилось в корпусе и у комиссара, а меня не пригласили (говорят, что такая установка была сверху). Считаю, это неправильным, так как деловую характеристику должен давать командир"23.

Особые отделы не терпели, если кто-то не соглашался с их политической оценкой поведения тех или иных лиц. В апреле 1938 г. в 26-м артполку ОКДВА особисты раскрыли, как они определили, "контрреволюционную группу", возглавлявшуюся бывшим курсантом полковой школы Коноваловым. Однако военный комиссар 26 сд Степанов, ознакомившись с донесением политотдела дивизии в политуправление армии, сделал вывод, что эта группа не являлась контрреволюционной и квалифицировал ее, как простую воровскую группу, расхищавшую и сбывавшую красноармейское обмундирование. Это было расценено, как покушение на авторитет особых отделов НКВД. И, очевидно, с их подачи уже 5 мая 1938 г. за подписью маршала В. К. Блюхера и члена военного совета дивизионного комиссара П. И. Мазепова издается приказ войскам ОКДВА № 096, в котором военком дивизии обвинялся в том, что "дал неправильную пар-тустановку" и предписывалось: "3. Военного комиссара Степанова, как не обеспечившего большевистского руководства с должности военного комиссара 26 сд немедленно снять"24. * .

Таким образом, сотрудники особых отделов на местах обладали огромной властью, и закрепленной различными нормативными подзаконными документами*, и, особенно, реальной, основанной на всеобщем страхе перед ними. Но некоторым особистам и этого было мало. Они желали бы вообще избавиться от необходимости хоть как-то согласовывать свои действия даже с наркомом внутренних дел, а тем более обороны. Начальник УНКВД по Дальневосточному краю майор госбезопасности Г. Ф. Горбач 8 августа 1938 г. из Хабаровска телеграфирует Ежову: "Прошу разрешения производить аресты командиров, политработников, высказывающих явно пораженческие настроения, без Вашей предварительной санкции"25. Резолюции Ежова на выявленной телеграмме нет. Неугомонный Горбач не унимается и на второй день копию ее направляет Ворошилову26.

С осени 1939 г. круг военнослужащих, проверяемых Особым отделом ГУГБ НКВД СССР, несколько сузился. В документе начальника этого отдела от 2 октября 1939 г., адресованном заместителю начальника ПУ РККА, отмечалось как недостаток то обстоятельство, что "в запросах на проверку" не указывалась ее цель и включались военнослужащие, не входившие в номенклатуру ЦК ВКП (б): "Так как нами производится проверка только номенклатурных работников ЦК ВКП (б), в связи с их утвержде-

* С начала 1939 г. работа Особого отдела НКВД СССР армии и флота, особых отделов НКВД военных округов, армий и флотов, особых отделений НКВД корпусов, дивизий, бригад и оперуполномоченных особого отдела при отдельных частях, учреждениях и заведениях РККА официально регулировалась совместным приказом наркома обороны СССР и наркома внутренних дел СССР от 13 января 1939 г. "О работе особых отделов НКВД СССР". (Текст приказа см.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. I. Накануне. Кн. 1. (ноябрь 1938 г. - декабрь 1940 г.). М., 1995. С. 29-

нием в должностях, - просьба в каждом отдельном случае указывать на какую должность проверяемый Вами военнослужащий предназначается или в связи с чем военнослужащий, уже занимающий номенклатурную должность, проверяется"27.

Несмотря на такое некоторое "ослабление гнета", взаимоотношения между особыми отделами НКВД с Политуправлением РККА, с командованием и политорганами в военных округах в ряде случаев оставались довольно напряженными вплоть до начала Отечественной войны. Судя по документам, в действиях особистов совершенно явственно просматривалась тенденция "подмять под себя" не только войсковые политорганы, но и Политуправление Красной Армии. Не об этом ли свидетельствует официальное отношение (от 3 декабря 1940 г.) нового начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР майора госбезопасности А. Н. Михеева в адрес также недавно назначенного начальника Главного управления политической пропаганды Красной Армии (ГУПП КА) армейского комиссара 2 ранга А. И. Запорожца: "Для оперативной надобности просьба дать указание о высылке нам списка всего личного состава ГУПП КА, отдельно по отделам, с указанием фамилии, имя и отчества, года и места рождения и занимаемой должности, звания, партийности, адреса местожительства, домашнего и служебного телефона"28. По-моему, из этого текста совершенно ясно, кто у кого находится "под колпаком".

В то же время вплоть до начала войны особисты совершенно нетерпимо относились к малейшим попыткам политработников проверить достоверность всякого рода разоблачительных материалов, поставляемых сотрудниками особых отделов. 18 января 1941 г. член Военного совета Одесского военного округа корпусной комиссар А. Ф. Колобяков докладывает начальнику ГУПП КА о том, что в Одесском артучилище уполномоченный особого отдела политрук Сабибин об антисоветских высказываниях некоторых курсантов доносит по команде в особый отдел, но "до последнего времени совершенно не ставил в известность командование о наличии антисоветских высказываний. Больше того, бывали случаи, когда Сабибин отказывался дать справку на запрос начальника отдела политпропаганды училища"29. Когда по указанию начальника ГУПП КА работники военных округов все же занялись проверкой "сигналов" особистов об отрицательных и "антисоветских" настроениях и многие из них стали не подтверждаться, Михеев 31 января 1941 г. обратился к Запорожцу: "Прошу дать указание Военным Советам округов о том, чтобы при проведении проверки материалов особых отделов проверяющие связывались с органами 00 при частях, что облегчит им работу по проверке и не будет отражаться на проводимых 00 мероприятиях по полному вскрытию и пресечению контрреволюционных проявлений в армии"30.

Приказом НКО № 00111 в январе 1941 г. была закреплена реорганизация Особого отдела ГУГБ НКВД СССР в Третье управление НКО СССР, особых отделов НКВД в военных округах - в третьи отделы округов и т. п. Если раньше особые отделы вполне официально стояли над армией, над НКО, даже организационно входя в состав другого наркомата (НКВД), то теперь формально они стали одним из звеньев военно-иерархической системы управления. Но звеном весьма специфическим, постоянно претендующим на свое исключительное положение, признающим лишь наркома обороны и продолжающим культивировать свои "чекистские" методы. И особисты ревностно следили за тем, чтобы об этих методах знало как можно меньше людей. И даже когда во исполнение приказа НКО № 00111 командиры соединений разъясняли роль и задачи Третьего управления НКО "всему начсоставу Красной Армии до командира взвода включительно", начальник 3-го управления Михеев считал возможным пенять и выговаривать начальнику ГУПП КА Запорожцу, что мол, "это не значило... что с текстом приказа следовало ознакомить весь начсостав Красной Армии"31, поскольку в приказе говорится об организации агентурно-осведо-мительного аппарата и вербовке агентуры. Такое заявление нельзя расценить иначе, как попытку особистов по существу дезавуировать приказ наркома обороны СССР.

Буквально за три недели до начала войны руководство 3-го Управления НКО печется о том, чтобы сохранить особое положение его сотрудников. 30 мая 1941 г. Михеев направляет Запорожцу докладную записку начальника 3-го отдела КОВО майора госбезопасности Н. А. Якунчикова с жалобой на "неправильные" (по его мнению) действия некоторых командиров и политработников округа "в отношении работников органов 3-го управления НКО". А "неправильность" эта заключалась в том, что некоторые "работники органов" за нарушения воинской дисциплины получили взыскания от соответствующих начальников. Но особисты с этим смириться не могли. И майор госбезопасности Михеев пишет армейскому комиссару 1 ранга Запорожцу весьма многозначительно: "Прошу Вас реагировать по существу указанных фактов"32. По сути не пишет, а предписывает...

Эта "чекистская" психология "особости", вседозволенности настолько въелась в сознание подавляющего большинства сотрудников органов НКВД, что некоторые из них не стеснялись исповедовать ее и даже излагать на бумаге уже и после казалось бы достаточно убедительно разоблачившего преступления НКВД доклада Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. В ноябре 1957 г., возвращая определение военной коллегии Верховного суда СССР по делу бывшего комбрига М. М. Рыженкова, родственники которого в Хабаровске не были установлены, начальник управления особых отделов КГБ при СМ СССР по Дальневосточному военному округу генерал-майор Горянков в своем отношении председательствующему судебного состава военной коллегии подполковнику юстиции Цырлинскому не преминул заметить: "Одновременно прошу Вас в дальнейшем таких дел, по которым адреса родственников не известны, нам не направлять. Производить установку родственников и объявлять им результаты рассмотрения дела в функции Управления особых отделов округа не входит"33. Сказано, как отрезано. Почти через год после XX съезда КПСС высокопоставленный особист не стесняется заявить в официальном документе, что он и знать не хочет каких-то там последствий преступных действии особых отделов НКВД в предвоенные годы.

Создавая и укрепляя советскую тайную полицию прежде всего для обеспечения собственной безопасности и сохранения всей полноты власти в своих руках, высшее руководство РКП (б)-ВКП (б) проявляло повседневную заботу о повышении материального благосостояния сотрудников ВЧК- ГПУ-НКВД. Уже в 1918 г., когда всюду проповедовались (а иногда и осуществлялись) лозунги равенства и братства, красноармеец получал 150 руб. в месяц34, а рядовой чекист - 400 руб.35 Особое внимание этому вопросу было уделено при подготовке к массовому террору. После назначения Ежова зарплата сотрудников НКВД была увеличена примерно в три раза. Начальник республиканского НКВД стал получать 3500 руб. в месяц (при средней месячной зарплате рабочего 250 руб.)36. В самый разгар кровавой мясорубки, 17 июля 1937 г. политбюро ЦК ВКП (б) утверждает решение Совнаркома СССР: "Разрешить НКВД с 1 июля 1937 года ставки заработной платы работникам ГУГБ, работающим в НКВД УССР, в Московской и Ленинградской областях в размерах указанных в списке"37.

Путевки в санатории и дома отдыха в этом "горячем цехе" выдавались бесплатно. 23 октября 1937 г. политбюро ЦК ВКП (б) утвердило проект постановления СНК СССР, в котором, в частности, говорилось: "...2. Сохранить существующий в НКВД порядок бесплатной выдачи путевок в санатории и дома отдыха аттестованному составу органов НКВД СССР. 3. Разрешить НКВД СССР сохранить существующий порядок выдачи пособий всем категориям сотрудников НКВД, для чего утвердить НКВД на 2-е полугодие 1937 г. соцбытовой фонд в пределах фактических расходов за тот же период прошлого года"38. 1 ноября 1938 г. политбюро ЦК ВКП (б) принимает постановление "О квартирах для работников НКВД" (решение - особая папка), 4 декабря - "О финансировании строительства НКВД" (особая папка)39 и т. п.

По соответствующей команде во всесоюзную кампанию по всемерному возвеличению и воспеванию романтизированного образа железных "чекистов-дзержинцев" "с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками", отстоявших молодую советскую власть в годы гражданской войны, а теперь "спасающих Родину" от коварных происков зарубежных шпионов и внутренних троцкистских вредителей, диверсантов, террористов, активно включились все средства массовой информации, все жанры литературы и искусства.

С особым тщанием лепился образ новоявленного рыцаря борьбы с бе-логвардейщиной и контрреволюцией Н. И. Ежова. Вспоминались и всячески расписывались его рабочее происхождение, участие в гражданской войне. Подчеркивалась его огромная загрузка партийной и государственной работой. Будучи назначен на пост наркома внутренних дел СССР, он оставался на посту секретаря ЦК ВКП (б), председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б), а затем и наркома водного транспорта. Уже 27 января 1937 г. политбюро ЦК ВКП (б) утвердило проект постановления ЦИК СССР о присвоении Ежову специального звания Генерального комиссара государственной безопасности СССР40. (Имевший до того такое звание Г. Г. Ягода переводится в запас, а 2 апреля 1937 г. он был отстранен от должности наркома связи СССР и дело о нем передано следственным органам). В октябре 1937 г. Ежов стал кандидатом в члены политбюро ЦК ВКП (б).

Развернулась целая волна присвоения имени Ежова пароходу Дальст-роя, заводу на Украине, стадиону "Динамо" в Киеве, Краснодарской Высшей сельхозшколе, району в городе Свердловске. Город Сулимов был наречен по новому: Ежово-Черкесск. И все это, разумеется, "по просьбе трудящихся", по ходатайству местных партийных и советских органов. А окончательное решение принимало политбюро ЦК ВКП (б). Оно же 17 июля 1937 г., т. е. через месяц с небольшим после казни безвинных маршала Тухачевского и его товарищей, в самый разгар всесоюзной охоты за участниками пресловутого военно-фашистского заговора утверждает проект следующего постановления ЦИК Союза ССР: "ЦИК постановляет: За выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий наградить товарища Н. И. Ежова орденом Ленина"41. Здесь истина нагая: уничтожая цвет комначполитсостава РККА, Ежов выполнял очередное правительственное задание. Щедро были награждены и многие другие высокопоставленные сотрудники госбезопасности.

Уже 27 июня 1937 г. новый начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР комиссар госбезопасности 3 ранга Н. Г. Николаев (Журид) в одном из официальных документов не без некоторой гордости сообщает, что в армии теперь появилась поговорка: "Это вам, господа, не ягодка, а ежовы рукавицы"42. Мерзопакостная идейка о "ежовых рукавицах" всячески внедрялась в сознание и гражданского населения. Я сам прекрасно помню как во время первых выборов в Верховный совет СССР в декабре 1937 г. весь Ленинград был обклеен плакатами с фигурой Ежова, зажавшего в своей могучей длани извивающуюся троцкистко-террористическо-шпионскую гадину. Надпись гласила: "Ежовы рукавицы".

Как подлинный триумф органов НКВД и всенародной поддержки политики "ежовых рукавиц" изображала сервильная печать итоги выборов депутатов Верховного совета СССР первого созыва 12 декабря 1937 г. Депутатами (конечно же, на безальтернативной основе) в Совет Союза было избрано 65 функционеров НКВД во главе с наркомом Н. И. Ежовым, его первым заместителем М. П. Фриновским и вторым заместителем Л. Н. Вельским. Депутатами Совета Национальностей еще 32 руководящих сотрудника НКВД. Итого -^7, немногим меньше, чем военнослужащих РККА (ИЗ)43.

Ударным аккордом кампании по всяческому возвеличению органов НКВД явилось проведение с большой помпой их двадцатилетия. Накануне во все центральные комитеты компартий республик, в крайкомы и обкомы ВКП (б) пошла телеграмма за подписью Сталина: "Цека предлагает отметить двадцатую годовщину ВЧК-ГПУ-НКВД двадцатого декабря в печати и на совместных заседаниях актива партийных, советских, профсоюзных, комсомольских, других общественных организаций, а также провести беседы, доклады, собрания на предприятиях и в колхозах, разъяснив роль и значение советской разведки в борьбе со всякого рода шпионами, вредителями и другими врагами советского народа"44. На состоявшемся в Большом театре собрании московского актива докладчик А. И. Микоян назвал Ежова "любимцем советского народа", возрадовался, что "славно поработал НКВД за это время", сформулировал как вывод мудрости земной: "У нас каждый трудящийся - наркомвнуделец"45.

Сталин и его присные прекрасно понимали, что при любых полномочиях, предоставленных органам НКВД, успех в решении поставленных перед ними задач будут в конечном счете зависеть от людей, которые там служат. Документы свидетельствуют, что вопреки широко распространенному мнению, что в НКВД аккумулировались лишь всякого рода кровожадные отбросы человечества, высшим руководством ВКП (б) осуществлялся исключительно строгий отбор кадров НКВД. Но поскольку каждый делает свое дело, как он может, то и этот отбор производился с позиций доведенного до абсурда гиперклассового принципа, по сути сливавшегося с самым настоящим социальным расизмом.

О горячем стремлении руководства НКВД просмотреть, вызнать и изучить "до самых печенок" каждого здесь работающего и неофита, вступающего в ряды организации "карающего меча пролетарской революции", наглядно свидетельствует текст Анкеты специального назначения работника НКВД, подлежавшей заполнению в феврале-апреле 1939 г. Типографски отпечатанная анкета на 14 страницах большого формата включала более 80 вопросов, сгруппированных по пяти разделам (о себе; о жене-муже; о родителях - своих и жены-мужа; о братьях-сестрах своих и жены-мужа и о знающих Вас работниках НКВД). Заполняющий анкету расписывался под заключавшей ее фразой: "За дачу ложных и неправильных сведении, требуемых анкетой, я предупрежден об ответственности". И наконец, на 15-й странице после сведений о здоровье, домашнем адресе и телефонах претендента имелось еще два пункта. Первый - "Специальную анкету принял и правильность заполнения ее и документы, на которые имеется

ссылка в анкете, проверил: начальник _". Второй - для более

высокого руководителя: "Просмотрел: начальник _". В качестве

инструктивного эпиграфа к этой анкете значились такие рекомендации: ответы писать подробно, четко и разборчиво, прочерки делать не разрешается, на вопросы, не предусмотренные анкетой, но имеющие существенное значение, лицо, заполняющее анкету, должно обязательно ответить в конце анкеты. И, наконец, указывалось, что анкета заполняется только

ЛИЧНО46.

Что же за люди работали в советской тайной полиции? На смену усиленно внедрявшемуся на протяжении многих десятилетий благостному постулату о рыцарственных чекистах-дзержинцах "без страха и упрека" приходит стремление разобраться в этом всесторонне и объективно. Одну из новых точек зрения высказал замечательный писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев: "Если малограмотные и нравственно дремучие чекисты первых лет революции и гражданской войны, быть может, сами не ведали, что творили, свято веруя в классовую необходимость жестокости, то следующая генерация этого органа - ОГПУ - имела других людей, уже ясно понимавших, что творят беззаконие, фальсифицируя первые процессы конца двадцатых годов: Шахтинское дело, дело Промпартии и Крестьянской Трудовой партии"47.

Наблюдение это очень интересное. Надо учесть только, что далеко не вся новая генерация энкаведешников непосредственно участвовала в фальсификации политических процессов 20-30-х гг. и самый факт этой фальсификации всячески секретился как величайшая государственная тайна. А кроме того необходимо иметь в виду, что с выдвижением новых задач органов НКВД партийное руководство стремилось влить туда свежие "верные" силы. В протоколах высших партийных инстанций нередко попадаются записи о своеобразных партийных мобилизациях. 6 мая 1937 г. оргбюро ЦК ВКП (б) принимает решение: "Командировать в распоряжение НКВД СССР следующих товарищей, освободив их от учебы в Высшей школе партийных организаторов при ЦК ВКП (б)48. И далее следует список из 41 человека. 9 сентября 1937 г. по постановлению политбюро ЦК ВКЩб) в распоряжение НКВД командируются 19 человек49. Имеются данные, что, перейдя на работу наркома внутренних дел СССР, Ежов привел с собою из Центрального комитета партии около трехсот сотрудников50.

И перед ними, и перед всеми сотрудниками НКВД Ежов неустанно демонстрировал свою беспредельную преданность "вождю". Это проявлялось во всем, даже в убранстве его служебного кабинета. Академик Российской академии медицинских наук И. Б. Збарский вспоминает, как в 1937 г. он вместе с другим коллегой был приглашен к Ежову по служебным делам: "Пройдя несколько кордонов с проверкой пропусков, мы попали в кабинет наркома. В огромной комнате, за большим столом сидел маленький тщедушный человек с пытливыми глазами. За его спиной на стене висел внушительных размеров портрет Сталина, на столе стояли бюст Сталина и еще один портрет Сталина в рамке"51.

21 июня 1939 г. Берия обращается к Ворошилову. Он пишет о том, что НКВД СССР ощущает большой недостаток в специальных кадрах, имеющих военную подготовку: "НКВД СССР просит Вашего распоряжения о выделении из числа командно-политического состава РККА 1000 человек для работы в органах НКВД по линии Особого отдела". Судя по всему любые документы, поступившие от Берии, рассматривались Ворошиловым вне всякой очереди. И в тот же день появляется резолюция: "Тт. Щаденко и Мехлису. Необходимо подработать вопрос - как оказать помощь О. О. хорошими людьми без большого ущерба для РККА. 21/VI.39. К. Ворошилов"52.

Отбор новых людей для работы в органах НКВД проводился и на местах. И старались отбирать людей действительно хороших. До сих пор в памяти хранится облик двух однокурсников по историческому факультету Ленинградского университета, которых в середине 30-х гг. сняли с учебы и направили для работы в органы НКВД (помню даже их фамилии: Мелехов и Шматков). Оба они были значительно старше нас, вчерашних школьников, состояли членами ВКП (б) и по-моему никто из наших однокашников слова плохого сказать о них не мог.

Другое дело, в какую среду они попадали. Это, во-первых. А во-вторых, пополнение НКВД новыми сотрудниками шло по разным каналам. Иные шли туда, подчиняясь партийной дисциплине. А немало было и таких, которые буквально рвались "в органы", чтобы попытаться почувствовать терпкий опьяняющий вкус безграничной власти над другими людьми. Не только партия, но и комсомол, да и все новые поколения вырастали на молитвенном признании весьма сомнительного тезиса Маркса о насилии, как повивальной бабке истории. Как мудро предупреждал Л. Н. Толстой, всякое насилие неминуемо привлекает к себе морально неполноценных. Этого не мог не опгутить в практической работе и сам Дзержинский. Осенью 1923 г. он сказал К. Б. Радеку и Генриху Брандлеру, что "святые или негодяи могут служить в ГПУ, но святые теперь уходят от меня, и я остаюсь с негодяями"53.

Автор известного труда "Происхождение тоталитаризма" Ханна Арендт писала: "Тоталитаризм у власти непременно замещает все перворазрядные таланты, невзирая на их симпатии к нему, фанатиками и дураками, недостаток умственных и творческих способностей которых остается лучшей гарантией их послушания"54. Точно также действовал и сталинский тоталитарный режим.

Но на одном послушании далеко не уедешь. Нужно было, чтобы в тайной полиции работало как можно больше профессионалов этой жандармской работы. А где их взять? У пришедшего к власти поколения не хватало ни образования, ни опыта борьбы с "врагами народа". По сообщению Б. А. Старкова, уже в 1922 г. с разрешения ЦК РКП (б) на работу в органы ОГПУ стали брать бывших сотрудников охранного отделения, т. е. людей, набивших себе руку в борьбе с "врагами царя и отечества"55. А к середине 30-х годов профессионалы из "бывших" стали составлять довольно заметную часть кадров карательных органов. По авторитетному свидетельству 3. Н. Немцовой, во время кампании по обмену партдокументов в

1936 г. как в ленинградской, так и московской госбезопасности была вскрыта одна и та же тенденция - большинство коммунистов в этих органах вступили в партию только в последние годы, и, как правило, это были немолодые люди, в прошлом служившие полицейскими, жандармами, много было бывших белогвардейских офицеров. Председатель комиссии по обмену партдокументов в ленинградской безопасности П. И. Смородин обращался по этому вопросу к А. А. Жданову и услышал в ответ: "Не поднимай панику!". Председатель подобной комиссии в московской госбезопасности говорил своей дочери - 3. Н. Немцовой: "Я написал докладную Сталину. Ни ответа, ни привета"56.

Чтобы полнее представить себе психологию и настроения работников госбезопасности хорошо бы почитать (или послушать) честные воспоминания хотя бы одного из них. Но мне такие мемуары сотрудников 30-х годов не попадались. Да и писать им, очевидно, было строго-настрого запрещено. Зато есть дневниковые записи человека, который работал в этих органах 6-8 лет спустя. Конечно, обстановка изменилась, война шла. Но основными-то принципами "не поступались". Речь идет о дневнике известного писателя Ф. А. Абрамова, которому в 1943-1945 гг. довелось послужить в отделе контрразведки "СМЕРШ" Архангельского военного округа. На мой взгляд, это свидетельство столь проницательного объективного очевидца просто бесценно. Так вот Федор Абрамов утверждает, что в особых отделах в его время далеко не все были злодеи. Были и злодеи, но в массе своей - обыкновенные люди. Но как только они становились сотрудниками особого отдела, они "становились другими". И все же они были разными. Современник выделяет четыре категории: "Во-первых, большинство из них по малограмотности, ограниченности своей искренно верили, что они действительно борются с врагами. А с врагами какая пощада. Во-вторых, гипноз. Арестован - значит виноват. Пусть не во всем - виноват. И поди попробуй освободить. Своя собственная бумага, написанная человеком, гипнотизировала его же. В третьих, если и появлялось у людей сострадание, то они думали, что они недостаточно революционны, что это сострадание и жалость предосудителъны....И, наконец, страх. Не выпустить врага. Лучше засудить 100 безвинных, чем пропустить одного врага"57.

Каждого читателя бесспорно интересует вопрос о численности сотрудников НКВД в 30-е годы. Я пытался определить ее, работая в Центральном архиве Министерства безопасности РФ, но в соответствующих документах мне было отказано. Вот и получается, что мы знаем, что при Анне Иоанновне Тайная канцелярия имела 15-20 человек сотрудников и до 150 солдат, охранявших примерно 250-300 колодников58, и представляем что в 30-е годы XX века в нашей стране масштабы эти несоизмеримо возросли. Но как именно? В. Раппопорт и Ю. Геллер, например, утверждают, что численность особистов находилась в пределах от 20 до 30 тысяч59, но никакого источника в подтверждение достоверности этих сведений не приводят. Недавно опубликованы данные о численности сотрудников органов НКВД на исходе Великой Отечественной войны - около 375 тыс. человек, да еще 400 462 человека вольнонаемных работников в системе ГУЛАГа НКВД СССР60. Это сведения о последующем по сравнению с 1937-1938 гг. времени, но они все же дают какое-то представление и о 30-х годах.

Не имея пока возможности точно определить численность сотрудников НКВД СССР в те годы в целом (Главного управления госбезопасности и особых отделов в особенности), постараюсь напомнить читателю об основных руководителях этого огромного и страшного карательного механизма. Наркомами внутренних дел СССР были последовательно: Г. Г. Ягода (июль 1934 г.-26 сентября 1936 г.), Н. И. Ежов (26 сентября 1936 г.-8 декабря 1938 г.), Л. П. Берия с 8 декабря 1938 г. (с 15 августа 1938 г. - первый заместитель). Политическими репрессиями в масштабе всей страны непосредственно занималось Главное управление государственной безопасности НКВД СССР. Начальниками ГУГБ за эти годы побывали: Л. Г. Миронов, Я. С. Агранов (с 28 декабря 1936 г.), затем М. П. Фриновский, Л. П. Берия и с 15 декабря 1938 г. В. Н. Меркулов.

За политической благонадежностью личного состава РККА неусыпно следил Особый отдел армии и флота в составе ГУГБ (на какой-то период в 1938 г. он был даже преобразован в самостоятельное Управление особых отделов НКВД СССР). Начальниками Особого отдела ГУГБ НКВД СССР в предвоенные годы последовательно были: комиссары государственной безопасности 2 ранга М. И. Гай, И. М. Леплевский (с декабря 1936 г.), комиссар госбезопасности 3 ранга Н. Г. Николаев-Журид, комбриг Н. Н. Федоров (с 26 мая 1938 г.), майор госбезопасности В. М. Бочков (с 25 декабря 1938 г.), майор госбезопасности А. Н. Михеев. В ходе дальнейшего изложения мне придется неоднократно упоминать эти фамилии.

Что же касается характеристики руководящей головки НКВД по присвоенным им специальным званиям, то картина выглядит следующим образом. Высшее в системе звание (приравниваемое к званию Маршала Советского Союза) - Государственный комиссар безопасности СССР за всю историю советской страны носили три сменявшие друг друга наркома внутренних дел: Г. Г. Ягода, Н. И. Ежов, Л. П. Берия. Звание "комиссар государственной безопасности 1 ранга" в конце ноября 1935 г. получили шестеро: заместитель наркома внутренних дел СССР Я. С. Агранов, нарком внутренних дел УССР В. А. Балицкий, начальник УНКВД по ДВК Т. Д. Дерибас, начальник УНКВД по Ленинградской области Л. М. Заков-ский, заместитель наркома Г. Е. Прокофьев, начальник УНКВД по Московской области С. Ф. Реденс (в июле 1936 г. это звание получил Г. И. Благонравов). Специальное звание "комиссар государственной безопасности 2 ранга" тогда же было присвоено 13 лицам, занимавшим важные посты в иерархии НКВД. Это были: начальник Главного управления Рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ) Л. Н. Вельский, начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР М. И. Гай, нарком внутренних дел ЗСФСР С. А. Гоглидзе, начальник УНКВД по Казахской АССР Л. Б. Залин, заместитель наркома внутренних дел УССР 3. Б. Кацнельсон, начальник УНКВД по Харьковской области К. М. Карлсон, нарком внутренних дел БССР И. М. Леплевский, начальник экономического отдела ГУГБ НКВД СССР Л. Г. Миронов, начальник секретно-политического отдела (СПО) ГУГБ Г. А. Молчанов, начальник оперативного отдела ГУГБ К. В. Паукер, начальник УНКВД по Саратовскому краю Р. А. Пиляр, начальник иностранного отдела ГУГБ А. А. Слуцкий, начальник Транспортного отдела ГУГБ НКВД СССР А. М. Шанин. Кроме того, по подсчетам белорусского исследователя А. И. Русенчика, с ноября 1935 г. по сентябрь 1938 г. первичные звания высшего начсостава государственной безопасности (ГБ) получили: комиссара 3 ранга - 20 человек, старшего майора ГБ - 52 и майора - 186 человек61.

И вот эта огромная, широко разветвленная, всесильная и никому кроме партийной верхушки не подотчетная структура арестовала и бросила в свои застенки миллионы советских людей, в том числе и многие тысячи воинов РККА. Для оставшихся "на воле" их родных и знакомых, они как бы перестали существовать, канули в небытие. Но они какое-то время были живы. В глубочайшей тайне .в многочисленных специзоляторах и тюрьмах НКВД еще велось предварительное следствие.

"ОНИ ЖЕ ВСЕ СОЗНАВАЛИСЬ..."

Одним из самых распространенных идеологических штампов, особенно рьяно насаждавшихся органами НКВД, всем партийно-правительственным аппаратом, да и средствами массовой информации было постоянно вдалбливаемое, исходившее из уст самого "вождя" и до тошноты повторяемое его духовной челядью утверждение о том, что все "заговорщики" сознались в своих преступлениях. Расчет здесь был для тех времен почти безошибочным. Во-первых, в общественное сознание советского общества 30-х годов довольно прочно вошла (точнее: была вбита) поганая идейка о том, что главным подтверждением, "царицей доказательств" виновности того или иного человека в совершении преступления является собственное признание подозреваемого в содеянном (независимо от средств его получения). А во-вторых, поскольку арестованных военных заговорщиков больше уже никто (кроме сотрудников НКВД) не мог видеть, невольно приходилось верить властям, которые официально заверяли, что "все признались".

Позволю поделиться с читателем личным впечатлением. Прошло уже более 60 лет - целая вечность для одного человека - а в памяти до конца дней хранится солнечный день 11 июня 1937 г. и в "Ленинградской правде", расклеенной на щите по пятой линии Васильевского острова между Средним и Малым проспектами, вдруг вижу:

"В Прокуратуре Союза ССР.

Дело арестованных органами НКВД в разное время Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путна В. К. расследованием закончено и передано в суд.

Указанные выше арестованные обвиняются в нарушении воинского долга (присяги), измене родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Кре-стьянской Красной Армии.

Следственными материалами установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Гамарника Я. Б. в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных , государств, ведущего недружественную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения о состоянии Красной Армии, вели вредительскую работу по ослаблению мощи Красной Армии, пытались подготовить на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов.

Все обвиняемые в предъявленных им обвинениях признали себя виновными полностью...".

Что я, ровесник Октября, только что закончивший третий курс исторического факультета Ленинградского университета, бережно хранивший в памяти счастливейший миг возвращения в 1921 г. до того незнаемого мною отца с Петроградского фронта, по-сыновнему преклонявшийся перед однополчанами отца - красными героями гражданской войны, мог подумать об этом? Не могу сказать как думали другие, а меня тогда прямо ожгла мысль: до какой же степени омерзения надо докатиться, чтобы так подло нарушить воинскую присягу и подымать грязную изменническую руку на наше великое социалистическое государство! Смею думать, что в подавляющей своей части молодое поколение было воспитано в духе беспредельного, ни на секунду не сомневающегося доверия к каждому слову, напечатанному в советской газете, тем более официальному.

Что же в действительности происходило в процессе предварительного следствия? Как проникнуть через завесу времени, через барьеры почти абсолютной секретности в тайны, доныне хранящиеся за надежным государственным запором? Вряд ли когда-нибудь историки сумеют полностью реконструировать реальную картину всего происходившего во время предварительного следствия, если даже им полностью откроют архивы НКВД. Во-первых, любые, самые достоверные архивные документы не могут адекватно отобразить многообразный исторический процесс. Во-вторых, как уже неоднократно отмечалось в печати, немало документов из этих архивов "таинственно" исчезли, то ли перепрятаны, то ли совсем уничтожены. А в-третьих, необходимо иметь в виду определенное своеобразие документов, запечатлевших ведение предварительного следствия. Ведь все они готовились или составлялись непосредственно теми самыми следователями НКВД, которые вели и своей головой отвечали "за успешность" завершения этого самого следствия. А "успешность" понималась совершенно однозначно: во что бы то ни стало, любыми средствами, любой ценой добиться от арестованного "признательных" показаний.

И следователи НКВД совершенно четко понимали, чем им грозит "неудача", "провал" следствия. Из тюрьмы в г. Проскурове обращается к Ворошилову 11 марта 1939 г. бывший начальник 3-го отдела штаба 1-го кавкорпуса майор Ф. К. Гончаренко. Он приводит следующие высказынные ему следователем Стадником слова: "...Доложить свое сомнение и лишиться партбилета. Нет (площадная брань). Говори - кем и когда ты завербован?!". А в ответ на утверждение Гончаренко, что он невиновен, другой следователь НКВД - Богатырев ответил: "Да ты знаешь, сколько трудов стоило тебя арестовать, надо было доказать наркому обороны, что ты виновен и получить его санкцию на твой арест, а теперь сказать, что ты невиновен и освободить тебя, а самому сесть на твое место; нет (ругань), от нас сухим не выйдешь; говори, кем и когда ты завербован, а не будешь говорить, сгноим в тюрьме"62.

Майору Гончаренко в какой-то мере повезло. Его письмо дошло до Ворошилова. И поскольку на дворе был уже 1939-й год, он направил его в Особый отдел ГУГБ НКВД СССР с просьбой "разобраться". И 20 июля 1939 г. начальник Особого отдела В. М. Бочков сообщил наркому обороны: "Гончаренко никаких показаний не давал и никаких незаконных мер воздействия к нему не применялось. Дело прекращено и Гончаренко из-под стражи освобожден"63.

Понимая, что даже по сталинским законам прокуратура официально имела право и была обязана наблюдать за "законностью" процесса предварительного следствия, следователи НКВД приложили немало труда и использовали самые различные ухищрения, чтобы архивно-следственные дела были у них "в ажуре". Одним из такие приемов была тщательная чистка дел; в них оставляли документы, способствующие обвинению подследственного, а все, что свидетельствовало об отказе арестованного признать свое участие в "военном заговоре", и его невиновности, как правило, из дела изымалось (об этом подробнее - ниже). Особенно внимательно особисты следили за тем, чтобы в делах не остались какие-либо свидетельства о нарушении следователями норм Уголовно-процессуального кодекса (УПК) РСФСР.

Мне пока не удалось найти документов, подтверждающих высказанное Робертом Конквестом предположение о том, что следователи сталинского времени использовали список вопросов, составленный Святой инквизицией еще в XVI веке64, но целый ряд выявленных материалов неоспоримо говорит о безусловно высокой степени коварства следователей НКВД, их изощренного умения заметать следы своей обычно подлой работы. В тех случаях, когда имеющиеся в деле данные о факте первоначального отказа подследственного от признания выдвигаемых особистами против него обвинений не удавалось удалить полностью, следователи НКВД, сломив, наконец, волю своей жертвы с особым изуверским наслаждением требовали, чтобы "сам" подследственный осудил такое свое "неблаговидное" поведение и лично подтвердил абсолютную незапятнанность белоснежных риз "ангелов справедливости" из НКВД.

Почти два месяца сопротивлялся домогательствам следователей НКВД арестованный 5 июня 1937 г. начальник артиллерии РККА комдив Н. М. Роговский. Находясь в Лефортовской тюрьме, он 20 июня обращается к Ворошилову: "Еще раз докладываю, что я не виновен. Помогите доказать не только словом, но и делом". И вдруг на допросе 3 августа 1937 г. Роговский, как это значится в протоколе, показал: "Я арестован почти два месяца тому назад и до сих пор упорно пытался обмануть вас... Сейчас я вижу, что мои надежды не оправдались и что дальнейшее мое упорство ни к чему не приведет"65.

Как "дожимали" подследственных, можно судить по примеру помощника начальника инженерных войск Приволжского военного округа полковника И. Т. Мамичева. Его арестовали 24 мая 1937 г. Почти пять месяцев он решительно отрицал какое-либо свое участие в военном заговоре. Но в конце концов и его "дожали". И вот 23 октября 1937 г. он собственноручно написал заявление на имя начальника Особого отдела ПриВО, в котором заявил, что "на пятом месяце своего подследственного положения в тюрьме я осознал необходимость полного раскаяния в своих контрреволюционных деяниях, относящихся к периоду с 1933 года по день ареста"66. Эта одна из стереотипных формул "признания" и объяснения прежнего "запирательства", навязываемая следователями НКВД во многих случаях. И хотя на суде 16 мая 1938 г. Мамичев виновным себя ни в чем не признал, военная коллегия была беспощадна. Приговор - расстрел. Реабилитирован посмертно в апреле 1957 г.

Заместитель начальника - главный инженер НИИ № 3 НКОП СССР (Реактивный институт) военинженер 1 ранга Г. Э. Лангемак был арестован 2 ноября 1937 г., а уже 14 ноября подал Ежову заявление о том, что он "решил отказаться от своего никчемного запирательства и дать следствию правдивые показания о своей контрреволюционной преступной деятельности"67 и на следующий день на допросе назвал участниками антисоветской организации бывшего своего начальника военинженера 1 ранга И. Т. Клейменова и инженеров В. П. Глушко и С П. Королева.

Довелось мне познакомиться и с протоколом допроса бывшего начальника Морских сил РККА флагмана флота 1 ранга М. В. Викторова. На допросе он рассказал, что 28 декабря 1937 г. он имел личную беседу с Ворошиловым. Нарком "предложил мне честно рассказать ему о моем участии в заговоре и тем самым сохранить себя в РККА... я написал два письма... Сталину с просьбой лично меня выслушать"68. Но поскольку сознаваться Викторову было не в чем, он никаких желательных Ворошилову показаний не дал и тут же был отстранен от должности. Назавтра, 29 декабря, ему были устроены очные ставки с уже арестованными к тому времени бывшим его предшественником по должности Начморси флагманом флота 1 ранта В. М. Орловым, армейским комиссаром 2 ранга Г. С. Окуневым, комкором С. П. Урицким и комдивом И. А. Ринком. Ставки эти проходили в НКВД, в присутствии членов правительства. Но и здесь Викторов решительно отрицал предъявляемые ему обвинения. Его пока оставили на свободе.

Но 22 апреля 1938 г. все же арестовали. И вот уже 24 апреля его допрашивают комбриг Н. Н. Федоров, старший лейтенант госбезопасности Ратнер и лейтенант госбезопасности Кудрявцев. Сначала и на допросе флагман флота 1 ранга отрицает какую бы то ни было вину в антисоветской деятельности, но потом вдруг в протоколе появляется такая запись: "Я прошу не давать мне очных ставок. Я буду говорить правду... В заговор я был завербован Гамарником в 1933 году"69, и далее показывает: "Гамарник мне говорил о неправильности политики партии, которая ведет страну к гибели, о зажиме в партии всякой свободной мысли и о гонениях против тех, кто имеет смелость не соглашаться с политикой Сталина"70. Основная задача "подрывной работы по флоту" изображалась так: "приведение его в небоеспособное состояние и лишение флота возможности активных действий во время войны"71.

Начальник 4 отдела штаба ЛенВО полковник И. Я. Линдов-Лифщиц был арестован 3 ноября 1937 г. Обвинение стандартное по тем временам - участие в военно-фашистском заговоре и вредительство. На первоначальных допросах, в том числе и на очной ставке с бывшим начальником штаба округа Подшиваловым, Линдов-Лифщиц категорически отрицал свою причастность к военно-фашистскому заговору. Затем, через два месяца после ареста полковник подал заявление с "признательными" показаниями. Но 19 февраля 1938 г. он подает новое заявление, в котором письменно отказывается от своих прежних показании. Здесь Линдов-Лифщиц писал: "Взяв на себя, без всяких оснований, роль "заговорщика" и "вредителя" я неминуемо должен был выдумать "участников" заговора, "вербовки", "связи" и пр., о чем я, конечно, в действительности знать ничего не мог, так как никакого отношения к заговору не имел. Да и о существовании заговора в 19 корпусе и Штабе округа узнал от следователя 5 отдела Емельянова 19 декабря 1937 г., т. е. через 1,5 месяца после ареста"72. Свое прежнее "признание" он мотивирует тем, что тогда "понял настояние следователей в том смысле, что признанием себя "заговорщиком и вредителем"... должен помочь следствию разоблачить головку заговора"73.

Что следователи проделали с полковником? Мы пока не знаем, да вряд ли когда и узнаем. Но 1 и 4 марта 1938 г. Линдов-Лифщиц подает заявления, в которых подтверждает свои прежние "признательные" показания.

Признал себя виновным и в судебном заседании военной коллегии. И 20 сентября 1938 г. Ульрих, Алексеев и Колпаков преспокойно отправили его на смерть. Невиновного. Реабилитирован посмертно в 1955 г.

Долго и старательно охотились "ловцы" из НКВД за первым заместителем наркома обороны СССР командармом 1 ранга И. Ф. Федько. Уже в апреле 1938 г. его вызывали в НКВД СССР на очные ставки с тремя бывшими сослуживцами, арестованными и сломленными и дававшими "компрометирующие" Федько показания. Однако известный всей стране герой гражданской войны решительно отвергал эти клеветнические показания. Пришлось его отпустить. Но "разработка" Федько продолжается, собирается новый "компромат" и 7 июля 1938 г. он был арестован.

На допросе в НКВД 27 июля ему опять устраивают очные ставки, на этот раз уже с шестью бывшими крупными военными работниками, а теперь несчастными обезволенными жертвами, "уличающими" Федько в заговорщичестве. Командарм 1 ранга продолжает отчаянно сопротивляться. Но силы иссякают. И нам неизвестно, что с ним делали. Но в протоколе его допроса, присланном Ежовым Ворошилову, напечатано, что Федько отказался от дальнейших очных ставок и "полностью признался". Для того, чтобы объяснить такой крутой перелом в поведении награжденного четырьмя орденами боевого Красного Знамени Федько, в его уста вложена фраза о том, что свой отказ давать показания в начале и попытку опорочить "честных командиров Красной Армии" (тех самых, которые ложно обвиняли Федько в заговорщичестве) были с его стороны не более чем сознательной провокацией: "Эта провокация была мною заранее придумана и преследовала целью опорочить следственные органы и их работу по вскрытию антисоветского военного заговора"74. Приходится признать, что не без выдумки боролись особисты за честь своего обрызганного человеческой кровью безвинных жертв мундира...

Длительный поиск и внимательное исследование многочисленных документов позволяют мне утверждать, что многие военнослужащие РККА, попавшие в застенки НКВД, либо вообще на всех этапах предварительного и судебного следствия решительно отказывались от предъявляемых им обвинений в измене родине и т. п., либо сумели продержаться на протяжении ряда месяцев от самооговора в несовершенных преступлениях. Но те же документы свидетельствуют, что большинство арестованных по разным причинам вступили на путь самооговора и даже оговора других лиц.

Надо признать, наконец, что среди арестованных находились и такие, которые совершенно недвусмысленно старались "отличиться" в выявлении врагов и тем самым заслужить благорасположение следователей НКВД в зыбкой надежде хоть как-то облегчить свою плачевную участь. Комкор Б. М. Фельдман по поводу его заявления, в котором он "признавал" себя виновным, писал в записке от 31 мая 1937 г. следователю Ушакову: "Начало и концовку заявления я писал по собственному усмотрению. Уверен, что вы меня вызовете к себе и лично укажете, переписать недолго". В другом заявлении на имя того же Ушакова, написанном в этот же день, Фельдман спешил предложить свои услуги. "Я хочу через Вас или т. Леп-левского передать Народному Комиссару внутренних дел Союза ССР тов. Ежову, что я готов, если это нужно для Красной Армии, выступить перед кем угодно и где угодно и рассказать все, что я знаю о военном заговоре... Вы не ошиблись, определив на первом же допросе, что Фельдман не закоренелый, неисправимый враг, а человек, над коим стоит поработать, потрудиться, чтобы он раскаялся и помог следствию ударить по заговору"75.

Бывший начальник Разведуправления РККА, а затем (перед арестом) заместитель командующего войсками МВО комкор С. П. Урицкий (кстати, родной племянник некогда грозного председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого) в заявлении заместителю начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР В. С. Агасу от 14 апреля 1938 г. так характеризовал свое состояние и желания: "...Последние дни я плох, у меня бывают обморочные состояния, кровавая рвота, мне трудно думать, если можно дайте мне один день перерыва, вызовите меня - я Вам доложу, а потом все до конца напишу. Я хочу превратиться в такого арестованного, который помогает власти. Я хочу заслужить милость Советской власти"76.

Некоторые арестованные видели спасение в том, чтобы доказать следователям, что они (ныне арестованные) сами активно боролись с "врагами народа" и поэтому никак не могут быть обвинены в какой-то антисоветской деятельности. Бывший военный комиссар УВВС РККА корпусной комиссар М. Ф. Березкин на следствии заявил, что он во время ликвидации антисоветской офицерской организации на Украине "сигнализировал" и писал в Политуправление РККА о неправильной позиции, занятой Якиром. Березкин заявил так же, что в марте 1936 г. послал письмо Гамарнику о раскрытии офицерского заговора в г. Киеве, докладывал в ПУ РККА о состоянии 17-го корпуса и бывшем комиссаре корпуса Э. Рахья. 19 ноября 1939 г. начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР просит Мехлиса проверить все это по архиву77. Не могу сейчас сказать, что дала проверка архива и насколько были достоверны показания Березкина о его "заслугах" в борьбе с "врагами народа". Но во всяком случае удалось установить, что корпусной комиссар Березкин был в декабре 1939 г. из под стражи освобожден. Комкор Фельдман в своих заявлениях руководству Главного управления госбезопасности так же просил учесть, что он помогал органам следствия изобличать участников военного заговора. Но ему это "не зачлось", он был расстрелян вместе с Тухачевским и другими.

"Признавались" не только сравнительно молодые коммунисты, но и старейшие члены партии большевиков, стоявшие у колыбели РККА. Член партии с 1903 г., активный участник Октябрьского восстания 1917 г. и гражданской войны, бывший начальник Политуправления РККА с 1924 по 1929 год Андрей Сергеевич Бубнов "признался" в том, что он (вместе с женой) являлся участником антисоветской террористической организации правых и установил организационную связь с участником антисоветского военного заговора В. М. Орловым. Допрошенный в ходе дополнительной проверки бывший следователь НКВД СССР Церпенто показал, что после ареста Бубнов был доведен до такого состояния, что уговаривал других арестованных, в частности, П. П. Постышева, подписывать сфальсифицированные следователями НКВД протоколы78.

Хотелось бы подчеркнуть, что люди типа Бубнова прошли тяжелое чистилище следствий, судов, тюрем, каторги и ссылки в царские времена. Нередко шли они "звеня кандалами". И не сломались. Многие падали жертвами "в борьбе роковой", живые продолжали бороться. Единицы малодушных окружались всеобщим презрением. Увы! Следователи особых отделов НКВД оказались похлеще царских жандармов, позлее, побеспо-щаднее. И перед ними ломались вчера еще сами себя называвшие "твердокаменными" большевики.

16 июля 1937 г. был арестован работавший до этого начальником "Глав-югзаплеса" Наркомлеса СССР К. X. Данишевский. Это один из старейших членов партии - с 1900 г. Неоднократно подвергался репрессиям со стороны царского правительства. Участвовал в подготовке V Лондонского съезда РСДРП, был делегатом съезда и избран здесь членом редакционной комиссии съезда и членом ЦК РСДРП. Принимал активное участие в Октябрьской революции, в подавлении левоэсеровского мятежа летом 1918 г., в гражданской войне, занимая ряд ответственейших военных постов (от члена Реввоенсовета Восточного фронта до комиссара штаба Реввоенсовета Республики). В мирное время занимал ряд ответственных постов в партийных и советских органах. Когда в конце 1921 г. Хамовническая районная комиссия по чистке партии исключила Данишевского из партии, В. И. Ленин счел необходимым обратиться с письмом к члену Центральной комиссии по очистке партии П. А. Залуцкому, в котором писал: "Обвинения против такого старого партийца и революционера... - явно невероятны. Зная Данишевского по истории партии, годы и годы до революции, я очень прошу внимательно, строго и всесторонне проверить"79. Данишевский тогда был в партии восстановлен.

И вот теперь он был обвинен во всех смертных грехах: в троцкизме, во вредительстве, в подготовке террористических актов против руководителей ВКП (б) и Советского правительства, в шпионаже в пользу германской разведки. Объективных доказательств никаких. Но следователи НКВД работали настолько "успешно", что "старый партиец и революционер" К. X. Данишевский в несовершенных им преступлениях "признался" на предварительном следствии и подтвердил их в суде. 8 января 1938 г. военной коллегией осужден к ВМН и в тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно 18 июля 1956 г.80.

Константин Константинович Юренев (Кротовский) вступил в большевистскую партию в 1905 г. в 17-летнем возрасте. За революционную работу подвергался преследованиям со стороны царского правительства. В 1912 г. сотрудничал в газете "Правда". Делегат VI съезда РСДРП (б). С сентября 1917 г. работал над созданием Красной Гвардии, был председателем Петроградской Центральной комендатуры Рабочей Красной Гвардии, позже - председателем Главного штаба Красной Гвардии. В 1918 г. - член Всероссийской коллегии по формированию и организации Красной Армии и председатель Всероссийского бюро военных комиссаров, в 1919 г. - член Реввоенсовета Восточного фронта. С 1921 г. - на дипломатической работе - полпредом в Бухаре, Латвии, Чехословакии, Италии, Персии, Австрии, Японии, Германии. И вот в сентябре 1937 г. в Москве он арестован.

Поначалу отчаянно сопротивляется. Решительно отвергает оговоры, сделанные на очных ставках X. Г. Раковским и В. П. Кочетовым. Но "следствие" по его делу вели такие опытные костоломы, как начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Н. Г. Николаев (Журид), его заместитель В. С. Атас и "сам" нарком Н. И. Ежов. В конце концов Юренев был доведен до такого состояния, что и на предварительном следствии и в суде "признался" во всех угодных НКВД преступлениях, в том числе и в том, что якобы с 1917 г. вел вредительскую "изменническую работу с целью свержения Советской власти и захвата власти троцкистами", что в 1937 г. информировал японское правительство о деятельности участников военно-фашистского заговора в РККА и в этом же году передал "врагу народа" Гамарнику выработанный японцами план нападения на СССР и в том, что пытался, когда был вызван в НКВД для очных ставок по делу, совершить террористический акт против Ежова и т. д. и т. п. Военной коллегией Верховного суда СССР 1 августа 1938 г. один из первостроителей Красной Гвардии и РККА был приговорен к ВМН и в тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно 22 декабря 1956 г.81

А обвинения сыплются одно чудовищней другого. Многие из военных арестантов 1937 г. слышали, а остальные читали выступление на XV съезде ВКП (б) одного из активных строителей РККА Н. И. Муратова. Он счел необходимым обратить внимание делегатов съезда на необузданную фантастичность предъявляемых оппозиции сталинским большинством обвинений и фактическую невозможность делового разбора их несостоятельности: "...если любому из вас скажут, что вы убили свою жену, съели своего деда, оторвали голову своей бабке... как вы будете чувствовать себя, как вы докажете, что этого не было?"82 Тогда Муратову не дали возможности продолжать свою речь на съезде.

А в 1937-1938 гг. подобного рода гиперболически раздутые надуманные обвинения следователями НКВД предъявлялись многим тысячам арестованных воинов РККА и большинство из них "признавались" в никогда не совершавшихся ими преступных деяниях, влекущих за собою расстрельный приговор.

Судя по протоколам допросов некоторых арестованных, а также по заключениям и протестам Главной военной прокуратуры, определениям военной коллегии Верховного суда СССР, можно довольно точно судить о том, каких именно показаний добивались следователи НКВД, в каком направлении "ломали" своих подследственных.

Корпусной комиссар Ян Карлович Берзин стал членом большевистской партии в пятнадцать мальчишеских лет, являлся активным участником революционного движения, неоднократно арестовывался царскими властями, а в 1907 году был приговорен к смертной казни, которая "по малолетству" была заменена ему тюремным заключением. В 30-е годы внес огромный вклад в становление и укрепление советской военной разведки, а в 1928 и 1937 гг. награжден орденами Красного Знамени и Ленина. Отличился в Испании. Ему было присвоено военное звание армейского комиссара 2 ранга. А 27 ноября 1937 г. Берзин был арестован, следствием произведен в активного участника "латышской националистической организации" и одновременно антисоветского военного заговора, в английского, германского, японского и польского шпиона, в организатора террористической организации83. И что самое удивительное - был доведен до того, что если судить по соответствующим протоколам, то и в ходе предварительного расследования и на суде признал свою "вину". Расстрелян 29 июля 1938 г. Реабилитирован ровно через 18 лет - 28 июля 1956 г.

Семен Абрамович Туровский еще в 16-летнем возрасте в 1911 г. вступил в большевистскую партию. Вел активную подпольную революционную работу, за что царскими властями был выслан, а затем направлен на фронт. После Февральской революции вступил в Красную Гвардию, принимал активное участие в Октябрьской революции, в 1918 г. командовал партизанским отрядом, а затем добровольно вступил в РККА. За боевые подвиги в годы гражданской войны награжден орденом Красного Знамени и золотыми часами. После окончания гражданской войны Туровский занимал ряд видных командных постов вплоть до заместителя командующего войсками Харьковского военного округа и члена Военного совета при НКО СССР. Избирался делегатом XII съезда КП(б) Украины, и XVI съезда ВКП (б). Состоял членом ЦК КП(б)У, членом ВУЦИК и ЦИК СССР. Типичнейшая биография для подавляющего большинства высших командиров и политработников РККА тех лет. И вот в первых числах сентября 1936 г. Туровского арестовывают, выбивают у него "признательные" показания и в заседании военной коллегии Верховного Суда СССР 1 июля 1937 г. признают его виновным в том, что он якобы с 1933 г. являлся активным участником военно-фашистской террористической организации, "вел вредительскую работу в РККА, вербовал в организацию антисоветски настроенных военнослужащих..."84 и приговаривают к ВМН. В тот же день бывший комкор С. А. Туровский был расстрелян. Определением той же военной коллегии (в другом, разумеется, составе) от 29 сентября 1956 г. этот приговор "по вновь открывшимся обстоятельствам" был отменен и дело на него "за отсутствием состава преступления" прекращено.

Арестованный в апреле 1937 г. помощник командующего войсками За-кВО комдив Г. А. Тухарели в результате применения к нему "незаконных методов следствия" был доведен до такого состояния, что и в процессе предварительного расследования и в судебном заседании военной коллегии 12 июля 1937 г. "признался" в том, что он якобы являлся активным участником троцкистско-зиновьевской организации, совершившей убийство С. М. Кирова и т. п. Осужден к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение в тот же день. Реабилитирован посмертно в январе 1957 г.85

В 'августе 1938 г. был арестован начальник отделения разведотдела ОКДВА майор С. Ф. Назаров. Усилиями сфальсифицировавших "дело Назарова" сотрудников особого отдела НКВД ОКДВА Л. М. Хорошилкина, Кибальченко и Вышковского майор Назаров был доведен до того, что и на предварительном следствии и в суде признал себя виновным, в том, что он был участником антисоветского военно-фашистского заговора, якобы существовавшего в частях ОКДВА, агентом японской разведки и "участвовал в подготовке насильственной переброски Блюхера на территорию, занятую японцами"86. Приговорен к расстрелу 22 мая 1938 г. Реабилитирован посмертно в июле 1957 г.

Вслед за арестом командующего войсками Уральского военного округа комкора И. И. Гарькавого были "взяты" органами НКВД и другие лица комначсостава из этого округа, в том числе и командир 65 сд комбриг Г. Ф. Гаврюшенко. В 1917 г. в 22-летнем возрасте он устанавливал Советскую власть в Донбассе, в начале 1918 г. был начальником Яготинского, а позднее Купянского пролетарских партизанских отрядов, затем командовал стрелковым полком регулярной Красной Армии. Вспоминает один из однополчан: "Я знал его как беззаветно преданного делу нашей партии и

Родине. Боевого до дерзости, смелого и находчивого командира"87. За подвиги в гражданской войне Гаврюшенко был награжден орденом боевого Красного Знамени и золотыми часами. Затем окончил Военную академию им. Фрунзе. Успешно командовал дивизией.

И вот - тюрьма. Допросы. Обвинение в том, что он якобы является активным членом антисоветской военно-троцкистской организации, посещал собрания этой организации, на которых восхвалялся "враг народа Троцкий" и велись террористические разговоры; по заданию военно-фашистского центра занимался вербовкой новых членов в военно-фашистскую организацию88. Все обвинение основано лишь на личных "признательных" показаниях Гаврюшенко на предварительном следствии и в суде. Что заставило храброго комбрига оговорить себя? Можно полагать, в основном "физические методы" и общая атмосфера. 1 июля 1937 г. - "суд" - скорый и неправедный. Длился он вместе с написанием и оглашением приговора всего 30 минут. Высшая мера. И если в годы гражданской войны в бою на р. Донец белогвардейская пуля - войдя в висок у правого глаза и выйдя у левого глаза -в- все же пощадила его, то влепленная "от имени советского народа" ежовская пуля в подвале НКВД разила наповал. Реабилитирован посмертно в апреле 1957 г.

На протяжении ряда лет комендантом Московского Кремля служил ди-винтсндант Р. А. Петерсон. Латыш по национальности, он с юных лет связал свою судьбу с Советским Союзом, с Красной Армией. Служил он преданно, верно и хорошо. Еще в 1922 г. награжден орденом боевого Красного Знамени, а в 1934 г. - редчайшим в то время орденом Ленина. Наблюдавший тогда его в качестве коменданта Московского Кремля генерал армии А. В. Хрулев так характеризовал работу Петерсона: "Оберегал партию, оберегал руководителей партии настолько ревностно, что он никогда не щадил своей личной жизни... Состоял в Коммунистической партии с 1919 года, Петерсон никогда не участвовал в оппозициях, никогда не имел антипартийных взглядов и наоборот, всегда твердо и настойчиво проводил в жизнь генеральную линию партии, был честным борцом за дело партии..."89.

Затем Петерсон был назначен помощником командующего войсками Киевского военного округа, а уже 27 апреля 1937 г. арестован. Что там - в НКВД - с ним делали, пока точно мы не знаем (известно только, что проводившие следствие по делу Петерсона сотрудники ГУГБ НКВД СССР Альтман и Гейман за фальсификацию уголовных дел и иную антисоветскую деятельность позднее осуждены к расстрелу), но и на предварительном следствии и в судебном заседании во всех предъявленных ему обвинениях виновным себя признал. А судом военной коллегии 21 августа 1937 г. бывший комендант Московского Кремля был признан виновным ни много ни мало как в том, что он являлся активным участником контрреволюционной террористической организации правых в Москве. По заданию этой организации участвовал в подготовке военно-фашистского заговора в Кремле и подготовлял совершение террористических актов в отношении руководителей ВКП (б) и Советского правительства"90. Приговор был предопределен - расстрел. Реабилитирован посмертно в мае 1957 г.

Вот 20 января 1938 г. помощники начальника 5-го отдела ГУГБ капитан госбезопасности Рогачев и старший лейтенант госбезопасности Ивкер допрашивают бывшего начальника военно-воздушных сил КВО, а затем - ОКДВА комкора Ф. А. Ингауниса. В напечатанном на машинке протоколе зафиксированы такие его показания (как они получены, конечно, не говорится): "Я сознаюсь в том, что будучи завербованным в 1935 году в военный заговор бывшим командующим КВО Якиром, я изменил своему воинскому долгу и вместе с другими участниками заговора подготовил в интересах враждебных СССР государств, поражение РККА и свержение Советской власти... Якир остро подчеркивал необходимость подрывной работы в направлении, облегчающем противнику разгром ВВС РККА на их собственных аэродромах в начале или перед самым началом войны"91. Хотя Ингаунис - литовец по национальности, но вырос он в Латвии. Поэтому его обвинили и в участии в "латышской фашистской организации", руководителем которой назывался бывший начальник ВВС РККА командарм 2 ранга Я. И. Алкснис. Комкор "признался" и в этом.

Ровесник XX века, уроженец Псковской губернии Николай Ефимович Ефимов 17-летним пареньком стал членом большевистской партии, красногвардейцем, принимал участие в Октябрьской революции. Активный участник гражданской войны. В ходе боев был шесть раз ранен (по заверенному свидетельству его сослуживца на войне А. В. Ефремина. Н. Е. Ефимов на фронтах гражданской войны "был ранен 11 раз"92), награжден двумя боевыми орденами Красного Знамени. Казалось бы, что еще нужно сделать, чтобы доказать свою беспредельную преданность новому общественному строю, за победу которого он пролил столько своей крови? И дело, вроде, пошло хорошо. Командовал полком. Затем в звании полковника он работал преподавателем кафедры тактики Военной академии им. Фрунзе. Но вот наступает страшный 37-й год. Он сломал и загубил жизнь и полковнику Ефимову. В 1937 г. он был исключен из партии за прошлую троцкистскую деятельность и связь с "врагами народа" Бакши, Боковым, Ветлиным и Слуцким. Как позднее выяснилось, все четыре упомянутых командира были осуждены за антисоветскую деятельность необоснованно. Но это позднее. А тогда - раз из партии исключен - жди "гостей дорогих" (Осип Мандельштам). 10 апреля 1938 г. Ефимов арестован. Сохранился единственный протокол его допроса от 7 августа 1938 г. Видно, почти три месяца Ефимов сопротивлялся, а теперь, наконец, следователи НКВД добились своего. Здесь зафиксировано, что Ефимов "признался". Об этом хсе говорится и в протоколе судебного заседания военной коллегии от 25 августа 1938 г., которое с написанием и оглашением приговора длилось всего 15 минут. Этим кощунственным приговором полковник Ефимов был признан виновным в том, что он якобы "являлся непримиримым врагом Советской власти, в 1935 году вошел в состав антисоветского военно-фашистского заговора, занимался вербовкой в заговор других лиц и имел связь с латышской националистической антисоветской организацией"93. Приговорен к ВМН и в тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно в январе 1957 г.

Александр Иванович Верховский в 1917 г. являлся военным министром Временного правительства. Но занимая такой пост, он не придерживался взглядов этого правительства и был из него удален. В декабре 1918 г. Верховский был призван в ряды РККА и за все время службы в ней характеризовался положительно. Но по постановлению коллегии ОГПУ от 18 июля 1931 г. "за антисоветскую деятельность" был приговорен к расстрелу. Однако постановлением той же коллегии от 2 декабря 1931 г. высшая мера наказания была заменена заключением в концлагерь сроком на 10 лет. 17 сентября 1934 г. Верховский от дальнейшего отбытия наказания был досрочно освобожден. Снова служит в Красной Армии. Ему присваивается персональное военное звание "комбриг". Во второй половине 30-х годов он работает старшим руководителем кафедры тактики Академии Генерального Штаба. Обращается к Ворошилову с письмом, в котором смело ставит вопрос о необходимости превращения советской военной науки в подлинную науку. Вскоре (11 марта 1938 г.) его опять арестовывают.

Ему идет уже шестой десяток. Он уже пережил расстрельный приговор и концлагерь. Что с ним делали теперь мы пока не знаем. Но он "признался" во всем, что хотели следователи НКВД - и на предварительном следствии, и в судебном заседании, которое вместе с вынесением и оглашением приговора продолжалось всего 20 минут. Приговором комбриг А. И. Верховский был признан виновным даже в том, что в 1917 г. якобы входил в эсеровско-меньшевистский комитет "Союз защиты родины и свободы", принимал участие в разработке плана наступления контрреволюционных войск на Петроград и Москву, в 1918 г. возглавлял подготовку контрреволюционного мятежа в Петрограде, в 1930 г. организовал подготовку восстания против Советской власти на Северном Кавказе, в 1934 г. вошел в состав антисоветского военного заговора... В общем фантазия у следователей НКВД отнюдь не иссякала. Но когда подобные фантазии закрепляются в официальном судебном приговоре военной коллегии от 19 августа 1938 г., следует неизбежная высшая мера и в тот же день бывший военный министр Временного правительства был расстрелян. Реабилитирован посмертно 28 ноября 1956 г.94

Арестованный 17 марта 1938 г. начальник кафедры тактики Военной академии механизации и моторизации РККА комбриг Н. Г. Матвиевский 29 мая подписывает заготовленный в печатном виде протокол на 66 листах, в котором он "признается" в том, что в 1918 г. участвовал в Ярославском мятеже, с 1932 г. - участник военно-фашистского заговора, в 1933 г. создал в Саратовском танковом училище группу заговорщиков из восьми человек, а в 1935 г. завербовал в заговор девять человек уже в ВАММ, а кроме того и японский шпион. В судебном заседании военной коллегии Верховного суда СССР 25 августа 1938 г. комбриг Матвиевский все эти свои "признания" подтвердил, был приговорен к расстрелу. А через 19 лет - в 1957 г., этот приговор был отменен, дело прекращено "за отсутствием состава преступления"95.

Судя по записям, содержащимся в тех надзорных производствах, которые мне удалось исследовать, и на стадии предварительного следствия, а затем и в судебном заседании признали себя виновными в участии в антисоветском, троцкистском, военно-фашистском заговоре в РККА многие военнослужащие от Маршала Советского Союза до рядового красноармейца. В их числе:

Маршалы Советского Союза А. И. Егоров и М. Н. Тухачевский; Командармы 1 ранга И. П. Белов, И. П. Уборевич, И. Ф. Федько, И. Э. Якир;

Командармы 2 ранга Я. И. Алкснис, И. И. Вацетис, И. Н. Дубовой, П. Е. Дыбенко, Н. Д. Каширин, А. И. Корк, М. К. Левандовский, А. И. Седякин;

Флагманы флота 1 ранга М. В. Викторов и В. М. Орлов;

Армейские комиссары 2 ранга Л. Н. Аронштам, Г. И. Векличев, Г. И. Гугин, Б. М. Иппо, С. Н. Кожевников, М. М. Ланда, А. Л. Шифрес;

Комкоры И. И. Гарькавый, С Е. Грибов, И. К. Грязнов, Н. В. Куйбышев, В. К. Лавров, В. Н. Левичев, Э. Д. Лепин, Р. В. Лонгва, В. М. Примаков, В. К. Путна, А. Я. Сазонтов, М. В. Сангурский, С. П. Урицкий, Б. М. Фельдман, Д. С. Фесенко, В. В. Хрипин, Р. П. Эйдеман;

Корпусные комиссары Н. О. Орлов,. Ф. Е. Родионов, Н. А. Савко, Б. У. Троянкер, М. Л. Хорош, М. Р. Шапошников, В. Н. Шестаков;

Комдивы А. П. Андерс, А. Ф. Балакирев, А. М. Бахрушин, Б. И. Бобров,

A. Н. Борисенко, В. П. Бутырский, П. И. Вакулич, С. И. Венцов-Кранц,

B. Е. Гарф, В. П. Георгадзе, В. Э. Гермониус, В. Г. Головкин, М. А. Горбунов, П. П. Григорьев, Я. Л. Давидовский, М. А. Демичев, Г. С. Замилацкий, А. Т. Кожевников, А. Д. Козицкий, Н. Я. Котов, Н. К. Кручинкин, В. С. Лазаревич, А. Г. Лепин, В. Н. Лопатин, С. Г. Лукирский, К. В. Маслов, М. Л. Медников, А. П. Мелик-Шахназаров, В. С Погребной, И. А. Ринк, Ф. Ф. Рогалев, Н. М. Роговский, В. Ю. Рохи, Я. Г. Рубинов, Ю. В. Саблин, В. С. Сидоренко, П. Л. Соколов-Соколовский, К. И. Степ-ной-Спижарный, О. А. Стигта, Г. А. Тухарели, Н. М. Уваров, А. В. Федотов, Д. С. Фирсов, С. А. Чернобровкин, М. Н. Шалимо, Д. А. Шмидт, Н. В. Щеглов;

Дивизионные комиссары М. П. Баргер, Ф. Д. Баузер, Л. А. Борович, И. Д. Вайнерос, В. С. Винокуров, Н. Я. Гладышев, И. М. Горностаев, А. А. Гусев, М. Е. Зельдович, М. Г. Исаенко, Р. Э. Кавалере, Е. В. Краснов, М. В. Лавров, Г. Н. Марков, Ф. С Мезенцев, С Я. Мейсак, П. В. Миро-вицкий, П. С. Митюков, И. С. Нижечек, В. К. Озол, Г. Е. Писманик, Д. Д. Плау, Г. И. Риттель, Г. С. Сафразбекян, В. В. Серпуховитин, М. Л. Славин, Я. Л. Смоленский, Ф. Н. Соколенко, П. В. Суслов, О. Л. Угулава, X. X. Харитонов, И. Я. Юкамс;

Дивинтенданты А. Я. Ванаг, В. С. Горшков, Г. А. Дзыза, Р. А. Петерсон, И. Г. Прошкин, Н. В. Станьковский, В. Ф. Федоров;

Диввоенюрист Е. Л. Перфильев;

Комбриги Н. Г. Андрианов, А. И. Антонов, П. И. Антонов, В. В. Аус-сем-Орлов, В. Л. Афонский, С. И. Байло, А. А. Балтийский, И. Э. Блюм,

М. В. Бойцов, Д. И. Бузанов. В. А. Бюллер, А. Ю. Валин-Гайлис, А. И. Верховский, Б. К. Верховский, В. А. Вишнеревский, Л. М. Гавро, Г. Ф. Гаврюшенко, А. К. Галлинг, И. И. Глудин, А. Г. Голиков, В. Е. Горев, П. С. Горшенин, А. И. Грсчаник, М. С. Дейч, А. Г. Добролеж, А. К. Дроздов, В. Б. Евгеньев, Я. К. Евдокимов, Н. Ф. Евсеев, Н. У. Ездаков, Н. И. Живин, Д. К. Забелин, В. Д. Залесский, С. И. Иванов, Н. Г. Игнатов, И. И. Кальван, И. Т. Карпов, И. М. Кириллов-Губецкий, Д. М. Ковалев,

B. Н. Козловский, М. Я. Колесниченко, И. С. Колтунов, А. А. Кошелев, И. М. Крук, Я. П. Крымский-Ударов, И. И. Кузнецов, И. Ф. Куницкий, А. Г. Лабас, П. М. Лунев, А. Д. Малевский, Н. Г. Матвиевский, М. Мир-шарапов, Д. И. Мозгов, Д. Д. Нахичеванский, И. Е. Никулин, П. А. Панов, Н. И. Подчуфаров, В. И. Поляков, Н. А. Полянский, П. Р. Потапенко, А. Ф. Розынко, Н. С. Рудинский, И. Я. Самойлов, В. П. Середин, К. И. Соколов-Страхов, А. Г. Стойлов, Г. Т. Туммельтау, С Г. Хорьков;

Бригадные комиссары Р. Р. Адаменко, Е. Б. Амалин, И. И. Андреев, К. И. Бочаров, С. Р. Будкевич, П. Л. Булат, Л. Ф. Гайдукевич, А. А. Геронимус, М. С. Годес, В. И. Горб, Я. Г. Дрейман, А. Я. Душак, М. П. Захаров, Л. П. Иофин, В. Г. Кольцов, А. С. Коробченко, Л. А. Краузе, Л. О. Леонидов, А. П. Лозовский, Н. П. Миронов, И. Я. Орловский, Э. К. Перкон, С. Б. Рейзин, Д. Н. Статут, А. В. Субботин, С А. Сухотин, Н. Т. Тутункин, Н. Л. Шпекторов;

Бригинженеры С. И. Асланов, А. К. Аузан, А. X. Груздуп, И. П. Жуковский, С. Д. Иудин, А. 3. Лебедев, Н. А. Максимов, И. С. Павлов, В. П. Хандриков, Н. М. Харламов;

Бригинтенданты Д. Д. Бодров, И. Б. Певзнер, 3. Д. Перцовский, М. 3. Труханин;

Бригвоенврач И. И. Шеплетто;

Бригветврач В. С. Серебрянников;

Полковники В. Е. Антадзе, С. Ф. Архипов, М. С. Ахвледиани, Ф. М. Балашов, А. В. Бамбулевич, И. К. Барков, П. Ф. Беляков, Н. К. Боте, А. А. Бутлер, Я. Я. Бушман, Н. П. Вишневецкий, Н. Л. Владиславский-Крекшин, С. И. Воробьев, И. В. Высоцкий, И. Г. Герман, А. С. Глеб-Ко-шанский, А. И. Гомзяков, А. Я. Горбаткж, В. А. Городисский, И. И. Гуданец, Р. Р. Дейбнер, В. Д. Достойнов, И. Л. Дукельский, А. В. Емельянов-Сурик, Н. Е. Ефимов, М. Б. Залкинд, Л. Н. Затонский, Д. Д. Зимма, А. О. Индзер, Н. М. Ипатов, А. Л. Карпушин-Зорин, М. П. Касаткин, Л. Ф. Керцелли, М. В. Кожаев, А. К. Кольчевский, Н. И. Кореньков, И. Н. Корнеев, И. Ф. Космачев, А. Ф. Кукша, М. Л. Лебедь, И. Я. Линдов-Лиф-шиц, П. А. Масленников, Н. М. Матюхин, В. Г. Мгалоблишвили, П. Н. Мельников, Н. П. Милешкин, Н. Н. Мовчин, А. П. Мосидзе, К. К. Мо-чалов, Г. П. Новиков, В. М. Павленко, М. С. Плотников, М. К. Покладок, X. А. Пунга, К. М. Римм, М. М. Родионов, К. А. Родников, П. А. Санчук,

C. И. Свирченко, М. С. Семенов, Б. Ы. Симонов, Л. П. Синявский, П. И. Скрастин, Н. В. Смирнов, Д. А. Спиров, В. П. Стольник, Н. Я. Суровцев, Д. И. Тальберг, А. С. Урман, Л. 3. Федоренко, В. И. Федоров, Б. В. Целиковский, А. Д. Чебанов, К. М. Чедиа, Е. Е. Шшпковский, Л. А. Шнитман, А. И. Щенснович, П. Ф. Янушкевич;

Флагман 2 ранга В. П. Калачев;

Капитаны 1 ранга В. А. Кукель-Краевский, О. С. Солонников;

Полковые комиссары В. М. Берлин, К. В. Вахнов, Ф. Я. Евтушенко, П. И. Иванов, А. И. Ильин, М. А. Илюкович-Строковский, А. В. Круль, Н. К. Лагздин, Д. Г. Митяев, Р. М. Мишке, П. В. Мухин, П. Г. Тихомиров, Д. А. Федотов, Э. М. Ханин.

Признавали себя участниками "военно-фашистского заговора в РККА" многие арестованные "по делу заговора" военинженеры 1 ранга, интенданты 1 ранга, майоры, батальонные комиссары, капитаны, старшие политруки, старшие лейтенанты, политруки, лейтенанты и даже рядовые красноармейцы и краснофлотцы.

Как понять, как объяснить тот исторический факт, что десятки и сотни людей, вчера еще считавшихся храбрецами (и нередко, вполне заслуженно) вдруг признаются в несовершенных ими преступлениях? Размышляя над этим феноменом, Исаак Дойчер приходит к выводу, что "они были капитулянтами, которые годами пресмыкались перед Сталиным. Их последние признания - это кульминация длинной серии капитуляций..."96. Элемент капитуляции здесь, бесспорно, наличествовал.

Но ведь капитулянтство также имеет свои причины. Пожалуй, самой существенной из них было прививаемое годами и десятилетиями безусловное, нерассуждающее подчинение партийной дисциплине. Арестованным военным коммунистам следователи НКВД внушали, что своим "признанием" они помогут партии разоблачить "бандита Троцкого". И многие готовы были пожертвовать своей жизнью, лишь бы помочь родной ВКП (б) в этом, как некоторые считали, "святом деле".

Над сознанием многих и многих довлело и прошлое - и прежде всего кошмар кровопролития в небывало ожесточенной братоубийственной гражданской войне. Они убивали, их убивали. Тогда в России, "кровью умытой" (Артем Веселый), все было дорого, кроме человеческой жизни. На практике реализовалась старая лихая присказка: "Жизнь - копейка" (особенно чужая жизнь).

Были и такие, которые как-то переживали при выполнении не очень благовидных поручений высшего руководства по массовому истреблению непокорных. Недавно опубликовано письмо командующего 7-й армией М. Н. Тухачевского В. И. Ленину. Он пишет 10 марта 1921 г. о "выполнении моей пренеприятной задачи в Петрограде"97. Очевидно, речь шла о подготовке к беспощадному подавлению кронштадских матросов. Но эти угрызения совести не помешали Тухачевскому вскоре применить отравляющие газы против тамбовских мужиков.

Однако можно полагать, что наиболее типичным был тот образ действий, который в 1922 г. продемонстрировал командир корпуса Червонного казачества В. М. Примаков. Четыре оголодавших казака 8 сентября 1922 г. силой отобрали у крестьян куски мяса и сала и убежали. Это, конечно, не просто не хорошо, а очень не хорошо. Но ведь не смертельно. Тем не менее Примаков отдал приказ расстрелять всех четверых перед строем полка, поручив руководить расстрелом знаменитому чапа-евцу комбригу Бубенцу. Легко можно себе представить, что творили подобные "борцы за дисциплину" в ходе боевых действий. Но теперь-то было время мирное. И никакой Примаков права расстреливать людей, даже провинившихся, не имел. А он взял, да расстрелял (правда, на всякий случай согласовал свой беззаконный приказ с прокурором и председателем военного трибунала корпуса, которые тоже такого права не имели).

И все-таки в армии нашелся человек, который поставил вопрос о расследовании этого факта. Это был тогдашний военный прокурор РККА Н. И. Татаринцев. Но законному ходу следствия воспрепятствовал командующий вооруженными силами Украины и Крыма М. В. Фрунзе. И даже он - один из самых привлекательных и благородных людей в истории Красной Армии - счел возможным 19 октября 1922 г. послать такую телеграмму: "Отдачу подобного приказа т. Примаковым признаю целесообразным..."98. Очень интересная психология: главное, чтобы было целесообразно, а законно или незаконно - это даже самого Фрунзе не интересует. Прокурор РСФСР Н. В. Крыленко отменил это распоряжение Фрунзе. Но судебного разрешения это дело так и не получило. За фактического убийцу Примакова вступились еще более высокие власти. Теперь уже Президиум ВЦИК посчитал возможным вообще прекратить это дело, учитывая особые заслуги причастных к нему лиц в защите советской власти и строительстве Красной Армии99.

Отсюда - мораль, простая как мычание. Если есть заслуги перед советской властью, если есть высокое служебное положение - тебе все позволяется, тебе все можно. Можно даже без всякого суда отдавать приказы о расстреле людей. Очевидно, именно поэтому Борис Пастернак одному из главных героев своего знаменитого романа дал фамилию Стрельникова. Но ничто на Земле не проходит бесследно. И любой, даже самый свирепый, Стрельников в глубине души понимал, что если сегодня он расстреливает

по своему хотению, то вот завтра другой Стрельников точно также может запросто "шлепнуть" и его самого.

Артур Кёстлер, написавший целый роман об этом феномене всеобщего "признавательства", совершенно справедливо, на мой взгляд, констатирует: "...даже у лучших - у каждого - была своя Арлова на совести. Они погрязли в собственном прошлом, запутались в сетях, сплетенных ими же по законам партийной морали и логики, короче все они были виновны, хотя и приписывали себе преступления, которых на самом деле не совершали"100.

"Каждый - сын своих дел", мудро заметил Мигель де Сервантес Са-аведра еще за четыре столетия до нас. Большинство лиц старшего и особенно высшего комначполитсостава РККА, оказавшихся теперь под следствием, родились в 90-е годы XIX и в начале XX века. Вместе со своим старшим современником Александром Блоком они могли повторить его строки и о себе:

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы - дети страшных лет России -

Забыть не в силах ничего.

Внимательно вчитываясь в доходящие сейчас до нас сквозь толщу десятилетий строки записанных даже в протоколах НКВД показаний бесчисленных безвинных жертв, приходишь к выводу, что одним из важных побудителей для многих и многих арестованных признаваться в том, чего они не совершали, было моральное потрясение, связанное с внезапным арестом. Вот лишь некоторые свидетельства, рисующие, различные нюансы этой проблемы. Бывший военный комиссар Особого корпуса железнодорожных войск дивизионный комиссар В. Б. Зайцев, член партии с 1917 г., отказываясь в суде от ранее данных "признательных" показаний, заявил, что на предварительном следствии давал неверные показания потому, что был обескуражен внезапностью ареста и впал в состояние безразличия101. А бывший начальник кафедры военной географии Военной академии им. Фрунзе полковник Г. А. Ветлин, когда ему на суде предъявили его "признательные "показания, данные им на предварительном следствии, заявил, что "эти показания он подписал не читая, так как был сильно потрясен своим арестом"102.

Отказываясь в суде от "признательных" показаний, данных им на предварительном следствии, бывший преподаватель тактики Военной академии им. Фрунзе полковник А. Е. Громыченко заявил, что "дал их в момент тяжелого морального потрясения"103. Бывший начальник отдела боевой подготовки Инженерного управления РККА полковник Н. Л. Ильяшевич, отказываясь в заседании военной коллегии Верховного суда СССР 25 августа 1938 г. от данных им на предварительном следствии "признательных" показаний, заявил, что "дал их в состоянии невменяемости под впечатлением показаний участников антисоветской организации"104.

Одной из важных причин, породивших самооговоры и оговоры других лиц, была стремительно неожиданная трансформация в общественном положении. Вчера еще (накануне, даже за несколько часов до ареста) высокопоставленный, всеми уважаемый военный вельможа - комбриг, комдив, комкор, а то и командарм, вдруг, буквально в мгновение ока, оказался за решеткой, фактически абсолютно бесправным. И какой-то капитан, а то и сержант государственной безопасности, полновластный его повелитель, настойчиво требует давать показания о его заговорщической деятельности. Понять всю глубину подобного перехода от яркого света высокопоставлен-ности к полному мраку безнадежной беспомощности может только тот, кто сам это пережил.

И тут невольное моральное падение происходило по-разному. Так, комдив Б. И. Базенков заявил на суде, что "на предварительном следствии себя оговорил под влиянием показаний Захарова, Фельдмана и Лаврова, которые назвали его участником антисоветской организации"105. Корпусной комиссар И. М. Гринберг объяснил, что "ложные показания на предвари-

6* 163

тельном следствии дал в силу исключительных обстоятельств"*06. Комкор Л. Я. Вайнер на суде 26 ноября 1937 г. заявил, что "он показания на предварительном следствии и заявление писал в состоянии болезни и они являются выдумкой"107.

Может быть, наиболее типичным в этом плане является свидетельство комкора А. И. Тодорского. Арестованный 19 сентября 1938 г., он сначала дал "признательные" показания, но в своем заявлении от 20 декабря 1938 г. указал, что "вынужден был в состоянии глубокого потрясения дать клеветнические показания на самого себя, как врага народа, но как только пережил этот тяжелый период, сразу же отказался от ложных показаний"108. * "С

Явно негативным обстоятельством, толкавшим многих арестованных на признание в несовершенных преступлениях, было охватившее их чувство полной безысходности, отчаяния, беспомощности перед всевластным и могучим аппаратом НКВД. О чувстве беспомощности "перед адской машиной" НКВД писал Н. И. Бухарин в своем известном теперь завещании новому поколению руководителей партии. Но ведь Бухарин считался, по словам Ленина, "любимцем партии", многие годы был членом политбюро ЦК ВКП (б), являлся личным другом Сталина, да и диктовал это свое завещание еще находясь в кремлевской квартире. А каковы же были переживания сотен и тысяч воинов РККА, брошенных в тюремные застенки и воочию ощутивших, что здесь грозные следователи НКВД относятся к ним, как к твари дрожащей и что они каждого подследственного могут запросто превратить в лагерную пыль, а то и размазать по стене тюремной камеры.

...Когда в 1894 г. во Франции по обвинению в шпионаже в пользу Германии осудили на вечную каторгу без должных доказательств капитана французского генерального штаба Альфреда Дрейфуса, еврея по национальности, на защиту его чести поднялись прогрессивные силы не только во Франции, но и в других странах просвещенной Европы. Знаменитый писатель Эмиль Золя обратился к президенту Франции с письмом "Я обвиняю"; в стране возникло движение дрейфусаров, в котором активно участвовали такие высокоавторитетные в моральном отношении деятели, как Жан Жорес, Анатоль Франс и др. Под давлением общественного мнения Дрейфус в 1899 г. был освобожден, а в 1906 г., когда дрейфусары победили на парламентских выборах, решением кассационного суда признан невиновным, полиостью реабилитирован и восстановлен в армии.

...И вот прошло 40 лет. В Советском Союзе начали сотнями, тысячами арестовывать безвинных военных в самых крупных чинах, облыжно, без всяких объективных доказательств обвинять их в участии в сочиненном советской тайной полицией военно-фашистском заговоре, в шпионаже в пользу многих зарубежных разведок и после комедии суда тайно расстреливать целыми пачками... А что же "соль земли", властители дум, поэты, писатели, артисты, художники, ученые? Подавляющее большинство даже из тех, кто имел мировое имя в своей профессиональной области, оказались, по метким словам Бориса Чичибабина, с душонкой как мошонка у мышонка. Мне известно, что из действительно великих советских художников слова лишь один Борис Пастернак отважился отказаться подписать письмо "инженеров душ человеческих" с требованием немедленной смертной казни маршалу Тухачевскому и его сотоварищам.

Каждый арестованный воин РККА вспоминал о том, как "на воле" все молчали об арестах, о расстрелах и вовсю клеймили "заговорщиков и шпионов". Каждый понимал, что спасения нет. Но каждый хотел жить. Стремление выжить любой ценой, даже ценой самооговора и оговора своих сослуживцев также явилось одной из немаловажных причин "признательных" показаний. О таких мотивах многие стеснялись говорить даже в свой предсмертный час. (Ведь, в конце концов, в глубине души любой нормальный человек прекрасно понимает, "что такое хорошо и что такое плохо"). Но вот бывший заместитель начальника Политуправления РККА армейский комиссар 2 ранга Г. А. Осепян проявил такое своеобразное мужество. В судебном заседании военной коллегии Верховного суда СССР 10 сентября 1937 г. он виновным себя не признал и честно и откровенно заявил, что его "признательные" показания на предварительном следствии были ложными и что он оговорил себя и других лиц, надеясь тем самым спасти свою жизнь109.

Какая-то часть подследственных поверила обманным заявлениям следователей, уверявших несчастных арестантов в том, что если они сознаются в участии в заговоре, то им за такие показания сохранят жизнь.

Немаловажной причиной многих "признательных" показаний было стремление подследственных "дожить до советского суда". Всеми фибрами своей души, каждой клеточкой тела они ощущали, как их калечат и буквально загоняют в гроб. И никто не слышит и не видит... А какие-то представления о "справедливости советского суда" у них еще сохранились. Чем все это обернулось - речь будет в следующей главе.

Имело место и такое явление, как "признание" подследственных явно вымышленного, а иногда и абсурдного характера. Бывший начальник кафедры политэкономии Военно-политической академии бригадный комиссар П. Л. Булат на предварительном следствии "признается", что он редактировал издания, якобы содержащие троцкистские установки. За такое тогда расстреливали с ходу, что и проделали с бригадным комиссаром 30 августа 1937 г. Прошло 18 лет и в ходе дополнительной проверки в 1955 г. была получена справка Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, из которой явствует, что книги, названные Булатом и проходившим по другому делу бригадным комиссаром Л. О. Леонидовым, преспокойно хранились в открытом фонде библиотеки110. Бывший начальник штаба ОКДВА комкор С. Н. Богомягков писал Ворошилову из тюремной камеры в январе 1940 г.: "Показания я дал явно ложные, например, я показал, что руководил вредительской постройкой укрепленных районов на Дальнем Востоке. Между тем укрепленные районы на Дальнем Востоке были закончены постройкой за два года (до) моего прибытия на Дальний Восток"111. Кто знает, может быть этот прием сыграл какую-то роль в том, что комкор Богомягков все-таки избежал расстрела.

А вот другой, достойный пера трагических абсурдистов пример. Служивший в РККА с 1927 г. Ландсберг был арестован по подозрению в шпионаже. Рассуждения особистов были до предела просты и "железны": раз учился в заграничном университете, значит шпион. Ландсберг действительно с 1922 г. по 1927 г. учился в Пражском университете и от него потребовали, чтобы он "признался". Что там с ним делали, я пока не знаю, но он, очевидно надеясь хотя бы на школьную образованность следователей НКВД, "признался" в шпионаже, заявив, что его вербовщиком был Палацкий (чешский ученый и политический деятель, умерший в 1876 г.), а его сообщниками - Гавличек-Боровский (чешский писатель, умер в 1856 г.) и Гец фон Берлихинген (немецкий рыцарь, умерший еще в 1562 г.). Эти исторические анахронизмы следователей НКВД абсолютно не смутили; Важно, что "признался". И хотя, как показала прокурорская проверка в апреле 1941 г., в деле Ландсберга никаких других данных кроме его поистине фантастических личных "признаний" не было, тем не менее тройкой НКВД по Ленинградской области он был преспокойно осужден к расстрелу112.

Наконец, встречался и такой мотив "признательных" показаний, как желание скорейшей своей смерти. По известному присловью "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца". И подобное наваждение посещало не каких-либо изнеженных хлюпиков. Ему поддавались иногда и закаленные бойцы с седою головой.

Арестованный 10 июля 1937 г. заместитель наркома обороны начальник военно-морских сил РККА флагман флота 1 ранга В. М. Орлов виновным себя ни в чем не признавал, неоднократно отказывался подписывать вымышленные (подготовленные следователем НКВД) показания, отказывался от ранее данных показаний. Но следователи Николаев, Ушаков и другие продолжали требовать от него признательного показания так, чтобы они были "написаны кровью и мозгом"113. До какого состояния могли эти "умельцы НКВД" довести человека всего за одну неделю, можно судить по заявлению Орлова на имя наркома внутренних дел СССР от 17 июля 1937 г.:

"На первом же допросе после моего ареста 11 июля я сразу заявил ведущему следствие по моему делу УШАКОВУ о своей невиновности в предъявленных мне обвинениях. Однако, после разъяснения мне, что никаких заявлений о невиновности от меня принято не будет, что вопрос о моей виновности уже доказан и от меня требуется только одно - признание, и находясь в состоянии тяжелой моральной подавленности и физического изнеможения после сердечного припадка в камере, решил взять на себя вину, чтобы ускорить развязку и добиться скорейшей смерти...

Когда же вечером 16 июля пом. начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД УШАКОВ, приняв от меня все написанные мною заявления, сказал мне, что следствие ими не удовлетворено и что я должен дополнительно признаться в своей шпионской, террористической и диверсионной работе, а также о своем участии в заговоре, с значительно раннего срока, чем мною указано в написанных мною показаниях, я понял, что зашел в тупик...

...Я никогда не был причастен к заговору ТУХАЧЕВСКОГО или каких-либо других лиц, никогда не вел шпионской, террористической, диверсионной и вредительской работы, никогда не был и не мог быть врагом народа... Я нахожусь на грани сумасшествия. Через короткий срок я стану, как стал ДЖЕММИ ХИГГИНС, неосмысленной собакой. Но это может быть только в капиталистической стране, и не может быть у нас...

Я прошу Вас выслушать меня до того, как я потеряю рассудок... Прошу Вас по соображениям не только личным, но и государственного порядка вникнуть в мою судьбу..."114. Это стонет вчерашний замнаркома обороны - начморси - член ВЦИК и ЦИК СССР!

2 августа 1939 г. с очередным письмом на имя Ворошилова обращается осужденный бывший командир 9-й кавалерийской дивизии комдив К. П. Ушаков: "Я боец и командир армии с ноября 1917 г., инвалид гражданской войны, награжден тремя орденами Красного Знамени - все отдающий Советской Родине и ВКП (б) - теперь осужден как враг революции... Следствие протекало около 17 месяцев... бросали мне обвинения в участии в 4-х организациях: РОВС, ПОВ, украинской националистической и военно-фашистской, шпионаже в пользу Англии, Германии, Афганистана и Польши... Будучи инвалидом гражданской войны, а в тот период кроме того и больным, я не выдержал и после того как я написал три заявления в марте-апреле 1938 г. Вам, И. В. Сталину и НКВД Украины, я вновь от следователя получал издевательства и никакого ответа, я в психически полунормальном состоянии дал ложные показания как на себя, так и на тех моих бывших сослуживцев, на которых с меня требовали. Я стал добиваться одного - скорейшего расстрела... я больше выдерживать не мог"115.

Больно читать "самооговоры", когда человек сам себя губит, обрекая на позор и мучения своих родных и близких. Но еще горше и страшнее узнавать о том, что немало арестованных лиц комначполитсостава настолько потеряли представления о том, что можно и что нельзя, что вступили на путь оговора знакомых им военнослужащих РККА, называя их участниками мифического военного заговора. Конечно, каждый в общем-то волен распоряжаться своей жизнью, но никому (кроме судей) не дано права решать вопрос жизни и смерти других людей. А здесь вопрос решался совершенно однозначно. Как только появлялось чье-то показание о том или ином военнослужащем, что он является участником военного заговора, у сотрудников НКВД сразу же появлялось "основание" и он в любой момент мог быть арестован.

К сожалению, оговоры имели довольно широкое распространение. Военных оговаривали и некоторые гражданские деятели. Проходившие по процессам Е. А. Дрейцер оговорил майора Б. М. Кузьмичева, Р. В. Пикель и К. Б. Радек комкора В. К. Путну и комдива Д. А. Шмидта116. Арестованный заместитель председателя Совнаркома УССР И. С. Шелехес оговорил армейского комиссара 2 ранга М. П. Амелина и комдива

С. И. Венцоваш; некоторых военных оговорил бывший нарком финансов СССР Г. Ф. Гринько118 и т. п. Но основные "оговорпщки" военных сами военные. Оговаривали бывшие начальники своих бывших подчиненных, своих вчерашних сослуживцев, оговаривали и бывшие подчиненные своих бывших начальников. Здесь ни с чинами, ни со званиями не считались. Следователи НКВД были особенно заинтересованы, чтобы в их умело и хитро расставленные сети попадала как можно более крупная рыба. И нередко это им удавалось.

Как бы мы ни сочувствовали безвинно убиенным восьми высшим командирам РККА во главе с маршалом Тухачевским, надо признать, что именно на основе их показаний, в которых они оговорили десятки командиров и политработников, якобы являвшихся участниками военного заговора, развернулась вся дальнейшая кровавая вакханалия арестов высшего комсостава армии и флота. Эти аресты начались еще до суда над Тухачевским и другими. Уже 8 июня 1937 г. в ПриВО был арестован командир 2-й Вольской мотомеханизированной дивизии комбриг В. М. Воронков. Единственным "основанием" для его ареста были показания Тухачевского, назвавшего Воронкова со слов других лиц, участником заговора119.

Маршал М. Н. Тухачевский и комкоры В. М. Примаков и Б. М. Фельдман оговорили армейского комиссара 2 ранга Г. А. Осепяна, комкоров Э. Ф. Аппогу, М. И. Василенко, А. И. Геккера, Б. С Горбачева, И. С. Ку-тякова, И. И. Смолина, С. А. Туровского, Л. Я. Угрюмова, комдивов А. М. Вольпе, Е. С. Казанского, И. Ф. Максимова, М. М. Ольшанского, дивизионного комиссара П. М. Фельдмана120. И хотя впоследствии Главной военной прокуратурой и военной коллегией Верховного суда СССР было в имеющих юридическую силу документах определено, что показания Тухачевского и Примакова не могут являться доказательством виновности названных ими лиц, так как они неконкретны, противоречивы и уже тогда у каждого непредубежденного юриста вызывали сомнение в их достоверности, все оговоренные ими лица были арестованы сотрудниками особых отделов, а затем и поголовно расстреляны.

Награжденный ранее орденами Ленина и Красной Звезды начальник Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ) бригинженер Н. М. Харламов был арестован 9 ноября 1937 г. На заседании военной коллегии Верховного суда СССР 29 июля 1938 г. его признали виновным в том, что он якобы являясь активным участником антисоветской право-троцкистской террористической организации, с 1932 г. по день ареста занимался вредительством в области конструирования в том самом ЦАГИ, начальником которого он был, а также организовывал диверсионные акты, направленные к уничтожению самолетов. Дело дошло до того, что его признали виновным в организации катастрофы самолета "Максим Горький" и в участии в срыве перелета С. А. Леваневского через Северный полюс в 1935 и 1937 годах. В ходе предварительного следствия бригинженер Харламов был доведен до такого состояния, что не только "признался" во всех этих диких, состряпанных следователями НКВД обвинениях (и подтвердил свои показания в суде), но и оговорил многих своих сослуживцев (в том числе А. А. Архангельского, В. М. Петлякова, П. О. Сухого, А. Н. Туполева и других). Осужден к ВМН и в тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно 23 апреля 1955 г.121.

Упоминавшиеся выше комкор Ингаунис оговорил командарма 2 ранга Алксниса, а также Берзина, Бокиса, Зонберга, Эйдемана122, а дивинтендант Петерсон "назвал" 16 человек, которых он якобы завербовал в антисоветскую организацию.

Иногда с подачи следователей оговаривали друг друга как бы в отместку. К делу командарма 2 ранга М. Д. Великанова приобщена выписка из протокола допроса комкора И. С. Кутякова, в которой содержатся показания о Великанове. А Великанов в свою очередь оговорил Кутякова, а затем и командарма 1 ранга И. П. Белова, армейского комиссара 2 ранга А. И. Мезиса, комкоров И. К. Грязнова, Н. В. Куйбышева, В. Н. Левичева, комдивов С. И. Венцова, К. К. Рокоссовского123. Более 20 человек назвал участниками "фашистской шпионско-террористической, латышской организацив" в своих вынужденных показаниях командарм 2 ранга И. И. Ваце-тис124.

Вступивший в ряды РСДРП (б) сразу после Февральской революции Г. Д. Хаханьян находился в рядах РККА с момента ее создания и занимал ряд ответственных командных и политических постов. Он побывал комиссаром стрелковой дивизии, командиром стрелкового корпуса, начальником политуправления Украинского военного округа, начальником военной группы Комиссии Советского контроля при СНК СССР, членом Военного совета ОКДВА, занимал видное место в партийных и советских органах. И вот 1 февраля 1938 г. комкор Хаханьян арестован. Начинаются допросы. Комкор пытается удержаться от оговоров и самооговоров. Осенью 1938 г. его "на беседу" вызывает Л. П. Берия. О чем именно шла эта беседа, не известно дах<е руководящим функционерам НКВД, так как она велась на грузинском языке. И свои показания от 29 октября 1938 г. Хаханьян начинает со ссылки на указания Берии, лично предложившего ему дать подробные показания о неарестованном еще секретаре Комитета обороны при СНК СССР комкоре Г. Д. Базилевиче. По свидетельству расследовавшего дело Хаханьяна майора госбезопасности В. И. Бударева, до беседы с Берией Хаханьян о принадлежности Базилевича к заговору не показывал, а теперь вместе с ним оговорил и многих других. По делу Хаханьяна 9 февраля 1939 г. было вынесено специальное постановление о выделении материалов на 31 человека, "изобличенных" им как участников военного заговора и вредительства"125.

В различных документах НКВД СССР зафиксировано, что Маршал Советского Союза А. И. Егоров в показаниях в процессе предварительного следствия заявил: "в заговоре участвуют поголовно все командующие округов, кроме Блюхера...", а в собственноручных показаниях от 31 марта 1938 г. перечислил 60 известных ему участников заговора126. Армейский комиссар 2 ранга М. П. Амелин на предварительном следствии признал себя "виновным" и назвал как участников заговора 63 человека127. В протоколах допросов командармов 2 ранга А. И. Седякина и И. А. Халепского записано, что они назвали более чем по 100 лиц командного состава, якобы являвшихся участниками военного заговора128. Бывший заместитель начальника Управления по начсоставу РККА комдив И. Я. Хорошилов в судебном заседании военной коллегии Верховного суда СССР 26 августа 1938 г. отказался от данных им ранее на предварительном следствии "признательных" показаний, заявив, что в процессе следствия он оговорил 120 человек, проходивших по его показаниям, когда в действительности он о существовании заговора не знал и сам в нем не состоял129.

Дело доходило до того, что иногда арестованные оговаривали даже своих родных, самых близких на свете людей. Бывали случаи, достойные пера Шекспира. 19 июня 1937 г. арестован командир 50-го артполка майор В. А. Самсыгин, а на второй день и его жена Т. В. Самсыгина-Вишнякова. Что там особисты делали с майором, установить пока я не мог. Но судя по архивно-следственному делу, он, член партии большевиков с 1917 г., и на предварительном следствии и в судебном заседании виновным в заговорщичестве себя признал и показал, что в военно-фашистский заговор он был вовлечен в декабре 1936 г. своей женой. Такое признание - прямо бальзам для следователей и судей. И уже 2 сентября 1937 г. приговорен к расстрелу майор Самсыгин, а 8 марта 1938 г. и его жена (специально (?!) подгадали под Международный женский день). Через два с лишним десятилетия оба полностью реабилитированы за отсутствием состава преступления1298.

Невольно возникает мучительный вопрос: как такое могло случиться? Ведь сегодня мы доподлинно знаем, что никакого военно-фашистского заговора в РККА тогда не было. Так почему же в большинстве своем безусловно люди неробкого десятка, не дрогнувшие в кровавых испытаниях гражданской войны, искренне исповедовавшие законы боевой дружбы вступили не только на путь самооговора, но и оговора других? Конечно же, из современного далека мы не сможем достаточно полно и исчерпывающе судить о всех причинах этого весьма печального явления. У каждого были свои обстоятельства. Когда-то Ганс Фаллада свой знаменитый роман назвал: "Каждый умирает в одиночку". Так и попавшие в застенки НКВД воины РККА решали судьбоносный для себя вопрос: "давать требуемые показания, или держаться", "оговаривать себя или сопротивляться до последнего", "оговаривать своих боевых товарищей или жертвовать своей жизнью"? Калдай решал в одиночку.

Необходимо со всей силой подчеркнуть, что между самооговором и оговором других дистанция огромного размера. Если самооговор в несовершенных действиях это преступление перед самим собой, перед семьей, то ложный оговор других, твоих вчерашних боевых товарищей, это уже преступление перед другими людьми, твоими фронтовыми побратимами, перед всем обществом. Но чтобы выработать более-менее обоснованное суждение по этому вопросу, нам необходимо внимательнейшим образом изучить все сопутствовавшие этим оговорам обстоятельства.

При господствовавшей тогда беспредельной власти органов НКВД, требовалось незаурядное мужество и просто отчаянная смелость, чтобы открыто выступить с обвинением в адрес следователей особых отделов. И тем не менее такие смельчаки находились. И их было относительно немало. Один из героев гражданской войны бывший командир 3-го кавалерийского корпуса комдив Д. Ф. Сердич на суде виновным себя не признал и заявил, что признавал себя виновным на предварительном следствии ввиду "тяжелых методов следствия"130.

Признавший себя "виновным" и назвавший большое чисто лиц, как участников заговора бывший начальник политотдела 48 сд полковой комиссар П. Г. Тихомиров в собственноручном заявлении на имя наркома обороны СССР (дата не указана) писал: "...будучи арестован в июле 1937 года и зная об аресте ряда лиц нач. состава, ложно, панически, при больной психике, я оклеветал себя и других лиц начсостава и КОВАЛЕВА*, дав под давлением следствия ложные и клеветнические показания о существовании троцкистской контрреволюционной организации в 48 сд - не будучи ее участником и не зная о ее существовании..."131.

Таким образом, в архивно-следственных делах действительно содержатся "признательные" показания значительного большинства арестованных по делу "военно-фашистского заговора в РККА", в том числе и собственноручные. Причины такого довольно уникального явления в мировой истории весьма сложны и многообразны. Главное - многочисленные документы неоспоримо свидетельствуют, что все эти признания получены под непрерывным всеохватывающим давлением следствия, создававшим невиданно мрачную, по сути безнадежную обстановку, когда чувствующие свою полную обреченность люди нередко переставали быть нормальными людьми.

Но и это еще не все. И, может быть, даже не главное. Огромное количество имеющих юридическую силу документов заставляют любого объективного исследователя придти к выводу о том, что многое в этих показаниях не только недостоверно, но является фальшивкой в чистом виде, т. е. совершенно сознательно сфальсифицировано следователями НКВД.

СЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ФАЛЬСИФИКАЦИИ

Да, многообразнейший материал архивно-следственных дел, в том числе нередко и собственноручно написанные показания многих сотен, а может и тысяч военнослужащих РККА о своем участии в "военно-фаигистском заговоре", существует. И если судить "с птичьего полета", то можно придти к выводу о реальном существовании такого заговора. Но мы-то теперь, через 60 лет после появления этой версии получили, наконец, совершенно неопровержимые доказательства, что эта версия насквозь ложная, не

* Речь идет о командире 48 сд комбриге Д. М. Ковалеве. Расстрелян в июне 1938 г. Реабилитирован посмертно в апреле 1956 г.

выдерживающая даже малейшей честной юридической критики. Чем же объяснить наличие этих показаний и насколько можно им верить?

Проведенная в середине и второй половине 50-х годов дополнительная проверка архивно-следственных дел и приговоров, вынесенных "военным заговорщикам" в строгих, имеющих юридическую силу, документах, убедительно зафиксировала, что в ходе предварительного следствия следователями и другими функционерами НКВД было допущено огромное количество фальсификаций самого различного рода.

Примеры фальсификации следствия бесконечны. Ибо все дело о так называемом военно-фашистском заговоре в РККА было с самого начала совершенно сознательно с наглым цинизмом состряпано тогдашним руководством НКВД СССР во главе со "сталинским наркомом" Н. И. Ежовым и его первым заместителем М. П. Фриновским. А раз все дело "дутое", то и обвинения в адрес каждого конкретного "участника" надуманные, опять-таки сознательно фабриковались следователями особых отделов и территориальных управлений НКВД. "Разоблаченные" и арестованные "заговорщики" шли таким мощным косяком, что даже самые шустрые и ухватистые следователи не всегда могли запомнить, что именно они вкладывали в уста привлеченных раньше и уже осужденных командиров и политработников. (Компьютеров-то тогда еще не было). Но они этим отнюдь не смущались. Они твердо и не без оснований надеялись, что члены военной коллегии Верховного суда никогда не решатся проверить их утверждения. Так, увы, и было в предвоенные годы. И только через два десятилетия - в ходе дополнительной проверки стало выясняться, как буквально за нос водили маститых членов военной коллегии.

Широко практиковались всякого рода фальсификации в процессе исполнения оперативного приказа наркома внутренних дел СССР № 00485 от 11 августа 1937 г., которым предписывалось провести массовые аресты военнослужащих польской национальности, поскольку они все якобы входят в антисоветскую Польскую организацию войсковую ("ПОВ"). Осужденный в 1940 г. за антисоветскую деятельность и фальсификацию следственных дел бывший начальник 3-го отделения 3-го отдела УГБ У НКВД по Московской области А. О. Постель на допросе 11 декабря 1939 г. показал: "...Я отношу первый период... фальсификации к моменту получения из наркомата целого ряда протоколов допроса поляков, польских эмигрантов, якобы польских шпионов и провокаторов. В данном случае могу сослаться на протоколы Домбаля, Пшибышевского и других, которые в качестве образца быв(шим) наркомом Ежовым рассылались по областям. Целый ряд поляков, арестованных по этим протоколам, не имеющие ничего общего с польской разведкой, под избиениями, как этого требовал наркомат, подтверждали принадлежность к организации "ПОВ" и другим шпионским повстанческим организациям"132.

О том, что дела на лиц польской национальности, служивших в ОКДВА, якобы связанных с ПОВ, также были сфальсифицированы, показал на допросе в 1940 г. и такой специалист по фальсификации, как бывший заместитель начальника особого отдела НКВД ОКДВА капитан госбезопасности Л. М. Хорошилкин133.

Уже в послевоенные годы при проверке Прокуратурой СССР одного из дел, из 4-го управления КГБ при Совете Министров СССР было получено сообщение, что данных о латышских антисоветских организациях, якобы, действовавших на территории СССР, не имеется134. Однако, по преступному указанию руководства НКВД СССР лица латышской национальности арестовывались без всяких оснований, а затем путем применения к арестованным незаконных методов следствия от них добивались ложных показаний о причастности к контрреволюционным организациям, о шпионаже, диверсиях и терроре. Упоминавшийся выше сотрудник НКВД А. О. Постель показал в 1939 г., что так называемый Всесоюзный латышский контрреволюционный центр в природе не существовал, а был сфабрикован. Далее Постель, например, показал..."что РУДЗУТАК, будучи латышом, "вскрыт" при латышском центре, как его руководитель"135.

В определенных случаях не останавливались перед фальсификацией на весьма высоком уровне. Так, в показаниях бывшего заместителя наркома внутренних дел СССР комиссара госбезопасности 1 ранга Г. Е. Прокофьева от 4 июня 1937 г. указано, что об антисоветской деятельности Рудзутака он сначала узнал от наркома Ягоды, а затем по поручению последнего установил с Рудзутаком "антисоветские связи". Эти показания вызывают сомнение по двум обстоятельствам. Во-первых, просмотром дела Ягоды установлено, что он никаких показаний об антисоветской деятельности Рудзутака не давал. А во-вторых, их нельзя признать достоверными и потому, что из показаний старшего майора госбезопасности А. К. Залпетера явствует, что эти показания Прокофьева были сфальсифицированы руководящими сотрудниками ГУГБ НКВД СССР С. Г. Жупахиным и Н. Г. Николаевым-Журид136.

Органы НКВД усиленно стряпали фальшивые версии о контрреволюционных организациях, якобы действовавших во всеармейском масштабе, но не брезговали "созданием" их и в локальных размерах. В ходе дополнительной проверки в 1956 г. осмотром архивно-следственных дел бывшего начальника УНКВД по Днепропетровской области Е. Ф. Кривца и бывшего начальника 5 отдела этого управления Я. Е. Флейшмана установлено, что ими путем применения к арестованным продолжительных допросов, стоек и избиений была "создана" не существовавшая в действительности "военно-заговорщическая организация в частях 7 корпуса". За свои многочисленные преступления, в том числе и за фальсификацию следственных дел, Кривец и Флейшман были осуждены к расстрелу137.

О фактах фальсификации уголовных дел на бывших военнослужащих Амурской военной флотилии как на участников контрреволюционной организации показали руководившие расследованием данного дела бывшие сотрудники НКВД по ДВК Хорошилкин и Осинин, а также принимавшие участие в ведении следствия бывшие следователи Гринберг, Кибальченко, Любимов и другие138.

Если уж "сочиняли" целые организации, то "организовать" признательные показания арестованного физического лица считалось делом более простым. А требования руководства в этом отношении были совершенно безальтернативны. "Была установка, - свидетельствует один из бывших сотрудников "органов" (А. О. Постель), - если где-либо в протоколе упомянут арестованный, обязательно добиваться признания и этих признаний добивались"139. Причем нередко следователей НКВД совершенно не интересовала доказательность, правдивость показаний. Их интересовало лишь одно - чтобы эти "признательные показания" были.

О зловещей роли сотрудников НКВД в фальсификации обвинений в участии в так называемом военно-фашистском заговоре в РККА выявлено в настоящее время большое количество самых разнообразных источников. Но особое место среди них занимают свидетельства самих несправедливо обвиненных в тягчайших преступлениях перед Родиной. В одном из надзорных производств чудом сохранилось письмо бывшего начальника политуправления Белорусского военного округа бывшего дивизионного комиссара И. И. Сычева своей матери. Оно не было перехвачено военной цензурой. Его в 1956 г. переслала Ворошилову вдова Сычева, как еще одно доказательство невиновности ее мужа. В мае 1941 г. из ИТЛ Сычев писал в этом письме: "...я ни в чем не виноват... дело создали Цветков, Кривуша, и они крепко за это осуждены Советским судом... Милая мама целую Тебя крепко, крепко и горячо. Твой сын Ваня"140.

Очень многое зависело от расположения духа следователей НКВД. Они получали (выбивали) показания от арестованных, а потом использовали их в основном по своему усмотрению. 4 ноября 1937 г. они арестовывают начальника политуправления Московского военного округа дивизионного комиссара М. Г. Исаенко. И вот он на следствии 25 ноября 1937 г. называет (мы не знаем - под воздействием чего и называет ли вообще?) якобы известных ему участников контрреволюционной организации артиллериста Н. М. Хлебникова и политработника бригадного комиссара А. М. Кругло-ва-Ланду. Хлебникову повезло - почему-то его "не взялп" и он впоследствии умело воевал, стал генерал-полковником артиллерии. Героем Советского Союза. А Круглова-Ланду 11 марта 1938 г. "забрали" и, как явствует из его дела, именно на основе показаний Исаенко. Но Исаенко назвал Крутлова участником контрреволюционной организации якобы со слов бывшего члена Военного совета МВО армейского комиссара 2 ранга Г. И. Век-личева. Однако в его показаниях Крутлов-Ланда вообще не упоминался141. Из этого вполне резонно можно судить, что "нужные" следователям НКВД показания буквально вкладывались в рот арестованным. В октябре 1938 г. Круглов-Ланда был тем не менее расстрелян. Реабилитирован посмертно.

В ходе дополнительной проверки в 1956 г. дела бывшего начальника ПВО гор. Москвы комбрига В. А. Бюллера военной коллегией Верховного суда СССР было установлено, что имеющиеся в его деле "признательные" показания были сфальсифицированы, состряпаны бывшими сотрудниками особого отдела НКВД 1-й дивизии ПВО Рейтером, Крутловым и Толкачевым142. ,5*.

В качестве "доказательств" контрреволюционной деятельности бывшего начальника 7-го отдела Генштаба РККА - комдива И. Ф. Максимова следователи НКВД приводили показания С. М. Белицкого, С. М. Савицкого, Н. Г. Егорова. Но в них говорилось лишь о близости Максимова с Тухачевским и о критике Максимовым руководства НКО143. Видно, тогда всякая попытка критики руководства немедленно подводилась под контрреволюцию... л?* Я* -J

В основу обвинения и приговора к расстрелу бывшего заместителя ком-войск СибВО по авиации комдива К. В. Маслова были положены его "признательные" показания, а также показания арестованных по другим делам И. И. Прохорова, Н. И. Подарина, И. 3. Зиновьева. Никаких других доказательств виновности комдива Маслова в его деле нет. В ходе проверки выяснилось, что Зиновьев в суде от своих показаний отказался, как от ложных, что показания Прохорова и Подарина - не основательны и, как записала военная коллегия в своем определении от 8 декабря 1956 г., "дело на Маслова было сфальсифицировано быв. работниками НКВД"144.

При рассмотрении заключения ГВП по делу бывшего командира 16 ск комдива А. П. Мелик-Шахназарова, расстрелянного 30 октября 1937 г., военная коллегия в заседании 29 марта 1958 г., принимая решение об отмене приговора и реабилитации комдива, записала в своем определении: "...дополнительным расследованием установлено, что материалы, на которых основывалось обвинение МЕЛИК-ШАХНАЗАРОВА, не соответствуют действительности и были сфальсифицированы бывшими сотрудниками НКВД"145.

Как "участник антисоветского военного фашистского заговора" по приговору выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР от 25 марта 1938 г. был расстрелян бывший комиссар 18-го стрелкового корпуса дивизионный комиссар Л. Г. Якубовский. Дополнительной проверкой, проведенной, к сожалению, только через 22 года, было установлено, что "все материалы предварительного следствия по данному делу были сфальсифицированы бывшими работниками органов НКВД Хорошилкиным, Ивановым и другими"146. Л. Г. Якубовский реабилитирован посмертно 18 июня 1960 г.

Комендант Могилев-Ямпольского укрепленного района дважды краснознаменец комдив И. И. Раудмец был арестован в Киеве 11 июня 1937 г., а 9 сентября этого же года осужден военной коллегией к расстрелу. Одно из главных "оснований" приговора - якобы он являлся участником антисоветского военного заговора, в который был завербован в 1937 г. Якиром147. В ходе дополнительной проверки выяснилось, что в деле по обвинению Раудмеца имеются выписки из показаний комкора Д. С. Фесенко и комдива С. И. Венцова-Кранца о том, что об участии Раудмеца в заговоре им было известно со слов Якира (самого Якира судили как раз в день ареста Раудмеца, и на второй день расстреляли). Однако просмотром дела по обвинению Якира установлено, что последний не только не назвал Раудмеца в числе лиц, вовлеченных им в заговор, но показал, что Раудмеца он в заговор не вовлекал "из-за его болтливости"148 (может хоть таким приемом Якир на краю своей могилы хотел спасти своих боевых товарищей).

Бывший сотрудник особого отдела НКВД 39-го стрелкового корпуса Прокофьев при допросе его 3 августа 1939 г. на очной ставке с бывшим начальником особого отдела 22 сд Тоукачем показал, что следствие по делам бывших военнослужащих 276 сп Локтюшина, Гапоненко, Швырева, Виттенберга и Осикова проводились Тоукачем с грубым нарушением советских законов и что следственные дела на всех этих лиц были сфальсифицированы Тоукачем. За фальсификацию следственных дел Тоукач был осужден в 1939 г.149.

Многие работники особых отделов НКВД шли на фальсификацию дел без всякой опаски, надеясь на то, что никому не позволят проверять достоверность сочиненных ими разного рода версий. В подавляющем большинстве случаев именно так и было. Вместе с тем надо отметить, что имеются факты, позволяющие сделать вывод о том, что некоторые документы, противоречащие состряпанным версиям и, следовательно, неугодные следователям и руководству НКВД, просто уничтожались уже в довоенные годы. Когда в середине 50-х годов началось, наконец, дополнительное расследование по делу бывшего комкора А. И. Тодорского и когда Главная военная прокуратура запросила компетентные органы, почему в архивно-следственном деле бывшего маршала А. И. Егорова не оказалось протокола, из которого якобы была сделана выписка, приобщенная к делу Тодорского, то учетно-архивный отдел КГБ ответил, что данный протокол мог быть уничтожен при ликвидации в 1939 г. "излишних" показаний Егорова150. Важно было успеть человека расстрелять, а документы всегда можно "почистить"...

"Исчезновение" документов считалось делом обычным. И тогда выявить это было по существу невозможно. Ведь никого и близко к ним не подпускали. А когда следователи ГВП получили такую возможность, то многое обнаружилось. Вот, например, в деле корпусного комиссара Т. К. Говорухина имеется копия показаний корпусного комиссара И. Ф. Немерзелли о том, что Говорухин - якобы участник заговора. Эта копия заверена НКВД с указанием, что подлинник протокола допроса хранится в деле Немерзелли. Однако при проверке указанного протокола в деле Немерзелли не оказалось, а по другим его показаниям Говорухин вообще не проходил151.

Установлены факты изъятия следователями НКВД тех или иных "неудобных" для их версии показаний. Противоречившие показаниям Тухачевского некоторые показания Фельдмана (а также и соответствующие показания Тухачевского о "вербовке" комкора Горбачева) из дела Корка, Фельдмана, Тухачевского и других были изъяты и приобщены к этому делу лишь после того как Тухачевский, Фельдман и Горбачев были осуждены и расстреляны152.

Комкор Н. Н. Криворучко был признан виновным в том, что с 1931 г. якобы являлся участником антисоветского военного заговора, в который, по показаниям Криворучко, он был завербован Якиром. Однако проверка архивно-следственного дела Якира показала, что по его показаниям, даже прошедшим через руки следователей, Криворучко "не проходит"153.

Накануне 20-летней годовшины РККА, 22 февраля 1938 г. был осужден к ВМН и в тот же день расстрелян бывший заместитель начальника штаба Сибирского военного округа, коммунист с подпольным стажем - с 1913 г. - "с шестнадцати мальчишеских лет", комбриг В. Г. Драгилев. Одним из оснований такого беспощадного приговора была подшитая к уголовному делу Драгилева копия собственноручных показаний осужденного по другому делу Федотова. Однако, как это официально зафиксировано в определении военной коллегии от 7 июля 1956 г., осмотром уголовного дела Федотова установлено, что подлинника этих собственноручных его показаний в указанном выше деле не имеется154. Вполне резонно можно предполагать, что этих показаний вообще не было. Иначе - куда бы они девались? А выписку в дело Драгилева "хитроумные" и безнаказанно наглые следователи НКВД просто сочинили и подсунули военной коллегии. А та и клюнула по принципу "обманываться рада".

Одним из оснований для осуждения флагмана 1 ранга Э. С. Панцер-жанского к расстрелу послужили представленные следователями НКВД показания арестованного комкора Б. М. Фельдмана о том, что он знал о принадлежности Панцержанского к военному заговору со слов маршала М. Н. Тухачевского. Между тем, как показала дополнительная проверка, Тухачевский никаких показаний в отношении Панцержанского не дал. Более того, стараясь, очевидно, попытаться спасти от ареста военных моряков, Тухачевский показал, что пока военно-морской флот не вырастет в более крупную силу, он не считал нужным привлекать в заговор работников этого флота155.

В январе 1938 г. в Москве был арестован заместитель командующего войсками ЛВО по авиации комдив В. Н. Лопатин. Как видно из материалов дела, он был арестован по показаниям комкора Хрипина, который, со слов комкора Меженинова, называл его в числе участников антисоветского заговора и в дальнейшем совместно с ним проводил подрывную работу в области авиации. Однако в деле Лопатина показаний Хрипина и Меженинова не имеется и, как показала проверка их дел, Хрипин в июле 1956 г. был реабилитирован, а по показаниям Меженинова Лопатин в числе участников заговора вообще не проходил. Как видно из справки администрации тюрьмы, Лопатин вызывался следователями на допросы 28 раз, но в деле имеется только три протокола его допросов, два из которых допрашивавшими его следователями даже не подписаны156. Но и одного протокола для решения судьбы человека в то время хватало с избытком. 29 июля 1938 г. комдив Лопатин был приговорен к ВМН и в тот же день расстрелян. Реабилитирован посмертно 12 декабря 1956 г.

На допросе 25 февраля 1937 г. арестованный бывший заместитель начальника Военно-политической академии дивизионный комиссар И. С. Ни-жечек заявил: "Теперь мне стало ясно, что я являлся участником сборищ контрреволюционной троцкистской группы...". Копия этого протокола, приобщенная к делу арестованного бывшего начальника кафедры политэкономии этой же академии бригадного комиссара П. Л. Булата, была сфальсифицирована и в ней вместо слов: "Теперь мне стало ясно..." указано: "Признаю, что я являлся участником сборищ контрреволюционной троцкистской группы"157.

В качестве доказательства "виновности" бывшего начальника политуправления АОН дивизионного комиссара И. П. Зыкунова в предъявленном ему обвинении к его делу была приобщена выписка из протокола допроса обвиняемого корпусного комиссара И. Ф. Немерзелли от 19 августа 1938 г. Однако в ходе дополнительной проверки в 1955 г. было установлено, что протокол допроса Немерзелли от 19 августа 1938 г. в его деле вообще не имеется. В этой выписке указано, что о Зыкунове как участнике заговора он, Немерзелли, узнал якобы от армейского комиссара 1 ранга П. А. Смирнова. Между тем Смирнов в своих показаниях утверждал, что об участии Зыкунова в заговоре ему якобы известно от Немерзелли158.

Только в ходе дополнительной проверки дела расстрелянного в мае 1938 г. бывшего начальника политотдела Совгаваньского укрепрайона бригадного комиссара И. Е. Масевицкого было установлено, что к делу не были приобщены письма Масевицкого на имя уполномоченного НКВД СССР по ДВК В. А. Балицкого, в адрес политуправления ТОФ, к своей жене. Эти письма были написаны после ареста и из них видно, что Ма-севицкий категорически отрицал какое-либо свое участие в антисоветской деятельности. Но все эти письма были спрятаны в архив органов госбезопасности. И лишь в ходе дополнительной проверки в 1956 г. они были изъяты оттуда и приобщены к материалам дополнительного расследования159.

Бывший командир 3-го тяжелого авиакорпуса АОН ВВС комбриг А. М. Тарновский-Терлецкий, находясь под арестом, на шести листах написал заявления о незаконных действиях работников органов НКВД. Но, как показала дополнительная проверка в 1965 г., эти заявления в архивно-следственном деле бывшего комбрига, отсутствуют160.

Николай Иосифович Раттэль (1875 г. р.), бывший генерал-майор царской армии, почти всю гражданскую войну был последовательно начальником штаба Высшего Военного Совета РСФСР, штаба Реввоенсовета

Республики и затем Всероссийского Главного Штаба. В ноябре 1925 г. вышел в отставку. Но 13 марта 1930 г. арестован органами ОГПУ по обвинению в связи с антисоветской заграничной организацией. На допросах Раттэль категорически отрицал какую-либо враждебную деятельность против советской власти. Он показал: "...Я могу с полным сознанием ответственности за свои слова здесь еще раз констатировать, что лично я, подчинившись Рабоче-Крестьянской власти, с 21 ноября 1917 года добровольно, конечно первое время больше по инстинкту, с тех пор беспрерывно, абсолютно честно, сознательно, убежденно и преданно работаю на пользу Рабоче-Крестьянской власти. И нет такого теперь и в будущем случая, при котором я мог бы изменить этой власти. В пределах моих сил, знаний, умения и опыта эта власть всегда, без колебаний, уверенно может рассчитывать на меня при всех обстоятельствах"161. Постановлением Коллегии ОГПУ от 25 мая 1930 г. дело в отношении Раттэля было прекращено.

Прошло 8 лет, наступили годы большого террора и 28 июля 1938 г. Раттэль был снова арестован. В справке на арест он объявлялся одним из организаторов и руководителей офицерской диверсионной террористической организации и обвинялся в том, что состоя с 1930 г. секретным сотрудником органов НКВД, он "формально относился к работе и никаких серьезных дел не дал"162. В ходе следствия 63-летний бывший царский генерал допрашивался "более 22 раз". Его били. Выбили оговор и на себя и на других. Но при объявлении ему об окончании следствия по делу, Раттэль 11 февраля 1939 г. собственноручно написал на протоколе, что "Мною 31 декабря 1938 г. подано заявление Народному Комиссару Внутренних Дел СССР об отказе от показаний, данных мною следствию"163. Но к делу это заявление приобщено не было. В судебном заседании военной коллегии 2 марта 1939 г. Раттэль виновным себя ни в чем не признал, от своих показаний, данных на следствии, отказался, заявив, что они ложны и даны под физическим воздействием. Приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно.

С полной уверенностью можно утверждать, что все уголовные дела на так называемых участников военно-фашистского заговора фальсифицировались совершенно конкретными людьми. На мой взгляд, совершенно типичной может считаться оценка уголовного дела на бывшего начальника курсов "Выстрел" комдива А. А. Инно-Кульдвер, сформулированная в определении военной коллегии Верховного суда СССР от 29 сентября 1956 г. и состоящая в том, что оно "было сфальсифицировано бывшими работниками УНКВД по Московской области Бодулинским, Пиком и Столяровым"164.

Весьма распространенным способом фальсификации уголовных дел в процессе предварительного следствия были допросы без ведения протокола. Следователь НКВД вызывал арестованного командира (политработника) и категорически требовал признаться в ведении контрреволюционной деятельности, в участии в военно-фашистском заговоре и т. п. Подавляющее большинство допрашиваемых решительно отметали эти обвинения не только на первом допросе, но и на десятом, двадцатом, "а то и шестидесятом-семидесятом. В подобных случаях следователь никакого протокола допроса не вел и терпеливо, как матерый хищник в засаде, ждал своего часа. Рано или поздно наступал предел выдержки, терпения, мужества безвинных жертв. Сдавали нервы, надламывалась психика, иссякали силы, звучало "признание". И вот тогда-то следователь НКВД усердно фиксировал столь желанное для него заявление. И ему, очевидно, казалось, что он не даром ест свой хлеб с маслом, что он. "честно" помогает советской власти в "очищении армии" от врагов народа.

В деле приговоренного к расстрелу комбрига А. Д. Зарина имеется только один протокол его допроса, тогда как, согласно справке из Лефортовской тюрьмы, Зарин допрашивался 25 раз165. Бывший начальник штаба авиационной армии комбриг Н. Г. Андрианов с момента ареста и до окончания следствия по его делу допрашивался 26 раз. Между тем в его деле имеется лишь один протокол от 4 мая 1938 г., касающийся существа обвинения, составленный на 79 листах. Причем из него не видно, что Андрианов в течение трех месяцев, т. е. на 19 допросах, виновным себя не признавал; никаких протоколов подобных допросов просто не составлялось166.

С грубыми нарушениями официально провозглашенных законов было проведено предварительное следствие по делу бывшего заместителя начальника АБТУ РККА комдива М. М. Ольшанского. Он был арестован еще 15 апреля 1937 г., но обвинение ему было предъявлено только через два месяца после ареста. Он вызывался на допрос в Лефортовской тюрьме 32 раза, а в деле имелись лишь четыре протокола его допросов, да приобщенные к делу фальсифицированные следователем копии протоколов допроса арестованного Якобсона167 и т. п. Но в условиях психоза 1937 года и эти явные фальшивки срабатывали; 20 сентября комдив Ольшанский был расстрелян.

Бывший член Военного совета Авиации особого назначения корпусной комиссар И. М. Гринберг вообще не был допрошен по существу дела, несмотря на то, что, как видно из справки администрации тюрьмы, он вызывался на допросы 44 раза168. Тем не менее военная коллегия Верховного суда СССР 29 июля 1938 г. приговаривает его к расстрелу и в тот же день этот приговор был приведен в исполнение. Затем, как водится, через 19 лет - посмертная реабилитация.

В архивно-следственном деле бывшего члена Военного совета МВО корпусного комиссара Б. У. Троянкера содержится всего один-единственный протокол его допроса от 3 июля 1938 г., а по справке начальника Лефортовской тюрьмы Троянкер допрашивался 45 раз169. Как явствует из справки следственной части НКГБ СССР, бывший начальник отдела НИИ ВВС РККА комбриг А. И, Залевский вызывался на допросы 47 раз, однако в материалах уголовного дела сохранилось только 8 протоколов допросов, а допросы, "не устраивавшие" следствие, попросту не протоколировались170. Из справки начальника Лефортовской тюрьмы от 10 ноября 1955 г. усматривается, что легендарный герой гражданской войны комкор Е. И. Ковтюх только за время содержания его в этой тюрьме допрашивался 69 раз, в материалах же уголовного дела имеется всего 4 протокола его допросов171.

И, наконец, еще один выразительный факт. Судя по справке той же Лефортовской тюрьмы, бывший командующий войсками Средне-Азиатского военного округа, награжденный тремя орденами боевого Красного Знамени комкор И. К. Грязнов вызывался на допрос 71 раз, а в материалах уголовного дела имеется лишь один-единственный протокол его допроса от 15 октября 1937 г. И тот полностью сфальсифицирован, ибо именно в этот день Грязнов на допрос вообще не вызывался172.

Обычно следователи НКВД самыми разными путями, средствами, методами стремились заставить подследственных дать собственноручные "признательные" показания. И в большинстве случаев им этого удавалось добиться. Другой вариант состоял в том, что "нужные" показания составляли сами следователи. Они обычно умело выхватывали отдельные моменты из реальных показаний, отпечатывали их на пишущей машинке, а доведенному "до кондиции" измученному подследственному оставалось только подписать эту смертоносную следовательскую стряпню.

Но был еще и третий вариант (когда два предыдущих не проходили). В этом случае следователи просто сочиняли "признательные" показания. Вот свидетельство бывшего дивизионного комиссара И. И. Кропачева: "Мне записано одно из обвинений, что вместе с другими заговорщиками разложил 16 сд, где я был начподивом с 1931 по 1933 год. На самом деле в 1933 г. 16 сд получила первенство в ЛВО - по всем видам боевой подготовки. Я рассказал следователю, но он записал: "разложил"173.

Мало того, что в буквальном смысле слова "выбивали" у арестованных по другим делам "уличающие" показания на находящихся еще на воле командиров и политработников, а затем эти оговоры вклеивали в дела обреченных, так некоторые сотрудники НКВД доходили до прямого обмана своих непосредственных начальников (а может быть делали это с молчаливого их соизволения?). В составленном следователями НКВД обвинительном заключении по делу комкора И. Д. Косогова и проштампованном военной коллегией Верховного суда СССР приговоре утверждалось, что Косогов был завербован в антисоветскую организацию комбригом С. П. Обысовым. Однако, как установила последующая проверка, никаких показаний о Косогове Обысов не давал174.

Одним из фальсификаторских приемов были ссылки на якобы имеющиеся "изобличительные" показания лиц, арестованных по другим делам, при фактическом отсутствии копий этих показаний в деле обвиняемого. Например, в обвинительном заключении на бывшего члена Военного совета Черноморского флота дивизионного комиссара С. И. Земскова указывалось, что он-де изобличается показаниями бывшего заместителя наркома обороны СССР и начальника Морских сил РККА В. М. Орлова и заместителя командующего Тихоокеанским флотом Г. П. Киреева (дело в том, что до 1937 г. Земсков служил на ТОФе заместителем начальника политуправления флота). Но в деле Земскова показаний Орлова и Киреева вообще не имеется175. Таким образом, следователи НКВД чувствовали себя настолько никому не подсудными, непроверяемыми, всесильными, что во многих случаях действовали просто нагло, не только не соблюдая даже простейших норм УПК РСФСР, но и не утруждая себя хотя бы элементарной попыткой свести концы с концами в своих обвинительных конструкциях.

А вот другой похожий пример усердного плетения криминальной сети следователями НКВД. 27 июля 1937 г. был арестован начальник отдела портов УВМС РККА дивинтендант И. Я. Анкудинов. Длительное время он виновным себя ни в какой антисоветской деятельности не признавал. И лишь 6 сентября 1937 г. от него были получены "признательные" показания. Следователи "подкрепляли" их выписками из показаний И. М. Лудри и В. М. Орлова. Изучение же дел по обвинению Лудри и Орлова показало, что оба они на первых допросах вообще не называли Анкудинова участником заговора, а затем стали его называть, при чем каждый утверждал, что именно он завербовал Анкудинова176. Эти противоречия явно свидетельствуют о неправдоподобности показаний этих лиц, о том, что в данном случае следователи НКВД явно "организовали" нужные им показания.

Схема действий следователей НКВД по фабрикации обвинительных заключений на командиров и политработников РККА за их мифическое участие в придуманном воспаленным воображением тогдашнего руководства НКВД "военно-фашистском заговоре" была довольно примитивна и убога. Им важно было получить хоть одно "показание". Наличию этих показаний в аппарате НКВД всегда придавалось большое, по сути решающее, значение. На основе этих никем не проверяемых (ни как они получены, ни насколько они достоверны) сведений тогдашние члены военной коллегии Верховного суда СССР и члены военных трибуналов округов в стремительном темпе отправляли попавших к ним на расстрел. А тут еще "великий вождь мирового пролетариата и всего прогрессивного человечества" в довольно широкой армейской аудитории изволил публично ориентировать особистов и весь личный состав РККА, специально подчеркнув значение показаний.

И пошло-поехало. Получив одно-единственное показание на того или иного командира, следователи НКВД, как правило, немедленно арестовывали его, путем применения ничем не ограниченных издевательств и избиений, вплоть до изощренных пыток, выбивали "собственноручные" показания, или заставляли подписаться под состряпанными самими же следователями перепечатанными на машинке протоколами. А затем, для вящей "доказательности" прилагали к делу арестованного никем не проверенные, реально существовавшие, а нередко и отсутствующие в делах выписки из протоколов допросов военных, арестованных по другим делам. Так, например, к делу бывшего командира 7 ск комдива Ф. Ф. Рогалева были приложены "обвинительные" выписки из протоколов допросов 33 человек. И все они, как показала дополнительная проверка в 1956 г., оказались неосновательными177. А тогда - в сентябре 1937 г. - они сработали. И Рогалев был расстрелян.

Получив только им известным путем "признательные" показания от сопротивлявшегося два месяца бывшего начальника артиллерии РККА комдива Н. М. Роговского, следователи особого отдела по излюбленной ими методике стали "подкреплять" их показаниями других лиц. И в этом мероприятии - выдумке, хитрости, беспардонности и наглости следователей не было предела. Ведь проверить-то их никто не мог (или мог, но боялся). И врали они напропалую. К делу Роговского были приобщены выписки из показаний арестованных командармов 1 ранга И. П. Уборевича и И. Э. Якира, комкора Н. А. Ефимова, комдива Е. С. Казанского, комбрига А. И. Сатина. Но как показала дополнительная проверка в 1956 г., все эти приложенные к делу показания не могли являться доказательством вины Роговского, так как все они неконкретны, не содержат каких-либо сведений о реальной антисоветской деятельности обвиняемого, а состоят лишь из голословных заявлений о причастности Роговского к "военно-фашистскому заговору". Причем, судя по этим выпискам, Якир назвал Роговского участником заговора якобы со слов Уборевича, а Уборевич и Ефимов - со слов Тухачевского. Однако, осмотром архивно-следственного дела на Тухачевского установлено, что он (даже при всем искусстве следователей к манипуляциям) никаких показаний в отношении Роговского вообще не давал178.

Самые примитивнейшие фальсификации при фабрикации дел подследственных встречались буквально на каждом шагу. Вот в декабре 1937 г. арестовывают бывшего начальника войск связи РККА, а затем начальника 5-го Главка Наркомата оборонной промышленности СССР коринженера Н. М. Синявского. Был бы человек, а статья найдется. Выбиваются "признательные" показания и у самого Синявского, произвели его еще в германского и американского шпиона, и в расстрельный день 29 июля 1938 г. он вместе со многими другими военачальниками (но каждый "по своему" делу) приговаривается к ВМН. А что же выяснилось в результате дополнительной проверки в 1956 году? В официальной справке Особого отдела ГУГБ НКВД СССР, послужившей своеобразным юридическим основанием для ареста Синявского, утверждалось, что он как заговорщик уличается показаниями С. В. Бордовского и И. А. Халепского, которые-де узнали об этом со слов Тухачевского. Но в ходе проверки выяснилось, что Тухачевский о Синявском показаний не давал. В этой же справке утверждалось далее - якобы В. М. Примаков показал, что Синявский известен ему, как заговорщик, со слов И. И. Гарькавого, но Гарькавый Синявского также не называл179. Что это? Забывчивость или некомпетентность следователей НКВД? Или просто лень? Скорее всего - чувство вседозволенности, ощущение полной, абсолютной, беспредельной власти над всеми попавшими в их руки людьми, да и над теми, которые еще пока "на воле". Ведь никто из них, абсолютно никто, вплоть до наркомов и членов политбюро ЦК ВКП (б) не застрахован от скоропостижного ареста органами всесильного и всемогущего НКВД. Вот и пишут они, что хотят. И каждый начальник, вплоть до наркома, должен верить им. А если не поверит и попытается проверить, то во-первых, ему все равно такой возможности не дадут, ("мы сами себя проверяем"), а во-вторых, сразу становится человеком "подозрительным", кандидатом в покойники.

К делам по обвинению бывших ответственных сотрудников Политуправления РККА корпусного комиссара И. Г. Неронова, бригадного комиссара А. С. Александрова и полкового комиссара В. М. Берлина приобщены выписка из показаний бывшего старшего инспектора ПУ РККА дивизионного комиссара Ф. Л. Блументаля от 3 сентября 1937 г. Но при дополнительной проверке было установлено, что в деле по обвинению Блументаля

такого протокола вообще нет180.

Фиктивными оказались и приобщенные (как основание для обвинения) к делу бывшего комиссара 1-го тяжелого авиакорпуса бригадного комиссара Л. А. Краузе выписки из показаний В. К. Озола, И. Я. ЬОкамса и Я. К. Бер-зина. В ходе дополнительной проверки было установлено, что никаких показаний в отношении Краузе они не давали, и что в архивно-следственных делах этих лиц вообще отсутствуют подлинные протоколы, выписки из которых приобщены к делу Краузе181.

Обвинение бывшего начальника Управления продснабжения РККА ко-ринтенданта А. И. Жильцова основывалось на показаниях 19 арестованных по другим делам бывших военнослужащих182". В ходе дополнительной проверки выяснилось, что все эти показания оказались несостоятельными. Но коринтендант-то еще в сорок первом загиб в заключении...

Пожалуй, самым распространенным и самым губительным для подследственного был такой прием фальсификации, как составление протоколов допросов следователями НКВД в отсутствие допрошенных. Уже к осени 1936 г. широко установилась такая практика, когда после ряда допросов следователь на основе своих записей и главное - на основе требований начальства - составлял протокол, в который вносил все, что, по его мнению, должен был показать арестованный. Протокол перепечатывался на машинке и затем давался арестованному на подпись. Очевидно лучше всех знал, как все это происходило, нарком внутренних дел СССР Н. И. Ежов. И вот что он вынужден был заявить 3 марта 1937 г. на пленуме ЦК ВКП (б): "Я должен прямо сказать, что существовала такая практика: прежде чем протокол давать на подпись обвиняемому, его вначале просматривал следователь, потом передавал начальству повыше, а важные протоколы доходили даже до наркома. Нарком вносил указания, говорил, что надо записывать так, а не эдак, а потом протокол давали подписывать обвиняемому182.

Здесь Ежов как бы критикует своего предшественника на посту нар-комвнудела Ягоду и вроде ратует за соблюдение "социалистической законности". Но это очередное проявление фарисейства. На самом деле фальсификация протоколов именно при Ежове приобрела огромный масштаб. Дело доходило до того, что даже протоколы допроса бывшего члена политбюро ЦК ВКП (б) Я. Э. Рудзутака следователь НКВД писал не со слов Рудзутака, а под диктовку другого следователя НКВД Ярцева183.

В результате дополнительного расследования дела бывшего члена Военного совета ЗакВО корпусного комиссара М. Я. Апсе выяснилось, что в ходе предварительного следствия к нему применялись незаконные методы следствия. На судебном заседании Алее отказался от выбитых ранее у него показаний и заявил: "На предварительном следствии меня принудили дать ложные показания, как на себя, так и на других лиц"184. По поводу оглашенного в суде собственноручного заявления, в котором на следствии было названо 37 участников военного заговора, корпусной комиссар показал: "Указанное заявление я писал и я его подписывал, но оно совершенно не отвечает действительности и вот почему: заявление я писал под диктовку следователя РАССОХИНА. Названные 37 человек показаны в заявлении не мною, а следователем, который назвал мне эти фамилии и заставил написать о них заявление... Протоколы составлялись без меня, а затем мне приносили и заставляли их подписывать"185.

Это - свидетельство жертвы. Но сохранилось немало вынужденных признаний и самих палачей. Как явствует из показаний бывшего сотрудника особого отдела НКВД СибВО Грехунова, сотрудники этого отдела Барков-ский и Егоров вручали арестованному бывшему заместителю начальника политуправления СибВО дивизионному комиссару Н. И. Подарину списки комначсостава и требовали от него давать показания на лиц, указанных в списке186. Эти особисты добивались того, чтобы арестованный сам назвал "нужных" им лиц. А другие действовали еще более беспардонно. Бывший сотрудник особого отдела НКВД 50-й авиабригады Харакиз показал в 1939 г., что протокол допроса арестованного командира бригады комбрига Д. М. Руденко был сфальсифицирован следователем НКВД Вышковским, который просто вписал в протокол более 20 человек из комсостава бригады, якобы названных комбригом Руденко как участников заговора187.

Принимавший непосредственное участие в расследовании дела комкора И. С. Кутякова бывший сотрудник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР Г. А. Андрианов на допросе 11 января 1956 г. показал, что и к этому прославленному герою гражданской войны применялись незаконные методы, а протоколы его допроса составлялись лично помощником начальника Особого отдела ГУГБ М. А. Листенгуртом188.

Дело арестованного комдива К. И. Степного-Спижарного вел начальник 3-го отделения Особого отдела ГУГБ НКВД А. А. Авсеевич. Допрошенный в 1956 г., он показал, что протокол допроса комдива от 15 апреля 1938 г. на 63 листах был составлен в отсутствие обвиняемого, на основании его так называемых собственноручных показаний, полученных от него путем применения мер физического воздействия189.

В конце ноября 1938 г. были арестованы секретарь Комитета обороны при СНК СССР комкор Г. Д. Базилевич и начальник одного из отделов секретариата полковник Г. М. Даргольц. Стали стряпать дело на них. Один из приемов, особенно наглядно проявившихся именно в этом случае, состоял в том, что привлекали свидетелей, которые давали "нужные" следователям НКВД показания. Одним из таких "советских патриотов" был работник Военной группы Комиссии советского контроля при СНК СССР а затем и Инспекции Комитета обороны Г. П. Лешуков. Допрошенный в ходе дополнительной проверки в 1955 г. относительно своих показаний, данных им на допросе 1 февраля 1939 г. по делу Базилевича и Даргольца, Лешуков сказал: "Ознакомившись с указанными показаниями, я считаю необходимым заявить, что... мое заявление о вредительской деятельности Базилевича и Даргольц было необоснованным. Допущено оно было потому, что Базилевич и Даргольц к этому времени были уже арестованы как якобы враги народа и в условиях тогдашней обстановки я и сделал упомянутый вывод"190. Отвечая на вопрос, имелись ли у него какие-либо факты, подтверждающие его заявления о вредительской деятельности Базилевича и Даргольца, и как он был допрошен 1 февраля 1939 г., Лешуков заявил: "Таких фактов у меня не было и я о подобной деятельности Базилевича и Даргольц... не располагал какими-либо данными... Я на допрос по этому делу тогда не вызывался..., мне был принесен для подписи по месту службы... уже написанный полностью протокол допроса, который и был тогда мною подписан"191.

Очевидно, было бы смешной наивностью говорить о нравственности тогдашним людоедам - следователям НКВД. Но вот о моральном облике оставляемых на свободе некоторых военных можно сделать весьма грустные выводы. Тем более, что такая подлость щедро оплачивалась. Базилевич был расстрелян, Даргольц умер в тюрьме, а лжесвидетелю Лешукову было позднее присвоено звание генерал-майора. Как же - "заслужил"...

Допрошенный в процессе предварительного расследования в 1956 г. И. А. Корват охарактеризовал бригинтенданта И. Б. Певзнера, интенданта

1 ранга Л. Я. Аронова, интенданта 2 ранга И. И. Густова и интенданта 3 ранга И. С. Хребтова как честных и добросовестных работников и что о какой-либо их вредительской работе ему ничего не известно. Но в деле вышеуказанных военнослужащих имеется справка о вредительской деятельности в продотделе КВО, подписанная бывшим начальником этого отдела Корватом. На допросе в 1956 г. Корват заявил, что справки о их вредительской деятельности он не составлял, а только подписал их по требованию НКВД192. Вот и вся мораль: мол, сотрудники НКВД потребовали, отказать не мог. Предательство и клевета давали шанс на выживание. И Корват выжил. А вышеперечисленные четыре военных интенданта во главе с бригинтендантом Певзнером расстреляны в 1938 г. Реабилитированы посмертно.

А вот другой факт, подобного же рода. Одним из оснований расстрель-ного приговора начальнику военно-хозяйственного снабжения 2-й кавдиви-зии майору В. Г. Дашкевичу был акт "о вредительской деятельности Дашкевича". Его подписал в 1938 г. помощник начальника 1 части штаба

2 кд Белявский. Майора Дашкевича тогда же, в октябре 1938 г., расстреляли, а "подписант" Белявский дослужился до генерал-лейтенантских погон. И вот почти "20 лет спустя", в процессе реабилитации Дашкевича попросили объяснений и у Белявского. И тот 24 июля 1957 г. письменно заявил, что подписанный им в 1938 г. акт не соответствует действительности, что он совместно с Дашкевичем работал с конца 1937 г. и вредительской деятельности за ним не замечал193. Но акт-то подписал! И не за этот ли Иудин грех уничтожения собственной личности ради угождения Системе так усиленно продвигали его в чинах?

Попутно замечу, что "вышел в генералы" и бывший начальник Химического управления РККА коринженер Я. М. Фишман. Он был арестован и под давлением следователей оговорил своего бывшего сослуживца. Того расстреляли, а Фишману как "сознательному" помощнику органам жизнь сохранили ("10 лет"), после реабилитации присвоили звание генерал-майора. Немало и других пытались выжить и "продвинуться" путем оговора вчерашних боевых товарищей. И иногда достигали на этом позорном пути определенного личного выигрыша.

По свидетельству весьма информированного активного ликвидатора "военно-фашистского заговора" бывшего заместителя начальника III Главного управления МГБ СССР В. И. Бударева, "тогда всем участникам заговора, вне зависимости от их конкретной деятельности и собранных по делу доказательств, обязательно предъявлялось вредительство и террор. Таково было указание руководства НКВД"194. То, что дело обстояло именно так, подтверждается показаниями и некоторых местных функционеров НКВД.

Бывший заместитель начальника 3-го отдела УГБ НКВД по Ленинградской области Болотин на допросе 14 апреля 1941 г. показал, что "на совещании оперативного состава УНКВД ЛО НИКОЛАЕВЫМ была дана установка - от каждого арестованного добиваться показаний о терроре. На каждом проекте протокола (в то время в приказном порядке была введена предварительная корректировка протоколов) накладывалась резолюция, смысл которой сводился к тому, что, мол, плохо допрашивается - где показания о терроре? Начали появляться дутые, по существу фальсифицированные протоколы"195.

Довольно распространенным приемом фальсификации следственных дел и "доказательства" неизменной правоты органов НКВД было составление актов о вредительстве тех военнослужащих, кои уже арестованы особистами. В частности, такой акт составлялся после ареста 18 января 1938. г. на помощника командующего Черноморским флотом по материальному обеспечению и командира Севастопольского главного военного порта ди-винтенданта К. И. Гурьева. Акт составили, Гурьева 1 ноября 1938 г. осудили и расстреляли. А через 18 лет после этого, в ходе дополнительной проверки были допрошены подписавшие этот акт (и оставшиеся в живых) Ярмуляк, Баклагин и Буркач. Теперь все они показали, что тот акт был составлен необъективно и выводов акта о вредительстве Гурьева не подтвердили. При этом Ярмуляк объяснил, что такие выводы были тогда сделаны под влиянием того, что Гурьев был арестован как враг народа и вредитель196.

С 19 по 21 ноября 1937 г. за участие в антисоветском военном заговоре и проведение вредительства в мотомехчастях Киевского военного округа были осуждены и расстреляны начальник АБТВ КВО комбриг Н. Г. Игнатов, военинженеры 2 ранга А. В. Никольский и Л. Я. Перлин, капитан М. И. Фалитнов, а 8 апреля 1938 г. интендант 3 ранга Ф. И. Иванов. Все обвинение их во вредительстве основывалось на "признании" ими своей вины и никакими объективными доказательствами не подтверждено. В приобщенных к делу материалах комиссии по проверке деятельности отдела бронетанковых войск КВО изложены только недочеты и упущения по службе ответственных работников отдела АБТВ и каких-либо данных о вредительстве комбрига Игнатова и осужденных его подчиненных не содержится197.

К делу арестованного командира 3-го кавполка 9-й кавдивизии майора А. Г. Тарасеико был приобщен акт комиссии, в котором недостатки в работе Тарасенко оценены как вредительство, но никаких убедительных доводов в подтверждение приведено не было. При допросе в 1939 г. в качестве свидетеля подписавшего этот акт Мельника, последний показал, что вывод в акте о вредительской деятельности Тарасенко был сделан под влиянием обстановки, в которой составлялся акт. В тот период все недостатки в работе оценивались как вредительство. Кроме того, Мельник заявил, что при составлении акта комиссия документами не располагала. Акт был составлен на основании выступлений военнослужащих на собраниях и совещаниях198. А 6 октября 1938 г. майор Тарасенко "за вредительство" был осужден на 20 лет тюремного заключения. Умер в 1942 г. в Севво-стлаге. Реабилитирован посмертно в марте 1958 г.199.

В основу обвинения во вредительстве и вынесения 9 мая 1938 г. рас- I стрельного приговора бывшему командиру 143 сп полковнику А. И. Щен-сновичу был приобщенный к делу акт комиссии. Но как показала дополнительная проверка в 1957 г., этот акт не заслуживает доверия, поскольку один из его авторов - Чурьянов - на допросе в апреле 1957 г. i пояснил, что выводы, изложенные в акте о вредительской деятельности Щенсновича, не соответствуют действительности. Чурьянов охарактеризовал Щенсновича как одного из лучших командиров полка. Второй член комиссии - Шутов - утверждал на допросе, что он в работе комиссии участия не принимал и акта не подписывал. Лишь председатель комиссии Шорохов подтвердил содержание акта, но пояснил, что выводы комиссии записаны "в соответствии с требованиями того времени, а также с учетом требований особого отдела и комиссара дивизии"200. i

Столь же роковую роль сыграл аналогичный акт и при осуждении к расстрелу бывшего начальника полковой школы 223 сп старшего лейтенанта В. Н. Дощатого. Будучи передопрошен в процессе дополнительного расследования, бывший член комиссии Я. Я. Вербов заявил, что акт от 15 апреля 1938 г. был составлен и отпечатан по указанию оперуполномоченного Олимпиева, а он только подписал этот нелепый акт по принуждению того же Олимпиева, который угрожал членам комиссии арестом. | Вербов показал, что этот акт не соответствует действительности, а Доща- I того охарактеризовал как исключительно добросовестного командира, который за отличные успехи в боевой и политической подготовке подразделения в 1936 г. был награжден орденом Красной Звезды201. |

21 сентября 1938 г. военная коллегия Верховного суда СССР приговорила к ВМН бывшего помощника командующего Северным военным флотом бригинтенданта П. А. Щетинина. Член большевистской партии с июня 1917 г., Щетинин активно боролся за победу Советской власти, избирался членом судовых комитетов и членом Гельсингфорского флотского комитета. И вот теперь, через 21 год после Октябрьской революции он расстрелян от имени этой самой власти. Одним из главных оснований вынесения рас-стрельного приговора был представленный суду акт о проводимой подсудимым "вредительской деятельности". Тогдашний судебный состав военной коллегии поверил предварительному следствию и принял этот акт за чистую монету. Но когда в ходе дополнительной проверки в 1956 г. был допрошен председатель комиссии, составившей в 1938 г. этот акт, некто Черниго, то он показал: "Комиссия, составляя акт проверки деятельности ЩЕТИНИНА, не имела данных о том, что он занимался вредительской деятельностью, но записала об этом потому, что ЩЕТИНИН был арестован как враг народа...". Далее Черниго заявил, что "выводы комиссии о вредительской деятельности ЩЕТИНИНА являются ошибочными"202. Но еще раз пояснил, что внесены они были в акт под влиянием того, что в приказе командующего флотом Щетинин был объявлен врагом народа203.

Обвинение военкома Военно-Инженерной академии РККА бригадного комиссара А. К. Скороходова во вредительстве основывалось на выводах комиссии, изложенных в акте от 25 сентября 1938 г. (в частности, такое обвинение: "создание "послушного актива" внутри партийной организации, путем подкупа и создания лучших бытовых условий одним по сравнению с другими"204 и т. п.). В ходе дополнительной проверки было отмечено, что комиссия 1938 г. по своей квалификации не была в должной мере компетентна обследовать состояние геодезического факультета. В своем заключении от 19 февраля 1955 г. комиссия указала, что большинство обвинений, изложенных в акте комиссии от 25 сентября 1938 г., ничем не подтверждаются и записаны в акт необоснованно205.

В качестве доказательств к групповому делу сотрудников ЦАКА приобщен акт комиссии от 3 сентября 1939 г. о работе Центрального государственного архива РККА. Допрошенные в ходе дополнительной проверки в

1956 г. члены указанной комиссии Марков, Афанасьев и Зимогорова показали, что вывод комиссии о вредительской деятельности бывших сотрудников архива был сделан необоснованно206. А тогда - в феврале-марте 1940 г., в том числе и на основе этого акта, восемь сотрудников архива были расстреляны, двое осуждены на десять лет.

16 марта 1940 г. военная коллегия "судила" бывшего первого заместителя наркома ВМФ флагмана флота 2 ранга П. И. Смирнова-Светловского. Одним из оснований для расстрельного приговора послужили различные справки о состоянии строительства баз флота, складов, учебных заведений, о строительстве торпедных катеров, о вооружении кораблей и т. п. Как показала дополнительная проверка 1956 г., хотя, судя по этим справкам, усматривается наличие ряда недостатков в решении перечисленных вопросов, однако содержащиеся здесь данные не могут служить основанием для вывода о вредительстве со стороны Смирнова-Светловского207.

По свидетельству бывшего сотрудника особого отдела НКВД КБФ Меньшикова, бывший начальник 2-го отделения этого отдела Бабич использовал книги учета аварий кораблей КБФ, выписывал из них соответствующие данные и затем вписывал их в протоколы допроса арестованных военных моряков, выдавая эти данные за доказательства якобы совершенных моряками диверсионных актов208.

Своеобразным приемом фальсификации архивно-следственных дел было приобщение к ним "нужных" для следователей НКВД выписок из показаний лиц, которые не только осуждены, но уже и расстреляны. На ряде таких показаний основывалось, в частности, обвинение бывшего военкома 4-го кавкорпуса дивизионного комиссара Л. И. Бочарова. Когда же он потребовал от следователей дать ему очную ставку с его обвинителями, то руководство Особого отдела ГУГБ НКВД СССР в докладной записке на имя Ворошилова (от 9 сентября 1939 г.) было вынуждено признать, что "провести Бочарову очную ставку с арестованными, изобличающими его, невозможно, ввиду того, что все они осуждены к ВМН - расстрелу и приговор приведен в исполнение"209.

В добывании доказательств "виновности" арестованных подследственных сотрудники особых отделов не стесняли себя абсолютно ничем. В обвинительном заключении по делу бывшего начальника финотдела ЛВО интенданта 1 ранга И. А. Цюкшо, составленном оперуполномоченным особого отдела Бабкиным еще до осуждения Цюкшо, имелась ссылка на "уличающие" показания С. В. Станкевича. На основании этого обвинительного заключения, постановлением "высшей двойки" Цюкшо был 10 октября 1937 г. заочно осужден к ВМН, а 14 октября расстрелян. А показание от Станкевича были получены только 22 октября 1937 г., т. е. через 8 дней после расстрела Цюкшо на основе этих показаний210. Видно, этот особист Бабкин был большой аккуратист и не жалел усилий, чтобы порученное ему дело было "в ажуре", хотя бы и ценою явного подлога.

Начальник политуправления Забайкальского военного округа бригадный комиссар Н. Н. Гребенник (1898 г. р., член ВКП (б) с 1917 г.) был арестован 6 декабря 1937 г. Одно из вмененных ему "преступлений" состояло в том, будто бы он лично завербовал в контрреволюционную организацию неких Малиновского, Безобразова и Жданова. По делу они не допрашивались, имя и отчество их не известно и когда в ходе дополнительной проверки в 1958 г. попытались их отыскать, то личность их установить не удалось. А тогда, 2 октября 1938 г., военной коллегией бригадный комиссар Н. Н" Гребенник, активный участник гражданской войны (несколько раз ранен, был комиссаром 16-й стрелковой дивизии им. Киквидзе, награжден орденом боевого Красного Знамени) был приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно в апреле 1958 г.211.

Нежелание следователей НКВД хоть в малейшей степени добраться до истины иногда просто поражает. К архивно-следственному делу арестованного 3 июля 1939 г. бывшего начальника Разведупра РККА комдива А. Г. Орлова приобщена выписка из протокола допроса комкора В. В. Хри-пина, который на допросе 15 декабря 1937 г. высказал предположение о принадлежности Орлова к заговору и причастности его к шпионажу. Может быть, именно эта выписка и послужила одним из оснований для ареста, а затем и осуждения А. Г. Орлова к расстрелу (судили Матулевич, Алексеев, Детистов). Когда же в ходе дополнительной проверки в 1955 г. снова изучили архивно-следственное дело по обвинению Хрипина, то установили, что 15 декабря 1937 г. Хрипин вообще не допрашивался. Фальсификация № 1. Но фамилия Орлова в деле все-таки упоминается. В своем заявлении от 26 ноября 1937 г. в числе своих "сообщников" Хрипин назвал Орлова. Но Орлова Владимира Митрофановича, флагмана флота 1 ранга бывшего начальника Морских сил РККА212, арестованного еще 10 июня 1937 г. Но следователи НКВД, очевидно, решили, что теперь можно хватать всех Орловых. Что и было проделано с комдивом Орловым Александром Григорьевичем.

Словом, следователи НКВД не стеснялись. Диапазон фальсификаций был весьма широк. В отдельных случаях дело доходило и до подделки подписи подследственного под протоколом. Например, проведенная в ходе дополнительной проверки графическая экспертиза установила, что подписи ответственного сотрудника наркомата боеприпасов СССР Ходякова в протоколах допросов с 4 по 20 июня 1941 г., в которых указывалось, что он якобы признает себя виновным в проведении антисоветской деятельности, исполнены не им, а подделаны213.

Все сказанное выше позволяет сделать непреложный вывод: читая сейчас о "признательных" показаниях многих военнослужащих РККА, осужденных в 1937-1939 гг. "за участие в военно-фашистском заговоре", надо помнить о том, что в огромном количестве случаев эти показания состряпаны следователями особых отделов НКВД при помощи разнообразнейших методов самой вульгарной фальсификации.

ПРОВОКАЦИИ, УГРОЗЫ, ИЗДЕВАТЕЛЬСТВА

Давно сказано в народе: "Утопающий за соломинку хватается". В полном отчаянии от сознания своей абсолютной беспомощности, беззащитности, безнадежности многие подследственные готовы были поверить любому болотному огоньку. Следователи НКВД оказались неплохими психологами и нередко играли и на этой струне. Тем более, что у них в качестве "мудрого учителя" был безусловно выдающийся фарисей XX века. Известно, что в случае признания Зиновьевым и Каменевым "своей вины", Сталин от имени политбюро ЦК ВКП (б) летом 1936 г. обещал сохранить им жизнь. Но он помнил об этом только до получения "признаний".

Смею полагать, что всем следователям НКВД было сказано: обещай, что угодно, делай, что хочешь, но "признательные" показания обеспечь. И больше всего, конечно, следователи спекулировали обещанием сохранить жизнь. Причем делалось это не всегда прямо, а иногда лишь туманными намеками. Во всяком случае именно так обстояло дело с участниками "восьмерки" во главе с Тухачевским. Бывший начальник отделения Особого отдела ГУГБ НКВД СССР А. А. Авсеевич на допросе 5 июля 1956 г. (во время дополнительной проверки) показал, что его подследственным был комкор В. М. Примаков и что он находился вместе с ним до самого начала суда 11 июня 1937 г.: "Я спрашивал ПРИМАКОВА, как он думает вести себя в суде, последний сказал, что подтвердит свои показания. Причем, по указанию руководства, я еще раз напомнил ПРИМАКОВУ, что признание его в суде обеспечит его участь (курсив мой. - О. С). Так говорить было дано указание и другим сотрудникам отдела, выделенным для сопровождения арестованных на суд..."214.

Следователи НКВД цинично обманывали, нагло надували обезволенных людей, стоявших у своей раскрытой могилы... Но другие-то подследственные не знали об этом, и следователи продолжали отрабатывать этот испытанный ими прием.

Для получения "признательных" показаний в ходе предварительного следствия следователи НКВД широко применяли различного рода провокации. Вообще-то говоря, поскольку версия о "военно-фашистском заговоре в РККА" была с самого начала гигантской провокацией, то и весь процесс предварительного следствия по сути должен был быть (и не мог быть ничем иным) как сплопшой провокацией.

Систематическое применение в ходе следствия различного рода провокационных методов подтверждается показаниями немалого количества самих бывших следователей НКВД, данными ими в ходе дополнительной проверки в середине 50-х годов. Так, при проверке дела бывшего начальника штаба и врид командующего Приморской группой ОКДВА комдива А. Ф. Балакирева было установлено, что сотрудники органов НКВД по ДВК и Особого отдела НКВД ОКДВА Хорошилкин, Булатов, Вышковский и другие, будучи тесно связаны с Арнольдовым, Люшковым и другими лицами из бывшего руководства органами НКВД на ДВК, по заданию последних сознательно проводили в 1937-1938 гт. преступную работу, направленную на уничтожение советских, партийных работников и кадров Красной Армии. Широко используя в следственной работе преступные методы угроз, шантажа и обмана арестованных, провокации, а также применение мер физического воздействия, они вымогали у арестованных "признания" в несовершенных ими преступлениях, а также создавали мнимые контрреволюционные организации215. Особого внимания заслуживают показания осужденного в 1939 г. за фальсификацию дел бывшего начальника Особого отдела НКВД 1-й Отдельной Краснознаменной армии Ю. А. Пенакова. Он признал, что им была искусственно создана контрреволюционная организация под названием РОВС (Российский общевоинский союз), в которую якобы входили Радишевский, Соммер, Саббелле и другие, в связях с которыми по мифическому РОВС обвинили и комдива Балакирева216.

А вот собственноручно написанные Хорошилкиным 23 августа 1937 г. служебные указания о том, как именно надо организовывать (фабриковать) следственные дела на арестованных командиров ОКДВА: "т. Фельдману... 4. Допросить о Деревцове всех, кто его знает. В допросах о Штрале отразить, что быв. начальник РО ОКДВА Балин договорился с Деревцовым, Штралем и Песляком о том, что на случай войны, японских агентов Балин будет перебрасывать в танках на сторону противника..."217.

Допрошенный в качестве обвиняемого по своему делу бывший сотрудник органов НКВД Либерман (осужден за фальсификацию дел) заявил, что показания о наличии контрреволюционного заговора, якобы действовавшего в Амурской военной флотилии, были получены от арестованных провокационными методами ведения следствия218.

В ходе дополнительной проверки в середине 50-х годов было установлено, что арест бывшего начальника ПВО РККА комбрига М. Е. Медведева тогдашним руководством НКВД СССР был произведен в явно провокационных целях. Бывший заместитель начальника УНКВД по Московской области старший майор госбезопасности А. П. Радзивиловский на допросе 28 мая 1939 г. показал по этому поводу: "МЕДВЕДЕВ был арестован по распоряжению ЕЖОВА без каких-либо компрометирующих материалов, с расчетом начать от него раздувание дела о военном заговоре в РККА"219.

Привлеченный к уголовной ответственности бывший начальник отделения Особого отдела НКВД ПриВО А. Н. Павловский на одном из допросов показал: "Я знаю один разительный пример явной фальсификации одного крупного группового дела в 4 отделе... Когда к нам в особый отдел прибыл арестованный в Москве КУТЯКОВ и когда мне в Москве указали, чтобы я от КУТЯКОВА добился признания о наличии на Волге большой повстанческой организации из числа бывших чапаевцев, - я об этом доложил ЖУРАВЛЕВУ. От КУТЯКОВА я этих показаний не взял и его отправили обратно, но после моей информации о том, какое задание я получил в Москве, ЖУРАВЛЕВ нажал на 4-й отдел и там от арестованных по линии троцкистской краевой организации... были получены "признания", что КУТЯКОВ входил в штаб краевой троцкистской организации, развернул большую работу по вербовке чапаевцев, с которыми готовил взрыв ж. д. моста через Волгу у г. Сызрани"220.

На бывшего заместителя начальника артиллерии РККА комдива Л. П. Андрияшева нажали так, что он "признался" в контрреволюционной деятельности с 1917 г., когда во главе артиллерийского взвода якобы участвовал в подавлении вооруженного восстания московского пролетариата, а в 1919 г. руководил кулацким восстанием в местечке Юрьево Тамбовской губернии221. Все это было типичным самооговором. На суде комдив от всех подобных показаний отказался. Но судебное заседание длилось лишь несколько минут. 25 августа 1938 г. комдива Андрияшева приговорили к ВМН и в тот же день расстреляли. Реабилитирован посмертно в 1956 г.

В архивно-следственных делах сохранились и заявления некоторых безвинно арестованных военнослужащих о применении к ним провокационных методов следствия. Бывший заместитель командующего войсками КВО комкор Д. С. Фесенко на допросе 13 августа 1937 г. отказался от ранее данных им "признательных" показаний и утверждал, что он оклеветал себя и лучших своих товарищей потому, что он был поставлен в безвыходное положение участвовавшими в расследовании по его делу сотрудниками НКВД УССР, которые самыми различными путями провоцировали его на признание в несовершенных преступлениях222.

Имеются довольно авторитетные свидетельства того, что о провокаци-онно-фальсифицированном характере докладов руководства НКВД СССР о вскрытии различного рода контрреволюционных организаций знало и политбюро ЦК ВКП (б) (по крайней мере, весной 1938 г.). В принятом политбюро постановлении от 14 апреля 1938 г. "О т. ваковском", по которому он был освобожден от обязанностей заместителя наркома внутренних дел СССР, ему, в частности, инкриминировалось "создание ряда дутых дел"223.

Своеобразной вершиной провокационных методов в процессе предварительного следствия было использование секретных сотрудников НКВД - "сексотов", или, как говорят в народе, стукачей. Главная опасность была не в том, что эти сотрудники были секретные (до сих пор не было и, наверное, никогда не будет тайной политической полиции без секретных сотрудников), а в провокационном характере "работы" многих сексотов НКВД. Немалое количество источников убеждает в том, что перед сексотами ставилась задача во чтобы то ни стало "вскрыть" различного рода заговоры в РККА. И если этого не удалось сделать - значит "плохо работает", надо найти, т. е. спровоцировать.

Деятельность сексотов в стране и, особенно в РККА, до сих пор покрыта глубочайшей тайной. До недавнего времени о ней даже упомянуть было нельзя. И первым таким значительным прорывом явилась публикация уже упоминавшейся справки комиссии под руководством Н. М. Шверника, в которой содержится специальный раздел "Агентурная разработка органами ОГПУ-НКВД Тухачевского, Каменева С. С. и других советских военачальников"224.

Здесь сообщается, что впервые агентурные донесения о якобы имевшихся у Тухачевского бонапартистских настроениях стали поступать в органы ОГПУ от агента Овсянникова еще в декабре 1925 г. Особенно "потрудилась" на этом позорном поприще некая Зайончковская. Дочь бывшего генерала царской армии А. М. Зайончковского (был секретным агентом ВЧК-ОГПУ с 1921 г.), она то ли по наследству, то ли по нежеланию заниматься общественно полезным трудом, с 1922 по 1937 г. была секретным сотрудником ОГПУ-НКВД ССР и за приличную мзду систематически снабжала руководство информацией о якобы имевшихся заговорщических и террористических настроениях в среде комсостава РККА и особенно среди бывших офицеров царской армии. Многие ее донесения были настолько неправдоподобными, явно надуманными, фантастическими, что на одном из таких донесений тогдашний начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР М. И. Гай написал 13 декабря 1934 г.: "Это сплошной бред глупой старухи, выжившей из ума..."225. Но как говорят, капля камень точит. Несмотря на бредовый характер, подобные донесения агентов-провокаторов накапливались и оседали в НКВД, пока на определенном этапе их количество не превращалось в смертоносное новое качество...

Все документы о подборе, расстановке и функционировании секретных сотрудников ("сексотов") в РККА до сих пор самым тщательным образом укрываются от исследователей. Мне удалось выявить пока лишь два документа, касающихся этой проблемы. 10 ноября 1936 г. старший инспектор ПУРККА бригадный комиссар А. В. Круглов обращается со специальной докладной запиской к заместителю начальника ПУРа армейскому комиссару 2 ранга Г. А. Осепяну. В ней он докладывает, что слушателя Военно-воздушной академии Пуховского (член ВКП (б) с 1926 г.) еще в 1933 г. вызвали в особый отдел академии и предложили "работать" под руководством слушателя Терциева. Пуховскому поручили наблюдение за слушателем Садовым и другими. Причем метод этой "работы" иначе как провокационным оценить нельзя. Терциев дал такую установку: "Надо ставить антипартийные и антисоветские вопросы с тем, чтобы таким образом выявлять врагов, но свидетелей не должно быть, иначе тебя самого трудно будет выручать"226. Это уже в 1933 году!

Бригадный комиссар Круглов решительно выступил против такой практики. "Считаю, - писал он, - что в условиях РККА мы не можем допустить такие методы работы, которые применялись членом партии Пуховским якобы по указанию Терциева и особого отдела. Учитывая, что отдельные факты подобного рода имели место и в других частях и соединениях, о чем в свое время вам докладывалось, считал бы необходимым поставить этот вопрос перед НКВД"227. Осепян доложил об этом Гамарнику, а тот сделал вид, как будто впервые об этом слышит и его резолюция гласила: "т. Осепяну. Выясните этот вопрос с т. Гаем. Гамарник. 17.XI.36"228. Каких-либо дальнейших следов решения этой проблемы мне пока обнаружить не удалось. Но из некоторых документов явствует, что и в ноябре 1940 г. в Военной академии механизации и моторизации имелось немало "источников" ("Тихий", "Саратовский", "Ильин" и т. п.)229.

Несколько документальных свидетельств об использовании агентов-провокаторов в ходе предварительного следствия мне удалось выявить в ходе работы в Архиве военной коллегии Верховного суда Российской Федерации. Подобные методы практиковались и в работе с партийно-советскими кадрами. Считавшийся коммунистом с 1917 г. Я. Р. Елькович в 1925-1927 гг. работал заместителем заведующего агитпропотделом Ленинградского губ-кома ВКП (б), редактором "Красной газеты" и т. п. За оппозиционную деятельность решением XV партсъезда был исключен из членов ВКП (б). В 1928 г. восстановлен, но в 1934 г. снова исключен. Однако вплоть до своего ареста продолжал работать ответственным редактором "Уральской советской энциклопедии" и ответственным редактором Свердловской областной газеты "Колхозный путь". Как тогда могло быть такое? А все объяснялось совсем просто - с 1936 г. Елькович был секретным (камерным) сотрудником органов НКВД. Как видно из материалов его архивно-следственного дела, в процессе предварительного следствия (в период 1935- 1938 гт.) Елькович дал показания "об антисоветской деятельности" более чем на 140 человек из числа партийно-советских работников, в том числе и на маршала В. К. Блюхера. Как сексот органов НКВД, Елькович получил за указанную провокаторскую работу денежную оплату в сумме более 16 тыс. рублей230.

Из материалов дела арестованного 10 октября 1937 г. бывшего члена ЦК ВКП (б), первого секретаря Дальневосточного крайкома партии, члена Военного совета ОКДВА И. М. Варейкиса усматривается, что вместе с ним в камеру был помещен арестованный Г. Б. Либерман, который инструктировал Варейкиса, как следует писать так называемые признательные показания, требуемые от него следователями и набросал ему схему этих показаний. Из донесения Либермана в органы НКВД видно, что при первых допросах Варейкиса имел место "крупный разговор" с ним следователей и что он сейчас боится одиночки. Лишь после этого последовали многочисленные собственноручные показания Варейкиса о признании им своей вины, и о 68 других партийно-советских работниках. Им были оговорены, в частности, П. П. Постышев, В. Я. Чубарь, С. В. Косиор, А. С. Бубнов, М. С. Чудов, И. Д. Кабаков, С. С. Лобов, Е. Д. Стасова, Л. И. Лаврентьев,

Р. И. Эйхе, Я. Б. Гамарник, писатели Ф. И. Панферов и А. С. Серафимович, историк А. М. Панкратова, директор автозавода И. А. Лихачев и

ДР.231

Секретный осведомитель НКВД И. В. Черняков по принуждению бывших сотрудников НКВД Гачкаева и Ручкина написал ряд вымышленных сообщений о существовании в оборонной промышленности СССР антисоветской организации. На допросе 14 октября 1939 г. Черняков показал: "...Так как написать донесение о вербовке Кулика чехами я отказался, он (Гачкаев) перешел на вредительскую организацию... Намекая на ряд работников НКОП, как-то: Равича, Осиева, Бондаря... После ругани и соответствующей трепки нервов... я написал выдуманную мною вредительскую организацию.., но так как себя в эту организацию я не записал.., то Гачкаев и Ручкин решили повести меня в НКВД... В результате я был доведен до полуобморочного состояния и начал писать, что состою во вредительской организации в составе Бондаря, Кулика, Перекатова и др."232. Чтобы придать "делу" большую достоверность, посадили самого сексота-провокатора. А судьба других умышленно оклеветанных им лиц, закончилась трагически. Так, заместитель наркома оборонной промышленности комкор Г. И. Бондарь 25 августа 1938 г. был арестован, а 10 марта 1939 г. осужден военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу. Реабилитирован посмертно 25 июня 1955 г.233.

Уже в 1939-1940 гг. в процессе предварительного следствия и суда по делу бывшего заместителя начальника Особого отдела НКВД ОКДВА капитана госбезопасности Хорошилкина и других фальсификаторов дел спец-подсудности было установлено, что полковник И. Л. Карпель и бывший начальник СКО ОКДВА военинженер 1 ранга М. И. Кащеев использовались ими как провокаторы и в связи с этим находились на особом положении. "Сам" Хорошилкин показал: "Арестованного Кащеева я считал провокатором. Допрашивать его я считал необходимым, хотя знал, что ни одному его показанию верить нельзя... Самые гнуснейшие мои преступления связаны с личностью... Кащеева. Он назвал большое количество работников СКО ОКДВА (в числе участников к. - р. организации Кащеев назвал 198 человек), которые были арестованы. Кащеев был окончательно разложен, сидел в привилегированных условиях, получал обеды из столовой и деньги от Арнольдова и Костюка"234.

На очной ставке с Хорошилкиным свидетель Царьков показал: "Хоро-шилкину как руководителю следствия 00 армии хорошо было известно, что арестованные Кащеев и Карпель дают любые показания, какие от них спросит следователь... Кащеева водили по Управлению, как "цепную собаку". Только стоит ей "гавкнуть" и человека взяли"235. Допрошенная по делу Хорошилкина в качестве свидетеля машинистка особого отдела ОКДВА Переюмова показала о том, что Кащеев подписывал протоколы его допросов в готовом виде, заранее составленные следователем236.

Николай Петрович Вишневецкий вступил в большевистскую партию в мае 1917 г., 20-летним. В 1917-1920 гг. принимал активное участие в Октябрьской революции и в борьбе с контрреволюцией. Награжден орденом Красного Знамени. Затем окончил Военную академию им, Фрунзе и восточный факультет. Ни в каких оппозициях и антипартийных группировках не участвовал. Занимал в РККА ряд ответственных постов. За период службы в армии характеризовался только с положительной стороны, как честный и добросовестный командир. И вот 1 августа 1937 г. без санкции прокурора особисты ОКДВА арестовывают заместителя начальника разведотдела ОКДВА полковника Н. П. Вишневецкого. Следствие по его делу вели опытные мастера фальсификации. Хорошилкин, Вышковский, Адамович, Либерман, Фельдман, Костюк. Что они делали с полковником, сейчас определить точно трудно. В ходе дополнительной проверки было установлено, что использовались провокаторы - "подсадные утки" из арестованных (Кащеев, Дубовик и др.), уговаривавшие не желающих давать признательные показания. В конце концов Вишневецкий и на предварительном следствии и в суде "признался" и во вредительстве и в шпионаже ит. п., да оговорил еще два десятка других лиц (в том числе и Рихарда

Зорге ("Рамзая") и 16 апреля 1938 г. судебное заседание военной коллегии Верховного суда СССР (Никитченко, Каравайков, Климин) приговорило его к расстрелу. Реабилитирован посмертно 1 октября 1957 г.237

К делу по обвинению бывшего члена Военного совета Тихоокеанского флота корпусного комиссара Я. В. Волкова приобщена заверенная сотрудником НКВД СССР 3. М. Ушаковым копия заявления заключенного И. М. Когана. В этом заявлении Коган указывает, что будучи в камере, ему Волков якобы рассказал о своей принадлежности к заговору. Дополнительной проверкой в 1954 г. было установлено, что Коган в 1938 г. использовался в качестве камерного агента, а в 1941 г. осужден к расстрелу238.

Некая Бок-Бураковская была негласным сотрудником органов НКВД с 1938 по 1950 г. В 1941 г. она вела "разработку" начальника кафедры тактики Военной электротехнической академии комдива Ф. П. Кауфельдт и его жены. Выступила в качестве "свидетеля" якобы имевших место антисоветских разговоров супругов Кауфельдт. Они были арестованы и осуждены Особым совещанием при НКВД СССР в ноябре 1942 г. Реабилитированы в декабре 1953 г.239.

Допрошенные в качестве обвиняемых по своим делам бывшие следователи Корпулев и Сойфер заявили, что по указанию руководства УНКВД по Новосибирской области в течение ряда лет в тюрьме содержался осужденный Франконтель, который "специализировался" на уговаривании других арестованных давать вымышленные показания240. В заключении Главной военной прокуратуры от 7 июля 1956 г. зафиксировано, что сам арестованный Франконтель подтвердил на допросах, что дивизионный комиссар Н. И. Подарин, полковой комиссар А. И. Ильин и другие были уговорены им дать показания о якобы совершенных ими преступлениях241.

Особисты зорко следили за тем, чтобы их агенты-провокаторы старательно отрабатывали свой дополнительный хлеб. И в случае попыток своеобразного отлынивания сексотов от исполнения своего "патриотического долга", немедленно организовывали их осуждение и отправляли в кутузку, а то и к стенке. Арестованный 10 апреля 1938 г. начальник отделения 1 отдела АБТУ РККА полковник Л. А. Книжников был приговорен военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу. В приговоре от 17 сентября 1938 г. Книжников обвинялся в том, что он якобы входил в террористическую группу и принимал непосредственное участие в разработке мероприятий по подготовке террористических актов "в отношении отдельных руководителей партии и Советского правительства". Кроме того, Книжников, как указано в приговоре, "являясь секретным сотрудником органов НКВД, передавал им незначительные сведения и скрывал существование военно-фашистского заговора, участником которого он являлся сам"242. Книжников реабилитирован посмертно 24 ноября 1956 г.243. Аналогичное обвинение было выдвинуто и против бывшего секретным сотрудником НКВД преподавателя философии Военно-политической академии полкового комиссара А. Р. Медведева244.

В целях предупреждения возможности расконспирирования методов агентурной работы органов НКВД, совместным приказом НКВД, НКЮ и прокурора СССР № 00649/0090сс/100/64с от 26 мая 1940 г. приказ НКВД и Прокуратуры СССР № 00932 от 11 августа 1939 г. отменялся и впредь, во всех случаях возбуждения уголовного преследования в отношении секретных сотрудников органов НКВД устанавливался следующий порядок: "1. Следствие по делам секретных сотрудников органов НКВД о преступлениях, связанных с их секретной работой или совершенных при выполнении оперативных поручений органов НКВД, могут вести только органы НКВД. .

2. Дача санкций на арест секретных сотрудников и прокурорский надзор за следствием по этим делам осуществляются Военной Прокуратурой пограничных и внутренних войск НКВД.

3. Законченные следствием дела о секретных сотрудниках рассматриваются, как правило, Особым совещанием НКВД СССР, а при особо отягчающих обстоятельствах Военными Трибуналами пограничных и внутренних войск НКВД в закрытых заседаниях в составе заседателей из числа оперативных сотрудников органов НКВД"245.

Постоянно и систематически применявшимся методом быстрейшего получения "признательных" показаний были непрерывные изощренные угрозы следователей НКВД. Они были самыми разнообразными, варьировались в зависимости от воображения, вкуса и наклонностей следователей, но в основном они (если брать по большому счету) сводились к трем вариантам.

Во-первых, пытались застращать угрозой применения физических методов воздействия, а попросту избиения, обещанием покалечить. Уже упоминавшийся военюрист 1 ранга М. М. Ишов вспоминает: "Следователь Рожавский и начальник отделения продолжали твердить: "Будете давать нужные показания - закончим дело, и вам будет лучше. Не будете давать показания - переведем в Лефортовскую тюрьму, а там будем бить до тех пор, пока не подпишите все, что требуется и что нужно"246. В следующем разделе главы я постараюсь показать и доказать, что это не были пустые угрозы. И все подследственные четко и ясно представляли свою мрачную перспективу. А в одном из районных отделений НКВД Белорусской ССР для полного убеждения подследственных им демонстрировали даже своеобразное наглядное пособие - на некотором возвышении было размещено полуживое тело бывшего председателя районного совета депутатов трудящихся. За отказ дать "признательные" показания руководитель советской власти района был зверски искалечен - там, где от природы должны были быть мужские первичные половые признаки, виднелась лишь одна кровавая дыра247.

Вторая разновидность - угроза расстрелять. И опять-таки каждый следователь грозил по-своему. Кто говорил, дадим 11 лет (до сентября 1937 г. максимальный срок тюремного заключения ограничивался 10-ю годами), кто грозил "сменить череп", кто просто заверял: "шлепнем", "кокнем", "к стенке поставим", "в расход отправим", "в распыл пустим" и т. д. и т. п. И надо заметить, что большинство тех, кому грозили расстрелом, в конечном счете действительно были расстреляны. И ничего нам сказать уже не смогут. Поэтому крайне ценны свидетельства тех, кто испытал эти угрозы, но кому удалось все же каким-то чудом уцелеть.

Батальонный комиссар Г. И. Кривошалко, просидевший 8 месяцев в тюрьме при Хабаровском управлении НКВД, сумел-таки вырваться из нее, был восстановлен в рядах ВКП (б) и РККА. Приехав за новым назначением, он написал письмо, в котором рассказал о методах следствия в тюрьме. Работники НКВД всеми средствами, в том числе и угрозой расстрела требовали от него, что бы он оговаривал честных политработников, обещая ему за это орден248. Он вспоминал, как во время допросов "все эти следователи называли конкретно фамилии, на кого я должен показывать - на Шатова (бывший инспектор ПУ ОКДВА), на инструктора ПУ ОКДВА Озерникова, Липилина, Шутова и др. О всех они заявляли, что уже арестованы, на самом деле у них был арестован один Липилин и тот сейчас реабилитирован полностью"249.

Сумевший вырваться на свободу бывший главный инженер УВСР-24 Воробьев на допросе 17 сентября 1955 г. показал о том, что бывший начальник 6-го отделения 5-го отдела УНКВД по Московской области Безбородое "в разговоре со мной он мне говорил, что признаюсь я или не признаюсь я все равно буду расстрелян. Он требовал от меня, чтобы я признался в своей контрреволюционной деятельности и дал бы такие показания на Бодрова и Попова"250.

А вот как сам Безбородое на допросе 19 августа 1955 г. объяснял причины необоснованного привлечения к уголовной ответственности бригин-тенданта Бодрова и других: "Я могу это объяснить только следующим: во-первых, у всех них какие-то недостатки в работе имелись, которые в ходе следствия после их ареста нами квалифицировались как вредительство; во-вторых, БОДРОВ, ПОПОВ, МЛОДЗЕЕВСКИЙ были в близких личных взаимоотношениях с крупными работниками, которые к этому времени были арестованы и мы располагали их протоколами, где они признавали о своей принадлежности к военно-фашистскому заговору, в существовании которого мы тогда не сомневались, поэтому при наличии каких-то показаний на этих лиц, у нас лично и у меня не вызывалось сомнение в их достоверности... Под этим впечатлением и психическим воздействием на обвиняемых БОДРОВА, МЛОДЗЕЕВСКОГО, ПОПОВА, АНДРЕЕВА я и полагаю, что от них были получены "признательные" показания о их контрреволюционной деятельности"251.

Уверенные в своем праве грозить подследственным чем угодно, следователи НКВД иногда прибегали к инсценировкам расстрела. Так, в октябре 1937 г. они предупредили арестованного ранее командира дивизиона 41-го артполка (СКВО) капитана Д. Н. Нешина, что ночью он будет расстрелян с составлением протокола "при попытке к бегству"252. Известные публицисты В. Соловьев и Е. Клепикова сообщают (правда, без указания источника), что бывшего командира 5-го кавкорпуса комдива К. К. Рокоссовского даже дважды выводили на расстрел: "Один раз, ночью, он был с другими приговоренными приведен в лес, поставлен на краю вырытой могилы и взвод солдат по команде выпалил из своих ружей. Стоявшие справа и слева от Рокоссовского генералы замертво упали в яму. По самому Рокоссовскому был дан холостой залп"253.

И, наконец, может быть самые страшные и почти всегда действенные угрозы расправиться с родными и близкими отказывающегося "признаться" подследственного. К угрозам преследования, а то и истребления близких родственников того или иного "военспеца" советское военное руководство во главе с Л. Д. Троцким не стеснялось прибегать с первых дней создания РККА. В годы гражданской войны эти угрозы реализовались в виде позорного для любого мало-мальски цивилизованного государства института за-ложничества.

И вновь, в 1937-1938 гг., в ходе предварительного следствия в мирное время следователи НКВД нередко грозились превратить родственников "строптивых" арестантов в своеобразных заложников, а то и вовсе уничтожить их. Мой фронтовой друг Ю. Д. Тесленко уже после XX съезда доверительно сообщил мне, как будучи полковником и работая в Главном политуправлении Советской армии и Военно-Морского флота, своими ушами слышал рассказ дочери маршала Тухачевского - Светланы. Она вспоминала, как в мае - июне 1937 г. ее, тогда 13-летнюю девочку, привели в тюремную камеру к отцу. И следователи НКВД заявили Маршалу Советского Союза: если вы не подпишите нужных показаний, мы на ваших глазах будем истязать вашу дочь. По словам дочери, отец сказал: "Уведите ее. Я все подпишу". У меня нет никаких оснований не доверять словам ныне покойных фронтового товарища и дочери маршала*.

Приведу некоторые документальные подтверждения. Председатель военного трибунала Забайкальского военного округа бригвоенюрист А. Г. Сен-кевич на основе показаний арестованных ранее начальника пуокра В. Н. Шестакова, его заместителя Г. Ф. Невраева и военного прокурора Забво Г. Г. Суслова в августе 1938 г. был исключен из ВКП (б), а 20 сентября этого же года арестован окружным особым отделом НКВД. Оказавшись в Бутырской тюрьме, Сенкевич 3 октября 1939 г. обращается с письмом к председателю военной коллегии Верховного суда СССР. В нем он расценивает показания Шестакова и Суслова как клеветнические ("что касается Невраева - то он клевету, как Суслова так и Шестакова не подтвердил"254, объясняет их существовавшими ранее неприязненными личными отношениями с ним. "Единственная моя вина в том, что не выдержал конвейера, издевательств, угроз позора и смерти. Я не мог перенести пристрастных допросов в соседнем кабинете своей 14-летней дочери и жены. Я слышал как жену били - ее стоны и плачь - толкнули меня на самопожертвование - и я себя оклеветал. Через день я пришел в себя и отказался от лжи"255. И далее он требует очных ставок, вызова свидетелей и т. п.

А вот другие человеческие документы. 16 октября 1939 г. из Бутырок пишет Ворошилову бывший член Военного совета Тихоокеанского флота корпусной комиссар Я. В. Волков. Он пишет о том, что с первого дня ареста (1 июля 1938 г.) был подвергнут "исключительно особым методам допроса и следствия, смертного избиения, неслыханного насилия, надругательства, шантажа и провокации". Все это применялось для того, "чтобы я показал на себя, что я был и состоял членом всеармейского центра, членом краевого центра на Дальнем Востоке, руководителем повстанческих отрядов Приморья, старым провокатором и шпионом, продавшим Тихоокеанский флот японцам, троцкистом и правым двурушником"256. Одним из решающих условий, пишет далее корпусной комиссар, - следствием было поставлено, "что если я не буду писать показаний, будет арестована жена, к ней в моем присутствии будут применены тс же методы следствия, дети будут уничтожены (дочь 16 лет, сын 12 лет), с запиской проклятия отцу, как не желающему разоружиться врагу и изменнику народа, в отношении братьев, сестер и матери последуют репрессии"257.

В письме к Ворошилову от 3 ноября 1939 г. вырвавшийся из тюрьмы бывший начальник Бакинского военного училища комбриг М. И Запорож-ченко описывает все свои мучения, страдания, избиения и как он, несмотря на все это, держался. "Но когда мне сказал следователь Дудкин (и показал ордер на арест жены и сына), что арестуют жену, сына, будут бить их в моем присутствии и меня в их, - я не выдержал и при помощи провокатора Бобровского Я. М., которого ко мне подсаживали два раза, - я оговорил себя и уже беспокоился о том, чтобы следователь Дудкин не проверил того, что я говорил"258.

Одной из важных причин массовых "признаний" в участии в несуще-ствовавшсм военно-фашистском заговоре в РККА было все более нараставшее чувство полной своей обреченности, абсолютной беспомощности арестованных, тотальной вседозволенности любых действий следователей НКВД, их ничем не ограниченной власти над жизнью и смертью подследственных. Особенно зримо это проявлялось в стремлении следователей всемерно унизить подследственных, убить у них последние остатки чувства собственного достоинства, превратить вчера еще гордых, властных и самолюбивых командиров и политработников РККА в тварь дрожащую...

Объективно оценивая нравственную обстановку в советском обществе в 20-30-е годы, надо признать, что своей известной статьей "Грядущий хам" Д. С. Мережковский кое-что мрачно напророчил. Грубость, вульгарность, а нередко самое настоящее хамство в обращении с людьми (особенно "сверху-вниз") почитались нормальным явлением в различных сферах гражданского общества. Российскую интеллигенцию, считавшуюся некогда совестью человечества, стали по-хулигански, по-площадному поносить со всех углов и перекрестков. Да что там говорить о всякого рода недоучках и круглых невеждах, занявших командные высоты в коридорах большевистской власти, если сам почитавшийся светочем мудрости В. И. Ленин, интеллигент по рождению, 15 сентября 1919 г. в письме А. М. Горькому, считавшему, вслед за В. Г. Короленко, что интеллигенция - это мозг нации, не постеснялся написать на бумаге и отослать: "На деле это не мозг, а говно"259.

Подобные идеи падали в хорошо унавоженную почву. И как же живуче оказалось именно это наследие вождя, как прочно оно было воплощено в жизнь его преемниками, учениками и воспевателями. До боли сердечной становится стыдно, когда читаешь, что через 20 с лишним лет после злополучного письма Ленина, человек, составлявший гордость не только российской, но и мировой науки, представлялся своим сокамерникам в Саратовской тюрьме: "Перед вами, если говорить о прошлом, член Академии Наук Николай Вавилов, теперь же, по мнению моих следователей, говно и больше ничего"260. Есть чем гордиться: и академиков заставили говорить "ленинским языком".

Чтобы уж более не возвращаться к этому пахучему термину, замечу лишь, что он был взят довольно прочно на вооружение следователями НКВД в процессе предварительного следствия по делу участников "военно-фашистского заговора". Побывавший в застенках комиссар 84-й стрелковой дивизии полковой комиссар П. П. Любцев писал Ворошилову о действиях особистов: "Стремились окончательно убить морально и выбить всякое человеческое достоинство. Когда я пытался говорить, почему они так поступают, разве это следствие, ведь я военный комиссар, то Мерцалов* отвечал: "А как же с тобой поступать, ты теперь не комиссар, а г..., если захочу, будешь у меня ж... целовать, держась за штаны следователя, от нас все зависит"261. Можно сказать наверняка, что особист Мерцалов вы-шецитированного ленинского письма Горькому не читал, но дух его усвоил намертво.

Органически присущие большевизму нелюбовь, опаска и даже презрение к интеллигенции вообще в полной мере проявились и в отношении к военной интеллигенции. И особенно, когда ее значительная часть оказалась за тюремными запорами. Я прочитал тысячи различного рода документов об обращении следователей НКВД - нередко лейтенантов, а то и сержантов государственной безопасности - со вчерашними полковниками, комбригами, комдивами, комкорами, командармами РККА, а то и Маршалами Советского Союза и невольно прихожу к выводу, что многие из этих следователей испытывали какое-то своеобразное сладострастие от сознания своего всемогущества: вот ты командарм или даже маршал, а я всего лишь лейтенант или капитан госбезопасности, но я могу сделать с тобой что угодно. Невольно вспоминаются провидческие строки Н. А. Некрасова:

Люди холопского званья Сущие псы иногда...

Я полагаю, что своеобразным эпиграфом к рассмотрению этих сюжетов можно было бы поместить опубликованные Р. А. Медведевым слова следователя Сухановской тюрьмы попавшему сюда микробиологу П. Здрадов-скому: "Имейте в виду, у нас здесь позволено все"262.

Уже с первых минут пребывания военнослужащих под арестом персонал НКВД целой системой мер давал ясно понять всем сюда попавшим полную мизерабельность их личности. Вот как, например, следователь НКВД капитан госбезопасности 3. М. Ушаков (Ушимирский) описывает вид приведенного к нему на допрос арестованного Маршала Советского Союза М. Н. Тухачевского: "В гимнастерке без ремня, с оборванными петлицами, на которых совсем недавно были маршальские звезды. А на гимнастерке зияли следы от вырванных с нее знаков - орденов боевого Красного Знамени"263. (Кстати, Тухачевский одним из первых был награжден и орденом Ленина).

В марте 1939 г. из тюрьмы пишет Сталину старший лейтенант С. Б. Торговский: "Когда меня арестовали, то в Областной комендатуре НКВД с меня посрывали знаки различия и пуговицы как с какого-либо зверя шкуру, да еще хуже ибо шкуру у зверя снимают осторожно, чтобы не повредить шкуру, а у меня вырывали все с мясом, а затем бросили как не человека, а как отброс в камеру при комендатуре, которую нельзя считать камерой, а в полном смысле можно считать застенком, где творится полный произвол со стороны сотрудников НКВД... Камера была маленькая, в которой сидело по расчетам устройства только 12 человек, а нас согнали как баранов 90 человек, повернуться было трудно, люди падали в обморок, теряли зрение, цинга разрушала организм, зубы выпадали". Летом "в камере люди сидели в чем мать родила, ибо невозможно сидеть одевши, ибо люди рады были содрать с себя кожу лишь бы легче было бы, а зимой спали одевшись"264.

Вообще все условия содержания подследственных были рассчитаны на то, чтобы как можно скорее сломить их волю к сопротивлению. Кормили хуже, чем самый захудалый хозяин свою скотину. Вдоволь отведавпгий тюремной похлебки бывший заместитель военного прокурора пограничных и сухопутных войск НКВД Западно-Сибирского округа военюрист 1 ранга М. М. Ишов вспоминал: "В Лефортовской тюрьме пища была отвратительной. Утром приносили кусочек черного хлеба, ложечку сахара и кипяток. _

* Мерцалов - заместитель начальника особого отдела 84 сд.

В обед давали черпак "баланды". В ней плавал синий капустный лист, а две ложки каши были жидки и невкусны. К ужину опять каша и кипяток. Калорийность и количество пищи были крайне незначительны. Посуда, в которой разносилась пища, вызывала отвращение. Капустные кислые щи наливались в ржавую железную миску и имели отвратительный запах и вкус. Применять эту пищу было почти невозможно"265.

Судя по некоторым документам, даже этого донельзя скудного пайка иногда пытались лишить, дабы вынудить подследственного к "признательным" показаниям. Согласно протоколам допросов бывшего заместителя начальника политотдела 73 сд СибВО полкового комиссара А. И Ильина, его якобы завербовал и руководил заговором в СибВО Н. Н. Кузьмин. Однако, в судебном заседании Кузьмин, член партии с 1903 г., в 20-е годы - крупный военно-политический работник, виновным себя не признал, показания, данные им на предварительном следствии, не подтвердил и заявил, что никакого заговора в войсках округа не существовало, что он всегда был верен партии и что показания с "признаниями" своей вины он дал по принуждению следователя, так как пять дней содержался без пищи266.

В народе метко говорят: "Голод - не тетка". Серьезно страдал от недостатка пищи и такой крупный деятель как X. Г. Раковский. Он не только сам "сознался", но и пытался уговаривать сделать это и других. На очной ставке с К. К. Юреневым он, например, заявил: "Вы меня не узнали, тюремный режим имеет одно свойство, что режим питания умеренный, прибавить в весе не дают. Это действовало на мою болезнь, но потом мне стали давать некоторые льготы в смысле продуктов, но я не из-за этого сознался. Я получил продукты на третьем месяце, а стал давать показания на пятом месяце, а о японских делах я стал говорить на девятом месяце"267.

Понятно, что все эти издевательства следователями тогда нигде не фиксировались. Если же какой-либо жертве удавалось вырваться из лап НКВД, то у нее брали суровую подписку о неразглашении. И первые сведения о полном попрании человеческого достоинства в ходе предварительного следствия стали появляться только через два десятилетия - в ходе дополнительной проверки дел 1937-1941 гг. И до сих пор они надежно хранятся в архивах Главной военной прокуратуры и военной коллегии Верховного суда Российской Федерации. Но кое-что все же удалось найти и даже опубликовать.

Формы издевательства были многообразны, но в основном примитивны, грубы, злы, отвратительны. Вот 31 мая 1937 г. арестовали командира 1-й дивизии ПВО гор. Москвы комдива Н. В. Щеглова. Следствие по его "делу" вели сотрудники особого отдела этой же дивизии Круглов, Рейтер, Толкачев и другие. Судя по результату "поработали" успешно - комдив "признался в участии в заговоре" и на предварительном следствии и в заседании военной коллегии и 28 октября 1937 г. расстрелян. Казалось бы, вопрос исчерпан. Но проведенная в 1956 г. дополнительная проверка доказала, что следствие по делу комдива было проведено необъективно. Свидетель Броневой-Шерман показал, что на следствии к комдиву Щеглову, которого по службе характеризовали как "выдающегося артиллериста Красной Армии", применялись всевозможные издевательства: "Щеглов был доставлен в Особый отдел округа, где он должен был стоять в коридоре со шваброй в руках и брать на караул всем проходящим. Этого издевательства Щеглов не выдержал и подписал клеветнические протоколы"268.

Арестованный 7 октября 1937 г. бывший начальник политуправления ОКДВА дивизионный комиссар И. Д. Вайнерос как "неразоружившийся враг народа", 28 суток сидел в наручниках269.

Чтобы сломить последние остатки воли у подследственных, многие следователи и другие сотрудники НКВД, зверея от запаха крови, применяли самые изощренные издевательства, стремясь тем самым превратить вчерашнего боевого красного командира в беспомощное, скулящее от уничижения существо. В письме к Сталину уже упоминавшийся старший лейтенант С. Б. Торговский свидетельствует: "Сидя весь май месяц (1938 г. - О. С.) я видел, как во время оправки часовые и конвоиры били людей прикладами, толкали людей прямо в испражненные места и

люди пачкались, иначе говоря с людьми обращались очень зверски, чего я не ожидал и никогда не думал". Бывший начальник школы партактива старший политрук А. Я. Крумин в апреле 1939 г. обращается к "старшим партийным товарищам" Сталину и Мехлису: "38 дней я находился в камере пыток. Раз в день давали суп без ложек, два раза пускали в уборную... оправлялись в кальсоны, портянки, шапки, галоши... В баню не пускали месяцами"270.

По свидетельству майора Е. Б. Кулика (в письме Ворошилову от 20 декабря 1939 г.), некоторые следователи НКВД для демонстрации абсолютной своей власти над подследственным практиковали "плевки в рот" несчастных жертв271-272. Это уже похоже на Кафку.

Судя по некоторым свидетельствам, одним из излюбленных "развлечений" и доказательств всемогущества следователей была возможность помочиться на голову подследственного. Не щадили никого. Несколько лет назад сестра замечательной поэтессы и Великой ленинградки Ольги Федоровны Берггольц опубликовала записи ее бесед с бывшими сослуживцами Маршала Советского Союза К. А. Мерецкова. Один из них вспоминал, как зимой 1941 г. около командующего армией на Волховском фронте Мерецкова постоянно находился особист, следивший за тем, чтобы генерал армии не перебежал к противнику. Опасались потому, что за особистами были изрядные грешки. В конце концов разозлившийся Мерецков заявил: перестань ходить за мною. Мне жить не хочется. Ты знаешь, что делали со мною в НКВД. Ставили на колени, а потом какой-нибудь особист под всеобщий гогот мочился на мою плешивую голову.

В специальном разделе своей известной книги, названном "Обработка", Роберт Конквест на основе анализа значительного материала утверждает: "В основной своей массе офицеры НКВД вели себя как привередливые, самодовольные, безжалостные бюрократы. Они обращались с заключенными, как со скотом - о сочувствии не могло быть и речи"273. Со всем в этой характеристике можно согласиться. Кроме, пожалуй, одного. Многие следователи обращались с подследственными военнослужащими РККА хуже, чем со скотом. Ведь ни одному, даже самому темному человеку, не придет в голову мочиться на барана или какую-либо живность. А вот на генерала армии, еще не лишенного этого одного из самых высоких воинских званий, оказывается, можно было...

И. В. СТАЛИН: "БИТЬ И БИТЬ"

Вот такой сталинский автограф сохранился на одном из многочисленных проскрипционных списков, представленных наркоматом внутренних дел СССР на окончательное решение "вождя"274*

В своем стремлении получить от подследственных "нужные" показания путем битья и пыток Сталин и его опричники не были первооткрывателями. Подобные жестокие методы использовались задолго до них, еще на заре истории рода человеческого, когда человек только-только начал выделяться из звериного царства. Даже тогда многие еще полупервобытные властители уже понимали, что любой человек есть биосоциальное существо и что у каждого живого есть свой порог перенесения боли. Я не могу судить об этом по собственному опыту. Жизнь сложилась так, что за все 80 с лишним лет никто никогда меня пальцем не тронул и даже в суровые мальчишеские годы в эпоху первой пятилетки и определенного разгула ленинградской шпаны обошелся лишь тремя "честными кулачными стычками" со своими "оппонентами" в присутствии всего класса. Испытывал жгучую боль во время двух фронтовых ранений в голову, в ходе трех автомобильных аварий с сотрясением мозга. Но все это было относительно кратковременно и меня никто не заставлял давать какие-либо показания. Но вот что говорил по этому поводу один из величайших, по моему мне-

Совершенно аналогичную резолюцию на неудовлетворивших его показаниях арестованного наложил и предесдеатель Совнаркома СССР В. М. Молотов: "Бить, бить, бить. На допросах пытать*.275

7*

195

нию, российских поэтов, гуманист, человеколюбец до мозга костей А. Т. Твардовский: "Если меня будут бить, мучить, то я могу сказать все, что угодно, но это уже буду не я, а что-то другое"276.

Умные властители понимали это по крайней мере с далеких античных времен и пытались как-то уже тогда хотя бы ограничить применение физических методов в ходе предварительного следствия. Так, по римским законам пытать можно было только рабов, но ни одного не только свободнорожденного римлянина, а и вольноотпущенного подвергать пыткам строго запрещалось277.

Вплоть до наших дней память сотен миллионов людей содрогается при воспоминании о массовых пытках "еретиков" в годы почти безраздельного духовного владычества инквизиции. Особое усердие в этом "богоугодном", как они считали, деле, проявлял орден доминиканцев (утвержден Папой в 1216 г.), которому Папа римский Григорий IX уже в 1232 г. передал святую инквизицию. Основателем этого ордена считался святой Доминик, но само его название весьма символично и происходит оно от латинского термина "Domini canes", что по-русски наиболее адекватно переводится "псы господни". Ретивостью в пытках они обладали немалой. Но иногда забывают сказать, что даже семьсот лет тому назад решение о применении пыток при допросах обвиняемого (подозреваемого) принимал не следователь инквизиции, а специальный трибунал. Охота на ведьм продолжалась по крайней мерс вплоть до XVII века, когда подозреваемых в колдовстве пытали огнем и водой, требуя признания, что в них вселился дьявол, а "упорствующих еретиков" подвергали "бескровному наказанию", т. е. заживо сжигали на костре (последнее такое сожжение было проведено в Валенсии в 1826 г.).

Не брезговали применять к неугодным самые разнообразные виды истязаний и пыток и светские владыки. Когда в конце XVII в. отважный англичанин Джон Ковентри с парламентской трибуны "покритиковал" (как мы бы сказали сейчас) Карла II за его любовные связи с актрисами, король приказал отрезать "смутьяну" нос. Гвардейцы короля изувечили Ковентри и он умер в 1682 г. Только после этого парламентом был принят так называемый акт Ковентри, один из первых законодательных актов в мире, запрещавших истязать людей. Во Франции, например, применение пыток было отменено лишь столетие спустя - в 1788 г., т. е. всего за год до штурма Бастилии.

Не отставало от западных стран в использовании пыток и государство российское. На особом счету в этом позорном деле Иван Грозный. И дело не только в том, что при нем все показания для следственных дел ("розысков") добывались лишь одним путем - пыткой, но и в том что сам царь Иван был не просто жестоким правителем, но и самым настоящим садистом, находившим своеобразное наслаждение в мучениях своих жертв и их убийствах. Лично сам закалывал людей ножом, любил также тешиться тем, что осужденного зашивали в медвежью шкуру (это называлось "обшить медведно") и затравливали на смерть собаками278.

Пожалуй, первый из русских историков уже в начале XIX века бесстрашно восстал и сурово осудил зверства Ивана IV Н. М. Карамзин. Вот что он писал: "Но смерть казалась тогда уже легкою, жертвы часто требовали ее как милости. Невозможно без трепета читать в записках современных о всех адских вымыслах тиранства, о всех способах терзать человечество. Мы упоминали о сковородах: сверх того были сделаны для мук особенные печи, железные клещи, острые ногти, длинные иглы; раз-резывали людей по составам, перетирали тонкими веревками надвое, сдирали кожу, выкраивали ремни из спины"279.

Еще более "усовершенствовалось" пыточное дело при "тишайшем" Алексее Михайловиче. По описанию известного историка Н. И. Костомарова при нем "пытки, были разных родов; самая простая состояла в простом сечении... Иногда, привязавши человека за руки к перекладине, под ногами раскладывали огонь, иногда клали несчастного на горящие уголья спиною и топтали его ногами по груди и по животу. Пытки над преступниками повторялись до трех раз; наиболее сильною пыткою было рвание тела раскаленными клещами, водили также по телу, иссеченному кнутом, раскаленным железом; выбривали темя и капали холодной водой и т. п."280.

Широко практиковались пытки и при Петре I. Сам царь не только не чурался их, но, по утверждению Н. И. Костомарова, "с видимым удовольствием присутствовал на этих варварских истязаниях"281. Речь в данном случае шла о допросах восставших в 1697 г. стрельцов. Признания добывались пытками. Сначала несчастных пороли кнутом до крови на виске. Если стрелец не давал "нужного" ответа, его клали на раскаленные уголья. Дело было поставлено на поток. По свидетельству современников, в Преображенском селе ежедневно курилось до тридцати костров с угольями для поджаривания "несознаюгцихся" стрельцов. (Насколько крепок бывает российский человек, можно судить по тому, что и при этих нечеловеческих муках никто из стрельцов на царевну Софью не показал. Даже одна нищая женщина, передавшая письмо стрельцам от Софьи, отысканная и схваченная людьми Петра, ни в чем не созналась и умерла в мучениях под пытками). Имеются данные о том, что Петр I лично присутствовал на пяти из шести пыточных допросов родного сына Алексея. Тогда Сенат грозил даже вице-губернаторам за служебные упущения "черева на кнутьях вымотать"282.

Применялись пытки и при Анне Иоанновне. Именно таким путем выбили у бывшего кабинет-министра А. П. Волынского признание, что он якобы хотел сам занять престол283. Вообще, по мнению В. Г. Короленко, во время бироновщины "пытки принимали ужасающие формы"284.

Пытки в то время были столь обычным явлением, что постепенно сложились кадры специалистов по их проведению, так называемые заплечные мастера. Они жили в малых городах и при переписи их звание так и отмечалось: "заплечный мастер". В своем историческом очерке "Русская пытка в старину" В. Г. Короленко рассказывает, как Екатерина II пожелала узнать, что такое российская пытка и сделала соответствующий запрос. Ей были представлены официальные сведения, озаглавленные "обряд како обвиненный пытается"285 - о дыбе, о сечении, огне - и все это "для изыскания истины"! По утверждению историка XIX века Снегирева, пыточные речи записывались в три приема: первый - с подъему, когда пытаемый поднят с вывихнутыми суставами; второй - "с пытки", когда подвешенного били кнутами и третий - "с огня", когда его снимали и жгли огнем286.

Шли годы и десятилетия. Путешествующие без виз идеи просвещения и гуманизма иногда залетали и в головы издавна привыкших пытать непокорных подданных российских монархов. Уже Петр I воспретил пытки в малых делах. При Елизавете отменили пытку для провинившихся в описке императорского титула, а также в делах корчемных. Человеколюбие царицы дошло до такой степени, что отменили пытку и для малолетних (до 12-ти лет) детей. (При Екатерине II пытать разрешалось уже только

с 17-летнего возраста).

Важным моментом в истории государства российского надо считать указ Петра III от 21 февраля 1762 г., которым отныне в России упразднялась Тайная канцелярия, а пытки при допросах впредь запрещались287, был поставлен крест и на "ненавистном изражении "слово и дело". Но прекращение пыток на Руси не было делом одноактным. Понадобились еще два указа Екатерины II (1767 и 1774 гг.) об устранении, а затем и запрете пыток, упразднении застенков и института заплечных мастеров. Но поскольку указы эти были строго секретные ("для губернаторов"), отдельные рецидивы пыток были еще возможны. В частности, известно, что пленных пугачевцев пытали. Возможно, что это в какой-то степени было вызвано проявлениями дикой жестокости со стороны самих пугачевцев. Так, по некоторым данным, Емельян Пугачев приказал с коменданта Татищевской крепости Елагина содрать кожу с живого, а жену коменданта изрубить на куски288.

Но как бы то ни было пытки в России были официально запрещены. И когда в 1801 г. в Казани власти все же дерзнули применить пытки, Александр I, узнав об этом, счел необходимым издать теперь уже открытый свой знаменитый указ от 27 ноября 1801 г. В нем, в частности, говорилось:

"Правительствующий сенат, знаю всю важность сего злоупотребления (речь идет о применении пыток в ходе предварительного следствия. - О. С.) и до какой степени оно противно самым первым основаниям правосудия и притеснительно всем правам гражданским, не оставит при сем случае сделать повсеместно по всей империи строжайшие подтверждения, чтобы нигде, ни под каким видом, ни в высших, ни в низших правительствах и судах, - никто не дерзал ни делать, ни допушать, ни исполнять никаких истязаний, под страхом неминуемого и строгого наказания; чтоб присутственные места коим законом предоставляется ревизия дел уголовных, во основание своих суждений и приговоров полагали личное обвиняемых перед судом сознание, что в течение следствия не были они подвержены каким-либо пристрастным допросам, и чтоб, наконец, самое название пытки, стыд и укоризну человечеству наносящее, - изглажено было навсегда из памяти народной"289. Это написано и объявлено по всей необъятной Российской империи почти 200 лет тому назад. Вот оно поистине "дней Александровых прекрасное начало...".

Очевидно, можно с полным основанием утверждать, что на протяжении всего XIX века в Российской империи какие-либо физические методы, а тем более пытки по отношению к подследственным политическим не применялись. Даже по отношению к открыто выступившим с оружием декабристам, не зафиксировано в ходе предварительного следствия по их делу ничего подобного. И ни один большевик, начиная с первосвященников типа Ленина или Сталина даже на Страшном суде не мог бы предъявить царскому правительству вообще, царским жандармам в частности, сколь-либо аргументированного обвинения в использовании на допросах даже примитивных мер физического воздействия, не говоря уже о пытках*. Законы Российской империи не допускали подобного, унизительного для человеческого достоинства, явления. И эти законы, как ни удивительно для ныне живущих россиян, соблюдались неукоснительно (отдельные эксцессы возможны, конечно, в любом деле). Мне во всяком случае ни разу не довелось встретить упоминание о подобных случаях во всей изученной литературе.

Как же стало обстоять это дело с захватом власти большевистской партией? Вплоть до последних лет об этом в печати даже заикнуться было нельзя. Запрет был строжайший. С другой стороны, усиленно насаждалась и внедрялась идея о принципиальной невозможности, а следовательно, и полном отсутствии каких бы то ни было избиений, пыток в ходе предварительного следствия в советских местах заключения. Мол, об этом при "построенном социализме" и помыслить никто не может. В широчайшем распространении подобных воззрений были жизненно заинтересованы властные структуры и непосредственные исполнители злодеяний. Но в какой-то мере эта идея захватывала умы и миллионов представителей юного поколения. Даже в 1992 г. находились люди, утверждавшие, что "пока вообще не обнародовано ни одного свидетельства о пытках в "застенках" НКВД"290. Как справедливо заметил в свое время по другому поводу Карл Маркс, историческое невежество еще никому не помогало. Не поможет оно и в данном случае. Уже сейчас опубликовано много данных, а будет еще больше.

Как же обстояло дело с легитимизацией, своеобразным узаконением пыток по отношению к политическим подследственным в середине 30-х годов? В. Рапопорт и Ю. Геллер утверждают, что уже "в 1936 г. физические методы дознания были узаконены ЦИК, исполнившим секретную директиву Сталина"291. Но источника своих сведений эти авторы не указывают, приглашая читателей верить им на слово. Не располагая достаточными фактическими данными для категорического отрицания этого утверждения, позволю себе серьезно усомниться в его достоверности. При резко выраженном неправовом характере советского государства, верховное руководство ВКП (б) все же всегда было озабочено созданием ему определенного имиджа такого режима, который якобы действует строго на основе самых

Правда, в 1957 г. Ворошилов утверждал, что его при царе "били по тюрьмам, требуя признаний, я не признавался" (Исторический архив 1993. № 3. С. 88), но конкретных фактов не привел.

демократических и самых справедливых законов. (И как же фальшиво подпевал здесь Максим Горький: "Это - самая яркая демократия Земли!"). Да и зачем было Сталину и его приспешникам издавать такие, как они прекрасно понимали, не имевшие прецедента в человеческой истории документы в государственном порядке (ведь так можно было и "засветиться"), когда все это легко можно было обеспечить тайным указанием политбюро ЦК ВКП (б), не оставляя никаких следов в государственных бумагах? (а потом "почистить" и партийные архивы).

Роберт Конквест утверждает (правда, с оговоркой "по-видимому"), что первые официальные, хотя и секретные инструкции о применении пыток были выпущены в конце 1936 г. в Белоруссии. А уже в начале 1937 г. НКВД получил санкцию Центрального комитета. Сталин "судя по всему" дал официальное, но сугубо секретное указание о применении пыток292. Сколь-либо убедительных документальных подтверждений Конквест, увы, не приводит.

Общепризнанный российский исследователь истории сталинских преступлений Р. А. Медведев считает, что до весны 1937 г. пытки и истязания применялись в СССР только к отдельным политическим заключенным и лишь особо отобранными следователями, главным образом из верхушки НКВД. Право же применять по отношению к упорствующим "врагам народа" любые, даже самые изощренные методы физического и психического воздействия было предоставлено уже большинству следователей лишь после февральско-мартовского (1937 г.) пленума ЦК ВКП (б)293. И данный уважаемый автор позволил себе обойтись без указания источника сообщаемых им сведений и вообще не говорить о том, кто именно давал такие указания.

Современные исследователи проблемы находятся в лучшем положении, поскольку только в 1993 г. был наконец опубликован стенографический отчет июньского (1957 г.) пленума ЦК КПСС, где она специально и довольно подробно исследовалась. На этом пленуме Н. С. Хрущев рассказал, что еще накануне XX партсъезда (или после него) "Каганович сказал, что есть документ, где все расписались о том, чтобы бить арестованных. Каганович предложил этот документ изъять и уничтожить". Каганович тут же попытался изобразить из себя "борца за демократию": "Я это говорил как раз в подтверждение культа личности. Какой смысл мне было вспоминать об этом документе, где есть моя подпись?". До предела искушенный во всех кремлевских интригах и абсолютной аморальности всех этих "полулюдей, тонкошеих вождей" (Осип Мандельштам), Хрущев немедленно отпарировал: "Ты опасался, что другие найдут этот документ"294.

Далее Хрущев сообщил, что было дано задание найти этот документ, но его в архиве ЦК не нашли, так как он был уже уничтожен (ни один преступник не любит оставлять следов). Не нашли ни в одном обкоме, ни в ЦК нацреспублик и телеграммы 1937 г. на места об этом постановлении политбюро (если таковая была). Но давно и верно сказано, что нет ничего тайного, что не стало бы явным. В результате тщательных поисков в 1956 г. все-таки удалось в одном (Дагестанском) обкоме КПСС выявить копию шифротелеграммы ЦК ВКП (б) от 10 января 1939 г., в которой подписавший ее Сталин сам ссылается на решение ЦК о применении физических методов и пыток по отношению к "неразоружившимся" врагам (текст этой шифрограммы впервые огласил Хрущев в своем известном докладе XX партсъезду). На пленуме ЦК в 1957 г. Хрущев еще раз подтвердил: "Все помнят этот документ, все получали"295.

И когда на июньском (1957 г.) пленуме ЦК речь снова зашла об этом невиданном и неслыханном в истории когда-либо существовавших политических партий феномене, то припертые к стене бывшие в 1937 г. членами политбюро ЦК В. М. Молотов и Л. М. Каганович решили "повиниться" и полностью признались. Вот квинтэссенция, извлеченная из их многословных с попытками самооправдания рассуждений:

Молотов: "Применять физические меры было общее решение. Все подписывали"296.

Каганович: "Сидели все тут же, на заседании, документ был составлен от руки и подписан всеми... Написан он был рукой Сталина... Все члены

Политбюро подписались за. Текст не помню. В отношении шпионов применять крайние меры физического воздействия. Примерно так, было давно. Подписали все члены Политбюро"297.

Когда Хрущев стал настоятельно требовать, кто же именно подписал это сакраментальное постановление политбюро, вдруг вмешался Ворошилов и безапелляционно заявил: "Я никогда такого документа не только не подписывал, но заявляю, что если бы что-нибудь подобное мне предложили, я бы в физиономию плюнул"298. Ни на пленуме ЦК в 1957 г., ни в публикации 1993 г. в "Историческом архиве" никаких комментариев по этому поводу не последовало. А применительно к теме данного исследования они необходимы. Не располагая пока другими документами, я вынужден обходиться тем, что есть: можно ли поверить в данном случае, что Ворошилов действительно не подписывал этот документ? У меня нет достаточно весомых доказательств неправдивости заявления Ворошилова, и я не исключаю, что он действительно в тот день этот документ не подписывал. Этот факт имеет некоторое значение для оценки личности Ворошилова, но далеко не существенное. Ведь документ-то такой был - дожившие до 1957 г. члены политбюро состава 1937 г. (А. А. Андреев и А. И. Микоян) даже и не пикнули по этому поводу. Да и Ворошилов, если даже, допустим, не подписал это решение политбюро, и не потому, что "против", а потому, что отсутствовал, то как член политбюро он не мог не знать о нем (кстати, Ворошилов не говорил, что он не знал), и обязан был буквально под страхом смерти не только неукоснительно и скрупулезно выполнять сам, но и неотступно следить, чтобы другие выполняли...

Итак, уже после XX партсъезда такой авторитетнейший форум как июньский (1957 г.) пленум ЦК КПСС безоговорочно признал факт принятия в 1937 г. политическим бюро ЦК ВКП (б) специального постановления, разрешающего применение пыток к политическим подследственным.

Как оценить нравственное и политическое значение этого документа, уровень морали принявших его деятелей, считавших себя людьми, да еще, наверное, выдающимися? Я уже говорил, с точки зрения политической, подобных решений мы, очевидно, не найдем даже в наисскретнейших архивах ни одной хоть сколь-либо политической партии (пожалуй включая и фашистские). Тут в очередной раз верховное руководство ВКП (б) оказалось "впереди Европы всей". Только ведь не хорошая в данном случае авангардность, а постыдная, позорная, омерзительная, означавшая, что верхушка ВКП (б) из силы, борющейся за всеобщее счастье человечества (как она сама себя усердно изображала) выродилась в силу, не погнушавшуюся ради спасения своей власти, прибегнуть к практике расчеловечения, отбросив советских людей XX века по сути ко временам каннибализма. Историк должен быть в какой-то мере бесстрастен. Но когда кто-то создает смертельную угрозу существованию самой человеческой природы, то такие деятели вполне правомерно могут быть историком названы выродками рода человеческого, подонками, у которых пробу негде ставить, для которых нет ничего святого*. А они ведь были не просто частными лицами, они возглавляли могущественный и всесильный Центральный комитет ВКП (б). И, очевидно, не так уж далеко от истины был бывший кандидат в члены политбюро ЦК ВКП (б). Р. И. Эйхе, который по некоторым сведениям, под пытками в 1938 г. временно потеряв рассудок, кричал, что признает себя виновным в принадлежности к преступной организации под названием "Центральный Комитет ВКП (б)"299. А может быть, именно в тот момент Эйхе и вошел в разум?

Одной из бесспорных исторических заслуг Н. С. Хрущева является и та, что он отважился сказать на XX съезде КПСС: "Признания многих арестованных людей, обвиненных во вражеской деятельности, были получены путем жестоких, бесчеловечных истязаний"300. Я хорошо помню, как это заявление буквально потрясло всех окружавших меня людей, десятки

Вполне обоснованно можно солидаризироваться и с данной академиком РАН А. Н. Яковлевым оценкой Сталину и его окружению: "мерзавцы первой степени и все в крови" (Яковлев А О декабрьской трагедии 1934 года // Правда, 1991. 28 янв) преподавателей военного училища, в котором я тогда работал, и многие сотни юных курсантов. С тех пор прошло более сорока лет. Появилось немало публикаций на эту тему. Но большинство из них носят частный, локальный характер. Мне, например, не известно ни одной исследовательской статьи ( не говоря уже о монографиях) по этой жгучей и животрепещущей проблеме. И главная причина этого явного и опасного пробела в нашей историографии состоит, по моему мнению, прежде всего в том, что ныне здравствующие хранители застеночных тайн ВЧК-ГПУ- ОГПУ-НКВД-КГБ бдят и доселе; главным принципом их деятельности было "не пущать!". И не пущали...

Из всех многообразных доказательств факта использования в НКВД (особенно в 1937-1938 гг.) избиений и пыток подследственных, на первое место я ставлю свидетельства самих жертв. Немного их уцелело в те страшные годы. Кто был расстрелян почти сразу, тот уже ничего не скажет. Многие арестованные не решались протестовать. Они терпели и молчали, надеясь на могучий русский "авось" - "авось пронесет!". Но находились и такие, которые всеми доступными им средствами пытались возвысить свой голос против варварства, против произвола. Можно, пожалуй, выделить три основных направления этой борьбы. Борьбы, почти безнадежной, борьбы со всесильным НКВД. Но смелые и честные не молчали. Во-первых, многочисленные письма, жалобы, обращения к властям предержащим, направляемые из тюрем, ИТЛ и т. п. Во-вторых, отважное поведение на суде военной коллегии Верховного суда СССР и военных трибуналов, бесстрашное выступление и обличение следователей-палачей. И, наконец, попытки разоблачения механизма мучительства теми благородными храбрецами, которые прошли круги ада НКВД, каким-то чудом вырвались на свободу и хотели избавить других людей от столь же позорной судьбы.

В адресованном ЦК ВКП (б) письме от 1 сентября 1937 г. бывший начальник ВОСО РККА комкор Э. Ф. Аппога утверждал, что его показания, данные на следствии, являются ложными и даны им в результате применения мер физического воздействия301. Из Харьковской тюрьмы стонет бывший батальонный комиссар Н. П. Дмитренко: "Меня делают врагом народа. Я отдал всю жизнь РККА"302. Отбывая свое наказание, военнослужащий Андреев подал в 1940 г. жалобу, в которой писал, что его показания даны в результате применения незаконных методов следователем НКВД Горбуновым, который говорил ему на допросах: "...Мы били и будем бить... Если не выдержишь, подохнешь - сактируем"303.

О том, как добивалось "нужных" показаний следствие в САВО, подробно рассказал в письме к Ворошилову бывший переводчик разведотдела округа интендант 2 ранга Б. И. Тутолмин. Он писал, что следствие "решило путем применения ко мне методов морального и физического воздействия заставить меня самого клеветать на себя и других, чего оно и достигло, поставив меня на 21 сутки непрерывного без сна и отдыха допроса и воспользовавшись моим невменяемым состоянием. Однако, не удовлетворившись моими клеветническими показаниями, оно кулаками, ремнями, самолетными амортизаторами и резиновой дубинкой, доведшими меня до двухкратного покушения на свою жизнь, заставило меня подписывать сочиненные им же самим протоколы..."304. Это пишет человек, дважды приговоренный к расстрелу. И мне кажется, что ему вполне можно верить.

Бывший военный комиссар Военно-инженерной академии РККА бригадный комиссар А. К. Скороходов, несмотря на отказ от выбитых было у него "признательных" показаний уже в ходе предварительного следствия и на суде, все же в апреле 1939 г. был приговорен к 15 годам лишения свободы (в том числе приговором военной коллегии (Алексеев, Дмитриев, Детистов) он признавался виновным и в том, что являлся "участником антипартийной белорусско-толмачевской оппозиции")305. После суда Скороходов в своих неоднократных жалобах, начиная с 27 марта 1940 г. на имя прокурора Союза ССР и вплоть до 1955 г. писал, что следствие по его делу проводилось необъективно, с грубым нарушением социалистической законности, что расследовавшие его дело сотрудники НКВД (Лось, Леонов, Полковников) неоднократно подвергали его избиениям, добиваясь от него таким путем нужных им показаний о несовершенных преступлениях против советской власти306.

Имеется немало данных о том, что следователи НКВД продолжали применять "физические методы" и после постановления СНК СССР и "ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 г. Помощник (по другим документам - заместитель) командующего войсками КОВО комбриг В. М. Скрипкин был арестован 5 января 1939 г. В ходе предварительного следствия он оговорил себя и "признался" в участии в военном заговоре. Однако в судебном заседании военной коллегии Верховного суда СССР 14 февраля 1940 г. от этих показаний отказался. Был приговорен к 15 годам ИТЛ с поражением в правах на 5 лет. В неоднократных жалобах после осуждения бывший комбриг Скрипкин, член партии с 1912 г., писал, что "показания" о своей "преступной" деятельности он дал в результате жестоких истязаний, которые применялись к нему в ходе предварительного следствия307. А это уже 1939-й год.

Из Бердичевской тюрьмы взывает к Ворошилову 12 июня 1939 г. капитан К. К. Гонсиоровский: "Я арестован, потому, что я поляк. Это понял, когда меня бросили в Бердичевскую тюрьму, в камеру где сидело 200 арестованных из них 150 поляков с побитыми спинами, с гниющими ранами... На допросе заместитель начальника особого отдела 3 кд Ложечников объявил мне, что я "объявлен вне закона", что партия разрешила меня бить чем угодно... издевались, избивали меня чем угодно... переломаны ребра, подбита почка... для того, чтобы остаться жить и на суде рассказать всю правду, я сам себя оклеветал, написал на себя ложь"308. Как явствует из доклада руководства Особого отдела ГУГБ НКВД СССР от 20 сентября 1939 г. Ворошилову, заявление капитана Гонсиоровского о применении к нему со стороны следователей методов физического воздействия расследованием подтвердилось: "Было установлено, что извращенные методы ведения следствия действительно имели место со стороны бывшего заместителя начальника 5 отдела У НКВД по Житомирской области Ремова (осужден) и по его заданию со стороны других следователей Прыгова, Дейч, Краши-неникова (привлечены к судебной ответственности), Ложечникова, Кухель-ного, Бирюк и Тимакова. Материалы расследования в отношении последних переданы Особоуполномоченному НКВД УССР"309.

Есть некоторые свидетельства, что подследственных особых отделов НКВД продолжали бить и пытать и после того, как началась Великая Отечественная война. Арестованный в июле 1941 г. и осужденный в сентябре того же года бывший начальник военторга Западного стратегического направления полковой комиссар 3. Л. Шейнкин в своем заявлении от 18 июля 1956 г. на имя председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова вспоминал: "За 32 суток издевательств в Сухановской тюрьме я потерял половину зубов, оглох, мне почти не давали спать, морально мое состояние трудно было представить, можно было выколачивать любые показания, что я там показывал, я не помню, одно помню, мне было абсолютно безразлично, что со мной делали и что будут делать, жизнь опостылела, хотелось только одного покоя. Было слишком тяжело и обидно. Обидно даже сейчас"310.

Накануне великого армейского праздника - XX годовщины РККА - был арестован заместитель командующего войсками ЗабВО комкор Н. В. Лисовский. В ходе предварительного следствия он признал себя "виновным". Дело было передано в суд. Но на суде военной коллегии 8 апреля 1940 г. он от всех своих показаний, данных на предварительном следствии, решительно отказался, заявив, что "я был вынужден давать такие показания". Поскольку это был уже 1940-й год, суд возвратил дело на доследование и при вторичном рассмотрении 11 июля 1941 г. (уже в ходе войны) комкор Лисовский получил свою "десятку". Но, пройдя все круги ГУЛАГа, он все-таки выжил и, будучи допрошенным уже в 1955 г., показал, что свои ложные, вымышленные показания на предварительном следствии в 1938-1939 гг. он дал вынужденно, так как следователи Васюк, Розанов, Видякин и др. сажали на ножки перевернутой табуретки, заставляли стоять в течение нескольких суток и допускали другие формы издевательства над ним311. Эти показания лично потерпевшего подтверждаются и особистами. Бывший начальник 2-го отделения 00 НКВД ЗабВО Розанов в своем объяснении от 2 октября 1939 г. писал: "Должен сказать, что эти показания были добыты от ЛИСОВСКОГО оперуполночснным Ва-сюк путем применения мер физического воздействия, применение которых потребовали в категорической форме Видякин и Хорхорин. Лисовский допрашивался опер, уполномоченными Васюк и Першиным непрерывно в течение 4-5 суток, стоял, били его по физиономии и т. п."312. "Сам" Васюк подтвердил, что он допрашивал Лисовского 5-6 суток непрерывно и что он избивал его313*.

Нелегко было подсудимому решиться и прямо сказать на суде о применявшихся к нему истязаниях. Он прекрасно понимал, что следователи этого ему никогда не простят. И все-таки обретаясь между жизнью и смертью, встречались люди, которые, надеясь на справедливость советского суда, находили в себе силы сказать об этих злодеяниях следователей вслух. Отказываясь в суде от прежних показаний, корпусной комиссар М. Я. Алее заявил, что "эти показания им были даны в результате применения к нему следователями мер физического насилия"314. О вынужденности своих "признаний" под физическим воздействием следователя заявил на суде и бывший помощник главного военного прокурора, а затем заместитель наркома юстиции СССР диввоенюрист А. С. Гродко315.

Помощник командующего ОКДВА по материальному обеспечению комбриг С. Ф. Гулин был арестован 23 февраля 1938 г. - в день 20-й годовщины РККА. На предварительном следствии у него выбили "признание" и он показал, что его в заговор завербовал армейский комиссар 2 ранга Мезис. Потом он назвал в качестве вербовщика маршала Блюхера. Но в судебном заседании награжденный в годы гражданской войны орденом Красного Знамени Гулин виновным себя не признал и от показании, данных на предварительном следствии, отказался, заявив суду, что ни Блюхер, ни Мезис в заговор его не вербовали и что впервые показания о причастности к заговору он дал после жестоких избиений316. Бывший начальник политуправления СКВО бригадный комиссар И. А. Кузин показал на суде, что он оговорил ряд товарищей потому, что по отношению к нему применялись меры физического воздействия,* вплоть до инсценировки расстрела317. Отказываясь в суде от вырванных у него ранее "признательных" показаний, бывший начальник ОРПО политуправления Черноморского флота полковой комиссар И. А. Орловский заявил, что его показания на предварительном следствии являются результатом невыносимых условий, созданных для него органами следствия318.

Старший преподаватель специального цикла Центральной школы подготовки командиров штаба Разведупра РККА майор И. Э. Розенберг за хорошую работу был удостоен ордена Ленина. Но органы НКВД добрались и до него. 30 апреля 1938 г. он был арестован, на предварительном следствии "сознался" и в том, что участник военно-фашистского заговора, и в том что германский шпион. Однако в судебном заседании военной коллегий Верховного суда СССР 8 апреля 1939 г. он от этих показаний отказался и пояснил суду, что дал их вынужденно, в результате применения к нему мер физическою воздействия. Слабо веря в объективность судей военной коллегии, майор Розенберг как-то фаталистически смирился с неизбежным его уничтожением. Он даже какое-то объяснение этому пытался сформулировать. Решительно не признавая себя виновным, он в своем последнем слове сказал: "Я повторяю, что попал к Вам я невинно. Я работал на Советскую власть честно, был честным человеком и преданным Советской власти. У нас ведь бывают случаи перегибов, и вот, если я буду осужденным, то я буду считать, что это есть следствие перегиба. Хотя я и не буду живым, но буду считать политику ВКП (б)... правильной"319. Живым он

ф

Васюк и Розанов за применение незаконных методов следствия и фальсификацию дел отделались в 1939 г. увольнением из органов НКВД.

действительно не остался. Военная коллегия приговорила его к расстрелу. Но поскольку шел уже 1939-й год, очевидно, он подавал кассационную жалобу. Во всяком случае приговор был приведен в исполнение через месяц после вынесения - 8 мая 1939 г. И. Э. Розенберг реабилитирован посмертно в сентябре 1956 г.320.

В мае 1940 г. военный трибунал 2-й Отдельной Краснознаменной армии рассматривал дело бывшего заместителя начальника Особого отдела НКВД ОКДВА капитана госбезопасности Л. М. Хорошилкина и других особистов. Они обвинялись в грубейших нарушениях законности. В качестве одного из свидетелей был допрошен и комдив Г. А. Ворожейкин (будущий маршал авиации). И вот что он показал: "Я был арестован 14 мая 1938 г. Допрос начался со следующего дня... с применением физического воздействия... 25 мая я был переведен следователем Драгомирецким к Хорошилкину, который... прочел список лиц, якобы участников к. р. заговора. Помню, что в этом списке он назвал Покуса, Васенцовича, Дмитриева, комбрига Гущина, Дреймана, пом. начальника связи Попова, Соловьева, комиссара бригады Ильина, Кропачева, Моторного, Брыкова и еще ряд лиц, фамилии которых я не запомнил, но было их в этом списке более 15 человек... Издевательствам я был подвергнут этим следователем (фамилии его не знает) с утра до полудня. Избитый им до потери сознания, я, придя в себя, увидел, что никакие мои доводы и требования не помогут мне освободиться из всей этой лжи... Не имея никакой возможности терпеть издевательства, я вынужден был подписать уже заранее заготовленные протоколы допросов..."321.

Весьма ценным источником являются и свидетельства тех командиров и политработников, которым посчастливилось вырваться живыми из застенков НКВД. Даже оказавшись "на воле", они были обречены на молчание взятой у них суровой подпиской "о неразглашении". И большинство из них молчали намертво. Но все же находились настоящие смельчаки, подлинные борцы против произвола.

Один из таких освободившихся, бывший командир дивизиона 41-го артполка капитан Д. Н. Нешин несколько раз обращался в НКО, пытался рассказать об издевательствах над ним, но ему рекомендовали молчать об этом. Тогда он письменно обратился к Мехлису. Тот принял его, поверил ему и попросил изложить все письменно. Нешин написал, а Мехлис 10 января 1939 г. переслал копию письма капитана Ворошилову, Сталину и Берии, как "заслуживающего Вашего внимания"322. Мужественный капитан писал: "Хочу бороться за дело, за которое в 1919-20 гг. погибли отец и два старших брата в Гражданской войне... Мать 70 лет ходила в политотдел 41 сд и к командиру 41 сд, к юристам, к прокурору и заявляла: сына бьют в НКВД, помогите! Но всюду ей говорили: бабушка уходи с этим скорей отсюда, ты не сюда попала, пиши Сталину... Что я видел своими глазами? Били поголовно всех, стояли в положении смирно все поголовно... некоторые вскоре умирали - красноармеец 122 сп Терещенко умер вскоре, его били сильно о стену спиной... В кабинет следователя комендант тюрпода (тюремного подвала. - О. С.) Глебов приводил цепную собаку овчарку - натравливать на арестованных, упорно сопротивляющихся следствию... В подвале тюрпода невозможно было спать... примерно с 2 часов ночи начинались избиения арестованных в кабинетах на допросе и ужасные крики и призывы о помощи не давали спать. Чаще всего кричали: "Сталин, заступись!"323.

Сумел вырваться из лап НКВД и бывший военком 84 сд полковой комиссар П. П. Любцев. В своем письме "члену политбюро ЦК ВКП (б) т. Ворошилову", убедительно описав полный беспредел, царивший в тульских тюрьмах, коснулся и вопроса о том, как у него на определенном этапе было вырвано признание в несовершенном преступлении: "Под физическим воздействием, видя безвыходное положение, не имея никакой возможности добиться справедливости... я вынужден был дать под диктовку следователя ложные показания... лишь бы остаться в живых, что придет время и со мной по-настоящему, объективно, по-большевистски разберутся... Писать жалобы в ЦК и другие высшие органы мне не разрешали 9 месяцев, до января 1939 г. и разрешили уже тогда, когда арестовали всю эту банду Лебедева* и был назначен новый начальник управления НКВД Бабкин"324.

Даже почти 20 лет спустя немногие уцелевшие командиры с болью вспоминали об этом. В заявлении бывшего командира 97 сд полковника Л. Ф. Коваленко от 28 марта 1957 г. говорилось: "23 октября 1938 года я был арестован НКВД СССР и заключен в Бутырскую, а потом в Лефортовскую тюрьмы, где следователи Хозе, Леонов и Хохлов жестокими избиениями и пытками сделали из меня преступника, а таковым я никогда не был"325.

Одним из важных источников, подтверждающим широкое применение "физических методов" в работе следователей особых отделов НКВД на этапе предварительного следствия, являются свидетельства очевидцев, непосредственно в местах заключения общавшихся с жертвами следовательского произвола (либо какое-то время находились в одной камере с избиваемым, либо встречались с ним на очной ставке и т. п.).

В феврале 1938 г. был расстрелян "признавшийся" в самых страшных преступлениях бывший начальник Морских сил (1921-1924 гг.), заместитель наркома оборонной промышленности СССР, член партии с 1906 г. Р. А. Муклевич. В ходе дополнительного расследования в качестве свидетеля был допрошен всемирно известный авиаконструктор генерал-лейтенант А. Н. Туполев, показавший, что в конце 1937 г. он находился в одной камере внутренней тюрьмы НКВД СССР с Р. А. Муклевичем, который рассказал ему, что он оговорил себя и других ни в чем неповинных лиц в результате применения к нему мер физического воздействия326. Допрошенный в ходе дополнительной проверки 20 августа 1956 г. бывший комдив А. А. Туржанский показал, что когда он в 1938 г. был доставлен в Лефортовскую тюрьму, то от арестованных Шошкина и Крестьянова слышал, что они раньше содержались в одной камере с комбригом Н. Г. Андриановым и что следователь НКВД Юхимович "зверски избивал АНДРИАНОВА, особенно во время подписания заранее составленного ЮХИМО-ВИЧЕМ протокола допроса АНДРИАНОВА, который не хотел его подписывать"327.

Били и бывшего командира 7 ск комдива Ф. Ф. Рогалева. Член ВКП (б) с 1917 г., командир Красной Гвардии, участник штурма Зимнего дворца, награжденный за подвиги в гражданской войне двумя орденами боевого Красного Знамени, он прошел достойный путь от грузчика до командира стрелкового корпуса РККА. В июне 1937 г. он был схвачен особистами в Днепропетровске. Впоследствии бывший начальник УНКВД по Днепропетровской области Е. Ф. Кривец признался, что сам толкнул бывшего начальника особого отдела Я. Е. Флейшмана на выявление (точнее, на фабрикацию) следственным путем военного заговора в армии. Такой "прорыв на армию" удался только в результате применения к первой группе арестованных продолжительных допросов, стоек, избиений и различных издевательств. После чего и были получены показания о существовании "военно-заговорщической организации в частях 7 корпуса". В ходе дополнительного расследования в 1956 г. удалось найти нескольких человек, которые в 1937 г. во время следствия содержались в одной камере с комдивом Рогалевым. Они (Н. С. Кувшинов и Е. И. Третьяк) показали, что к Рогалеву применялись незаконные методы следствия и только поэтому он подписал ложные показания328. А этого было вполне достаточно и для следователей НКВД, и для военных прокуроров, и для членов военной коллегии Верховного суда СССР, по неправосудному приговору которой участник штурма Зимнего дворца - почти через 20 лет после этого исторического события был расстрелян (14 сентября 1937 г.). Понадобилось еще 19 лет - и приговор был отменен 6 октября 1956 г.

Сразу же после праздника 20-й годовпгины Октябрьской революции, особисты "забрали" председателя военного трибунала столичного военного округа. Корвоенюрист Л. Я. Плавнек, участник гражданской войны, дважды

Имеется ввиду майор госбезопасности С. И. Лебедев - начальник УНКВД по Воронежской области.

орденоносец, пользовался большим авторитетом в военно-юридических кругах. Да и сам приложил руку к "выкорчевыванию врагов". И вот теперь он в камере Дома предварительного заключения (ДПЗ). От него требуют показании о несовершенных им преступлениях. Он, естественно, отказывается. Тогда его начинают бить. Попавший в это же время в тюрьму бывший начальник политуправления СКВО бригадный комиссар И, А. Кузин писал в те дни наркому Ворошилову: "Для устрашения меня и с целью вынудить дать ложные показания, меня бросили в одиночную камеру ДПЗ, к полумертвому ПЛАВНЕКУ (Вашему другу и соратнику по гражданской войне, т. Народный Комиссар), которого организованно и систематически избивали в течение 4-х дней"329. И корвоенюрист Плавнек "заговорил", на предварительном следствии признал себя виновным в активном участии в антисоветской латышской организации и военно-фашистском заговоре, в боевой террористической группе, в шпионаже в пользу германской разведки. Теперь следователи НКВД могли с сознанием "исполненного долга" передавать дело в суд. Заседание военной коллегии Верховного суда СССР состоялось 7 июня 1938 г. В суде, перед лицом хорошо ему знакомых коллег - военных юристов, Плавнек набрался мужества, виновным себя не признал, от показаний, данных им на предварительном следствии, отказался и заявил, как записано в протоколе судебного заседания, что "он вышел из гущи пролетариата"350 и всю свою жизнь боролся за советскую власть. Но судьи были глухи. Ради спасения своей шкуры они были готовы осудить кого угодно. Осудили и корвоенюриста Плавнека. К расстрелу. Реабилитирован посмертно в 1957 г.

Жил и служил в Красной Армии, казалось бы, кристально чистый, с самой наипролетарской точки зрения, человек. Эстонец по национальности Гаральд Тенисович Туммельтау сумел родиться в "классово-выдержанной" семье. Его родители - члены компартии, красногвардейцы, участники гражданской войны. Сам он еще в апреле 1917 г., восемнадцатилетним юношей стал членом большевистской партии. В ноябре 1917 г. добровольно вступил рядовым бойцом в Ревельский отряд Красной Гвардии, участвовал во многих боях на полях гражданской войны, в 1919 г. тяжело ранен, в 1920 г. удостоен ордена боевого Красного Знамени. В 1923 г. окончил Военную академию. Работал на ответственных военных постах. Затем - комбриг. Начальник 3-го отдела Разведупра РККА. В декабре 1937 г. его арестовывают. Обвиняют в том, что он якобы является активным участником эстонской шпионско-фашистской националистической и террористической организации. И самое удивительное. Судя по архивно-следственному делу, он в ходе следствия признал свою "вину", а на суде военной коллегии 4 октября 1938 г. подтвердил эти показания. Судебное заседание, включая вынесение и оглашение судебного приговора, длилось всего 15 минут ("суду все ясно"). Приговор - расстрелять. По неоднократным просьбам жены (вдовы) наконец в 1956 г. была проведена дополнительная проверка. Выяснилось, что, как явствует из справки начальника Лефортовской тюрьмы, Туммельтау вызывался на допрос 30 раз, а в материалах дела имеется лишь два протокола его допросов. Кстати, один из них датирован 31 августа 1938 г., хотя в этот день комбриг вообще не допрашивался. Свидетель Л. Л. Каллистов на допросе 4 ноября 1955 г. показал, что в 1938 г. он содержался в одной камере с Туммельтау и тот рассказывал ему, что он оговорил себя и других в антисоветской деятельности в результате применения к нему мер физического воздействия. Каллистов сам видел, как комбриг приходил с допросов со следами побоев на лице331. Туммельтау реабилитирован посмертно 6 июня 1956 г.

Не выдержав физических и моральных мучений дал "признательные" показания, оговорив себя и других, бывший начальник политотдела Особой кавдивизии бригадный комиссар Д. Н. Статут. По его показаниям был в 1938 г. арестован член ВКП (б) Назаров. Но он выжил и на допросе 21 сентября 1955 г. свидетельствовал, что видел Статута в тюрьме (на очной ставке с ним): "Выглядел он очень плохо, руки и ноги у него дрожали" и что он (Назаров - О. С.) сомневался в правдоподобности показаний Статута, так как никакого военного заговора в дивизии не было, это вымысел работников НКВД332. Однако военная коллегия (в составе: Матуле-вич (председательствующий), Миляновский и Иевлев (члены) 2 апреля 1938 г. приговорила бригадного комиссара Д. Н. Статута к ВМН и в тот же день он был расстрелян. Реабилитирован посмертно в марте 1956 г.333.

О применении мер "физического воздействия" к бывшему командиру 10 сд, члену большевистской партии с 1912 г. комбригу А. П. Трифонову, показали бывшие его сокамерники Житов и Крестьяшин334. Били в ходе предварительного следствия и бывшего командира 9 кд, награжденного тремя орденами боевого Красного Знамени комдива К. П. Ушакова. Об этом рассказали арестованные по другим делам Дверницкий и Монченко, которых в свою очередь тоже били, вымогая от них "уличающие" показания на комдива Ушакова335.

Неопровержимым доказательством массовых истязаний и пыток в ходе предварительного следствия являются многочисленные свидетельства не только тех, кого били, но и тех, кто бил. Следователи НКВД жили не в безвоздушном пространстве. Они слышали по радио, читали в газетах выступления высших руководителей партии и страны, речи "самого" Сталина, статьи публицистов и писателей, смотрели кинофильмы, повседневно получали ценные указания прямых и непосредственных начальников. И везде и всюду они видели и стышали одно: враг опутал своей губительной паутиной всю страну, в том числе и армию. И ваше святое дело - эту вражескую сеть уничтожить, а всех без единого исключения "врагов народа" беспощадно выкорчевать: "Родина надеется на вас!" Вам все дано для этого - применяйте любые средства и методы, вам все простится. С врагами действуйте по-вражески. Сам "великий вождь" от имени ЦК ВКП (б) разрешил ко всем "неразоружившимся врагам" применять физические методы. И вполне можно понять, что у многих и многих следователей НКВД просто голова закружилась от чувства вседозволенности, полного своего никому неподотчетного могущества над каждым военнослужащим, попавшим им в руки, какой бы пост он ранее не занимал и какое бы военное звание не имел.

По свидетельству бывшего помощника начальника штаба (ПНШ) мех-полка 7 кд Г. М. Андреева, начальник особого отдела НКВД 7 кд Мишин заявил ему: "Нам нашим наркомом разрешено бить"336. Один из героев гражданской войны комбриг В. Л. Винников-Бессмертный сообщал в письме Ворошилову от 12 сентября 1939 г., что следователи НКВД Дунарев и лейтенант Топильский, чувствуя полную свою безнаказанность, нагло заявили ему: "Ты все равно отсюда не выйдешь... Здесь в подвале сменим череп"337.

С другой стороны, сотрудникам НКВД не было чуждо и чувство страха. Бывший начальник 3-го отделения 3-го отдела по УНКВД Московской области лейтенант госбезопасности А. О. Постель за грубые нарушения законности (необоснованные аресты, применение физических методов и т. п.) был в апреле 1940 г. осужден к 15 годам лишения свободы. После отбытия срока наказания, уже в 1956 г., он в многочисленных своих заявлениях из Магадана настаивает на своей реабилитации. В этом ему было справедливо отказано. Но некоторые его высказывания заслуживают внимания, как свидетельства очевидца, непосредственного участника "работы" одного из главных центров кровавой карусели 1937-1938 гг. Бывший лейтенант госбезопасности обвиняет военных прокуроров середины 50-х годов в том, что они, по его мнению, "проявляют глубокое непонимание обстановки страха и трепета, царившего в 1937-38 годах в органах НКВД, прокуратуры и судах..."338. Выступая с позиций "рядового чекиста", он пишет: "...и если в 1937-1938 годах в моей работе были искривления в следствии и арестах, то они являются результатом внедренных тогда в аппарат физических методов следствия, прямо исходивших от наркома Ежова и вождя партии Сталина. Я, рядовой, чекист коммунист по служебному и партийному долгу, не мог выражать сомнения, подвергать критике или не выполнять этих указаний, а выполнение их тогда приводило к незаконным арестам и репрессиям... Об этих физических методах следствия тогда было хорошо известно прокурору СССР Вышинскому, председателю Военной коллегии Верхсуда - Ульриху, которые преподносились нам, как защита интересов партии в ожидании войны..."339.

Бывший начальник 3-го отдела 3-го управления НКВД СССР старший майор госбезопасности А. П. Радзивиловский показал на допросе 16 апреля 1939 г.: "Я спросил Ежова, как реализовать его директиву о раскрытии антисоветского подполья среди латышей, он мне ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, а следует наметить несколько латышей из числа членов ВКП (б) и выбить из них необходимые показания... С этой публикой не церемоньтесь... Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), шпионы и диверсанты..."340.

После уже упоминавшегося совместного постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 г. и устранения с поста наркома внутренних дел СССР Ежова и замены его Берией в системе НКВД был проведен целый ряд закрытых судебных процессов. Перед военными трибуналами и военной коллегией Верховного суда СССР предстали многие сотрудники центрального аппарата НКВД СССР (в том числе и Особого отдела Главного управления госбезопасности), наркомы внутренних дел союзных и автономных республик, начальники управлений НКВД краев, областей, начальники и сотрудники особых отделов военных округов, флотов, дивизий. Материалы этих процессов и сейчас по существу недоступны для историков. Кое-что и на этих процессах могло быть фальсифицировано (ведь "школа"-то та же!). Но красной нитью через все эти материалы проходят признания бывших особистов в широком применении ими избиений, истязаний и пыток в процессе предварительного следствия.

В июне-июле 1939 г. военный трибунал войск НКВД СССР Ленинградского округа под председательством бригвоенюриста Марчука рассмотрел дело № 16 по обвинению 14 сотрудников особого отдела Краснознаменного Балтийского флота. На суде выявилась весьма неприглядная картина бес-, предельного разгула произвола особистов во главе с награжденным значком почетного чекиста начальником особого отдела КБФ капитаном госбезопасности М. М. Хомяковым и его заместителем старшим лейтенантом ГБ И. Ф. Якуниным. Хомяков на совещаниях говорил, что сотрудники отдела плохо работают, поскольку мало арестовывают. Он давал указания, что все уволенные из флота лица нерусской национальности - враги народа и их надо арестовывать. Сам Хомяков в судебном заседании признал, что в особом отделе были не только невинно арестованные, но и невинно расстрелянные341. Из списка, приобщенного к делу, видно, что в особом отделе пришлось освободить из-под стражи 224 необоснованно арестованных человека342.

Один из осужденных по этому делу - В. Д. Силов свидетельствовал: "...По возвращению из отпуска я встретил картину массового избиения арестованных, наличие комнат в ДПЗ, где обвиняемые... находились в количестве 10-30 человек на так называемой "стоянке", которая прекращалась только тогда, как арестованный "признавался" в своих преступлениях и подписывал составленный ему следователем протокол допроса..."343. А вот свидетельство другого осужденного особиста - К. И. Гарбузова: "Хомяков говорил следователю Чернову в отношении обвиняемого: "Вы его лупите по голове поленом, тогда он даст показания". Я лично получил от Хомякова санкцию на избиение арестованных не менее 15 человек"344. Хомяков признался на суде, что попавший в их руки бывший помощник командующего КБФ по ВВС, некогда член легендарного Центробалта, а теперь флагман 2 ранга Г. П. Галкин "подвергался жестокому избиению, в результате чего он подписал ложные показания"345.

Подсудимые - бывшие сотрудники особого отдела КБФ Бабич и Фур-сик подтвердили, что они применяли на допросах меры физического воздействия и к бывшему командиру бригады миноносцев КБФ флагману 2 ранга Г. Г. Виноградскому. На этом процессе выступил свидетель Ершов, который показал, что в процессе следствия Виноградский раздетым помещался в камеру, залитую водой. Каково было терпеть все это бывшему дворянину, офицеру царского флота, получившему от советского государства адмиральское звание (хотя он и оставался беспартийным), которое, однако, не спасало от самого примитивного мордобоя346. Били настолько усердно, что одного из арестованных - полкового комиссара В. А. Сумарокова - забили до смерти. Никакого расследования и привлечения виновных к ответственности проведено, разумеется, не было347. Как будто так и надо, как будто смерть от побоев в застенках НКВД стала бытом.

Военный трибунал приговорил Хомякова к ВМН, 12 сотрудников к различным срокам заключения, одного - оправдал. Преступления были настолько явными, что все кассационные жалобы осужденных были оставлены без удовлетворения. Отказал в помиловании Хомякову и Президиум Верховного Совета СССР. Приговор над Хомяковым был приведен в исполнение 29 ноября 1939 г. И даже последующей проверкой в 1981 г. (по просьбе приемного сына) было установлено, что оснований для реабилитации М. М. Хомякова не имеется348.

О систематическом применении избиений и пыток к подследственным военнослужащим показывали во время суда над ними бывший начальник 5-го (особого) отдела УНКВД Смоленской области капитан госбезопасности

B. В. Кривуша и его помощник ст. лейтенант ГБ М. Д. Задыхин, бывший начальник Днепропетровского УНКВД Е. Ф. Кривец и начальник 5-го отдела Я. Е. Флейшман, бывшие сотрудники Краснодарского УНКВД Мал-кин, Бродский, Бирост и Шалавин, бывший заместитель начальника особого отдела НКВД ОКДВА Л. М. Хорошилкин, сотрудники НКВД в СКВО Э. И. Биск, К. Е. Сагайдак, А. А. Соколов349 и многие, многие другие.

В застенках Хабаровского НКВД беспощадно, зверски избивали комдива

C. И. Деревцова. Бывший сотрудник особого отдела НКВД по ОКДВА Вышковский во время суда над ним показал: "Гаврилов (тоже сотрудник 00 НКВД. - О. С.) допрашивал Деревцова в течение 2 суток. Избивал он его при этом допросе так, что в моем кабинете нельзя было работать..."350. Это подтвердили и сотрудники 00 НКВД Либерман и Харакиз. Последний заявил о Гаврилове: "...он приводил к сознанию перед судом Деревцова, т. е. избивал его"351.

Бывшие сотрудники УНКВД по Калининской области Якушев и Ари-хонов, будучи допрошенными в 1939 г., показали, что в ходе предварительного следствия арестованный бывший командир 2 ск комдив Я. И. Зюзь-Яковенко подвергался жестокому физическому воздействию со стороны работников НКВД Фукса, Доценко, Волл, Трифонова и других352.

Особым рвением в "выкорчевывании" отличался заместитель начальника особого отдела НКВД ЗабВО Видякин. В обвинительном заключении по делу Видякина и других формулировалось, что деятельность этих лиц была направлена "на перебитие командно-политических кадров Красной Армии. Так, Видякиным 517 ни в чем не повинных человек были посажены в тюрьму, подвергались всевозможным издевательствам, в силу чего вынуждены были оклеветать себя и других лиц и только после ареста Видякина были освобождены и полностью реабилитированы"353. В конце концоз 17 октября 1940 г. и сам Видякин был приговорен к расстрелу.

Осужденный в 1940 г. к расстрелу бывший начальник Особого отдела ГУГБ НКВД СССР комбриг Н. Н. Федоров, который "расследовал" дело бывшего первого заместителя наркома обороны СССР, награжденного четырьмя орденами боевого Красного Знамени командарма 1 ранга И. Ф. Федько, показал, что он лично применял меры физического воздействия в отношении Федько и только после этого последний стал давать показания на себя и других лиц354.

А вот судьба бывшего командующего войсками САВО, комкора И. К. Грязнова. По свидетельству В. М. Казакевича, бывшего оперативного работника органов НКВД, проводившего следствие по этому делу, "на первых допросах Грязное категорически отрицал свою виновность и признал свою вину только после того как был подвергнут избиению. Били Грязнова в Лефортовской тюрьме Николаев и Ямюгцкий и по их указанию Грязнова несколько раз ударил и я. После побоев Грязнов стал давать показания, в которых признал себя виновным и назвал других лиц как своих сообщников"355.

Допрошенный 16 февраля 1955 г. бывший старший следователь НКВД СССР Г. В. Арсенович показал, что когда в 1939 г. к нему на допрос доставили подследственного бывшего начальника Разведуправления РККА комдива А. Г. Орлова, то весь внешний вид последнего неопровержимо свидетельствовал, что он был сильно избит. Причем следователи НКВД "поработали" над комдивом так усердно, что самостоятельно, без помощи надзирателей, он даже ходить уже не мог356.

В результате изучения архивно-следственных дел на арестованных в 1937-1938 гг. корпусного комиссара М. Я. Апсе, комдивов В. П. Добровольского и А. В. Федотова, комбригов И. И. Кальвана и И. М. Подши-валова, полковника И. Я. Линдова-Лифшица и интенданта 1 ранга И. А. Цюкшо прокурор отдела Главной военной прокуратуры подполковник юстиции Хорьков сделал в 1956 г. вывод о том, что "обвинительные" показания от вышеуказанных командиров и политработников были "получены путем применения к ним незаконных преступных методов следствия"357.

Свидетельства бывших сотрудников органов НКВД СССР об избиениях и пытках подследственных военнослужащих, данные ими как во время закрытых процессов 1939-1940 гг., так и во время дополнительной проверки в середине 50-х годов, можно множить и множить.

В итоге многолетней работы в Архиве военной коллегии Верховного суда Российской Федерации мне удалось выявить и установить, что по закрепленным в имеющих юридическую силу документах данным (дошедшие до нас показания и свидетельства самих жертв, а также очевидцев их мучений; вынужденные признания палачей, осуществлявших избиения и пытки; результаты дополнительной проверки и т. п.), можно считать доказанным, что "физические методы воздействия" в ходе предварительного следствия в 1937-1941 гг. применялись к таким военнослужащим рабоче-крестьянской Красной Армии как:*

Маршалы Советского Союза В. К. Блюхер, А. И. Егоров, М. Н. Тухачевский.

Генерал армии К. А. Мерецков.

Командармы 1 ранга И. П. Белов, И. Ф. Федько.

Флагман флота 1 ранга В. М. Орлов.

Армейский комиссар 1 ранга П. А. Смирнов.

Командармы 2 ранга Я. И. Алкснис,. П. Е. Дыбенко.

Армейский комиссар 2 ранга Л. Н. Аронштам.

Комкоры Э. Ф. Аппога, И. К. Грязнов, Е. И. Ковтюх, Н. В. Лисовский, М. П. Магер, Н. Н. Петин, В. М. Примаков, В. К. Путна, М. О. Степанов, И. Ф. Ткачев, К. А. Чайковский.

Флагманы 1 ранга К. И. Душенов, А. К. Сивков.

Корпусные комиссары М. Я. Апсе, Я. В. Волков, Т. К. Говорухин, И. Б. Разгон, Л. Б. Рошаль, К. Г. Сидоров.

Корвоенинжснер Я. М. Фишман.

Корвоенюрист Л. Я. Плавнек.

Комдивы И. Ф. Блажевич, Б. И. Бобров, М. Ф. Букштынович, Г. М. Везиров, Г. А. Ворожейкин, С. И. Деревцов, В. П. Добровольский, Я. И. Зюзь-Яковенко, М. П. Карпов, Ж. И. Лаур, С. В. Никитин, А. М. Никонов, А. Г. Орлов, Ф. Ф. Рогалев, К. К. Рокоссовский, И. П. Сергеев, К. И. Степной-Спижарный, А. А. Тальковский, А. И. Тарасов, Г. А. Тухарели, К. П. Ушаков, А. В. Федотов, И. Ф. Шарсков, Р. А. Якубов.

Флагманы 2 ранга Г. Г. Виноградский, Г. П. Галкин, Д. П. Исаков.

Дивизионные комиссары Л. И. Бочаров, И. Д. Вайнерос, И. П. Зыкунов, С. 3. Рабинович, Г. С. Сафразбекян, И. И. Сычев, И. Я. Юкамс.

Диввоенюрист А. С. Гродко.

Комбриги Н. Г. Андрианов, С. Д. Барановский, М. Ф. Вяземский, А. В. Горбатов, С. Ф. Гулин, Г. С. Данилюк, Ф. К. Доттоль, Д. К. Забелин, И. И. Кальван, Л. В. Картаев, Э. Г. Матсон-Игнеус, М. Е. Медведев, П. П.

Молодцов, И. М. Подшивалов, Ф. Г. Радин, П. Г. Романовский, И. Д. Россман, М. М. Рыжснков, В. М. Скрипкин, А. М. Тарновский-Терлецкий, Е. М. Тихомиров, П. В. Торощин, А. П. Трифонов, Г. Т. Туммельтау, Н. Ф. Федоров.

Бригадные комиссары Е. Б. Амалин, Я. Г. Дрейман, П. М. Клипп, И. А. Кузин, Н. П. Миронов, А. К. Скороходов, О. И. Спалвин, Д. Н. Статут.

Бригинженеры Н. Н. Андреев, А. К. Аузан, Н. М. Харламов.

Бригвоенюристы П. С. Войтеко, Ю. А. Дзервит, Я. К. Жигур, И. С. Каштельянов, А. Г. Сенкевич.

Полковники Б. С. Авакян, Д. И. Артамонов, С. Г. Гейнрихс, Т. В. Давыдов, Г. М. Даргольц, С. П. Кириенко, Л. Ф. Коваленко, А. Ф. Кукша, И. Я. Линдов-Лифшиц, П. Г. Марченко, С. Ф. Маслиевич, С. И. Морозов, Л. Г. Овчаренко, М. Д. Поляков, 3. Н. Райвичер, М. А. Рождественский,

A. Б. Слуцкий, А. Г. Тарасенко, К. И. Элькснер. Капитан 1 ранга О. С. Солонников.

Полковые комиссары П. П. Любцев, И. А. Орловский, В. А. Сумароков, Д. А. Федотов, 3. Л. Шейнкин, Я. Я. Эльсис.

Военинженср 1 ранта А. А. Заборовский.

Интендант 1 ранга И. И. Цюкшо.

Интенданты 2 ранга А. С. Киршон, Б. И. Тутолмин.

Майоры В. И. Везломцев, И. В. Гомзов, А. В. Заремба, 3. Н. Пинцов, И. Э. Розенберг, Г. И. Ситников, Н. П. Урубков.

Батальонные комиссары Н. П. Дмитренко, А. А. Икал.

Капитаны А. В. Головенченко, К. К. Гонсиоровский, М. А. Недочевский, Д. Н. Нешин.

Капитан-лейтенант Н. А. Радецкий.

Красноармейцы А. И. Польщиков, Терещенко.

Жена (вдова) командарма 1 ранга Н. В. Уборевич.

Еще раз хочу подчеркнуть, что этот список далеко не исчерпывающий, и, очевидно, будет значительно пополнен в ходе дальнейшего исследования этой проблемы. Но и в таком виде список в полной мере позволяет судить о массовом характере применения избиения и пыток в ходе предварительного следствия.

И надо со всей определенностью сказать, что следователи НКВД зверствовали всласть. Как справедливо пишет, изучивший ряд следственных дел Л. Э. Разгон, "...выбор средств для уничтожения личности был совершенно беспредельный. Можно было бить по наиболее чувствительным местам тела, зажимать пальцы дверью, срывать ногти, бить по половым органам, никаких не было ограничений, кроме возбужденной фантазии нелюдей в мундирах"358.

Били действительно, по любимому выражению будущего министра госбезопасности СССР В. С. Абакумова, "смертным боем"359. Комдиву (будущему маршалу) К. К. Рокоссовскому во время пыток выбили девять зубов, сломали три ребра, отбили молотком пальцы ног360. Одному из первостро-ителей РККА бывшему командующему войсками МВО Н. И. Муралову отпилили сначала одну ногу, а потом и другую. На допросы его возили после этого в коляске361. Свидетельствует бывший следователь НКВД

B. М. Казакевич: "Я лично видел в коридоре тюрьмы, как вели с допроса арестованного, избитого до такой степени, что его надзиратели не вели, а почти несли. Я спросил у кого-то из следователей: кто этот арестованный. Мне ответили, комкор Ковтюх, которого Серафимович описал в романе "Железный поток" под фамилией Кожух. Из того кабинета, из которого вывели избитого Ковтюха, вслед за ним вышли Николаев и Ямницкий"362. На этом фоне чуть ли не идиллической кажется такая забава следователей, как "телефон". В уши допрашиваемого вставлялись рупором листы плотной бумаги и с двух сторон в эти рупоры следователи во всю силу своих легких кричали: "Признавайся! Признавайся! Признавайся!" Забавно, не правда ли? Но дело доходило до того, что у подследственных лопались барабанные перепонки363.

Военный комиссар Ленинградского Танко-технического училища полковой комиссар Муркин был арестован в 1938 г. И исчез. Бывший курсант этого училища подполковник в отставке К. А. Дорошкевич (Москва) рассказал мне, что встретился он со своим бывшим комиссаром лишь в 1974 г., на 40-летнем юбилее родного училища. Оказалось, что военком пробыл на лесоповале 19 лет. Потом был реабилитирован, ему вернули квартиру в Ленинграде. И вот он на встрече со своими бывшими питомцами. А его воспитанники, прошедшие огни и воды Великой Отечественной, уцелевшие в ее смертельном вихре, смотрят на своего комиссара и глаза их спрашивают, ну как там было "в зоне"? А комиссар молчит, у него ведь взяли подписку "о неразглашении" (сравни: закон "omerta" у сицилийской мафии). И только в какой-то момент, комиссар все-таки решился и сказал нескольким окружавшим его бывшим курсантам 1938 года: во время допроса следователи НКВД яйца дверью прищемляли. Все ведь очень просто, и не нужно никакого специального оборудования для пыток. И результат "признаваемости" всегда стопроцентный. И содрогнулись сердца участников войны364.

Как же глубоко проник поэт в суть психологии сталинских заплечных мастеров:

И душу чувствами людскими Не отягчай, себя щадя. И лжесвидетельствуй во имя, И зверствуй именем вождя.

А Т. Твардовский

В результате глубоких психических потрясений и варварских методов следствия некоторые арестованные умирали казалось бы в цвете лет. В ходе предварительного следствия скончались в тюремных больницах (тюрьмах) бывший начальник Управления боевой подготовки РККА 45-летний комкор К. А. Чайковский, бывший начальник Управления Воениздата НКО СССР 48-летний комдив С. М. Белицкий, бывший начальник бронетанковых войск БВО комбриг П. П. Рулев и др.

Опьяневшие от безнаказанного пролития человеческой крови особисты иногда сатанели до того, что попросту забивали насмерть "неразо-ружающихся" подследственных военнослужащих РККА. Должен заметить, что выявил я таких случаев немного, но все же они были. 30 июля 1937 г. в Тбилиси был арестован комдив Ф. М. Буачидзе. Виновным себя он не признал и 1 августа 1937 г. прямо на допросе при участии начальника 5-го (особого) отдела НКВД Грузинской ССР Максименко комдив был убит365. По свидетельству С. Газаряна, рассвирепевшие особисты распороли ему живот и бросили его в камеру366, где он и скончался. 18 августа 1938 г. умер от полученных на допросе побоев начальник политотдела бригады линкоров Балтийского флота полковой комиссар В. А. Сумароков367.

Забивали насмерть рядовых красноармейцев. Ранее я уже приводил свидетельство капитана Нешина о том, как красноармейца 122 сп Терещенко били сильно спиной о стену, и он вскоре умер. Забивали и Маршалов Советского Союза. Знаменитый на всю страну В. К. Блюхер был арестован 22 октября 1938 г., а уже через две с половиной недели легендарный полководец был забит следователями НКВД как бешеная собака. Допрошенная в 1956 г. врач Лефортовской больницы Розенблюм засвидетельствовала: "Я осматривала Василия Константиновича Блюхера. Все лицо у него было в сплошных синяках. Затем я обнаружила кровоизлияние в склеру глаза. Она была переполнена кровью. Кто определил причину его смерти, я не знаю. Как и не знаю, кто выдал следствию справку о смерти"368. Блюхер погиб от побоев 9 ноября 1938 г., а Ворошилов, выступая 20 ноября на заседании Военного совета при НКО изображал дело таким образом, что Блюхер будто бы жив, "сидит" и начинает давать показания. Видно наркому обороны маршалу Ворошилову страшно было сказать о том, как с его санкции из Маршалов Советского Союза делают мясной фарш.

Как можно было выдержать такие мучения? Сквозь толщу столетий до нас дошли предания о юных спартанцах, сумевших сдерживать стоны даже тогда, когда лисята выгрызали им внутренности, о Муции Сцеволе, безмолвно переносившем обугливание собственной руки на огне. С юных лет миллионы россиян были потрясены рассказами о поистине былинной стойкости Стеньки Разина. На допросах он молчал. Его повели к пытке. И вот как описывает этот процесс Н. И. Костомаров: "Первая пытка была кнут - толстая ременная полоса, толщиною в палец и в пять локтей длиной. Ему сковали назад руки и поднимали вверх, потом связывали ремнем ноги: палач садился на ремень и вытягивал тело так, что руки выходили из суставов, а другой палач бил по спине кнутом. Стенька получил таких ударов около сотни, ко не испустил ни одного стона. Все, стоявшие тут, дивились. Его положили на горячие уголья. Стенька молчал. По его избитому, обожженному телу начали водить раскаленным железом; и тут молчал Стенька... Стеньке стали брить макушку... Ему начали лить по капле холодную воду. Это было такое адское мучение, которого никто не мог вынести. Стенька его вытерпел. Все тело его представляло безобразную окровавленную, опухшую массу... С досады, что его ничто не пронимает, стали Стеньку еще бить палками по ногам. Стенька молчал"369. Современный исследователь В. И. Буганов, тщательно изучивший "розыскное дело" С. Т. Разина, признает мужество Степана, его твердость, даже героизм в ходе страшных допросов и пыток. Но все же он пришел к выводу, что "все утверждения о том, что Разин ни слова не сказал на допросах, являются не более чем красивой легендой"370.

Были и в Красной Армии люди особого терпения и мужества. За свою честь и достоинство воина РККА они боролись до последней возможности, до предела сил человеческих. Но ведь силы-то человека - земного существа - не беспредельны? Даже такой стойкий человек, как комбриг А. В. Горбатов, подвергшийся в те годы "физическим методам", вспоминал позднее: "Когда началась третья серия допросов, как хотелось мне поскорее умереть"371. Находились и такие, которые готовы были заплатить своею жизнью, лишь бы хоть как-то покарать ненавистного следователя. Некоторые авторы утверждают, что комкор Н. Н. Криворучко схватил следователя и задушил, а потом, действуя его телом как дубиной, отбивался от охранников, пока не был застрелен372.

Стремясь избежать постыдной капитуляции перед наглыми следователями, некоторые подследственные шли на крайние меры и в знак своего решительного протеста против чинимого произвола кончали свою жизнь самоубийством. Так поступил в тюрьме бывший заместитель начальника политуправления ЗабВО дивизионный комиссар Г. Ф. Невраев. Еще в мае 1937 г. особым отделом НКВД был арестован и брошен в тюрьму помощник командующего ОКДВА комкор А. Я. Лапин. Один из прославленных героев гражданской войны, награжденный тремя боевыми орденами Красного Знамени, находившийся в свои 38 лет в расцвете сил, был доведен до такого состояния, что прямо в тюрьме 21 сентября 1937 г. покончил жизнь самоубийством. В камере нашли написанную обгоревшей спичкой записку: "Мне надоело жить, меня сильно били, поэтому я дал ложные показания и наговорил на других лиц. Я ни в чем не виновен"373. А. М. Ларина (Бухарина) в своих воспоминаниях утверждает, что бывший командующий войсками УрВО комкор И. И. Гарькавый также покончил счеты с жизнью в тюремной камере разбив голову о ее стенку374.

В совместном постановлении СНК СССР и ЦК ВКП (б) "Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия" от 17 ноября 1938 г., в котором констатировались и осуждались крупнейшие недостатки работы органов НКВД в ходе предварительного следствия (они, конечно, объяснялись происками "врагов народа", пробравшихся в органы НКВД и прокуратуры как в центре, так и на местах), о применении "физических методов" в ходе следствия не было сказано ни единого слова375. СНК и ЦК великую тайну политбюро хранить умели! Но когда в стране и в армии развернулось широкое обсуждение этого постановления на совместных совещаниях представителей партийных, прокурорских, судебных и карательных органов, то вместо обычно ожидаемых пустопорожних восхвалений все громче и громче стали звучать голоса снизу, вскрывавшие и гневно осуждавшие многочисленные факты истязаний и пыток безвинных людей в застенках НКВД. Более того, зазвучали предложения тщательно разобраться во всем этом, привлечь виновных к строжайшей партийной и уголовной ответственности. Прямые обвинения в адрес НКВД стали предъявляться и со стороны руководителей местных партийных организаций.

Сталин реагировал мгновенно. Чтоб "зло пресечь", уже 10 января 1939 г. за его подписью пошла шифрованная телеграмма секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам управлений НКВД: "ЦК ВКП (б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП (б). Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП (б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод"376.

Из текста этой шифровки можно сделать минимум три вывода. Во-первых, Сталин признает, что избиения и пытки не есть следствие садистических наклонностей сотрудников НКВД, а выполнение воли Центрального комитета ВКП (б). Во-вторых, Сталин явно старается укрыть от ответственности политбюро ЦК. Ведь Центральный комитет ВКП (б) такого решения не принимал (по крайней мере, насколько сейчас известно), а принимало специальное постановление именно политбюро ЦК. И в-третьих. Всем своим содержанием эта шифровка, подписанная "самим вождем", совершенно однозначно предупреждает всех "критиканов": "Били, бьем и будем 'бить!". Ведь здесь, уже в январе 1939 г., черными буквами по белой бумаге сказано, что все это неописуемое варварство - "совершенно правильный и целесообразный метод". И все это - от имени ЦК ВКП (б)!

Напрашивается, наконец, и еще один вывод. Его нет в тексте шифровки, но он совершенно явственно вытекает из всего ее содержания. А именно: "Не сметь!". Не сметь не только требовать привлечения сотрудников НКВД за чинимые ими зверства, но и вообще говорить об этом, упоминать об этом. Ведь это - линия ЦК ВКП (б). А к этому времени уже каждый житель необъятной Страны Советов от седобородого аксакала до юного пионера твердо натвердо усвоил кто сознанием, кто подсознанием, что всякие не то что колебания или сомнения в отношении этой линии, но даже недостаточно явная и видная поддержка ее кончаются неизбежной позорной гибелью...

В заключение этого самого печального раздела нашего повествования надо обязательно сказать, что сотрудники НКВД все-таки были разные и не все они непосредственно участвовали в избиениях и пытках подследственных (хотя и имели "право", разрешение политбюро ЦК ВКП (б). И вторая сторона этой проблемы - я склонен утверждать, что и не всех подследственных обязательно избивали, бывали такие, коих миновала горькая чаша сия. Но те, кого били, как правило, по существу переставали быть нормальными людьми, "ломались", становились рабами инстинкта самосохранения и были готовы подписать любые показания, лишь бы выжить сейчас, в эту минуту, а там, хоть трава не расти. Я пишу это им не в укор. Так было. Проводивший в свое время расследование по делу бывшего начальника Главного управления Гражданского воздушного флота комкора И. Ф. Ткачева бывший сотрудник НКВД М. 3. Эдлин показал 14 ноября 1955 г., что Ткачев оговорил себя в результате применения к нему мер физического воздействия: "После того, как ТКАЧЕВ был избит, он заявил, что готов давать любые показания, которые от него потребуются. РОГАЧЕВ предложил ТКАЧЕВУ написать заявление на имя... Ежова... Заявление ТКАЧЕВ писал под диктовку РОГАЧЕВА"377*.

Как мы уже выяснили, "битье" оставалось одним из главных средств получения "признательных" показаний и после кровавых 1937-1938 годов. И даже в начале Великой Отечественной войны. Известно, что именно в эти дни был арестован заместитель наркома обороны СССР, Герой Советского Союза, генерал армии К. А. Мерецков. Известно также, что в своих мемуарах об этом трагическом эпизоде своей жизни он не посмел написать ни единой строчки. Что же там было? Генерал-майор в отставке А. И. Корнеев, многие годы прослуживший помощником маршала И. X. Баграмяна, рассказал мне, как в середине 60-х годов он вместе с маршалом находился на Тираспольском учении в Молдавии и ему довелось присутствовать при разговоре двух маршалов - Баграмяна и С. К. Тимошенко. Речь зашла об отсутствующем почему-то маршале Мерецкове и Тимошенко рассказал о том, как однажды в "Райской группе" он спросил Мерецкова: "Что же ты, Кирилл, возвел на себя поклеп и признался, что ты глава заговора?" Мерецков ответил ему с нескрываемой обидой: "Если бы Вам, Семен Константинович, довелось претерпеть такие издевательства и муки, боюсь, что и Вы бы не выдержали. Надо мною так издевались, так меня дубасили, что я почувствовал, что я теряю рассудок... Я был готов на все, лишь бы прекратить эти мучения... Тем более, что мне обещали в случае моих признаний, не трогать семью"378. Разве можно, дорогой читатель, представить себе подобный разговор между двумя маршалами Наполеона?..

КУДА ЖЕ СМОТРЕЛИ ПРОКУРОРЫ?

Официальная печать (а иной и не существовало в предвоенные годы в советском обществе) была полна восторженных песнопений в честь социалистической, революционной законности. Но во всех этих казенных восторгах уже изначально были заложены несовместимые противоречия. Один из видных лидеров меньшевиков П. Гарви подметил это еще в 1924 г.: "Диктатура и конституция, диктатура и законность, диктатура и общественность - вещи несовместимые в еще большей мере, чем гений и злодейство. Конституция казармы, порядок кладбища, "руки по швам" перед властью - возможны, конечно, и при комбонапартизме. Общественность, самоуправление, законность возможны лишь в атмосфере политической свободы"379.

Многое, конечно, зависело от позиции прокурора СССР. Но А. Я. Вы-пгииский потому и поставлен был на этот высокий пост, что он не только за страх, но и на совесть служил режиму в целом, его "вождю" в особенности. О Вышинском много писали и пишут. Большинство авторов единодушно именуют его "обер-палачом". Но при более полной его характеристике мнения разделяются. Так, безвременно скончавшийся В. А. Куманев считал, что "этот сталинский выдвиженец не был подготовлен к столь ответственному посту (речь идет о посте прокурора СССР. - О. С.) ни по своему интеллекту, ни по образованию, ни по опыту работы, ни по морально-нравственным качествам..."380. Что касается нравственности, то она у Вышинского была специфической, типично большевистской (нравственно все то, что помогает победе коммунизма и уничтожению его врагов), а вот насчет недостатка интеллекта, образования, опыта работы - я никак не могу согласиться... Все это было при нем. Кроме всего прочего, Вышинский был несомненно один из самых выдающихся ораторов своего времени. Мне самому удалось в 1948 г. слышать его доклад в Москве и подпасть под обаяние его красноречия... Это был по определению А. Ваксберга "преступный златоуст", но златоуст.

Мне кажется гораздо более точной характеристика личности и роли А. Я. Вышинского, данная А. Ваксбергом: "Ревностных исполнителей, орудовавших за плотно закрытыми дверьми, в подвалах, камерах и кабинетах, хватало с избытком. Но мало кто мог столь успешно витийствовать на сцене - перед очами всего человечества, доводя до публики потаенные замыслы "отца народов", беря на себя и хулу, и хвалу, не стыдясь, а гордясь своей палаческой ролью. Во всяком случае, второго Вышинского - пусть даже слабой его копии - мы не имели"381.

Когда один из военных прокуроров военюрист 1 ранга М. Ишов, добившись приема у Вышинского, доложил ему о том, что органами НКВД на местах творятся беззакония, расстреливаются безвинные люди, то прокурор Союза ССР заявил ему буквально следующее: "Товарищ Ишов, с каких пор большевики приняли решение либерально относиться к врагам народа? Вы, прокурор Ишов, утратили партийное и классовое чутье. Врагов народа гладить по голове мы не намерены. Ничего плохого нет в том, что врагам народа бьем морду. И не забывайте, что великий пролетарский писатель М. Горький сказал: "Если враг не сдается, его уничтожают". Врагов народа жалеть не будем"382. И эту свою позицию прокурор Союза Вышинский последовательно проводил во всей своей практической работе. Тот же "прокурор-протестант" Ишов почти сразу же после его визита к Вышинскому был сам арестован.

Что же касается возложенного на него законом надзора за соблюдением соответствующих норм в процессе предварительного следствия в НКВД, то Вышинский не просто "умыл руки", а по существу "поджал хвост". Признавая наличие многочисленных упрощений и извращений в ходе предварительного следствия, арестованный в апреле 1939 г. бывший нарком внутренних дел СССР Н. И. Ежов в своих показаниях довольно исчерпывающе определил сложившуюся ситуацию: "Прокуратура СССР не смогла, конечно, не замечать всех этих извращений. Поведение Прокуратуры СССР, в частности Прокурора СССР Вышинского, я объясняю той же боязнью поссориться с НКВД и показать себя не менее "революционным" в смысле проведения репрессий. Только этими причинами я могу объяснить фактическое отсутствие какого бы то ни было прокурорского надзора за этими делами и отсутствие протестов на действия НКВД в правительство"383.

Кстати, публикатор вышеприведенного заявления Ежова недавно скончавшийся генерал-лейтенант юстиции запаса Б. А. Викторов считал ссылку Ежова на боязнь Вышинского поссориться с органами НКВД недостаточно основательной и утверждает, что Вышинский (и Ульрих) "действовали так не из-за боязни Ежова"384, а для того чтобы угодить Сталину. Я полагаю, что здесь имело место и то и другое. Всегда считалось, что угодить диктатору, значит обеспечить себе сохранение жизни и может даже приблизиться к нему. Но и всепроникающий страх перед всесильными "органами" пронизывал души всех без исключения служилых людей советского общества - от глубочайшего низа до высочайшего верха. И, пожалуй, можно согласиться с утверждением В. Рапопорта и Ю. Геллера, что даже Сталин не шутил, не лицемерил, когда отвечал многочисленным просителям, что он сам боится НКВД385.

И в самом деле было чего бояться. Можно сказать, что как класс истребляли не только кулачество, но и прокуроров, которые лишь посмели или только могли посметь пикнуть о нарушениях "революционной законности". По некоторым данным, в 1937-1938 гг. в результате "очищения органов прокуратуры от неустойчивых и разложившихся элементов" - 90 процентов областных прокуроров были сняты и по большей части уничтожены386.

Чтобы читатель еще более проникся ощущением атмосферы бытия прокуроров того времени, воспроизведу выявленный Б. А. Викторовым факт, уникальный даже для тех мрачных времен. Прокурор гор. Витебска, член ВКП (б) с 1920 г. С. Т. Нускальтер в ноябре 1937 г. проверял законность содержания арестованных в камере предварительного заключения УНКВД по Витебской области. Узнав об этом, начальник областного управления НКВД И. А. Горбеленя задал ему вопрос: "Кто его просил заниматься проверкой?". Нускальтер ответил, что он - прокурор и поэтому имеет законное право на проверку. Тогда Горбеленя втолкнул прокурора в камеру и запер его там, сказав: "Ну а теперь выполняй свои прокурорские обязанности". По указанию начальника УНКВД "на посаженного" при таких фантасмагорических обстоятельствах прокурора было искусственно создано уголовное дело, закончившееся тем, что С. Т. Нускальтер был расстрелян387.

Конечно, подобный случай немедленного физического уничтожения неугодного прокурора высокопоставленным функционером НКВД носил экстраординарный характер. Но он мог произойти только в соответствующей атмосфере направляемого сверху фактического устранения прокуратуры от выполнения официально провозглашенных обязанностей. Очень характерен в этом отношении ответ Главной военной прокуратуры от 10 ноября 1937 г. на запрос военной прокуратуры ТОФ: "Прокурор вправе участвовать в допросах любых обвиняемых по делам, расследуемым в органах НКВД. Однако по делам о контрреволюционных, троцкистских, правых и др. организациях нецелесообразно прокурору вмешиваться в допросы, когда это не вызывается необходимостью"388.

Несмотря на незаконную приниженность работников военной прокуратуры в армии, полную их фактическую зависимость от политических органов и особых отделов, в ряде случаев и главный военный прокурор пытался выступить против творившихся беззаконий. Во время выборов в республиканские и местные Советы летом 1938 г. в одной из частей СКВО нашелся "сверхбдительный" член участковой избирательной комиссии красноармеец Вавилин. Он подозревал красноармейца Марова в "антисоветских" настроениях и задумал вывести его на чистую воду. Он решил проверить, как Маров будет голосовать и перед выдачей ему конверта с избирательными бюллетенями сделал внутри конверта свою отметку. При подсчете он обнаружил, что Мароз голосовал против кандидатов "блока коммунистов и беспартийных" в Верховные советы РСФСР и Северо-Осе-тинской АССР. Вавилин, обрадованный тем, что его подозрения подтвердились, рассказал всем, кому мог, о Марове и как он его "поймал".

Известие об этом дошло до окружного руководства. Член Военного совета дивизионный комиссар К. Н. Зимин и начальник пуокра бригадный комиссар Шарков посчитали поступок Вавилина совершенно правильным, - он-де "проявил максимум бдительности". А красноармейца Марова за его голосование против предложенных кандидатур, член Военного совета округа Зимин предложил военному прокурору СКВО "немедленно арестовать". И вот тогда, 28 июля 1938 г., главный военный прокурор РККА армвоенюрист Н. С. Розовский обращается к заместителю начальника ПУРККА Ф. Ф. Кузнецову: "Считаю точку зрения т. Зимина неправильной. Независимо от мотивов, по которым действовал т. Вавилин, он действовал неправильно и допустил разглашение тайны голосования, грубое нарушение Конституции, за что должен быть привлечен к ответственности. Считаю также неправильным решение т. Зимина об аресте красноармейца Марова за голосование против выставленных кандидатур. Последнего необходимо серьезно проверить по линии НКВД и репрессировать можно будет только в том случае, если будут установлены какие-нибудь другие основания для ареста"389. На этом документе имеется помета: "Послана т(елеграм)ма Зимину и Шаркову о неправильности их действий. 5.VIII.38"390.

О многом говорит этот документ. И о готовности некоторых красноармейцев любыми способами помогать в выявлении и выкорчевывании всех "подозрительных". И о полном пренебрежении к Конституции со стороны некоторых крупных политработников, их стремлении немедленно сажать в кутузку любого инакомыслящего, проголосовавшего "не так, как надо", как велели. И о приниженном фактически (вопреки закону) положении военных прокуроров. Член Военного совета округа считает допустимым давать военному прокурору указание, кого именно арестовывать. А главный военный прокурор РККА вместо того, чтобы действовать строго по официальному закону, по Конституции страны, вынужден смиренно докладывать заместителю начальника Политуправления Красной Армии, фактически испрашивая высочайшее соизволение на право действовать по закону. И, наконец, о том, что даже в этой затхлой и смертельно опасной атмосфере, все-таки многое зависело к от профессионализма, принципиальности, смелости самих военных прокуроров, их верности своему долгу. При четко и ясно выраженной позиции прокуратуры, мало кто мог позволить себе официально не считаться с нею.

К чести некоторых военных прокуроров надо сказать, что на местах также делались попытки соблюдать какую-то законность даже в 1936- 1938 гг. О ряде подобных фактов рассказано в упоминавшейся монографии Б. А. Викторова и в книге "Расправа: Прокурорские судьбы". Даже приведенные здесь факты (а они отражают далеко не все элементы сопротивления военных прокуроров произволу особых отделов НКВД) должны убедить читателя в несостоятельности печатно высказанной точки зрения известных военных юристов Л. М. Заики и В. А. Бобренева. Так, они утверждали в 1990 г.: "Будем реалистами. Мог ли какой-то периферийный прокурор противостоять беззаконию, если сам Главный оправдывал любые способы добытия "органами" нужных им показаний? Нет, конечно"391. По-моему мнению, это тот самый реализм, который М. Е. Салтыков-Щедрин характеризовал как "применительно к подлости".

Иное дело, что всякая попытка военных прокуроров выступить против нарушения официально изданных советских законов почти немедленно каралась. Но борьба за соблюдение даже куцей законности нигде и никогда не была легкой. Тем более в Советском Союзе в 1937-1938 гг. Военный прокурор ЗабВО бригвоенюрист Г. Г. Суслов был исключен из рядов ВКП (б) "за систематическое смазывание и прекращение контрреволюционных вредительских дел, за полную бездеятельность в борьбе с вредительством и шпионажем, за потерю классовой бдительности и за связь с врагами народа УСПЕНСКИМ, ХЛЕСТАКОВЫМ и ЛАВРОВЫМ"382. 23 июля 1937 г. он был арестован особым отделом ЗабВО (санкция военной прокуратуры на арест Суслова была получена лишь через три недели после того, как он уже был арестован). Его пытались обвинить "во вредительстве в области прокурор-ско-следственной работы". Он упорно сопротивлялся, но в середине ноября у него все-таки вырвали "признательные" показания. Затем уже в ходе предварительного следствия и на суде он от них решительно отказался. Но 2 октября 1938 г. военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу. Реабилитирован посмертно 28 июля 1956 г.393

С особым усердием особисты охотились за прокурорами центральных учреждений. Военный прокурор ОКДВА диввоенюрист В. И. Малкис был арестован 15 января 1938 г. На допросе 20 июня 1938 г. он-таки признал себя виновным. Как "организовывались" эти признания, можно судить по показаниям бывшего сотрудника особого отдела НКВД ОКДВА Ревенского: "....МАЛКИСА вначале допрашивал Хорошилкин, а затем поручил мне взять с МАЛКИСА собственноручные показания. Когда я принес Хорошил-кину показания МАЛКИСА, то они ему не понравились потому, что в них не было лиц из ГВП. Хорошилкин тогда вызвал МАЛКИСА и заявил ему: "если ты не дашь показаний, то на твою жену возьмем десять показаний". МАЛКИС объяснил мне, что если он даст показания об АНТОНОВЕ, то они будут вызывать сомнение у НИКИТЧЕНКО. Об этом доложил Хоро-шилкину и тот распорядился надеть на МАЛКИСА наручники и добиться показаний от МАЛКИСА на ГРОДКО, РОГИНСКОГО и РЫЧКОВА*. При допросе МАЛКИСА мне Хорошилкин дал наручники, заявив: "Попугайте Малкиса, если он не сознается, наденьте на него наручники и добейтесь показании". Я наручников МАЛКИСУ не применял и показаний от него не добился. Тогда Хорошилкин вызвал в кабинет МАЛКИСА и заявил: "Вам известно, что ожидает всех право-троцкистов. Вы дайте показания и Вам дадут не более 25 лет, если не дадите их, расстреляем". Таким путем он вымогал показания от МАЛКИСА"394.

Рогинский и Рычков как-то уцелели, а вот выдвинутый из Главной военной прокуратуры на пост заместителя наркома юстиции СССР диввоенюрист А. С. Гродко был 3 ноября 1938 г. арестован. Его обвинили в поддержании организационной связи с "заговорщиками" - бывшим военным прокурором ОКДВА В. И. Малкисом и др., которых он якобы укрывал от разоблачения и давал км указания затушевывать дела о вредительстве и диверсиях395. Следствие затянулось на 21/2 года. Видно, Гродко отчаянно сопротивлялся. Но, в конце концов, 9 июня 1941 г. военная коллегия осудила его к ВМН. Реабилитирован посмертно.

9 февраля 1938 г. начальник Особого отдела ГУГБ НКВД ССР Н. Г. Николаев (Журид) просит Вышинского санкционировать арест военного прокурора Черноморского флота бригвоенюриста П. С. Войтеко, который, по мнению и оценке высокопоставленного особиста, "культивировал либеральное отношение к арестованным, тормозил ведение следствия, запрещал допрашивать арестованных после 12 часов ночи"396. За выполнение своего прокурорского долга бригвоенюрист Войтеко был арестован и готовая на любую подлость военная коллегия Верховного суда СССР 28 февраля 1940 г. приговорила его к длительному сроку заключения, отбывая который он и умер в 1945 г.

Приговором военной коллегии Верховного суда СССР от 20 сентября 1938 г. был осужден к расстрелу бывший военный прокурор Краснознаменного Балтийского флота, член ВКП (б) с 1905 г. бригвоенюрист И. М. Стурман. Наряду со штампованным обвинением "участник контрреволюционной латвийской националистической организации", ему инкриминировалось также и то, что "используя свое служебное положение, выступал в защиту участников антисоветских организаций"397.

Подобные набеги особистов с целью беспощадного уничтожения в прокурорском корпусе всех, кто только помыслить посмеет о соблюдении "социалистической законности", неумолимо вели к значительному опустошению рядов военных прокуроров. По некоторым данным в СибВО после ареста военного прокурора П. Нелидова и других работников остался один помощник прокурора, которому надлежало "изучить" около 500 дел. В Красноярском гарнизоне надзор за краевым УНКВД "осуществлял" красноармеец Ериков. В Новосибирске обязанности военного прокурора исполнял только что назначенный интендант 2 ранга, а следователя прокуратуры - красноармеец398.

Наверное правильно говорят, что последней умирает надежда. И у многих сотен тысяч людей, брошенных в застенки НКВД и на собственной шкуре испытавших полную свою беззащитность от беспредела всемогущих "чекистов", все еще теплилась надежда на прокуратуру Союза. Как же, она ведь самая справедливая, долбили изо дня в день по радио и в газетах. Заключенные даже в самом страшном сне не могли бы подумать о том, что в этой самой союзной прокуратуре еще в апреле 1938 г. было решено часть непрерывно поступавших жалоб без всякой проверки складывать в особые папки. Работавшая в 1939 г. в прокуратуре комиссия КПК при ЦК ВКП (б) обнаружила в этих тюках 160 тыс. документов399. Подобная же установка "не рассматривать жалобы" действовала и в главной военной прокуратуре. К моменту снятия с должности главного военного прокурора армвоенюриста Н. С. Розовского, здесь накопилось около. 100 тыс. жалоб от арестованных военнослужащих РККА и членов их семей на необоснованные аресты, незаконные методы следствия400.

Одним словом, невыполнение и даже попрание прокуратурой своего элементарного долга были столь вопиющими, что Совнарком СССР и Центральный комитет ВКП (б) в своем уже упоминавшемся совершенно секретном совместном постановлении "Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия" от 17 ноября 1938 г., признав наличие крупнейших недостатков в организации и проведении предварительного следствия в системе НКВД, вынуждены были констатировать: "Органы Прокуратуры со своей стороны не принимают необходимых мер к устранению этих недостатков, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов. Органы Прокуратуры не только не устраняют нарушений революционной законности, но фактически узаконяют эти нарушения"401.

В этом постановлении был намечен целый ряд серьезных мер по ликвидации вскрытых грубых извращений в организации следствия. Органы

НКВД обязывались при производстве следствия в точности соблюдать все требования Уголовно-процессуального кодекса. Отныне все следователи органов НКВД в центре и на местах назначались только по приказу народного комиссара внутренних дел СССР. В свою очередь, органы прокуратуры обязывались "в точности соблюдать требования Уголовно-процессуальных кодексов по осуществлению прокурорского надзора за следствием, производимым органами НКВД". В связи с возрастающей ролью прокурорского надзора и возложенной на органы прокуратуры ответственностью за аресты и проводимое органами НКВД следствие было установлено, что все прокуроры, осуществляющие надзор за производимым органами НКВД следствием, утверждаются Центральным комитетом ВКП (б) (по представлению соответствующих партийных комитетов и прокуратуры Союза ССР). Обратив особое внимание всех работников НКВД и прокуратуры "на исключительное значение организации всей следственной и прокурорской работы по-новому", СНК СССР и ЦК ВКП (б) предупредили их, что "за малейшее нарушение советских законов и директив Партии и Правительства каждый работник НКВД и Прокуратуры, не взирая на лица, будет привлекаться к суровой судебной ответственности"402.

Прошло всего несколько дней, и 26 ноября 1938 г. за подписью нового наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии был издан приказ № 00762 "О порядке осуществления постановления СНК ССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 г." "В целях неуклонного проведения в жизнь" этого постановления в приказе НКВД СССР формулировалось 18 соответствующих указаний, коими должны были руководствоваться все органы НКВД. Прежде всего объявлялись утратившими силу либо отменялись 18 наиболее одиозных приказов, циркуляров и распоряжений НКВД СССР, изданных за период от 25 июля 1937 г. по 21 сентября 1938 г. Чтобы действия не расходились с законом, наконец-то было приказано снабдить весь состав оперативных работников НКВД Центра и на местах экземплярами уголовных кодексов и уголовно-процессуальных кодексов (пункт 16). Все следственные дела, находившиеся в производстве в органах НКВД, должны оформляться и в дальнейшем направляться в суды (как правило) или на Особое совещание при НКВД СССР (лишь с заключением прокурора в случаях, когда в деле имеются обстоятельства, препятствующие передаче дела в суд) "с точным соблюдением соответствующих статей постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 года и настоящего приказа" (пп. 7 и 13). Казалось бы, все хорошо, законность торжествует! Но, ратуя за скорейшее и решительное устранение всех недостатков и извращений в работе органов НКВД, новый нарком требовал "коренного улучшения организации дальнейшей борьбы за полный разгром всех врагов народа..."403

В конце 1938 г.-начале 1939 г. в Красной Армии прошла целая серия окружных совещаний оперативных работников военных прокуратур и военных трибуналов. На этих совещаниях с присутствием представителей военной коллегии Верховного суда СССР и Главной военной прокуратуры РККА детально обсуждались итоги работы ВП и ВТ данного округа в свете оценок и указаний, содержавшихся в совместном постановлении СНК и ЦК от 17.XI. 1938 г. На таком совещании 15-16 января 1939 г. в ЗакВО присутствовало 40 человек. Среди них командующий войсками комкор И. В. Тюленев, член Военного совета бригадный комиссар Я. А. Доронин, начальник пуокра полковой комиссар Санакоев, начальник штаба ЗакВО комдив Ф. И. Толбухин, военный прокурор округа диввоенюрист Румянцев, председатель ВТ бригвоенюрист Стельмахович, член военной коллегии Вер-хсуда СССР диввоенюрист А. М. Орлов, заместитель главного военного прокурора РККА диввоенюрист А. X. Кузнецов и др.404

В целях проверки выполнения органами НКВД и прокуратуры постановления СНК и ЦК от 17 ноября 1938 г., в НКВД СССР 19 февраля 1939 г. было созвано совещание, в котором приняли участие 26 начальников областных и краевых УНКВД и наркомов внутренних дел союзных и автономных республик и ряд ответственных работников прокуратуры Центра и периферии. Совещание вскрыло, что прокурорский надзор за след-

220 V

ствием как в центре, так и в особенности на периферии осуществляется все еще весьма слабо. Сразу же после этого совещания Берия и Вышинский издают совместный приказ № 00156 от 20 февраля 1939 г. "О мероприятиях по обеспечению выполнения Постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 г. "Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия". Здесь было высказано немало указаний и рекомендаций, направленных на усиление и совершенствование прокурорского надзора. В заключении говорилось: "4. Настоящий приказ зачитать на совместных оперативных совещаниях работников органов НКВД и прокуратуры и наметить необходимые практические мероприятия"405.

На региональных совещаниях на основе анализа практической работы военных прокуратур и трибуналов вырисовывалась неприглядная, но довольно объективная картина. На совещании в Ростове-на-Дону 23 апреля 1939 г. военный прокурор войск НКВД Ростовской области военюрист 1 ранга Артименков говорил о том, что пересмотром дел, находящихся в производстве органов местного УНКВД, в том числе и в особом отделе, были вскрыты грубейшие нарушения уголовно-процессуального кодекса (УПК): "Следствие, в большинстве случаев производилось необъективно с явным нарушением ст. ст. 111, 112 и 114 УПК. Следствие главным образом стремилось к тому, чтобы добиться признания вины обвиняемым. Протоколы допросов в большинстве случаев печатались на машинке, которые подвергались предварительной, так называемой "корректировке", с внесением в протоколы допроса явно выдуманных формулировок, вроде того, что обвиняемый извинился перед следователем в том, что долго не признавал своей вины. Допросы обвиняемых своевременно в протокол допроса не фиксировались. Ходатайства обвиняемых о производстве тех или иных следственных действий в ряде случаев не удовлетворялись. Показания обвиняемых соответствующим образом не проверялись, не подкреплялись соответствующим доказательственным материалом. В протоколах допроса в целом ряде случаев фиксировалось, что такой-то состоял членом к.-р. организации, в чем конкретно выразилось его участие в к.-р. организации, когда, кто, где и при каких обстоятельствах его завербовал, какую к.-р. работу он конкретно проводил - не указывалось"406.

На подобном совещании в КОВО в апреле 1939 г. выступил представитель Особого отдела ГУГБ НКВД СССР С. Л. Лось. Он оценил, что постановление СНК и ЦК ВКП (б) следственными органами НКВД и военной прокуратуры проводится в жизнь плохо: "Много арестованных находится под стражей без продления срока, согласно закону. 50% всех следственных дел имеют нарушение сроков содержания под стражей. Постановление же ЦК требовало выполнения всех требований УПК. Время начала и окончания допроса обвиняемых не записывается. Не записывается отказ обвиняемого от показаний"407.

В мае 1939 г. вопрос о работе военной прокуратуры и военного трибунала САВО специально заслушал и обсудил Военный совет округа (командующий - командарм 2 ранга И. Р. Апанасенко, член Военного совета дивизионный комиссар М. С. Петренко и временно исполняющий обязанности начштаба САВО майор Ионычев). В своем постановлении № 15 от 10 мая 1939 г. Военный совет САВО отметил, что "наряду с большой работой, проведенной в деле выкорчевывания и уничтожения врагов народа, в практике работы ВП САВО имело место проявление фальшивой бдительности... трусливая перестраховка и неумение разобраться с материалами дела, и отсюда неосновательные аресты, необоснованное предание суду и обвинения в тягчайших контрреволюционных преступлениях людей неповинных в этих преступлениях"408. В последнем - 10-м - пункте постановления говорилось: "Военный прокурор округа бригвоенюрист тов. Степанов с работой прокурора не справляется"409.

Решением политбюро ЦК ВКП (б) от 30 мая 1939 г. А. Я. Вышинский был назначен заместителем председателя Совнаркома СССР с освобождением от обязанностей прокурора Союза. С одной стороны, это было безусловное служебное повышение, но с другой - кончалась определенная эпоха страшного "прокурорства" Вышинского. За короткий срок с его непосредственной помощью были умерщвлены многие десятки тысяч безвинных людей. Особенно кровенасыщенно он поработал в жутком тандеме с Ежовым. И как же по-разному сложилась судьба этих кровавых подельников. К 1939-му году совершенно ясно было, что "их самый славный час" прошел, кончился. И уже 10 апреля 1939 г. вчера еще всесильный и на-водивший смертельный страх на всех жителей самой большой в мире страны Ежов был тайно арестован. А его верный сочлен по "высшей двойке", махровый беззаконник в прокурорской тоге, не только уцелел, но и сумел продвинуться вверх, поближе к всемогущей "инстанции". Новым прокурором СССР был назначен сравнительно мало известный стране, проработавший до того немногим более одного года прокурором РСФСР, бригвоенюрист М. И. Панкратьев410.

Важным документом, позволяющим лучше понять суть развернувшихся в стране процессов к лету 1939 г., является совершенно секретный типографски изданный совместный приказ № 136 от 25 июля 1939 г., подписанный наркомом внутренних дел СССР Берией, прокурором Союза ССР Панкратьевым и народным комиссаром юстиции СССР Рычковым. В этом приказе отмечалось, что несмотря на ряд указаний и директив НКВД СССР, Прокуратуры СССР и Наркомюста СССР о порядке выполнения решения СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 г., в следственной работе органов НКВД и в работе прокуратуры по осуществлению надзора и в работе судов и военных трибуналов по рассмотрению дел о контрреволюционных преступлениях все еще имелись серьезные недочеты.

Когда внимательно вчитываешься в строки этого приказа, складывается впечатление, что высших тогда блюстителей законности больше всего напугало то, что прокуроры и суды на местах всерьез взялись за выполнение определенных им законом функций по охране прав граждан. Прокурор Союза и наркомы в совместном приказе сетуют на то, что, мол, органы прокуратуры и суда возвращают дела в органы НКВД на доследование, "без достаточных тому основании или по маловажным поводам, ставя порой невыполнимые требования (о допросе лиц, осужденных к ВМН, выбывших из СССР, активно разрабатываемых и т. д.)"411. Очень специфический менталитет у Берии, Панкратьева и Рычкова. Значит, если никаких доказательств нет, кроме зафиксированных органами предварительного расследования (НКВД) "показаний" уже расстрелянных лиц, все равно осуждай! И не пытайся что-либо доследовать, тем более проверять.

Но больше всего Берию напугал такой "недочет", как массовое возвращение дел. За период с 1 января по 15 июня 1939 г. прокуратурой и судами было возвращено на доследование органам НКВД свыше 50% следственных дел, а по отдельным краям и областям процент возвращенных дел был еще выше. Так, по Челябинской области из направленных в органы суда и прокуратуры за тот же период дел на 1559 человек, возвращено дел на 1599 человек. УНКВД по Алтайскому краю направлено в суд и прокуратуру дел на 661 человека, получено возвращенных на 787 человек ("излишек" возвращенных дел представляют дела, направленные в прокуратуру и судебные органы до 1 января 1939 г.).

Истинный смысл этого приказа состоял, по моему мнению, в том, чтобы как-то "окоротить" прокуратуру и суды. Предложив органам НКВД быстрее окончить следствие по старым делам, заведенным еще до 1939 года и в процессе следствия с необходимой полнотой выяснять обстоятельства дела по всем пунктам обвинения, Берия, Панкратьев и Рычков потребовали от органов прокуратуры обеспечить реальный надзор за ходом предварительного следствия и уже здесь устранять замеченные недочеты следствия; "в случае необходимости" самим проводить дополнительные следственные действия. Судам же предписывалось "возвращать" к доследованию только те дела, по которым недостатки предварительного следствия нельзя восполнить в судебном заседании"412. Кроме того, прокурорам, выступающим в суде, рекомендовалось возбуждать в установленном порядке протесты в случае вынесения судом необоснованного оправдательного приговора или определения о возвращении дела на доследование413.

Значительное место на региональных совещаниях занял вопрос о привлечении к ответственности тех сотрудников НКВД, которые особо "отличились" в нарушении элементарных прав граждан. Говоря об этой проблеме, военный прокурор войск НКВД Грозненского участка военюрист 3 ранга Жданов сказал: "Характерно дело об обвинении СУПОНИНА, который при допросе арестованных, убил троих и один арестованный пропал вовсе без вести, хотя по материалам ДТО* он числится осужденным. Мною предложено произвести розыск этого арестованного, но есть предположение, что и он тоже убит"414.

Военный прокурор войск НКВД Сталинградской области военюрист 3 ранга Купцов предостерег о необходимости особенно тщательного подхода при решении вопроса о привлечении сотрудников НКВД к ответственности. Он рассказал, что в процессе проверки им были установлены факты необоснованности привлечения к уголовной ответственности некоторых бывших сотрудников УНКВД и РКМ, которые по существу являлись "сигнализаторами", т. с. выступили с критикой руководства УНКВД и конкретных сотрудников, применявших незаконные методы следствия. И именно они, выступившие с критикой, оказались арестованными и без ведома военной прокуратуры содержались длительное время под стражей, "а настоящие преступники, нарушители законов продолжают работать"415. Сформировавшаяся, устоявшаяся, обладающая официальной, а еще более неофициальной чуть ли не абсолютной властью, репрессивно-карательная система умела постоять за себя и продолжала беспощадно расправляться со всеми ее "критиканами".

Большая "чистка" была проведена и в Особом отделе Главного управления госбезопасности, а также в других отделах ГУГБ и в Наркомате внутренних дел СССР в целом. Применительно к довоенному времени, очевидно, можно довольно определенно говорить о двух больших волнах этой чистки. Первая - это в основном с начала 1937 г. и до конца 1938 г., когда назначенный наркомом внутренних дел СССР Ежов и его окружение "очищали" аппарат НКВД в центре и на местах от "ягодовцев", т. е. тех, кто работал совместно или под началом объявленного "врагом народа" и расстрелянного в марте 1938 г. Ягоды.

Но прошло совсем немного времени, как в конце 1938 г. был освобожден от работы в НКВД и Ежов "согласно его просьбы". Ежов действительно такую письменную просьбу в адрес политбюро ЦК ВКП (б) направил. Она впервые опубликована в 1992 г. В ней он перечислил пять своих персональных недостатков (в основном: недосмотрел, "недорубил", не принял достаточных мер чекистской предупредительности и т. п.). Обращаясь с просьбой об освобождении его от работы наркома внутренних дел, Ежов не смог удержаться от выражения чувства глубокого удовлетворения от проделанной им палаческой работы. "Несмотря па все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК - НКВД погромил врагов здорово"416. Следствие по делу Ежова велось около 10 месяцев. 4 февраля 1940 г. он осужден и 6 февраля 1940 г. расстрелян. А в органах НКВД уже с конца 1938 г. поднялась вторая волна "очистки".

На этот раз "чистили" от "ежовцев", т. е. от всех тех, кто работал вместе и под руководством Ежова. А в таком положении находилось абсолютно подавляющее большинство сотрудников НКВД. Основной смысл и задача второй волны состояли в том, чтобы для миллионных масс советских трудящихся и для зарубежного общественного мнения найти козла отпущения и тем самым скрыть истинно вдохновляющую, организующую, направляющую и руководящую роль высшего партийного руководства, прежде всего политбюро ЦК КП(б) и лично Сталина в организации и проведении в стране массового террора. Кроме того, стремились убрать, заставить замолчать (как правило, навеки) непосредственных исполнителей, активных участников тотального террора и даже очевидцев, как возможных свидетелей.

ДТО - дорожно-транспортный отдел в органах НКВД.

Кое-кого из вчерашних сотрудников НКВД расстреливали и "в особом порядке", но основную массу арестованных энкаведэшников все-таки пропускали через процедуру осуждения - либо постановлением Особого совещания при НКВД СССР, либо даже приговором военной коллегии Верховного суда СССР. При всем своеобразии дел и индивидуальных судеб различных сотрудников НКВД, можно выделить две основных больших группы осужденных:

1) как участники якобы существовавшей в органах НКВД (и особенно в центральном аппарате НКВД СССР) контрреволюционной организации. Немало бывших функционеров карательных органов было осуждено и по обвинению в участии в придуманных новыми следователями "Антисоветском военно-фашистском заговоре в системе ГУПВО НКВД СССР", в "Военно-фашистской и шпионской организации троцкистов и правых, действовавших в конвойных войсках НКВД СССР" и т. п.

2) За нарушения и извращения социалистической законности.

В свете современных знаний о сравнительно недавнем нашем прошлом можно достаточно уверенно утверждать, что никакого оформленного заговора з системе НКВД в конце 30-х годов не существовало. Просто и в данном случае был использован один и тот же полюбившийся верховной власти прием фальсификации "очередного" заговора (по типу "военно-фашистского заговора в РККА"). Кстати, руководителем "заговора в системе НКВД" (а заодно - и английским шпионом) был определен и наречен никто иной, как бывший кандидат в члены политбюро ЦК КП (б), секретарь ЦК ВКП (б), председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б), народный комиссар внутренних дел СССР, генеральный комиссар государственной безопасности СССР Н. И. Ежов. По этому же обвинению в "заговорщичестве" были осуждены многие ответственные сотрудники центрального аппарата НКВД СССР (в том числе заместители наркома внутренних дел Л. М. Заковский и М. П. Фриновский), начальники и функционеры аппаратов НКВД союзных и автономных республик, областных и краевых управлений НКВД.

В то же время значительное количество энкаведэшников были привлечены к ответственности по ст. 58-7 Уголовного кодекса РСФСР (и соответствующих статей уголовных кодексов союзных республик) за незаконные аресты советских граждан, фальсификацию следственных материалов и применение к арестованным мер физического воздействия. Правда, в ходе этих разбирательств неоднократно подтверждалась справедливость народной поговорки: "Сам себя больно не побьешь". Нередко сотрудники НКВД, неопровержимо уличенные в грубых нарушениях и извращениях даже тогдашней "социалистической законности", отделывались лишь легким испугом. Так, например, в апреле 1938 г. по приговору военной коллегии Верховного суда СССР был расстрелян бывший начальник ОРПО политуправления Черноморского флота полковой комиссар И. А. Орловский. Уже в 1939 г. выяснилось, что его следственное дело было сфальсифицировано. Принимавшие участие в этой фальсификации сотрудники особого отдела НКВД Черноморского флота Савченко и Кадиков были наказаны - но Есе их наказание ограничилось лишь тем, что они были уволены из органов госбезопасности417. Однако так повезло далеко не всем сотрудникам, привлеченным к ответственности по ст. 58-7. Многие из них были осуждены к длительным срокам тюремного заключения, а то и к расстрелу.

Настал черед для "выкорчевывания" и в самом Главном Управлении госбезопасности (ГУГБ). Был осужден и расстрелян его начальник, один из самых опытных и кровожадных палачей - Я. С. Агранов. Расстреляны и последовательно сменявшие друг друга начальники Особого отдела армии и флота ГУГБ НКВД СССР - М. И. Гай, И. М. Леплевский, Н. Г. Николаев (Журид), Н. Н. Федоров. Расстреляны (или осуждены на длительные сроки тюремного заключения) ведущие сотрудники Особого отдела ГУГБ Авдеев, В. С. Агас (Мойсев), А. А. Арнольдов (Кессельман), Гатов, В. Л. Герсон, Гейман, А. П. Жадан, Л. П. Жданов, М. А. Листенгурт, А. М. Минаев-Цикановский, 3. И. Пассов, Б. Г. Рогачев (Цифронович),

М. Г. Тительман, 3. М. Ушаков (Ушимирский), Я. М. Чехов-Монастырский и др.

Такая же судьба постигла начальников и сотрудников особых отделов НКВД в окружном и флотском звене. Были осуждены:

- по ОКДВА и ДВК: Л. О. Альтгаузен, А. П. Белоусов, С А. Бра-минский, Булатов, Г. Ф. Горбач, Н. Н. Еремичев, Иванов-Сегаль, И. Г. Кротов-Ковалев, С. Е. Либерман, Ю. А. Пснаков, Поминов, Л. М. Хорошилкин, М. П. Чернышев-Малынич, С. Л. Штейнберг-Вышков-ский;

- по ЗабВО: Васюк, Видякин, Гапонцев, Жирнов, Зиновьев, Логачев, Лушкин, Розанов, Сарычев, Семенюк, Скакунов, Хорхорин;

- по СибВО: Авдеев, Биринбаум, Перминов, Шутилин;

- по УрВО: С. И. Граховский, Железцов, Мозжерин, П. В. Чистов;

- по СКВО: Бесчинский, Биск, Сагайдак, Соколов;

- по ЗакВО: Алтаев, Максименко, Шутов;

- по КБФ: Альтман, Бабич, Бирн, Болтенко, Резник, Самохвалов, Фурсик, Хомяков, Шапиро.

Возникает законный вопрос: так, кто же они? Палачи или жертвы? Ведь осудившая их военная коллегия Верховного суда СССР и в 1939- 1940 гг. в основном работала в том же автоматическом режиме мгновенного или замедленного истребления всех попавших в ее жернова. Невольно появляется соблазн и осужденных тогда этой безжалостной коллегией всех бывших сотрудников НКВД отнести к числу безвинных страдальцев. По моему представлению именно против этого соблазна не устоял и Д. А. Вол-когонов, В своей широко известной книге он счел возможным напечатать такое умозаключение: "По имеющимся данным, в конце 30-х годов погибли более 23 тысяч чекистов, пытавшихся затормозить раскручивание маховика насилия"418. Нечего и оговорить, что одна эта фраза содержит информацию исключительной важности. К сожалению, в данном случае уважаемый автор отступил от обычно строго им соблюдаемой документированности своего изложения и привел эти данные без ссылки на использованный им источник.

Во время защиты Д. А. Волкогоновым докторской диссертации по истории мне удалось все-таки выяснить тот источник, на который он опирался в данном случае. По его заявлению, в ходе защиты, это была справка первого заместителя председателя КГБ СССР генерала армии Ф. Д. Боб-кова. Мне трудно судить о достоверности этого утверждения, не зная, какими именно данными располагал заместитель председателя КГБ и, самое главное, по какому принципу он отделял овец от козлищ. Вполне допускаю, что цифра "23 тысячи уничтоженных чекистов" довольно точная. Но где доказательства, что все они подверглись своей участи за сопротивление произволу? И что все они - лишь жертвы? Не логичнее ли предположить, что все они были в 1937-1938 гг. в роли палачей, а в 1939-1940 гг. большинство из них вполне закономерно постигла суровая кара за совершенные ими акты палачества?

Повысилась требовательность и к прокурорам. Вышинский сумел сухим выйти из воды. А вот его заместитель Рогинский оказался менее удачливым. Политбюро ЦК ВКП (б) 5 августа 1939 г. утвердило следующее постановление КПК при ЦК ВКП (б): "За преступное отношение к жалобам и заявлениям, поступающим в Прокуратуру Союза ССР, т. Рогинского, несущего непосредственную ответственность за работу аппарата по жалобам и заявлениям, снять с работы зам. прокурора СССР. Поручить партколлегии КПК обсудить вопрос о его партийном положении"419. Дело дошло до того, что ряд военно-прокурорских работников, обвиненных в преступной халатности к возложенным на них обязанностям по осуществлению надзора за следствием в органах НКВД, были привлечены к судебной ответственности. Военной коллегией Верховного суда СССР по этому обвинению были осуждены в январе 1940 г. бывший старший помощник военного прокурора БОВО бригвоенюрист И. Д. Киселев и бывший помощник военного прокурора ХВО военюрист 1 ранга Л. С. Генкин, а в июне 1940 г. - бывший военный прокурор МВО бригвоенюрист Н. П. Деев.

По-разному складывалась судьба арестованных. Кого это несчастье постигло в 1937-1938 гг., да еще по обвинению в участии в военно-фашистском заговоре, того почти неизбежно ждали расстрельный приговор военной коллегии Верховного суда СССР и пуля "исполнителя". Но те, кому удалось дожить до 1939-1940 гг. и кто был арестован в эти годы, получили хоть какой-то проблеск надежды сохранить жизнь, не подвергнуться немедленному истреблению. О том, что начиная с 1939 г. появились хоть какие-то элементы объективности в ходе предварительного следствия, свидетельствует справка о письмах арестованных и членов их семей, направленных в НКВД 25 марта и 25 апреля 1939 г. Всего за эти дни было направлено 433 таких письма, в том числе 357 - от бывших военнослужащих и членов их семей и 76 - от гражданских лиц. Ответов на эти письма поступило 65 (т. е. всего 15%). Характер этих ответов распределился следующим образом:

а) осуждены правильно (по мнению НКВД), необходимости пересмотра нет - 23 человека;

б) следствие закончено, дело передано в суд или на Особое совещание НКВД - 12 человек:

в) следствие продолжается - 8 человек;

г) дело прекращено, из-под стражи освобождены - 10 человек;

д) осуждены к ВМН, приговор приведен в исполнение - 2 человека420. Всего за 1939 и 1940 годы из приемной НКО СССР было направлено

в НКВД, военную коллегию Верховного суда и прокуратуру СССР 3554 письма от репрессированных, из коих 2434 письма - от бывших военнослужащих421.

Несколько по-новому стали складываться и взаимоотношения прокуроров с особыми отделами. Начальник 3-го отдела ЛВО майор госбезопасности А. М. Сиднее 5 марта 1941 г. обращается прямо к назначенному в августе 1940 г. новому прокурору СССР В. М. Бочкову (кстати, минуя своего непосредственного начальника - начальника 3-го управления НКО А. Н. Михеева) с докладной запиской со страшным по тем временам заглавием: "Об антигосударственной практике военной прокуратуры ЛВО при рассмотрении дел о контрреволюционных преступлениях". По мнению особиста, криминал состоял в том, что в практике работы спецчасти военной прокуратуры ЛВО, возглавляемой помощником военного прокурора округа Камыниным, якобы имеют место огульные, без наличия веских аргументов, решения о прекращении дел по контрреволюционным преступлениям с освобождением обвиняемых из-под стражи. И вообще чувствуется, что военный прокурор Камынин прямо как кость в горле для особиста. Видите ли, Камынин "распространяет слухи" среди подчиненных ему работников, что абсолютное большинство расследованных органами НКВД дел не внушают доверия. Камынин просто прекращает дела, когда свидетелями, а тем более заявителями, выступают секретные сотрудники НКВД (сексоты, стукачи). Камынин занимается "охаиванием органов" - он до настоящего времени не изменил своих убеждений в отношении к делам 1937-1939 годов, следствие по которым вели органы НКВД. В заключение разгневанный особист просит прокурора СССР поставить вопрос перед наркомом обороны и ЦК ВКП (б) об увольнении семи человек из органов военной прокуратуры422.

Из Прокуратуры СССР докладная записка Сиднева была переслана главному военному прокурору, по распоряжению которого была произведена соответствующая проверка. Докладывая 25 апреля 1941 г. начальнику Главного управления политпропаганды Красной Армии армейскому комиссару 1 ранга А. И. Запорожцу, новый главный военный прокурор диввоенюрист Носов дал решительный отпор домогательствам особиста, заявив, что докладная записка Сиднева составлена тенденциозно, что сведения, изложенные в ней, не соответствуют действительности или до крайности извращены, что она является клеветническим документом. Считая, что Сиднев до сих пор не отказался от порочных методов работы, главный военный прокурор просил "принять зависящие меры"423.

Оценивая в целом содержание и значение совместного постановления СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 г. "Об арестах, прокурорском

надзоре и ведении следствия", надо заметить, что и в нем содержалось немало лицемерия, столь органически присущего однопартийной диктатуре. И когда политбюро ЦК ВКП (б) предпринимало эту акцию, то оно думало не только и не столько о восстановлении попранной им же самим справедливости, сколько о сохранении собственной безграничной власти. К концу 1938 г. всякому непредубежденному очевидцу было ясно, что дальнейшее усиление массового террора или даже сохранение его в прежних размерах может привести к краху, к окончательной потере квалифицированных специалистов, к полному безразличию широких слоев народа к любым призывам ВКП (б). Нужна была отдушина, нужно было выпустить пар, нужен был козел отпущения. Что и было проделано.

Но при всем при том постановление от 17 ноября 1938 г. объективно сыграло важную роль. И хотя на смену одному палачу - Ежову пришел не менее зловещий и изощренный палач - Берия, и хотя тоталитаризм не только сохранялся, но всемерно укреплялся, а борьба с врагами народа по-прежнему провозглашалась и оставалась одной из главных задач генеральной линии партии и всего государственного аппарата, все же отождествлять годы 1937-1938 и 1939-1941 никоим образом нельзя. 1937 и 1938 годы - годы невиданного еще беспредельного террора в нашей стране - ушли в прошлое, канули в Лету.

...Рассмотрим же наконец ту последнюю ступеньку по дороге в вечное небытие, на которую предстояло вступить многим тысячам военнослужащих РККА. Это был, как тогда писали, "самый справедливый в мире" советский суд, куда поступали подготовленные в органах НКВД следственные дела с утвержденным прокурором обвинительным заключением для окончательного решения.

Глава четвертая

ПОДОБИЕ СУДА

Приговор суда - памятник эпохи.

А. Ф. КОНИ

РАССТРЕЛИВАЛИ И БЕЗ СУДА

Конечная цель предварительного следствия состояла в том, чтобы подготовить обвинительное заключение, достаточно убедительное для утверждения его прокурором, и направить это заключение в суд. Ибо при всем беспредельном могуществе органов НКВД в 1937-1938 гг. официальная линия в решении судьбы арестованных военнослужащих РККА предписывала непременное судебное оформление их уничтожения.

К настоящему времени многочисленные публикации весьма аргументированно доказали, что на протяжении всего советского периода в жизни России ни о какой независимости судебной власти говорить нельзя. Но даже при том, что любые суды в Советском Союзе всегда были готовы по-лакейски угодливо исполнить волю высшего партийного синедриона и его охранного ведомства, все же руководство партии и страны прибегло к созданию целой системы несудебных органов. Краткая, но емкая их характеристика уже дана в опубликованной в 1989 г. справке1, поэтому я в этом разделе постараюсь рассказать лишь о роли и месте несудебных органов в уничтожении военных кадров в 1937-1941 гг.

Почему же так много было создано всяческих несудебных инстанций? Ведь кроме давно уже существовавшего Особого совещания при НКВД СССР, была создана так называемая "высшая двойка", состоявшая из наркома внутренних дел и прокурора Союза ССР. Появились тройки НКВД союзных и автономных республик, УНКВД краев и областей, а затем и особые тройки, состоявшие из первого секретаря соответствующего комитета ВКП (б), начальника управления (отдела, отделения) НКВД и прокурора...

Один из вариантов ответа на этот вопрос содержится в коллективном письме 15 бывших военнослужащих из Читы (от лейтенанта до майора) от 30 ноября 1939 г., адресованного Сталину (копия - Ворошилову): "Пишем коллективно ввиду того, что администрация О... исправительно-трудовой колонии не предоставила нам бумаги для писания жалоб. Начальник Читинского НКВД Хорхорин, его замы Крылов и Видякин били... Созданные таким путем провокационные дела, естественно, не могли рассматриваться нормальными судами, где мы могли бы давать правдивые показания и тем самым разоблачить гнусную клевету, искусственно подобранную в делах. Очевидно, только поэтому дела наши были направлены на заочное рассмотрение в Особое совещание НКВД"2.

И действительно, все эти несудебные органы были как бы "родными" для следователей НКВД. Ведь при всей их изощренности и фальсификаторских ухищрениях, нередко очередное "дело" оставалось настолько необоснованным, что его даже в совершенно рептильный в 1937-1938 гг. суд военного трибунала или военной коллегии Верховного суда СССР передавать было как-то неудобно. И мало ли что может на суде выкинуть "неразоружившийся военный заговорщик"? И вот тут-то в любую минуту незадачливых следователей могли выручить несудебные органы, творившие свою расправу, как правило, без вызова подсудимых, заочно, по спискам и "спасавшие" самое "рассыпающееся" дело.

Мрачную известность имело Особое совещание при народном комиссариате внутренних дел СССР. Оно было утверждено в 1934 г., а упразднено лишь 1 сентября 1953 г. Председателем этого совещания был нарком внутренних дел СССР, а членами: заместитель наркома, уполномоченный НКВД по РСФСР, начальник Главного управления Рабоче-крестьянской милиции и нарком внутренних дел той союзной республики, на территории которой возникло дело. Вначале этому совещанию было предоставлено право применять "к лицам, признаваемым общественно-опасными" ссылку, высылку и заключение в лагерь сроком до 5 лет, а затем эти права были значительно расширены вплоть до применения высшей меры наказания.

Судя по изученным надзорным производствам, были осуждены Особым совещанием в 1937-1938 гт. к ВМН полковник запаса И. Я. Карасик, капитан 1 ранга П. А. Штейнгаузен. Значительная группа военных была этим совещанием отправлена в тюрьмы и лагеря на различные сроки и именно там встретили свой смертный час. Среди них: корпусной комиссар И. П. Петухов, флагман 2 ранга Д. П. Исаков, дивизионный комиссар А. С. Лоос, комбриги А. И. Залевский, А. М. Тарновский-Терлецкий, Е. М. Тихомиров, бригадный комиссар В. Я. Шилкин, бригвоенюрист А. Г. Сенкевич, полковник Д. И. Артамонов, полковой комиссар А. Р. Медведев, интендант 1 ранга К. Г. Тракман, майор С. И. Кальва. Свою кровавую жатву Особое совещание продолжало собирать и в последующие годы. В один день - 13 февраля 1942 г. - постановлением ОСО были приговорены к расстрелу генерал-лейтенанты авиации Герои Советского Союза Е. С. Птухин и П. И. Пумпур, комдивы Н. Н. Васильченко, И. П. Сергеев, А. А. Тальковский, генерал-майоры М. И. Петров и Герой Советского Союза Э. Г. Шахт.

Известно также, что уже с первых месяцев после взятия власти в стране большевиками имели место расстрелы "в особом порядке". Ю. Фельштин-ский, например, сообщает о таком факте. Когда перед созывом Учредительного собрания проходило совещание группы членов ЦК, то из кармана повешенного В. И. Лениным на вешалке пальто кто-то украл револьвер. "Начали розыски. Вора нашли. Им оказался один из матросов, охранявших Собрание. Его вывели в сад и немедленно расстреляли"3. Порядок расстрела, безусловно, "особый". А через несколько недель право бессудного расстрела "на месте преступления" было предоставлено вполне официально, декретом Совнаркома РСФСР от 21 февраля 1918 г.4.

Историкам еще только предстоит изучить, сколько таких расстрелов "в особом порядке" было в годы гражданской войны и после нее. Но то, что они были и в мирное время, это бесспорно. Вот лишь один выявленный факт. В 1935 г. начальник спецбюро УНКВД по ДВК А. А. Лиман-Мит-рофанов дал трем бывшим сотрудникам НКВД приказание расстрелять двух неизвестных по фамилии лиц, из которых один был якобы капитаном японской армии, а второй по национальности монголом или бурятом. Этот расстрел якобы "закордонных агентов - двурушников" был произведен по устному указанию высших начальников из НКВД СССР. Даже когда в 1957 г. по этому поводу был запрошен начальник Хабаровского УНКВД, то он заявил, что "это не убийство, а одна из разновидностей оперативной необходимости"5. Вот такой менталитет!

Что касается бессудных убийств военнослужащих в 1937 г., то пофамильно мне удалось выявить лишь несколько таких случаев. 1 августа 1937 г. в Тбилиси в ходе допроса был убит только что арестованный командир и военный комиссар 2-й Грузинской стрелковой дивизии комдив Ф. М. Буачидзе. Так же без суда, "в особом порядке" были расстреляны 21 августа 1937 г. бывший начальник 1-го отдела Разведуправления РККА корпусной комиссар О. О. Штейнбрюк6 и начальник 2-го отдела этого же управления корпусной комиссар Ф. П. Карин. Следует заметить запись в надзорном производстве Карина о том, что он был расстрелян по решению Специальной комиссии от 21 августа 19377. Значит, существовала еще какая-то пока что неведомая миру "специальная комиссия", обладавшая тайными полномочиями расстреливать чуть ли не любого?

С началом войны дело дошло до того, что стали убивать просто по личному указанию народного комиссара внутренних дел СССР.' Так, в октябре 1941 г. были расстреляны генерал-полковники А. Д. Локтионов и

Герой Советского Союза Г. М. Штерн, генерал-лейтенанты авиации Ф. К. Арженухин, Герои Советского Союза И. И. Проскуров и П. В. Рычагов, дважды Герой Советского Союза Я. В. Смушкевич, дивинжснер И. Ф. Сакриер, генерал-майоры П. С. Володин, М. М. Каюков, Г. К. Савченко, бригинженер С. О. Склизков. Таков был "особый порядок".

В череде несудебных органов зримо палаческую роль сыграла так называемая "высшая двойка", состоявшая из двух человек: наркома внутренних дел СССР и прокурора Союза ССР. Конкретно в 1937-1938 гг. она состояла из Ежова и Вышинского. И вот этим двум "человекам" было дано "право" одним росчерком пера окончательно решать судьбу людей, вплоть до предания их смертной казни. В архиве военной коллегии Верховного суда Российской Федерации мне довелось видеть немало многостраничных списков людей, казненных по заочно принятому решению этих кровавых вурдалаков. Сумели они своими руками убить и несколько десятков командиров РККА.

Эта пресловутая "высшая двойка" отправляла военнослужащих на тот свет и пачками, и поодиночке. В декабре 1937 г. были арестованы комиссар 102 авиационного парка старший политрук К. Я. Фридриксон, начальник боепитания 218 сп интендант 3 ранга А. Я. Штольцер, начальник отделения техчасти 102 артполка воентехник 1 ранга В. Я. Бикш, военрук школы Ф. Ф. Силко, преподаватель физкультуры Ж. П. Сегленек, студент Л. С. Москвин. В январе 1938 г. к ним был добавлен командир 217 сп полковник Ж. К. Цауне. Все они обвинялись в принадлежности к контрреволюционной латышской националистической организации, якобы существовавшей в войсках Сибирского военного округа и возглавлявшейся командующим войсками округа комкором Я. П. Гайлитом. Впоследствии было выяснено, что в ходе предварительного расследования допущены грубейшие нарушения УПК, вплоть до того, что в деле вообще отсутствует обвинительное заключение и вина каждого не конкретизирована. Но это отнюдь не смущало следователей НКВД. Дело было передано на рассмотрение "высшей двойки" и по ее постановлениям от 1 и 17 февраля 1938 г. все семеро были расстреляны. Приговор этот был отменен 14 сентября 1957 г. Дело о них прекращено "за отсутствием состава преступления"8.

Бывший военрук Ленинградского института киноинженеров, член ВКП (б) с 1916 г., майор И. Я. Пауль по постановлению "высшей двойки" был расстрелян 30 декабря 1937 г. В ходе запоздавшей на 19 лет прокурорской проверки в 1956 г. было установлено, что предварительное расследование по делу проведено с грубыми нарушениями процессуального закона. Требования статей 128, 129 и 206 УПК РСФСР не выполнены, обвинительное заключение никем не утверждено и, как видно, делает вывод заместитель генерального прокурора СССР генерал-майор юстиции И. Варской, "было составлено заранее, так как на нем в машинописном тексте заделана дата "... января 1938 года", в то время как Пауль был осужден 30 декабря 1937 года"9. По моему мнению, это расхождение можно объяснить и по-другому. Логично предположить, что обвинительное заключение было составлено не заранее, а позднее - после расстрела. Сначала расстреляли в декабре, а потом уж в январе "соблюли юридическую формальность".

...Держу в трепетных руках пожелтевший от времени Ленинградский фотомонтаж 60-летней давности. По бокам, как тогда водилось, портреты Ворошилова и Сталина, а по центру надпись: "Лагерный сбор студентов ЛГУ имени А. С. Бубнова" и чуть пониже: "Выпуск командиров". Их, молодых, только что сдавших последние экзамены командиров взводов запаса чуть ли не полторы сотни (сохранилось среди них и мое фотоизображение лета 1936 г.). А в центре вверху - три фотографии: ректор ЛГУ М. С. Лазуркин, секретарь парткома Н. И. Косынкина и военный руководитель комдив К. П. Артемьев. Лицо сурового зрелого мужчины. В петлицах - по два ромба. "Ворошиловские" усики. Было ему в это время 53 года и он нам - 19-летним - казался бесконечно старым. Происходил он из дворян, был полковником царской армии; беспартийный. 10 ноября 1937 г. он был арестован. Помнится, как мы, недавно произведенные командиры взводов запаса, шепотом передавали об этом друг другу. И затем - все замолкло, человек пропал. Только теперь удалось выяснить, что уже 17 января 1938 г. постановлением НКВД и прокурора СССР ("двойка") комдив Артемьев был осужден к расстрелу. За что? По выводам сохранившегося обвинительного заключения - никем не утвержденного и составленного после осуждения Артемьева - обвинялся в том, что он якобы с 1928 г. являлся участником контрреволюционной монархической офицерской организации, создал и возглавил 16 (шестнадцать) групп указанной организации в гражданских вузах Ленинграда, а с 1935 г. являлся агентом германской разведки10. Объективных доказательств никаких. Есть только запись, в которой указывается, что Артемьев виновным себя признал (после осуждения и расстрела?!). Реабилитирован посмертно 16 мая 1957 г, "за отсутствием состава преступлений"11.

В этот же день 17 января 1938 г. Ежов и Вышинский подписали постановление и о расстреле другого крупного военного специалиста - командира бригады миноносцев Краснознаменного Балтийского флота флагмана 2 ранга Г. Г. Виноградского. А обвинительное заключение на флагмана удосужились состряпать лишь через две недели - 31 января. И уж там ему постарались понаписать: мол, возглавлял монархическую организацию РОВС на Балтфлоте, организовывал аварии и диверсии, подготовлял установление военно-фашистского режима в стране с помощью фашистских государств12 и т. п. Главное - что никто возразить не мог. Человек расстрелян - и все проблемы решены. И только 4 августа 1956 г. это постановление об убийстве безвинного человека было отменено, а флагман 2 ранга Виноградский реабилитирован посмертно13.

По постановлениям "высшей двойки" в эти кровавые годы были расстреляны также комкор К. А. Стуцка, комдив К. К. Пашковский, комбриг Я. Э. Закс, полковники Я. М. Барбар, И. Я. Зенек (Бачич), интенданты 1 ранга А. П. Раузе и И. А. Цюкшо, капитаны М. И. Блумис и Г. Э. Голлербах, старший политрук Д. М. Арделяну-Шрайбер, старшие лейтенанты И. И. Дамберг и Г. А. Юнг, техник-интендант 1 ранга Я. Д. Фрейберг. Возможно, именно эту деятельность Вышинского в качестве прямого расстрельщика имел ввиду Адольф Гитлер, когда он на одном из совещаний летом 1944 г., говоря о председателе призванного творить немедленную и беспощадную расправу над всеми участниками покушения на него Народного суда Рональде Фрейслере, воскликнул: "Фрейслер - это наш Вышинский"14. Такая оценка "самого" нацистского фюрера прокурору Союза ССР дорогого стоит.

Внесудебным рассмотрением дел на местах (в союзных и автономных республиках, краях, областях) широко занимались различного рода "тройки". Судя по некоторым данным они так усердно осуждали всех и вся, что для них пришлось устанавливать лимиты. Но они быстро их исчерпывали. Деятельность этих троек по скоростным убийствам безвинных людей, персональный состав троек до сих пор по-настоящему не изучен (да и любые материалы о них крайне труднодоступны). О размахе их деятельности можно судить по такому эпизоду. Когда начальник Политуправления РККА возвращался с Дальнего Востока в Москву, в Улан-Удэ в вагон к нему зашли секретарь обкома ВКП (б) Игнатьев и наркомвнудел Бурято-Монгольской АССР Ткачев и посетовали, что "лимиты по приказу НКВД 00447 они израсходовали, а в тюрьме находятся свыше 2000 арестованных, сроки содержания которых давно истекли". 27 октября 1938 г. Мехлис докладывает об этом Сталину и Ежову и поддерживает просьбу местных руководителей дать им дополнительный лимит на 2500 человек для рассмотрения дел тройкой15. Мне пока не удалось установить реакцию Сталина на это ходатайство, но сам размах рассмотрения дел тройкой впечатляет. И это только по одной весьма от центра удаленной автономной республике. Эта заявка Мехлиса свидетельствует также и о том, что весь процесс массового истребления советских людей проходил далеко не стихийно, а строго регулировался из Центра "самим" Сталиным.

Судя по тем документам, которые мне удалось изучить, в "троечную" мясорубку попали и некоторые военные. Так, по постановлению тройки НКВД Грузинской ССР были расстреляны заместитель командующего войсками ЗакВО комкор В. М. Мулин, начальник политуправления округа корпусной комиссар А. П. Ярцев. По постановлениям троек были уничтожены также дивизионные комиссары Н. К. Блуашвили и И. Ф. Тубала, комбриг И. Н. Натан, бригадный комиссар Н. Г. Богданов.

Когда знакомишься с судьбами людей, безвинно уничтоженных различными несудебными органами, "в особом порядке", невольно вспоминаешь проницательные слова Юрия Домбровского в его знаменитом романе: "Никаких правил и норм - ни юридических, ни правовых, ни моральных - нет вообще, они упразднены. Как говорят Зыбину на одном из допросов, - говорят прямо, не смущаясь, - все это "факультет ненужных вещей" - наука о формальностях, бумажках и процедурах...".

Каждому непредубежденному человеку было ясно, что физическая ликвидация людей различного рода несудебными учреждениями, это - самое настоящее, не прикрытое никаким хотя бы квазиюридическим флером, циничное убийство беззащитных. А ведь в стране с конца 1936 г. официально действовала "самая демократическая в мире", "сталинская" Конституция. Правда, большинство сотрудников НКВД (а некоторые из них, возможно, и вполне искренно) считали, что положения Конституции о правах граждан никоим образом не могут распространяться на "врагов народа". Когда бывший сотрудник Ленинградского университета Д. Пинхенсон во время очередного применения к нему в "Большом доме" физических методов воззвал к следователям: "Что же вы делаете? А как же сталинская Конституция?", то получил лапидарный, но вполне исчерпывающий ответ: "Не про тебя, б..., конституция писана!"*.

Но как бы ни позволял себе говорить о невсеобщности Конституции энхавэдепшик, высшее руководство партии и страны не могло открыто игнорировать только что принятую Конституцию. Вообще должен заметить по своим личным предвоенным впечатлениям, что при всех творимых в стране беззакониях и зверствах, Сталин и его команда немало заботились (и преуспели!) о том, чтобы в глазах широких народных масс ореол непорочности и даже какой-то святости вокруг действий верховной власти всемерно поддерживался и укреплялся. Это подтверждается и воспоминаниями некоторых современников. Великий мастер танца И. А. Моисеев присутствовал на одном из предвоенных правительственных приемов и недавно на страницах "Огонька" засвидетельствовал, что собственными ушами слышал, как "вождь" заявил своим собеседникам в ответ на какое-то их предложение: "Товарищ Сталин этого не сделает". Мне это свидетельства очевидца представляется весьма достоверным. Здесь зримо отразилась и характерная для Сталина уже тех лет убежденность в своем величии (вспомни, читатель у Твардовского:

Салют!

И снова пятилетка. И все тесней лучам в венце. Уже и сам себя нередко Он в третьем называл лице).

Здесь же проявилась и неусыпная забота о собственном имидже.

Именно это обстоятельство, по моему мнению, заставило политбюро ЦК ВКП (б) пойти на то, чтобы ограничиться расстрелом во внесудебном порядке лишь нескольких десятков военных. А основную массу арестованных военнослужащих - сотни и тысячи человек - "пропустить" через суды.

ДОЖИТЬ ДО СУДА...

У выдающегося писателя-фронтовика Василя Быкова есть повесть с названием "Дожить до рассвета". Каждый, кому довелось повоевать "на передовой", знает, как это точно сказано. Миллионы советских людей через

Об этом факте автору рассказал весной 1939 г. в Ленинграде друг Пинхенсона А. Н. Малафеев.

все 1418 военных дней и ночей пронесли заветную мечту "дожить до Победы", а в каждом конкретном случае боевых передряг мечтали "дожить до рассвета", "дотянуть до темноты" и т. п. Тысячи военнослужащих РККА, брошенных в казематы НКВД, всеми фибрами души ощутившие полную свою беспомощность и бессилие перед этой адской машиной, оказавшиеся на краю позорной гибели или, как минимум, перед угрозой зверского искалечения, как о манне небесной, как о высшем счастье человеческом мечтали только лишь о том, чтобы дожить до суда, до советского суда. Уж этот-то суд, полагали они, во всем разберется, установит истину, смоет с них грязную накипь всяческих злобных наветов и инсинуаций, по заслугам накажет наглых мучителей. И ведь все они знали, что с 1 декабря 1934 г. в Советском Союзе был установлен порядок судопроизводства, даже не мыслимый для любого цивилизованного государства, когда судили без защитника, без права осужденного на апелляцию и даже без права подачи просьбы о помиловании... Но ведь все это, считали несчастные жертвы, относится к тем, кого обвиняют в терроризме. Они же, преданные советской власти люди, - ни о каком терроризме не помышлявшие, и советский суд - самый демократичный в мире - выявит истину и, безусловно, их оправдает.

Может быть, наиболее полно и точно изобразил последние упования несчастных узников сам оказавшийся в застенках НКВД бывший военный прокурор Черноморского флота бригвоенюрист П. С. Войтеко. В докладной записке главному военному прокурору РККА Н. С. Розовскому он писал: "Единственная надежда у избиваемых подследственных - дождаться суда и все рассказать, или бежать из-под ареста, явиться в ЦК к тов. Сталину и Ежову и рассказать о всех безобразиях и извращениях, а потом умереть"16. В одном из своих многочисленных писем из тюрьмы в адрес Ворошилова бывший дивизионный комиссар Л. И. Бочаров писал: "Несмотря на... шантаж, угрозу расстрелом и обещания сохранения жизни, если я буду подтверждать их провокационные протоколы допроса, на суде я решил умереть, но сказать правду, что я и сделал, заявив, что все мое дело выбитая липа и фабрикация"17.

До 1935 г. существовал такой порядок, при котором право санкции на арест и на предание суду командира принадлежало командующему войсками военного округа. Приказ наркома № 006 от 3 февраля 1935 г. установил, что санкция на предание командира суду принадлежит только народному комиссару обороны СССР. Эта мера немало способствовала резкому снижению численности осужденных командиров: с 1125 в 1934 г. она снизилась до 695 в 1935 г. и до 373 в 1936 г.18. Для позиции наркома обороны в это время можно считать довольно характерной его резолюцию на одном из доложенных ему предложений о предании ряда командиров суду: "Прежде чем отдавать под суд, нужно на месте округу изучить дело, посмотреть глубже и уж потом решить, что делать с этой публикой. Суд не единственная мера хорошего руководства и воспитания частей и людей. К. Ворошилов. 11.XI.35"19.

Все круто переменилось после 11 июня 1937 г. В этот день во всех центральных газетах была опубликована информация "В прокуратуре СССР", в которой сообщалось, что "сегодня, 11-го июня, в закрытом судебном заседании Специального Судебного присутствия Верховного Суда Союза ССР" будет происходить рассмотрение дела по обвинению арестованных в разное время органами НКВД Маршала Советского Союза М. Н. Тухачевского, командармов 1 ранга И. П. Уборевича и И. Э. Якира, командарма 2 ранга А. И. Корка, комкоров В. М. Примакова, В. К. Путны, Б. М. Фельдмана и Р. П. Эйдемана. Страну уже на протяжении многих лет приучали к громким политическим процессам. Но чтобы такой судебный процесс был организован над широко известными не только в армии, но и в народе видными военными деятелями во главе с общепризнанным полководцем Тухачевским - этого, пожалуй, не ожидал никто. Как современник этих событий, могу засвидетельствовать что лично для меня и для всех, кого я тогда знал в Ленинградском университете, известие об этом было как гром среди ясного неба.

Для того чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в правомочности и авторитетности Специального судебного присутствия, его членами были назначены два Маршала Советского Союза (В. К. Блюхер и С. М. Буденный), два командарма 1 ранга (И. П. Белов и Б. М. Шапошников), три командарма 2 ранга (Я. И. Алкснис, П. Е. Дыбенко и Н. Д. Каширин) и один комдив - Е. И. Горячев. Восьмерых высших командиров РККА должны были судить под председательством армвоенюриста В. В. Ульриха тоже восемь в равных, а то и более высоких военных званиях. На скамье подсудимых сидело шестеро членов Военного совета при наркоме обороны СССР. В качестве их судей было выставлено семеро членов этого совета. Все было сделано для того, чтобы создать впечатление, будто бы худшую, "изменническую" часть высшего военного руководства судят сами же военные. Специально оговаривалось, что дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 г. И уже на второй день вся страна узнала, какой же это порядок. Газеты сообщили, что все восемь обвиняемых признали себя виновными во всех инкриминируемых им преступлениях (измена родине, шпионаж и т. п.), все они лишены военных званий (Тухачевский - звания маршала), все приговорены к высшей мере уголовного наказания - расстрелу. 12 июня 1937 г. этот приговор был приведен в исполнение.

Этот день явился не только днем страшного удара по Красной Армии, но и днем национального позора элиты советской интеллигенции. "Распни его!" - кричали и писали виднейшие ученые, члены президиума Академии наук СССР, включая всемирно известного Н. И. Вавилова и самого ее недавно избранного президента В. Л. Комарова; народные артисты СССР, в том числе и обаятельнейшая, нежно женственная А. К. Тарасова; "инженеры человеческих душ" ( в том числе и считавшиеся записными гуманистами Леонид Леонов, Антон Макаренко, Алексей Толстой, Александр Фадеев, Константин Федин, Михаил Шолохов...). А некоторые прямо-таки изощрялись, чтобы этакое придумать, как бы похлеще заклеймить. Старался Демьян Бедный:

Шпионы преданы суду!

Все эти Фельдманы, Якиры, Примаковы,

Все Тухачевские и Путны - подлый сброд!

Здесь же подвизался тогда еще сравнительно молодой, но уже весьма шустрый Александр Безыменский:

Беспутных Пути фашистская орда, Гнусь Тухачевских, Корков и Якиров В огромный зал Советского суда Приведена без масок и мундиров.

По поводу "дела" Тухачевского и его "подельников" к настоящему времени накопилась обильная литература, как отечественная, так и зарубежная. Поэтому я позволю себе подготовку и ход этого процесса специально не рассматривать. Скажу только, что главная слабость всех этих публикаций состоит в отсутствии (как правило) первичных источников, до сих пор хранящихся в ведомственных архивах правоохранительных органов.

Необходимо определиться и в вопросе о том, а был ли вообще этот процесс? Уже неоднократно упоминавшийся перебежчик майор госбезопасности из НКВД Л. Л. Никольский (Орлов), ссылаясь на свидетельство ответственного функционера НКВД майора госбезопасности С. М. Шпи-гелгласа, утверждал, что вообще "не было никакого трибунала, судившего Тухачевского и его семерых соратников, они просто были тайно расстреляны по приказу, исходившему от Сталина... Как утверждал Шпигельглас, сразу же после казни Тухачевского и его соратников, Ежов вызвал к себе на заседание маршала Буденного, маршала Блюхера и нескольких других высших военных, сообщил им о заговоре Тухачевского и дал подписать заранее подготовленный приговор трибунала"20. Такую же точку зрения высказывал и другой перебежчик (из РККА) - Бармин.

Пожалуй, самый значительный на сегодня из зарубежных исследователей истории большого террора в СССР Роберт Конквест подтверждает, что в целом с мнением Орлова и Бармина "согласились лучшие западные специалисты"21. Правда, сам он занимает более осторожную позицию. Он пишет: "вполне возможно", что Тухачевский, Уборевич, Якир и др. "предстали перед одним Ульрихом", "заслуживает доверия версия, что их (членов Специального судебного присутствия. - О. С.) подписи появились под приговором уже после казней, во время их встречи с Ежовым"22.

Конечно, пока историки не имеют возможности ознакомиться с протоколом судебного заседания по делу Тухачевского и других от 11 июня 1937 г., могут высказываться самые различные мнения по вопросу о том "был ли мальчик?". Со своей стороны полагаю, что к настоящему времени удалось выявить немало разного рода свидетельств, что такой процесс все-таки был, а свидетельство Шпигельгласа недостаточно достоверно. Кстати, его заявление о том, что Блюхер, Буденный и другие члены Специального судебного присутствия о заговоре Тухачевского узнали только 11 или 12 июня от Ежова, явно ошибочное - все они услышали об этом уже 1 июня 1937 г. из уст "любимого" наркома Ворошилова на заседании Военного совета при НКО СССР.

На какие же документы и свидетельства может опереться современный историк в решении анализируемой проблемы? Начну с того, что сравнительно недавно опубликована секретная шифровка в адрес центральных комитетов нацкомпартий, крайкомов и обкомов ВКП (б): "В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими, ЦК предлагает Вам организовать митинги рабочих, а где возможно и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры наказания. Суд должна быть будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня. № 4/с № 758/щ.

Секретарь ЦК Сталин. 11/VI-1937 г. 16 ч. 50 м."23. Эта шифровка еще раз подтверждает, что Сталин был не только выдающийся лицедей, но и великий постановщик и режиссер общечеловеческих трагедий. И раз какое-то действо намечено режиссером, оно, как правило, непременно состоится. Иначе - конфуз, чего никто, Сталин в особенности, страшно не любил.

В противоположность утверждению Шпигельгласа, все другие ответственные функционеры НКВД, находившиеся тогда в Москве, не подвергали ни малейшему сомнению реальность судебного процесса над Тухачевским и другими. Например, бывший начальник отделения Особого отдела ГУГБ НКВД СССР А. А. Авссевич на допросе 5 июля 1956 г. (Авсеевич к этому времени выбился в генерал-лейтенанты авиации) показал о некоторых деталях подготовки этого процесса и его проведения24.

Известен неоднократно цитируемый рассказ И. Г. Эренбурга о том, как в самом начале 1938 г. он с женой был у В. Э. Мейерхольда: "Мы сидели и мирно разглядывали монографии Ренуара". Вдруг пришел один из друзей Мейерхольда командарм 1 ранга (у Эренбурга ошибочно: комкор) И. П. Белов и в возбуждении стал рассказывать, как судили Тухачевского и его товарищей: "Они вот так сидели - напротив нас, Уборевич смотрел мне в глаза". Помню еще фразу Белова, свидетельствует Эренбург, "А завтра меня посадят на их место". Позднее писатель Юлиан Семенов опубликовал свою беседу с вдовой того же И. П. Белова. Она вспоминает, как ее муж возвратился с процесса, выпил бутылку коньяка не закусывая и прошептал ей: "Такого ужаса в истории цивилизации не было. Они все сидели, как мертвые... В крахмальных рубашках и галстуках, тщательно выбритые, но совершенно нежизненные, понимаешь? Я даже усомнился - они ли это? А Ежов бегал за кулисами, все время подгонял: "Все и так ясно, скорее кончайте, чего тянете..."25. Такие детали, как говорят, нарочно не придумаешь.

Имеется сообщение (в 1962 г.) секретаря этого Специального судебного присутствия члена военной коллегии Верховного суда СССР диввоенгориста

И. М. Зарянова: "О ходе судебного процесса Ульрих информировал И. В. Сталина. Об этом мне говорил Ульрих"26. Факт встречи Сталина с Ульрихом подтверждается регистрацией приема Сталиным Ульриха 11 июня 1937 г. Из этой же записи видно, что прием происходил в присутствии Молотова, Кагановича и Ежова. Так что заявление Зарянова о факте наличия судебного заседания представляется вполне достоверным.

Наконец, само определение военной коллегии Верховного суда СССР от 30 января 1957 г., отменившее приговор Специального судебного присутствия от 11 июня 1937 г., исходит из факта состоявшегося в этот день судебного заседания. Конечно, когда речь идет о тайнах преступлений политбюро ЦК ВКП (б), поручиться на 100% ни за что нельзя. Кто бы мог подумать, слушая "честные" отрицания М. С. Горбачева, что в действительности имелось письменное решение политбюро о бессудном расстреле многих тысяч военнопленных польских офицеров? Даже получив в свое распоряжение все сохранившиеся документы эпохи тоталитаризма, историк не может безоглядно поручиться, что это было именно так, а не этак. Ибо факт, что многие важные документы ЦК ВКП (б)-КПСС специально уничтожались. Так что категорически исключить факт бессудного расстрела Тухачевского, Якира и других я бы не решился. Но очень многое говорит о том, что гнусная комедия суда все же состоялась.

Июньский процесс 1937 года над группой "военных заговорщиков" потряс Рабоче-крестьянскую Красную Армию от ее "верхов" и до самого основания. Полная неожиданность ареста и привлечения к суду вчера еще всячески восхваляемых знаменитых героев гражданской войны и перво-строителей Красной Армии, скоропостижность судебного заседания, абсолютная беспощадность приговора (всех восьмерых подсудимых - к высшей мере), немедленное приведение расстрельного приговора в исполнение, самая настоящая пандемия всеобщего "всенародного" по-своему торжествующего проклятия "подлым изменникам и шпионам" - все это не могло не ошеломить, не сказаться самым губительным образом на сознании и даже подсознании и без того вечно остерегавшихся десятков тысяч командиров и политработников, сотен тысяч младшего начсостава, миллионов красноармейцев и краснофлотцев. Наверное, каждый из них вздрогнул, а многие и "примерили ситуацию на себя", подобно А. С. Пушкину, рука которого в свое время невольно вывела: "И я бы мог...".

А ситуация сложилась такая, что "за связь с заговорщиками" теперь можно было снимать с должности и арестовывать чуть ли не любого военного из высшего, да и старшего комначполитсостава. Судите, читатель сами. Расстреляли как "врагов народа" первого заместителя наркома обороны СССР маршала Тухачевского и начальника Управления по комнач-составу РККА комкора Фельдмана. Значит, всех, кто был "связан" с ними (а кто же не связан с Управлением по кадрам) - забирай. Расстреляны вчера еще командовавшие войсками военных округов: Белорусского (командарм 1 ранга Уборевич), Киевского (командарм 1 ранга Якир), Московского (командарм 2 ранга Корк), заместитель комвойск Ленинградского военного округа (комкор Примаков) - значит, можно хватать всех командиров корпусов, дивизий, да и полков этих военных округов (что, кстати, и было проделано). На этом процессе было заявлено, что покончивший 31 мая 1937 г. жизнь самоубийством армейский комиссар 1 ранга Я. Б. Гамарник тоже "изменник и шпион". А он около восьми лет проработал начальником Политуправления РККА, считался "совестью партии" и через его руки прошли все политработники высшего звена, да большинство и старшего. Следовательно, можно спокойно и уверенно "забирать" всех руководящих политработников. Так что после этого процесса вся РККА, особенно ее старший и высший комначполитсостав оказались совершенно неприкрытыми, незащищенными перед органами НКВД - приходите и забирайте нас!

А о тех, кто уже находился за железными запорами специзоляторов и тюрем НКВД и говорить нечего. Любой из них не мог не подумать: если уж таких, как Тухачевский, Уборевич, Якир не пожалели, не пощадили, бестрепетно пустили в распыл, то мне-то, как говорится, сам Бог велел ни на что не надеяться, смириться, покорно готовиться к неизбежной позорной смерти...

Этот процесс важен также и в том отношении, что он показал убедительный и в определенном смысле безусловный пример всем другим военным судам: вот как быстро и беспощадно надо расправляться со всеми до единого "военными заговорщиками". А ведь именно этим судам предстояло пропустить через свои жернова многие тысячи военнослужащих РККА. Устрашающий пример июньского процесса 1937 г. оказал тем большее воздействие, что он пал на хорошо подготовленную почву. Уже задолго до этого, по существу чуть ли не с начала гражданской войны, открыто проводилась линия на классовый суд, когда главным для суда становится не то, "за что" судят, а "кого" судят. Первый председатель Революционного военного трибунала РСФСР партиец с 1900 года К. X. Данишевский заявил тогда: "Военные трибуналы не руководствуются и не должны руководствоваться никакими юридическими нормами. Это карающие органы, созданные в процессе напряженной революционной борьбы, которые постановляют свои приговоры, руководствуясь принципом политической целесообразности и правосознанием коммунистов"27. При таком подходе (а он непременно соблюдался и в дальнейшем) вполне правомерно говорить не о суде, а о судилище.

Для моих сверстников - ровесников Октября - понятие "военная коллегия Верховного суда Союза ССР" вошло в сознание, как символ орлиной зоркости и абсолютной беспощадности советского пролетарского суда, незыблемо стоящего на страже "революционной законности". Именно эта коллегия творила страшный суд и кровавую расправу на печально знаменитых политических процессах второй половины 30-х годов. Угодливая пресса с превеликим усердием курила фимиам "честности" и "неподкупности", "профессиональному мастерству" и "классовой непримиримости" социалистической Фемиды.

Но гораздо большая часть деятельности военной коллегии проходила тайно от советского общества, когда она проводила закрытые судебные заседания. Никаких сообщений об этих процессах в центральную печать не попадало. Да и от широкой армейской общественности все это было спрятано за семью замками. Максимум информации состоял в том, что сообщали: "такой-то осужден военной коллегией". И все! Любые разговоры, а тем более рассуждения и обсуждения немедленно пресекались.

Зловещая роль военной коллегии Верховного суда СССР в определенной легитимизации царившего в Советском Союзе во второй половине 30-х гг. беззакония в той или иной степени нашла отражение в некоторых публикациях последних лет28. Но в них основное внимание уделяется доказательству невиновности осужденных лиц, необходимости и истории их реабилитации, причем особенно подробно говорится о политических процессах 30-х годов. В данной же книге мне хотелось бы на основе привлечения не публиковавшихся ранее документальных материалов показать палаческую, по существу, роль военной коллегии Верховного суда СССР в уничтожении золотого фонда РККА - многих тысяч выдающихся представителей ее начсостава.

Созданная в 1924 г. военная коллегия Верховного суда СССР длительное время непосредственно руководила военными трибуналами на местах, выступала и в роли кассационной инстанции. Особое значение она имела в качестве суда первой инстанции. С первых дней своего существования именно ее суду подлежали все обвиняемые в тех или иных преступлениях лица высшего комначполитсостава РККА и РККФ. Объем ее полномочий резко возрос с лета 1934 г., когда ей и руководимым ею военным трибуналам было поручено судебное рассмотрение расследуемых аппаратом особых отделов и других органов НКВД дел и всех гражданских лиц по обвинению в особо опасных преступлениях (измена Родине, террор, шпионаж, диверсии).

Особенно мрачную популярность в те годы приобрел ее бессменный (с 1926 г.) председатель Василий Васильевич Ульрих. Именно он выступал в роли председательствующего судебного заседания на фальсифицированных, как теперь выяснилось, судебных процессах 1930-1931 гг., а затем на "открытых" политических процессах о так называемых "антисоветском объединенном троцкистско-зиновьевском центре" (19-24 августа 1936 г.), "параллельном антисоветском центре" (23-30 января 1937 г.) и "антисоветском право-троцкистском блоке" (2-13 марта 1938 г.). Он же был председательствующим и Специального судебного присутствия Верховного суда СССР, осудившего в июне 1937 г. в закрытом порядке восемь "военных заговорщиков" во главе с Маршалом Советского Союза М. Н. Тухачевским.

В одной из недавних публикаций приведены такие его биографические данные: "...выходец из обеспеченной семьи, принадлежавшей к социальному слою, именовавшемуся в дореволюционной России почетными гражданами. Родился в 1889 году в городе Риге. В 1909 году окончил реальное училище, а затем, в 1914 году, Рижский политехнический институт. Работал конторщиком. С 1915 году на военной службе в качестве рядового саперного батальона. Затем был направлен в школу прапорщиков, имел чин подпоручика. К революционному движению примкнул в 1908 году. Член РСДРП с 1910 года. После установления советской власти стал работать в НКВД и ВЧК заведующим финансовым отделом, а с 1919 года - комиссаром штаба войск внутренней охраны. В системе военных трибуналов - с начала 20-х годов"29. Однако в одном из подготовленных в 1938 г. к представлению в НКВД списков содержатся некоторые весьма существенные разночтения: "...из семьи профессиональных революционеров... образование - высшее юридическое... Домашний адрес - гостиница "Метрополь", комн. 205, тел. К-0-59-29"30. Он, оказывается, настолько был увлечен работой, что никогда не имел собственной квартиры, а до конца жизни (умер в 1951 г.) "скромно" занимал номер в "Метрополе".

Как бы то ни было, Ульрих имел огромный опыт работы в карательных и судебных органах. При этом, как недавно выяснилось, уже с 1919 г. вместе с будущим начальником Главного управления госбезопасности НКВД СССР Я. С. Аграновым участвовал в разработке одной из провокационных акций ВЧК31. Будучи затем начальником особого отдела Морских сил Черного и Азовского морей, он в феврале 1922 г. руководил массовым "изъятием" бывших морских офицеров в Крыму32. Единственному из всех военно-юридических работников - В. В. Улъриху было присвоено в ноябре 1935 г. персональное военное звание "армвоенюрист".

Но Ульрих работал в военной коллегии не один. Специальным приказом НКО по личному составу № 0586 от 27 января 1936 г. "О присвоении военных званий членам военной коллегии Верховного суда СССР" эти звания были присвоены и всем остальным. Один из заместителей председателя коллегии И. О. Матулевич получил звание "корвоенюрист", другой заместитель - И. Т. Никитченко "диввоенюрист". Это же высокое звание получили и семь членов военной коллегии: И. Т. Голяков, А. Д. Горячев, Я. П. Дмитриев, И. М. Зарянов, П. А. Камерон, А. М. Орлов, Н. М. Рычков. Члену коллегии Я. Я. Рутману было присвоено звание бригвоен-юриста33. К концу 1938 г. этот состав существенно изменился, но в кровавые 1937-1938 годы прежде всего - именно эти 11 высокопоставленных военных юристов творили суд и чинили расправу над многими сотнями лиц высшего комначлолитсостава РККА. Именно они ставили последнюю точку на крестном пути многочисленных безвинных жертв. Далее следовало лишь приведение в исполнение их приговора - пуля "исполнителя" НКВД в затылок.

На местах "социалистическое правосудие" осуществляла широкая сеть военных трибуналов. Председателями ВТ военных округов и флотов в 1937 г. служили: корвоенюрист Л. Я. Плавнек (МВО); диввоенюристы Б. П. Антонов (ОКДВА), Б. И. Иевлев (ПриВО), Г. Г. Кушнирюк (КВО), А. И. Мазюк (ЛВО), Б. В. Миляновский (БВО); бригвоенюристы С В. Преображенцев (СибВО), Я. К. Жигур (СКВО), А. Ф. Козловский (ХВО), Г. А. Алексеев (УрВО), А. П. Певцов (ЗакВО), В. Д. Севастьянов (САВО), А. Г. Сенкевич (ЗабВО), К. Л. Стасюлис (ТОФ), В. А. Колпаков

У

<ЧФ), Т. П. Сытов (КБФ). Всего к началу войны в стране функционировало 298 военных трибуналов, а число судей в них равнялось 76634.

Все кандидатуры на должности председателей окружных военных трибуналов, членов военной коллегии Верховного суда СССР утверждались политбюро ЦК ВКП (б). Причем члены политбюро настолько привыкли к своей абсолютной, никем не контролируемой власти, что иногда грубо попирали ими же одобренную Конституцию. 28 марта 1938 г. политбюро ЦК ВКП (б) принимает постановление освободить А. Н. Винокурова от работы председателя Верховного суда СССР и "2. Утвердить председателем Верховного суда СССР т. ГОЛЯКОВА И. Т., освободив от работы прокурора РСФСР"35. Однако через несколько дней кто-то спохватился: ведь по действующей Конституции председатель Верховного суда страны должен избираться на сессии Верховного совета СССР. Прошло две недели и политбюро вынуждено было 13 апреля 1938 г. принять такое своеобразное постановление: "Во изменение постановления ЦК ВКП (б) от 28 марта:

1. Т. Винокурову с 15 апреля предоставить 2-х месячный отпуск.

...3. Предложить т. Голякову немедленно приступить к ознакомлению с делами и работой Верхсуда СССР.

4. Утвердить кандидатуру т. Голякова И. Т. для избрания председателем Верховного Суда СССР на ближайшей сессии Верховного совета СССР"36.

Таким образом, все "уважение" политбюро к Конституции, к законам состояло в лучшем случае лишь в том, что то или иное назначение "оформлялось" так, как написано в законе. Но оформлялось то, что продиктовано в постановлении политбюро. Именно такой характер взаимоотношений закона и политбюро прямым текстом выражен и в одном из его постановлений (от 20 сентября 1938 г.). Наметив определенные кандидатуры, политбюро ЦК ВКП (б) постановило: "...7. Назначение заместителей председателя Верховного Суда, а также председателей и членов коллегий оформить в порядке приказа председателя Верховного Суда СССР"37.

В своем стремлении подчинить себе и непосредственно контролировать все и вся политбюро ЦК ВКП (б) доходило до того, что чуть ли не присваивало себе функции суда первой инстанции. Сравнительно недавно А. Борщаговский опубликовал исключительной важности документ по этому вопросу. Речь идет о письменном докладе в августе 1957 г. тогдашнего председателя военной коллегии Верховного суда СССР генерал-лейтенанта юстиции А. А. Чепцова члену президиума ЦК КПСС, министру обороны СССР Маршалу Советского Союза Г. К. Жукову. В этом официальном докладе генерала, занимавшего один из высших постов в советской военно-судебной иерархии, говорилось: "...Как теперь известно, начиная с 1935 года был установлен такой порядок, когда уголовные дела по наиболее важным политическим преступлениям руководители НКВД, а затем МГБ докладывали т. Сталину или на Политбюро ЦК, где решались вопросы вины и наказания арестованных. При этом судебных работников, которым предстояло такие дела рассматривать, предварительно, до решения директивных органов, с материалами дел не знакомили и на обсуждение этих вопросов в ЦК не вызывали....При таком порядке военная коллегия приговоры часто выносила не в соответствии с материалами, добытыми в суде. Свои сомнения по делам судьи в ЦК не докладывали либо из боязни, либо исходя из доверия к непогрешимости решений т. Сталина, хотя по ряду дел судьи могли видеть, что дела в директивных органах докладываются необъективно"38.

В 1962 г. бывший секретарь Специального судебного присутствия Верховного суда СССР диввоенюрист И. М. Зарянов сообщил о своем разговоре с председателем этого присутствия армвоенюристом В. В. Ульрихом, лично докладывавшим 11 июня 1937 г. И. В. Сталину о ходе судебного процесса над маршалом М. Н. Тухачевским и его сотоварищами: "Он (Ульрих.. - О. С.) говорил, что имеется указание Сталина о применении ко всем подсудимым высшей меры наказания - расстрела"39.

Но в связи с началом большого террора, повальными расстрелами десятков и сотен тысяч людей, Сталин, очевидно, решил просто хлопотным и нерациональным делом принимать председателя военной коллегии Верховного суда СССР всякий раз, когда ему "потребуется" того или иного человека расстрелять. И вот в это время в высшем эшелоне руководства страной сложилась и, по крайней мере, до конца 1938 г. безостановочно и безотказно действовала немыслимая для элементарно цивилизованного государства беспрецедентно преступная практика, когда, по свидетельству Н. С. Хрущева, "в НКВД составлялись списки лиц, дела которых подлежали рассмотрению на Военной коллегии, и им заранее определялась мера наказания. Эти списки направлялись Ежовым лично Сталину для санкционирования предлагаемых мер наказания. В 1937-1938 годах Сталину было направлено 383 таких списка на многие тысячи партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников и была получена его санкция"40.

Так, в ноябре 1937 г. нарком внутренних дел СССР обращается с ходатайством к секретарю ЦК ВКП (б): "Тов. Сталину. Посылаю на утверждение четыре списка лиц, подлежащих Суду Военной коллегии:

1. Список № 1 (общий).

2. Список № 2 (быв. военные работники).

3. Список № 3 (быв. работники НКВД).

4. Список № 4 (жены врагов народа).

Прошу санкции осудить всех по первой категории*.

Ежов"41.

Делегатам XXII съезда КПСС было официально доложено, что списки эти были рассмотрены Сталиным и Молотовым, и на каждом из них имеется резолюция: "За. И. Сталин.

В. Молотов"42.

Имевший возможность ознакомиться с этими страшными списками Д. А. Волкогонов опубликовал еще несколько поразительных примеров. Вот один документ (к сожалению, без даты).

"Товарищу Сталину.

Посылаю списки арестованных, подлежащих суду военной коллегии по первой категории. Ежов".

Резолюция "вождей" гласит: "За расстрел всех 138 человек.

И. Ст., В. Молотов".

А вот другой, еще более разительный документ: "Товарищу Сталину.

Посылаю на утверждение 4 списка лиц, подлежащих суду, на 313, на 208, на 15 жен врагов народа, на военных работников - 200 человек. Прошу санкции осудить всех к расстрелу. 20.VIII.38 г. Ежов". Резолюция опять однозначная, означающая неизбежную смерть для сотен безвинных людей: "За. 20.VIII. И. Ст., В. Молотов". Кровь стынет в жилах, когда читаешь у Волкогонова о том, что за один день 12 декабря 1938 г. Сталин и Молотов дали санкцию на осуждение к расстрелу 3167 человек43.

К сожалению, полностью эти списки до сих пор не вовлечены в научный оборот и не изучены должным образом. Я пытался получить их в Центральном архиве ФСБ РФ, но мне было заявлено, что там их нет. И пока невозможно сказать, сколько обреченных военных было в этих списках. Опубликованное утверждение Г. А. Куманева: "По архивным сведениям только с 27 февраля 1937 года по 12 ноября 1938 года НКВД получил от Сталина, Молотова и Кагановича санкции на расстрел 38 679 военнослужащих"44, на мой взгляд, не выдерживает научной критики. Во-первых, автор призывает верить ему на слово, поскольку не указывает источник приводимых им "архивных сведений". Во-вторых, "вожди" партии давали санкцию не НКВД, а по просьбе НКВД для военной коллегии Верховного суда СССР. И санкция эта давалась не на расстрел, а на осуждение к расстрелу (или тюремному заключению). В-третьих, по авторитетному свидетельству Н. С. Хрущева, в этих списках фигурировали не только военнослужащие, но и партийные, советские, хозяйственные кадры. И, наконец, специальное исследование работы военной коллегии в 1937-1938 гг. не

?

подтверждает, а, точнее говоря, опровергает это утверждение Г. А. Кума-нева, явно и значительно завышающее количество военнослужащих, попавших в эти зловещие проскрипционные списки.

Историкам до сих пор не известно, чтобы в XIX-XX веках хоть один державный властелин, будь то император, король или какой-либо диктатор, так цинично и нагло диктовал свою волю высшим судебным органам. Сразу же возникает вопрос: как практически реализовалась воля "вождя"? В некоторых кругах юристов высказывается мнение, что по получении утвержденных Сталиным списков, обреченные немедленно отправлялись из застенков НКВД на расстрел. Так, например, со ссылкой на свой разговор с генерал-лейтенантом юстиции В. В. Борисоглебским, заявлял в личной беседе с автором бывпгий помощник председателя Верховного суда СССР И. Д. Мелихов45. Однако и сам характер ходатайств Ежова, и изученные мною документы не дают возможности подтвердить эту версию. Ведь Ежов не просит разрешения "расстрелять" намеченные им жертвы, а просит "санкции осудить всех по первой категории". И документы свидетельствуют, что включенные в эти списки военные работники были затем "пропущены" через военную коллегию.

И опять вопрос: как эта воля "вождя" доводилась до членов военной коллегии Верховного суда СССР? Ведь при повсеместных фарисейских разглагольствованиях о "революционной законности" даже Ежову не так-то просто было вызвать судей и сказать: осудите всех к ВМН, вот резолюция Сталина. Можно только предполагать, что эта резолюция как-то сообщалась председателю военной коллегии.

Наиболее убедительную, на мой взгляд, версию высказал недавно в личной беседе проработавший в послевоенные годы в аппарате военной коллегии 45 лет военный юрист М. С. Сиротинский. О том, как это делалось в 1937-1938 гг., ему доверительно в первые послевоенные годы рассказывал адъютант всемогущего Ульриха капитан юстиции Я. П. Сердюк. Оказывается, все просто, как мычание. На обложке (или на первой странице?) обвинительного заключения, направляемого проводившими предварительное следствие сотрудниками НКВД на судебное следствие военной коллегии Верховного суда СССР, ставилась скромная и совсем ничего не значащая для непосвященных цифрочка "1" или "2"46. У меня пока нет достаточных данных, чтобы определенно сказать, кто именно обладал прерогативой ставить эту цифру: сам Ежов или кто-то из его заместителей, а может, и следователь. Но это и не так важно. Очевидно, что эта цифра появлялась лишь после получения санкции "вождя" и его присных. Единица означала неизбежную смерть заклейменного подсудимого, двойка - 10 лет лишения свободы (а с сентября 1937 г. - до 25 лет).

Таким образом, при том объеме власти, которую уже в то время сумели захватить Сталин и НКВД, военной коллегии Верховного суда СССР отводилась незавидная роль квазиюридического оформления "высшей воли", подаваемой под соусом "генеральной линии партии". Но рептильная пресса неустанно шумела о приговорах, выносимых именно военной коллегией, как якобы адекватно выражавших волю всего советского народа.

Для того чтобы наиболее рельефно представить себе ту обстановку, в которой проходило судопроизводство в военных трибуналах и в военной коллегии Верховного суда СССР, необходимо сказать и о прямых попытках следователей НКВД воздействовать на поведение подсудимых на суде. Самая главная их забота состояла в том, чтобы любыми путями заставить подсудимых подтвердить на суде те "признательные" показания, которые следователям удалось вырвать у них в ходе предварительного следствия.

Как установлено дополнительной проверкой, перед началом судебного процесса по делу Тухачевского и других все обвиняемые вызывались к следователям, которые знакомили их с показаниями на предварительном следствии и требовали, чтобы арестованные на суде подтвердили свои прежние показания. Подсудимые находились под неусыпным контролем следователей и в ходе самого судебного процесса. Вот что, например, показал бывший начальник отделения Особого отдела ГУГБ НКВД СССР А. А. Ав-сеевич на допросе 5 июля 1956 г.: "После того как следствие было окончено, было созвано оперативное совещание, это было за сутки-двое перед процессом, на котором начальник отдела ЛЕПЛЕВСКИЙ дал указание всем лицам, принимавшим участие в следствии, еще раз побеседовать с подсудимыми и убедить их, чтобы они в суде подтвердили показания, данные на следствии. Накануне суда я беседовал с ПРИМАКОВЫМ, он обещал подтвердить в суде свои показания. С другими подследственными беседовали другие работники отдела. Кроме того, было дано указание сопровождать своих подследственных в суд, быть с ними вместе в комнате ожидания. В день суда я находился с ПРИМАКОВЫМ, согласно указаний руководства отдела. Перед началом судебного заседания все следователи были, и как только привезли арестованных, я, как и другие работники, пошел в комнату, где был ПРИМАКОВ. Все арестованные находились в отдельных комнатах и с каждым находился следователь. Среди других я помню были УШАКОВ и ЭСТРИН.... Перед самым судебным заседанием, по указанию ЛЕПЛЕВСКОГО, я знакомил ПРИМАКОВА с копиями его же показаний"47.

В уголовном деле бывшего начальника политуправления ОКДВА и члена Военного совета при НКО СССР бригадного комиссара запаса В. X. Таирова сохранилось его заявление от 9 сентября 1937 г., адресованное наркому внутренних дел СССР: "Прощайте - перед смертью совесть моя чиста, как перед Вами, партией, так и страной. Погибаю из-за ложных наговоров... Это заявление я делаю только Вам, так как следователям я от своих показаний больше отказываться не смогу и не буду - больше того, если будет суд, то и на суде также буду придерживаться своих прежних показаний"48. Сломленный следователями Таиров так и поступил; приговорен к расстрелу, посмертно реабилитирован.

При внимательном объективном анализе "признательных" показаний в судебном заседании убеждаешься, что каждый такой случай был подлинной трагедией в жизни несчастной жертвы. По свидетельству сокамерников бывшего начальника штаба авиационной армии комбрига Н. Г. Андрианова, следователь НКВД Юхимович заявил комбригу о том, что "его преступление очень тяжелое, и суд, по-видимому, приговорит его к расстрелу, однако в случае признания своей вины на суде, ему может быть сохранена жизнь. АНДРИАНОВ при этом сильно плакал и не знал, как ему вести себя на суде: или признавать себя виновным, или рассказать всю правду, т. е. рассказать как от него были получены вымышленные показания..."49. В конце концов страх перед следователем, а может быть, и вера в его обманные обещания ("утопающий за соломинку хватается") оказались сильнее, комбриг Андрианов оговорил себя, на суде "признался" в том, что он участник военно-фашистского заговора, проводил вредительскую работу в авиационной армии, создавал тяжелые бытовые условия в бригадах и т. п., и 25 августа 1938 г. приговорен военной коллегией к ВМН и расстрелян. Следователь Юхимович, очевидно, был доволен "успешными" результатами своей работы по истреблению очередного "врага народа". А через 18 лет приговор этот был отменен, комбриг посмертно реабилитирован, дело производством прекращено "за отсутствием состава преступления", но ведь с того света его не вернешь.

О методах работы в НКВД БССР рассказал осужденный бывший его сотрудник Быховский: "В наркомате была такая система, что перед тем, как дела обвиняемых рассматривались Военной Коллегией, мы вызывали их в кабинет, обвиняемых держали по два дня, создавали им хорошие условия, покупали продукты, папиросы и обрабатывали их, создавая среди них хорошее настроение, чтобы они на суде Военной Коллегии не отказались от своих показаний"50.

Из показаний осужденных бывших сотрудников особого отдела СибВО также видно, что ими перед судебным заседанием вызывались обвиняемые и подвергались соответствующей обработке, направленной к тому, чтобы они в суде подтверждали свои признательные показания, данные ими на предварительном следствии и признавали себя виновными51.

Так что уже изначально надежды подследственных "военных заговорщиков" на справедливость и честность советского военного суда были довольно эфемерны. Увы! Почти всегда, а в 1937-1938 гг. в особенности, военная коллегия Верховного суда СССР и военные трибуналы различного уровня судили в основном не по реальным обстоятельствам дела, а по приказу и заказу свыше. Давили на военные суды и особые отделы НКВД, шкурно заинтересованные в судебном оформлении затеянных и состряпанных ими обвинительных заключений.

СУД ИДЕТ! (Как судили военных в 1937-1938 гг.)

Прежде всего, их судили тайно, в так называемых закрытых судебных заседаниях. Единственная информация о начавшемся истреблении военных кадров, опубликованная в открытой печати, это - сообщение о процессе и расстреле "восьмерки" во главе с маршалом Тухачевским. По указанию и под руководством ЦК ВКП (б) в стране была организована и вовсю бушевала "волна народного гнева" против армейских и флотских "изменников и заговорщиков". Военная, да и гражданская печать еще долго продолжала изощряться в различного рода проклятиях по их адресу. Но ни о каких новых сообщениях о судебных процессах над военнослужащими РККА ни в печати, ни по радио больше не раздавалось ни звука.

А меж тем военная коллегия Верховного суда СССР не дремала. Как удалось выявить, она начала судебные процессы над "контрреволюционерами-военными" еще в октябре 1936 г. Одним из первых объектов была избрана Военно-политическая академия им. Н. Г. Толмачева, располагавшаяся тогда в Ленинграде. 1 июня 1936 г. органы НКВД арестовывают начальника кафедры философии Г. С. Тымянского, а на следующий день "забирают" Л. Г. Райского, бывшего преподавателя академии, а к этому времени ставшего профессором Средне-Азиатского госуниверситета в Ташкенте. 4 июня арестовывают в Иркутской области заведующего районо (и ранее работавшего профессором всеобщей истории ВПАТ1) И. С. Фенделя. 9 июля к арестованным добавляют двух кадровых политработников - батальонных комиссаров (преподаватель истории А. А. Клинов и инструктор партработы политотдела ВПАТ А. П. Яценко).

На предварительном следствии все они признали себя "виновными" и уже 11 октября 1936 г. предстали перед судом военной коллегии Верховного суда СССР. В протоколе судебного заседания по их делу записано, что "все пять подсудимых полностью признали себя виновными..."52. А по приговору суда они были признаны виновными в том, что "ФЕНДЕЛЬ летом 1934 года, по заданию одного из руководителей контрреволюционной троц-кистско-зиновьевской организации в Ленинграде - ЗАЙДЕЛЯ, на основе директивы "Объединенного центра" той же организации образовал террористическую группу для подготовки и совершения убийства тов. С. М. КИРОВА. В эту группу ФЕНДЕЛЕМ были вовлечены РАЙСКИЙ, ЯЦЕНКО, ТЫМЯНСКИИ и КЛИНОВ, которые выразили согласие быть исполнителями террористического акта над т. С. М. КИРОВЫМ"53. При такой фор- • муле обвинения все пятеро были приговорены к расстрелу. В заключении ГВП против их фамилии (кроме Райского) есть помета "исп(олнен)"54. Приговор этот отменен 11 мая 1957 г. к дело прекращено "за отсутствием состава преступления"55.

В сентябре 1936 г. был арестован начальник кафедры истории военного искусства ВПАТ бригадный комиссар К. И. Бочаров, а 27 октября того же года начальник кафедры всеобщей истории бригадный комиссар М. С. Годес и старший руководитель кафедры ленинизма бригадный комиссар Л. О. Леонидов. Предварительное следствие длилось недолго. Уже 19 декабря 1936 г. они предстали перед судебным заседанием военной коллегии Верховного суда СССР (председательствующий - В. В. Ульрих, члены: Н. М. Рычков и Я. П. Дмитриев). Приговором этих трех высокопоставленных военных юристов Бочаров, Годес и Леонидов были признаны виновными в том, что будучи участниками троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации (до версии "военно-фашистского заговора в РККА" тогда еще не додумались), входили в состав террористической группы, возглавлявшейся

Фенделем, участвовали на сборищах этой группы, где обсуждались планы подготовки терактов против руководителей партии и Советского правительства. Все обвинение основывалось на неизвестно как полученных личных признаниях обвиняемых и на показаниях ряда лиц, арестованных по других делам. Никаких объективных доказательств не было. Однако все три бригадных комиссара были приговорены к ВМН и в тот же день расстреляны.

Дополнительная проверка, проведенная в 1956 г., доказала, что следствие и суд в отношении Бочарова, Годеса и Леонидова проводились с грубым нарушением закона. Им было предъявлено обвинение по статьям 58-10 и 58-11 УК РСФСР, по статье же 58-8 УК РСФСР (террор) - по которой они были осуждены, им обвинение не предъявлялось. С материалами дела в порядке требования ст. 206 УПК РСФСР их не знакомили. Все судебное следствие свелось лишь к ответу на вопрос: признают ли подсудимые себя виновными. Безвинно осужденные реабилитированы посмертно 24 марта 1956 г.56.

В своем заседании 28 декабря 1936 г. военная коллегия Верховного суда СССР (председательствующий И. О. Матулевич, члены А. М. Орлов и Я. П. Дмитриев) признала шесть преподавателей виновными в том, что они являлись участниками контрреволюционной троцкистско-зиновьевской организации, якобы существовавшей в Военно-политической и Военно-медицинской академиях (полковой комиссар А. В. Смирнов, батальонные комиссары В. И. Груздев, К. Т. Климчук и Б. П. Либерман и др.). Все они были осуждены вышеупомянутыми "судьями" к 10 годам тюремного заключения с поражением в политических правах сроком на 5 лет. В ходе дополнительной проверки в 1956 г. Главная военная прокуратура установила, что все это "дело" было "органами расследования сфальсифицировано"57. Жаль, конечно, что в заключении ГВП не отмечена роль членов военной коллегии Верховного суда СССР, которые уже в 1936 г. выступали в постыдной и жалкой, и страшной роли штамповщиков гнусных фальсификаций следователей НКВД.

Никаких сведений об этих тайных судилищах и расстрелах военных по политическим обвинениям до общественности не доходило. В какой-то мере могу судить об этом и по личному опыту. Военно-Политическая академия располагалась тогда буквально рядом с историческим факультетом Ленинградского университета. В это время я занимался там на 3-м курсе и хорошо помню, как у нас на факультете иногда устраивались совместные мероприятия со слушателями ВПАТ. Общались мы с ними свободно, неформально, дружелюбно и довольно раскованно. Но ни от них, ни от кого-либо другого до нас не доходило даже малейшего намека на производившиеся рядом расстрелы.

С еще большим размахом тайные групповые политические процессы над военнослужащими РККА организовывались сразу после расстрельного процесса над Тухачевским и др. в июне 1937 г. В начале апреля 1938 г. на Всеармейском совещании политработников выступил председатель военной коллегии Верховного суда СССР армвоенюрист В. В. Ульрих. Он с чувством нескрываемой гордости доложил, что выездные сессии военной коллегии нанесли сокрушительный удар "по заговорщикам" на Дальнем Востоке, в Ростове, в Баку, в Белоруссии. С высокой похвалой он отозвался и о "работе" окружных военных трибуналов. В качестве наиболее блистательных примеров он привел два. Заявив, что летом и осенью 1937 г. якобы "в ответ на расстрел Тухачевского заговорщики организовали массовое отравление военнослужащих", он восторженно сообщил, что военный трибунал БВО приговорил к ВМН около 30 "отравителей". Он утверждал также, что в июле 1937 г. по прямому заданию бывшего начальника обоз-но-вещевой службы РККА коринтенданта Д. И. Косича был устроен пожар военного склада близ Казани. По приговору военного трибунала ПриВО было расстреляно 14 "поджигателей"58.

В ходе исследования удалось установить, что военной коллегией Верховного суда СССР было тогда проведено немало и других закрытых групповых судебных процессов над военными как в центре, так и с выездом на места. Все подсудимые этих процессов приговаривались (как правило, без единого исключения) к расстрелу, с конфискацией имущества и лишением военных званий. 16 июня 1937 г. такая судьба постигла десятерых лиц начсостава системы ПВО г. Москвы во главе с бывшим начальником Управления ПВО РККА комбригом запаса М. Е. Медведевым: 17 октября 1937 г. - трех человек во главе с командиром 135-й стрелково-пулеметной бригады комбригом Г. С. Каревым; 19 ноября 1937 г. - пятеро во главе с начальником автобронетанковых войск Киевского военного округа комбригом Н. Г. Игнатовым59 и др.

С неослабевающей злоубийственной энергией проводились тайные групповые судебные процессы над военными и в 1938 г. Вот лишь короткие справки о некоторых из них:

- в феврале приговорены к расстрелу 17 командиров и политработников Оренбургской военной школы летчиков во главе с бывшим начальником политотдела школы бригадным комиссаром А. В. Субботиным (в том числе два батальонных комиссара, три капитана, один политрук и т. д.)60;

- в марте приговорены к расстрелу 10 человек во главе с командиром 50-й авиабригады (ОКДВА) комбригом Д. М. Руденко (бывший начальник политотдела бригады бригадный комиссар В. А. Давыдов, полковник

A. К. Новиков, интендант 2 ранга М. Л. Кляппер, капитан Н. И. Ни, старшие лейтенанты Е. Ф. Орел и П. С. Жерненко и др.)61;

- в мае по приговору военной коллегии на ТОФе расстреляны бригадный комиссар Н. М. Карасев и семь старших лейтенантов (М. Е. Гуткин, М. С. Карпухин, Н. И. Клюквин, В. Е. Кожанов, А. Н. Кочетков, Г. А. На-ринян и В. А. Павлов); пятеро из них были командирами подводных лодок62.

Только в одном месяце - октябре 1938 г. - выявлено проведение четырех закрытых групповых процессов:

- 2 октября одним и тем же составом выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР (председательствующий Д. Кандыбин, члены - С. Калашников, И. Китин) было осуждено к расстрелу более 20 командиров, представлявших почти все командование ЗабВО63.

- 5 октября 1938 г. выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР рассмотрела дела по обвинению 13 человек - командиров и политработников 22 кд ЗабВО - в том, что они якобы являлись участниками военно-троцкистской диверсионно-террористической организации, действовавшей в частях Забайкальского военного округа, и занимались вредительством. Никаких объективных доказательств их вины не было, девять подсудимых из тринадцати в суде виновными себя не признали и от своих показаний, которые дали на предварительном следствии, отказались. Но на членов военной коллегии это никакого впечатления не произвело. Двое подсудимых были приговорены к 10 годам ИТЛ каждый, а одиннадцать - награжденный ранее двумя орденами боевого Красного Знамени и орденом Ленина командир 22 кд комдив Ф. В. Васильев, награжденный орденом Ленина начподив дивизионный комиссар А. Я. Третьяков, полковники

B. М. Пылев и Ю. Ф. Фаркаш, полковой комиссар К. Ф. Пустынский, майор В. 3. Зайкин, капитаны А. А. Знаменский, Г. Я. Краснодон и М. Д. Шполянский, политруки Н. Н. Щербак (редактор дивизионной газеты) и А. С. Щербинин - к расстрелу. Этот приговор был отменен лишь 1 июня 1957 г., и все они были реабилитированы посмертно64.

- 17 октября осуждены на смерть семеро из 58-й стрелковой дивизии во главе с ее командиром комбригом Г. А. Капцевичем65.

- 28 октября выездная сессия военной коллегии Верховного суда СССР осудила к ВМН 11 лиц начсостава 55 сд во главе с начальником политотдела дивизии бригадным комиссаром В. И. Лобановым66 и т. д. и т. п.

Бывало и так, что не сразу, а поодиночке, но "надежно" военное "правосудие" отправляло на смерть наиболее ответственных работников той или иной части, учреждения, службы. Вот "набросились" на 125 авиабригаду Тихоокеанского флота. С 15 марта по 20 августа 1938 г. были осуждены к расстрелу командир бригады полковник Н. П. Милешкин, военком полковой комиссар П. Г. Козлов, начальник штаба капитан Н. И. Кузнецов, начальник санчасти военврач 3 ранга С. В. Зорин, командир 32-й истребительной эскадрильи капитан Ф. И. Ильес. К ним был добавлен и военком штаба ТОФ полковой комиссар В. И. Кузнецов67.

Опустошили и военно-ветеринарную службу СибВО. 4 и 15 июня приговорены к расстрелу начальник ветотдела округа бригадный ветврач В. С. Серебрянников, помощники начальника ветотдела военветврачи 1 ранга Д. Г. Ивановский и Б. А. Шимановский, начальники ветслужбы дивизий военветврачи 1 ранга А. П. Красин (71 сд) и Д. И. Липинский (72 сд), начальник ветслужбы 71-го артполка военветврач 2 ранга Н. Г. Шубаков, помощник начальника окрветлаборатории СибВО военветврач 3 ранга П. Н. Елфимов68.

В 1937-1938 гг. была уничтожена группа руководящих работников Гос-воениздата: комдив С. М. Белицкий, бригадные комиссары А. Я. Душак и К. И. Подсотский, полковник А. А. Бутлер, полковой комиссар Д. Г. Митяев69.

Было, возможно, и еще немало групповых судебных процессов. Но, судя по изученным мною документам Архива военной коллегии, можно полагать, что все же подавляющее большинство арестованных военнослужащих осуждались военной коллегией Верховного суда СССР и военными трибуналами в одиночном порядке. О факте осуждения тех или иных военнослужащих знали обычно их начальники, так или иначе становилось известным и личному составу данных частей, соединений. Объяснение было примитивнейшим: осужден как враг народа. Особенно любопытствующим быстро прищемлялся язык. Распространять эти сведения за пределы части никому не разрешалось. Реплика Сталина на одном из закрытых совещаний политработников о том, что об аресте и осуждении "военных заговорщиков" и других "военных контрреволюционеров" можно и нужно говорить "на весь мир", была не более чем очередной фарисейской уловкой.

В действительности все заседания военной коллегии Верховного суда СССР и военных трибуналов военных округов, флотов, корпусов, дивизий проводились закрытым порядком в обстановке строжайшей секретности. Повсеместно считалось, что все происходящее на этих заседаниях - государственная тайна и никто из "непосвященных" не смеет даже думать о прикосновении к ней. Дело доходило до того, что даже трибунальцам не обо всем разрешалось не только писать, но и говорить. Во время судебного следствия в закрытом судебном заседании военного трибунала ПриВО по делу бывшего командира 61 сд комбрига Е. М. Тихомирова в качестве свидетеля был вызван бывший военком этой дивизии Васильев. Чтобы этого свидетеля соответствующим образом "пришпилить", военные судьи огласили показания ряда осужденных к ВМН "участников контрреволюционной организации" о том, что они знают этого Васильева как участника антисоветского заговора. Но даже это довольно обычное для военных судов того времени действие было председателем военной коллегии Уль-рихом расценено как "грубое нарушение порядка сохранения государственной тайны"70.

Кого же именно судили в такой тайне, под столь большим секретом? Состав военных, осужденных в 1937-1938 гг., по служебным категориям (или хотя бы по военным званиям) до сих пор не только не изучен, но, насколько мне известно, даже вопрос об этом еще не ставился. Да и не мудрено, если и поныне не выявлены точные цифры насильственно умерщвленных военнослужащих РККА в эти годы. Наряду со всякими привходящими обстоятельствами здесь сказывается и сравнительно незначительная еще историческая дистанция. Другое дело - во Франции, где жуткая волна потрясшего цивилизованный мир страшного террора прокатилась более двух столетий тому назад. Долгое время считалось, что петля террора захлестнула прежде всего феодальных господ. Ведь и в "Марсельезе" звучал призыв: "На фонари аристократов!". И надо сказать, что аристократам тогда перепало изрядно. Но, как показали новейшие исследования, от террора пострадали и народные массы и не в меньшем, а гораздо большем числе.

В преддверии празднования 200-летия Великой Французской революции, с помощью ЭВМ во Франции был проведен анализ социального состава жертв якобинского террора в 1793-1794 гг. Согласно результатам этого анализа,

"враги нации" - дворяне составляли всего 9% погибших, остальные 91% - рядовые участники революции, в том числе 28% - крестьян, 30% - рабочих71. В одной из работ недавно скончавшегося крупнейшего российского специалиста по французской истории Н. Н. Молчанова в эти цифры внесено еще одно важное уточнение: истинных виновников голода, спекуляции, мародерства среди этих 58% "врагов нации" оказалось лишь 0,1 %72.

Поскольку до сих пор не установлено с достаточной степенью достоверности общее количество военнослужащих РККА, осужденных в 1937- 1938 гг. "за контрреволюционные преступления", то естественно, и анализ их по различным категориям - дело будущего. (Полагаю, что лет через двести и у нас во всем разберутся). Но можно попытаться нарисовать эту картину по данным одного из военных округов. В процессе исследования удалось выявить "Обзор работы военных трибуналов Киевского Особого военного округа и судимости в воинских частях округа за 1938 год"73. Обзор этот подписан временно исполнявшим должность председателя ВТ КОВО бригвоенюристом Галенковым и 5 февраля 1939 г. был отправлен председателю военной коллегии Верховного суда СССР Ульриху. В обзоре содержится немало данных и о 1937 годе. Хотя в разных данных имеются "нестыковки" на одного-двух человек (очевидно, по небрежности составителей), в целом этот документ представляется мне довольно достоверным, позволяющим более-менее полно представить себе картину о том, кого и за что судили в 1937-1938 гг. в Киевском военном округе.

Согласно этому официальному обзору, всего за 1937 и 1938 годы за контрреволюционные преступления в КОВО было осулсдено 1097 военнослужащих. (Сразу же необходимо заметить, что в данном случае речь идет об осужденных лишь военными трибуналами - лицах от красноармейца до майора включительно. Командиры и политработники в званиях от полковника (полкового комиссара) и выше подлежали, как правило, суду военной коллегии Верховного суда СССР и здесь не учтены). Поскольку в те годы то или иное отношение военнослужащего к ВКП (б) имело очень большое значение, рассмотрим сначала как обстояло дело с партийной принадлежностью осужденных (см. табл. 3).

* ' Таблица 3*

ПАРТИЙНАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ КОВО, ОСУЖДЕННЫХ В 1937-1938 ГТ. ЗА КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Партийная принадлежность Годы

1937 1938 Всего за 1937-1938 гт.

Члены ВКП (б) 52 44 96

Кандидаты в члены ВКП (б) Членов ВЛКСМ 13 5 18

104 61 165

Беспартийных 518 300 818

Итого 687 410 1097

Таким образом, данная таблица неопровержимо свидетельствует о том, что среди всех осужденных в КОВО в 1937-1938 гг. "за контрреволюционные преступления", члены и кандидаты в члены ВКП (б) составили менее 10,4% всех осужденных, комсомольцы - чуть более 15%, а почти три четверти осужденных "контрреволюционеров", это - беспартийные. А если в разряд беспартийных включить и комсомольцев (которые, строго говоря, не принадлежали к числу партийных), то доля беспартийных среди осужденных возрастает до 90%. Это позволяет сделать вывод о том, что основной удар в антиармейских репрессиях 1937-1938 гг. был нанесен не столько по партийному активу (хотя и ему досталось преизрядно), сколько по массам беспартийных воинов, по разным причинам обвиненных в совершении "контрреволюционных преступлений". По крайней мере, именно так обстояло дело в Киевском военном округе.

Значительный интерес представляет распределение осужденных по их военным званиям. Из 1097 военнослужащих КОВО осужденных "за контрреволюционные преступления" в 1937-1938 гг., лиц старшего начсостава оказалось 86 (менее 8% от общего числа), среднего - 218 (около 20%), а младшие командиры и красноармейцы составили более 72% всех осужденных военнослужащих. Более детальное распределение осужденных лиц начсостава (включая младший) показывает табл. 4.

Таблица 4*

ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ВОЕННЫЕ ЗВАНИЯ НАЧСОСТАВА КОВО, ОСУЖДЕННОГО ВОЕННЫМИ ТРИБУНАЛАМИ В 1937-1938 ГГ. ЗА КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

1937 г. 1938 г. Всего за 1937-1938 гг.

Старший начсостав

1 Майоров

Батальонных комиссаров Капитанов

Старших политруков Военных инженеров 1 ранга Военных инженеров 2 ранга Военных инженеров 3 ранга Интендантов 3 ранга Военврачей 2 ранга Военврачей 3 ранга Не имеющих военного звания 5 5 15 6 1 1 5 5

2 2 8 3 15 6

1 6 13 8 30 12 1 1 5 5 1 8 2

Всего 47 39 86

Средний начсостав

Старших лейтенантов Политруков Лейтенантов Воентехников 1 ранга Воентехников 2 ранга 35 11 29 3 18 38 5

17 5

10 73 16 46 8 28

Техников-интендантов

1 ранга

2 ранга •

2 7 4

5 6 12

Старших военветфельдшеров 4 2 6

Не имеющих военного звания 15 8 23

Всего 124 94 218

Младший начсостав

Мл. начсостав сверхсрочной службы Мл. начсостав срочной службы Мл. начсостав запаса 33 47

3 29 31 62 78 3

Всего 83 60 143

Итого 254 193 447

Характерной чертой всего судопроизводства военной коллегии Верховного суда СССР и руководимых ею военных трибуналов был явно выраженный обвинительный уклон. С далеких античных времен дошел до нас миф об абсолютно беспристрастной Фемиде, которую и изображали всегда с завязанными глазами. Не то было в советских военных судах с первых дней их возникновения. По недавно опубликованному сообщению доктора юридических наук Ю. Стецовского, уже 4 февраля 1919 г., ЦК РКП (б) в своем поручении предписал партийным и советским органам печати дать в раде статей точное понимание о ревтрибунале как органе расправы в отличие от суда как такового74. Непоколебимо верное этой линии ЦК руководство военной коллегии и в последующем не скрывало своей категорической нетерпимости к любой попытке вынесения оправдательного приговора "по контрреволюционным преступлениям". И эту свою совершенно неправовую позицию оно неоднократно выражало в официальных приказах, изданных еще до фабрикации так называемого "военно-фашистского заговора в РККА".

Уже 20 февраля 1937 г. Ульрих издает широко тогда известный в военной судейской среде приказ № 002... "В целях усиления контроля за правильностью разрешения Военными трибуналами дел о контрреволюционных преступлениях

Приказываю:

1. Все дела о контрреволюционных преступлениях, по которым выносятся оправдательные приговоры или производство по которым прекращено в подготовительном или в кассационном заседании, в случае опротестования прокурором данного приговора или определения - представлять в 7-дневный срок со дня вынесения приговора или определения непосредственно в Военную коллегию Верховного суда СССР для рассмотрения в порядке судебного надзора независимо от того, каким военным трибуналом данное дело рассмотрено (дела, рассмотренные в касзаседании, представлять вместе с каспроизводством).

Если указанные дела по протесту прокурора или по собственной инициативе, в порядке судебного надзора, были рассмотрены вышестоящим трибуналом и определение подготовительного заседания о прекращении дела или оправдательный приговор оставлен в силе, то и в этом случае дело должно быть предоставлено в Военную коллегию.

2. Все дела о контрреволюционных преступлениях, по которым вынесены оправдательные приговоры или определения о прекращении, взять на особый учет"75.

Не прошло и недели, как Ульрих опять возвращается к этой проблеме. 25 февраля 1937 г. он издает приказ председателя Военной коллегии Верховного суда СССР № 04: " 1. Начальникам I, II и III секторов и членам коллегии, работающим в IV секторе Военной коллегии вновь тщательно изучить и не позднее 7 марта 1937 г. мне доложить все вынесенные, начиная с 1-го октября 1936 г. и позже, по делам о контрреволюционных преступлениях:

1. Оправдательные приговоры военных трибуналов.

2. Определение подготовительных заседаний ВТ о прекращении дел.

3. Касопределения военных трибуналов и Военной коллегии:

а) об оставлении в силе оправдательных приговоров или определений о прекращении дел и

б) о прекращении дел.

2. В дальнейшем дела, поступающие в Военную коллегию в порядке моего приказа от 20.02.37 г. № 002, начальникам II и III секторов и членам Военной коллегии, работающим в IV секторе, докладывать мне, с представлением по делу краткого письменного заключения.

3. В случае отмены обвинительного приговора военного трибунала по делам о контрреволюционных преступлениях в кассационном заседании Военной коллегии с прекращением дела, председательствующий на кассационном заседании, не обращая означенное определение к исполнению, должен доложить его мне"76.

До чего зверели некоторые военные так называемые "юристы" можно судить по такому факту. 27 декабря 1937 г. курсант полковой школы 151-го полка внутренних войск НКВД В. В. Фурсов на занятиях по физподготовке нашел свинцовую пломбу. Принес ее в столовую и, сидя за столом в ожидании супа, бросил ее в пустую миску своего соседа курсанта А. В. Рас-топчина. Тот пытался бросить пломбу обратно, в миску Фурсова, но поскольку Фурсов прикрывал свою миску руками, то бросил пломбу в пустую миску курсанта Пузанкова, который в этот момент разговаривал с курсантом с соседнего стола. Когда Пузанков повернулся к своей миске и обнаружил в ней пломбу, то подозвал дежурного по школе, а последний стал звать заведующего столовой. Тем временем Фурсов выхватил пломбу и забросил ее. Казалось бы все. Обычная юношеская шалость. И говорить-то не о чем. Не скажите. Это ведь декабрь 1937 года. И совсем недавно, 14 сентября 1937 г., было принято постановление ЦИК СССР, резко ужесточившее порядок расследования и рассмотрения дел по контрреволюционному вредительству и диверсиям.

Проводивший следствие заместитель военного прокурора пограничных и внутренних войск Ленинградского округа бригвоенюрист (!) Волков "припаял" этим ребятам статью 58-7 УК РСФСР (вредительство) и военный трибунал под председательством тоже бригвоенюриста Марчука в открытом судебном заседании в расположении части "влепил" характеризовавшимся с самой лучшей стороны курсантам: Растопчину - 15 лет, а Фурсову - 20 лет тюремного заключения. Военная коллегия Верхсуда СССР по протесту главного военного прокурора отменила этот дикий приговор, справедливо квалифицировав: "Этот случай нельзя рассматривать как простую судебную ошибку, это - грубейшее издевательство над живыми людьми и над советскими законами". Бригвоенюристы Волков и Марчук отделались строгими выговорами. Но председатель военной коллегии В. В. Ульрих и главный военный прокурор РККА Н. С Розовский предупредили весь оперативный состав военных прокуратур и трибуналов, что при повторении подобных случаев, виновные будут строго отвечать, вплоть до предания их суду77.

Тем не менее обвинительный уклон неукоснительно проводился в жизнь военными трибуналами. За что же советские воины попадали в разряд контрреволюционеров? Об этом можно получить довольно полное представление на примере Киевского военного округа (см. табл. 5).

Таблица 5*

Распределение военнослужащих КОВО, осужденных военными трибуналами за контрреволюционные преступления,

по отдельным составам

NsNb гш Состав преступления Годы Всего за 1937 и

1937 1938 1938 гг.

1. Измена Родине 24 30 54

2. Диверсия 5 7 12

3. Террористическая деятельность 18 12 30

4. Вредительство 21 16 37

5. Шпионаж 3 3

6. Участие в контрреволюционных

организациях 34 21 55

7. Контрреволюционная агитация 577 320 897

8. Недоносительство о контрреволю-

ционных преступлениях BE,,. 2 2

9. Антисемитизм 3 4 7

Всего 687 410 1097

Из этой таблицы видно, что почти 82% всех военнослужащих КОВО, осужденных военными трибуналами "за контрреволюционные преступления", были осуждены за контрреволюционную агитацию, а точнее говоря, за малейшие попытки инакомыслия. Понятие "контрреволюционная" или "антисоветская" агитация трактовалось весьма широко. И под статью УК РСФСР 58-10 и соответствующие статьи УК других союзных республик можно было попасть абсолютно за любое нестандартное высказывание, особенно с малейшей долей сомнения и тем более - критичности.

Вот как, например, классифицировал основные направления антисоветской агитации и распределение осужденных за нее председатель 90-го военного трибунала (Особый корпус на территории МНР) военюрист 1 ранга Шурыгин. Из осужденных "за антисоветскую агитацию" 106 военнослужащих этого корпуса (за период с ноября 1937 г. по декабрь 1938 г. включительно) :

- 51 человек осуждены за попытки дискредитации руководителей коммунистической партии и советского правительства и попытки создания недовольства отдельными мероприятиями партии и правительства;

- 24 человека - за попытки восхваления врагов народа;

- 12 человек - за антисоветскую агитацию вокруг вопросов, касающихся выборов в Верховный совет: попытки дискредитировать "Сталинскую Конституцию", отрицание демократии, попытки дискредитировать кандидатов в депутаты Верховного совета;

- 11 человек - за агитацию против службы в РККА, попытки дискредитировать начсостав, вызвать недоверие к начсоставу, попытки вызвать недовольство воинской дисциплиной;

- 8 человек - за агитацию, направленную к восхвалению мощи фашистских государств, попытки создать неверие в силу и оборонную мощь Советского Союза и вызвать пораженческие настроения78.

Для любого сотрудника военных трибуналов, а тем более члена военной коллегии Верховного суда СССР, высшей доблестью считалось непримиримое отношение к "врагам народа", безжалостность и беспощадность в расправе с ними. Вот 27 октября 1938 г. Ульрих подписывает аттестационный лист на председателя ВТ КБФ бригвоенюриста В. А. Колпакова, имеющего высшее юридическое образование. Каково же его главное достоинство? По оценке Ульриха, это то, что "в своей практической работе тов. КОЛПАКОВ всегда проводил правильную судебную политику, применяя жесткие меры судебных репрессий в отношении врагов народа и классово враждебных элементов. Уклонов и колебаний от линии партии у тов. КОЛПАКОВА не было"79. В этот же самый день Ульрих подписывает аттестационный лист и на члена военной коллегии (с июня 1938 г.) бригвоенюриста М. Г. Рома нычева. У этого вершителя судеб человеческих образование низшее (за двадцать лет советской власти не удосужился хотя бы за пятый-шестой класс неполной средней школы экзамены сдать), но главная суть у него та же - "В практической судебной работе, как в Трибунале Черноморского флота, так и в Военной Коллегии тов. Романычев всегда проводил правильную классовую линию и в борьбе с врагами народа проявил себя твердым большевиком... Уклонов и колебаний от линии партии у тов. Романычева не было"80. И невольно всплывают в памяти слова из известного фильма: "Характер - нордический... К врагам Рейха беспощаден". И уже не удивляет конечный вывод, что эти "самоотверженные борцы с врагами народа" вполне заслуживают внеочередного присвоения им военного звания диввоенюриста.

А председателю военной коллегии Ульриху все казалось: мало, мало... И он полон творческого горения в стремлении систему истребления сделать еще более (если только это было возможно) беспощадной и уничтожающей людей без малейшего промаха. 2 апреля 1938 г. он представляет на семи страницах доклад на имя Сталина, Молотова, Ворошилова, Ежова. В этом докладе он черным по белому (зачем же стесняться между своими) пишет, что судебную практику по делам об измене родине, о подготовке и совершении террористических актов, о шпионаже и диверсиях военная коллегия осуществляла и осуществляет под непосредственным руководством высших директивных органов. А руководство судебной деятельностью военных трибуналов по борьбе с преступностью в Красной Армии военная коллегия проводила и проводит по установкам, непосредственно получаемым от народного комиссара обороны СССР.

Признав, таким образом, что всякое, даже самое элементарное понятие о независимом правосудиИ| по существу, растоптано, Ульрих всячески пытается обосновать необходимость дальнейшего ужесточения механизмов расправы и предлагает реорганизовать военную коллегию Верховного суда СССР в "Военный Трибунал СССР". Он просит санкционировать эту всеобщую трибунализацию страны и установить такой порядок, чтобы все приговоры Военного Трибунала СССР вообще не подлежали обжалованию в кассационном порядке, а право помилования осужденных им лиц осуществлялось бы только Президиумом Верховного Совета СССР. И вот на таком палаческом документе нарком обороны тоже оставляет свой поганый след: "Пожалуй, правильно. КВ"81. Известно, что на подобную трибунали-зацию не посмел пойти даже Сталин. Так что в некоторых проявлениях жестокости Ворошилов превосходил и самого своего верховного покровителя.

При постоянно проводимом курсе на обвинительный приговор в действиях военных трибуналов и военной коллегии просматривается некоторая дифференциация в подходе к различным служебным категориям военнослужащих. Это довольно определенно можно увидеть в табл. 6.

Таблица б*

МЕРЫ НАКАЗАНИЯ ВОЕННОСЛУЖАЩИМ КОВО, ОСУЖДЕННЫМ ВОЕННЫМИ ТРИБУНАЛАМИ ПО ДЕЛАМ О КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ (В ПРОЦЕНТАХ)

Приговорено: хового состава По группе начсостава (включая мыс)

I k\J ftxjyuiic |/nj

1937 1938 1937 1938

Ниже трех лет лишения свободы 0,9 1,9 1,6 0,5

Лишение свободы от трех до пяти лет 52,0 56,9 28,6 30,9

Лишение свободы выше пяти лет 44,6 41Л 61.1 50,0

Расстрел - - 8,7 18.6

Эта таблица очень убедительно свидетельствует, что и красноармейцев не жалели - более 98 % всех осужденных рядовых получали срок лишения свободы от трех до пяти, а то и больше лет. Но в то же время по отношению к красноармейцам расстрельный приговор (по крайней мере, в Киевском военном округе) в 1937-1938 гг. не применялся. По отношению к начсоставу (включая младший) приговоры трибуналов были гораздо более суровые, а в 1938 г. почти каждый пятый из осужденных военными трибуналами лиц начсостава КОВО приговаривался к расстрелу.

В условиях боевых действий в районе оз. Хасан военный трибунал действовал еще более свирепо и присуждал к расстрелу чуть ли не трех из каждых пяти осужденных (включая и красноармейцев). В своем докладе о работе военного трибунала в боевой обстановке в районе оз. Хасан председатель выездной сессии военного трибунала 1-й Отдельной Краснознаменной армии (ОКА) военюрист 2 ранга М. Харчев привел данные о том, что из общего количества судимых этим трибуналом было оправдано 2%, осуждены условно - 2%, приговорены к лишению свободы на срок от трех до пяти лет 15%, на срок от пяти до десяти лет - 23%, а 58% приговорены к высшей мере уголовного наказания82.

Так судили военные трибуналы. О том, как судила военная коллегия Верховного суда СССР, можно составить себе полное представление даже по одному тому факту, что уже в 1935 г. она под председательством Уль-риха не только не вынесла ни одного оправдательного приговора, но даже не приняла ни одного решения о возвращении дела на доследование83.

Если уж до такой степени непереносим был оправдательный приговор по "рядовому контрреволюционному делу", то для каждого подсудимого, обвинявшегося в участии в мифическом, никогда не существовавшем "военно-фашистском заговоре в РККА" (а о его наличии было объявлено в начале июня 1937 г. "самим" Сталиным), был уготован уже не просто обвинительный, а расстрельный приговор. По сообщению проработавшего много лет в аппарате военной коллегии Верховного суда СССР полковника юстиции в отставке М. С. Сиротинского, адъютант Ульриха капитан юстиции Я. П. Сердюк в свое время рассказывал ему, что некоторые члены военной коллегии настолько холопски усердствовали, что даже при цифре

"2" на обвинительном заключении (что предписывало осуждение данного лица "по второй категории", т. е. к лишению свободы на 10, а потом на 25 лет) все же приговаривали несчастного безвинного командира (политработника) к смертной казни84.

По некоторым опубликованным данным, военная коллегия Верховного суда СССР и ее выездные сессии с 1 октября 1936 г. по 30 сентября 1938 г. вынесли обвинительные приговоры в отношении 36157 человек, из них к расстрелу - 30 514 человек (83%)8S, т. е. фактически пять из каждых шести. Это - включая и всех гражданских лиц, попавших под неумолимую секиру военной коллегии. Что же касается военнослужащих (а военная коллегия в качестве суда первой инстанции рассматривала дела командиров и военных комиссаров полков, им равных и выше), то судя по изученным мною более чем двум тысячам надзорных производств, все до единого "военные фигуранты", обвинявшиеся в участии в "военно-фашистском заговоре в РККА", неизменно приговаривались военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу. И приговор этот приводился в исполнение незамедлительно, не позднее 24 часов с момента его вынесения. С полным правом можно сказать, что военная коллегия служила не Фемиде, а Немезиде.

При изучении многих конкретных судебных дел поражает небрежно равнодушное отношение военных судей к судьбе попавших в их руки безвинных жертв. Члены военной коллегии Верховного суда СССР тряслись от страха перед письменно выраженной волей "вождя", члены военных трибуналов следовали их гнусному, но сохранявшему собственную жизнь и достигнутое положение примеру. Всех подсудимых они, возможно, в глубине души своей (ведь была же у них душа?) рассматривали как все равно обреченных, считали, что их (судей) дело только одно - "юридически оформить" отправление несчастных жертв в мир иной. Причем оформить кое-как, лишь бы "галочку поставить". Они считали себя юристами, "борцами за правосудие", а сами полагали, что всякие "юридические формальности" это, по выражению одного из героев романа Юрия Домбровского, "факультет ненужных вещей".

Вспоминает военный юрист послевоенного времени И. Рашковец: "Столкнувшись с этими делами в период реабилитации жертв репрессий в 50-х годах, мы были просто-таки поражены тем, что протоколы судебных заседаний, как правило, умещались на • четвертушке стандартного листа, а в приговорах лишь конспективно излагалась фабула обвинения, обозначались статьи УК и меры наказания"86. В 50-х годах этому еще можно было удивляться. В 90-е годы уже совершенно ясно, что судебного следствия фактически не осуществлялось, поэтому и протоколы судебных заседаний оказались такими куцыми, по сути филькиными грамотами.

Вот как описывает картину проведенного над ним суда капитан Д. Н. Нешин: "В декабре (22-го) 1937 г. был закрытый суд - судил Военный Трибунал 7 ск (председательствующий - Дмитриев), два заместителя, секретарь партбюро танкового батальона и политрук 121 сп. Все пять свидетелей показали, что вся моя контрреволюционная деятельность заключалась в том, что я в 1934 г. на партсобрании выступил в прениях и сказал: "Окончательная победа социализма в одной стране не мыслится, а мыслится на мировой арене", т. е. они оценили: "Проталкивал неверие в победу социализма в одной стране". Я на суде сказал, что сделал ошибку несознательно, так как не знал, что это неверно и читал это в т(оме) IV Ленина. Но судья сказал: "Мы с собой тома Ленина не возим и не наше дело разбираться, почему вы так говорили". Еще я суду сказал, что на следствии меня избивали и т. п., но судья сказал - говорите по существу, иначе суд прекратит работу и уйдет на совещание"87. Приговор попытавшемуся размышлять капитану звучал так: за систематическое проведение контрреволюционной троцкистской агитации - 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах88.

Наше поколение выросло под большим воздействием поистине революционного, мужественного, безоглядно смелого поведения Георгия Димитрова на суде в гитлеровской Германии. Но ведь в этом процессе

"поджигателей рейхстага" была и другая, далеко не всегда замечавшаяся нами тогда сторона медали. Ведь Димитрова судьи не только выслушали, но и дали ему возможность защищаться, даже по его требованию вызвали на очную ставку в судебное заседание наци № 2 - самого Германа Геринга. В закрытых заседаниях советских военных судов в 30-е годы подсудимые были фактически лишены не только реальной возможности добиться правосудия, но даже того, чтобы их хотя бы выслушали.

Памятуя мудрость Сенеки: "короток путь не через наставления, а через примеры", позволю себе привести эпизод из жизни когда-то близкого мне человека. На первом и в начале второго курса учения на историческом факультете Ленинградского университета мне довелось общаться с однокашником Левой Гумилевым. Помнится, накануне очередного его отчисления из студентов, осенью 1935 г. мы вдвоем несколько часов бродили по набережной Невы от Дворцового до Литейного моста и обратно. И о чем только не говорили - ведь мне было всего 18, а ему лишь на несколько лет больше. Расстались мы, а у него начались тюремные университеты. И вот совсем недавно я у Э. Г. Герштейн прочитал о том, как Леву судили осенью 1938 г. Она вспоминает, что в это время у Анны Андреевной Ахматовой было свидание с сыном в тюрьме: "Она мне рассказывала: Лева сказал: "Мне, как Радеку, дали десять лет". И еще: "Мамочка, я говорил, как Димитров, но никто не слушал"89. Давно уже нет в живых Л. Н. Гумилева, но мне до сих пор так и слышится его слегка шепелявый голос: "но никто не слушал"...

Хуже того. Военные судьи относились к своим служебным обязанностям не только небрежно, равнодушно, но нередко и сами преступно нарушали официальные установления, не брезгуя к фальсификациям следователей особых отделов НКВД на стадии предварительного следствия добавить и свою фальсификацию, теперь уже в ходе судебного разбирательства. Это обстоятельство были вынуждены признать (в секретном, конечно, документе) и сами высшие функционеры советской юстиции. 15 декабря 1938 г. нарком юстиции СССР Н. М. Рынков и председатель Верховного суда СССР И. Т. Голяков (кстати, оба - бывшие члены военной коллегии) обратились к наркомам юстиции союзных и автономных республик, к председателям республиканских, краевых, областных, окружных и специальных судов с большим письмом, в котором попытались вскрыть серьезные ошибки и извращения, имевшие место в работе судебных органов. Но даже правильно в основном характеризуя эти ошибки и извращения, при объяснении их причин нарком юстиции СССР и председатель Верховного суда страны продолжали идти в фарватере господствовавших в высшем руководстве объяснений всех бед: "Враги народа, пробравшиеся в судебные органы, преступно извращали линию партии и правительства, пытаясь путем необоснованного осуждения и грубого нарушения законов дискредитировать в глазах трудящихся Советский суд и скрыть от заслуженной кары действительных преступников, действительных врагов народа"90. Очень "удобная", но насквозь лживая позиция!

А картина работы советского суда в 1937-1938 гг. была нарисована со знанием дела и производила удручающее впечатление. Из целого ряда недостатков и извращений отметим хотя бы два. Во-первых, судебные органы, принимая к своему производству уголовные дела, на подготовительном заседании не всегда достаточно серьезно изучают материалы предварительного расследования, не проверяют соответствие обвинительного заключения фактам, установленным предварительным следствием. Во-вторых, отмечалось, что "судебные органы в некоторых случаях не только проходят мимо грубейших ошибок и извращений, допущенных на предварительном следствии, но и сами нарушают уголовно-процессуальные законы, грубо игнорируя права обвиняемых и по существу не проверяют в судебных заседаниях материалов предварительного следствия, превращая все судебное следствие в пустую формальность, а приговор суда в штамповку обвинительного заключения"91.

Как легко следователи НКВД и члены военной коллегии Верховного суда СССР превращали белое в черное, можно судить по делу комбрига

М. Л. Муртазина. Уроженец Башкирии, он своими подвигами в годы гражданской войны заслужил высокое военное звание, служил по ведомству маршала Буденного - начальником 2-го отделения отдела ремонтирования конского состава РККА. И вдруг 31 мая 1937 г. его арестовывают. Одно из главных обвинений, записанных в приговоре военной коллегии от 27 сентября 1937 г., состояло в том, что якобы "он являясь врагом Советского строя, в годы гражданской войны активно боролся против Советской власти, перейдя на сторону белых из рядов РККА"92. При такой формуле обвинения результат предрешен - расстрел.

А что же было в действительности? Как было установлено в ходе дополнительной проверки, My рта зин 18 февраля 1919 г. по соглашению Башкирского правительства с правительством РСФСР во главе кавалерийского полка присоединился к Красной Армии. Но в апреле того же года вместе с этим полком Муртазин вдруг перешел к Колчаку. В начале же августа 1919 г. во главе уже отдельной бригады в полном ее составе снова перешел на сторону Красной Армии и до конца войны героически сражался с белогвардейцами и интервентами. Факт, конечно, не рядовой. В ходе гражданской войны, да еще стать ожесточенной, что была в нашей стране, всякое бывало. Об этом факте службы Муртазина у белых было известно советскому правительству. 17 августа 1930 г. в газете "Красная звезда" было опубликовано письмо самого Муртазина о всех этих перипетиях. Никто тогда не возражал - ибо это была правда. За боевые подвиги в годы гражданской войны отважный комбриг был награжден тремя орденами боевого Красного Знамени, серебряной шашкой и золотыми часами93. А в сентябре 1937 г. палачествующие члены военной коллегии поставили его к стенке. Приговор отменен и комбриг Муса Лутович Муртазин реабилитирован посмертно 14 июля 1956 г.

А вот еще один из многих пример полной неосновательности, фактически -v явной фабрикации обвинения и осуждения ни в чем не повинных людей. Бывший командир 1-й дивизии ПВО г. Москвы комдив Н. В. Щеглов был арестован 31 мая 1937 г. Его обвиняли в том, что якобы бывший командующий войсками МВО командарм 2 ранга А. И. Корк вовлек его в "военный заговор". Комдив "сознался". На основе его личных показаний, а также показаний арестованных Тухачевского, Иофина, Голяева, Костро-мина, Иванова и Спире осужден. Однако дополнительная проверка архивно-следственных дел установила, что показания Щеглова были вырваны у него издевательствами и избиениями, а показания всех других арестованных не могли считаться основанием для осуждения Щеглова по целому ряду обстоятельств. Выяснилось, что Корк никаких показаний в отношении Щеглова вообще не давал. Тухачевский назвал Щеглова участником контрреволюционной организации со слов комкора Б. С. Горбачева, который якобы тоже был "вербовщиком" Щеглова. Однако в показаниях Горбачева фамилия последнего не упоминается, а сам Горбачев в суде виновным себя не признал. Показания осужденных Иофина, Голяева, Костромина и Иванова, "изобличавшие" Щеглова в антисоветской деятельности, не заслуживают доверия, так как они неконкретны и им об этом было известно со слов других лиц. В частности, Иофину со слов армейского комиссара 2 ранга Г. И. Векличева, но последний никаких показаний о Щеглове не дал; Костромину - со слов Мурашенко, который в суде виновным себя не признал; Иванову от Швачко (по делу не допрашивался). Голяев в суде виновным себя не признал. Осужденный Спире - бывший заместитель начальника политотдела дивизии ПВО - участником контрреволюционной организации Щеглова не назвал, а только указал, что он плохо командовал дивизией94. Таким образом, не говоря уже о полном отсутствии каких-либо объективных доказательств, в деле не было ни одного достоверного, убедительного показания. И тем не менее, комдив Щеглов 28 октября был приговорен к ВМН и расстрелян.

О полном попрании судом даже видимости законности свидетельствует история осуждения армейского комиссара 2 ранга И. Е. Славина - одного из крупнейших политработников РККА 20-30-х годов. В ходе предварительного следствия сотрудники особого отдела НКВД без предъявления обвинения дополнительно вписали ему в обвинительное заключение рас-стрельную статью ("совершение террористических актов"). Судебное заседание военной коллегии Верховного суда СССР не только не реагировало на это грубое нарушение официально действовавшего закона, но и само преступно нарушило закон, осудив Славина по ст. 58-16 УК РСФСР, хотя эта статья ему и не предъявлялась95.

Бывший начальник 4-го отдела штаба ЛенВО полковник И. Я. Линдов-Лифшиц арестован 3 ноября 1937 г., предстал перед судом 20 сентября 1938 г. В нарушение ст. 311 УПК РСФСР судебное заседание военной коллегии Верховного суда СССР (председательствующий - Ульрих, члены - Алексеев и Колпаков) вышло за пределы первоначально предъявленного Линдову-Лифшицу обвинения. Органами следствия ему предъявлялось обвинение по статьям 58-10 и 58-11 УК РСФСР, суд же признал его виновным по статьям 58-16, 58-8 и 58-11 УК РСФСР. Между тем по статьям 58-16 и 58-8 УК РФСФР обвинение ему не предъявлялось96. Осужден к расстрелу, реабилитирован посмертно в 1955 г.

С грубейшими нарушениями закона велось следствие в отношении бывшего командира стрелкового корпуса, а с августа 1937 г. - начальника Дальвоенстроя при СНК СССР комкора А. Я. Сазонтова. Он был арестован 26 мая 1938 г. по телеграфному распоряжению НКВД СССР. Следствие велось центральным аппаратом. Здесь не стеснялись ни в чем. Из справки Лефортовской тюрьмы видно, что Сазонтов на допросы вызывался 30 раз, в деле же имеется лишь один, "устраивающий" следователей протокол допроса. Сазонтову было предъявлено обвинение по статьям 58-1а и 58-11 УК РСФСР, в обвинительном же заключении дописана еще одна "рас-стрельная" статья - 58-7. С материалами дела в порядке ст. 206 УПК РСФСР Сазонтов ознакомлен не был97.

Состоявшийся 26 августа 1938 г. суд (закрытое заседание военной коллегии Верховного суда СССР) не только не реагировал на эти нарушения, но и сам продолжал совершенно беспардонно нарушать закон. Еще в своем подготовительном заседании коллегия предала Сазонтова суду уже по измененной статье 58-16 и "добавила" еще одну статью - 58-8. Все судебное заседание вместе с вынесением и оглашением приговора было закончено в течение 15 минут. Из протокола судебного заседания видно, что все судебное "разбирательство" свелось лишь к получению ответа на вопрос: признает ли подсудимый себя виновным98. По всем этим статьям комкор Сазонтов был приговорен к ВМН и в тот же день расстрелян. Отменен этот приговор, а Сазонтов посмертно реабилитирован 5 мая 1956 г.

Когда читаешь все это, невольно вспоминаешь, как Морис Дрюон в одном из своих знаменитых романов описывает переживания человека, попавшего в суд неправедный: "...И тут он понял, что отныне его признали виновным и даже лишили возможности защищать себя, как будто судили мертвеца". Но ведь это было во времена дремучего Средневековья. И даже тогда считалось событием необычным. А тут в 30-е годы XX века руками "судей", цинично попиравших всяческие не только нравственные, но и юридические законы, совершалось массовое судебное убийство неповинных. Дело доходило до того, что иногда выездные сессии военной коллегии Верховного суда СССР приговаривали людей заочно, даже не имея на руках хотя бы фальсифицированного обвинительного заключения. Так было, например, по сообщению помощника председателя военной коллегии Верховного суда Российской Федерации полковника юстиции В. М. Михасева, на Дальнем Востоке, когда временно прерывалось транспортное сообщение с Сахалином и выездная сессия выносила расстрельный приговор по телефону99. И совершенно справедливо эти смертные приговоры в отношении десятков тысяч неповинных современный военный юрист В. А. Бобренев квалифицировал "верхом надругательства над правосудием"100.

Отметим еще одну особенность проведения "суда" над военными. Это я определил бы как необычайная скорострельность. Ведь у всех народов во все времена издревле считалось, что суд - дело серьезное, требующее не только добросовестного отношения судей к порученному им делу, знания основ своей профессии, но и определенного количества времени. Речь-то

идет о судьбе, а то и о жизни живого человека. Даже далеко не из самых прогрессивных царская судебная машина в России соблюдала, как правило, необходимые нормы судопроизводства. 9 сентября 1911 г. состоялось заседание Киевского военно-окружного суда по делу Д. Г. Богрова. Подсудимому инкриминировали убийство премьер-министра правительства П. А. Столыпина. Любому непредвзято относящемуся к делу человеку вопрос казался совершенно ясен. Труп Столыпина на месте. Весь театр видел, как Богров стрелял в премьер-министра. Сам подсудимый не отрицал совершенного им преступления и ввиду полной ясности дела даже отказался от положенного по царским законам защитника. И вот при таких абсолютно неопровержимых уликах судебное заседание по делу Богрова в общей сложности продолжалось три часа101.

А что же творилось на заседаниях военной коллегии Верховного суда СССР? Судили военных - от полковников до маршала, обвиняли во всех смертных грехах, а объективных-то доказательств никаких. В лучшем для судей случае "признания" подсудимых, но нередко и их не было. И, значит, вообще никаких доказательств, кроме злобных оговоров. Судьи, при всей их политической ангажированности и прямо-таки холуйской преданности власть предержащим, не могли не чувствовать, что творят они грязное дело, что именно их безжалостным неправосудным приговором обрекают на неизбежную позорную смерть многие тысячи йрославленных героев гражданской войны, первостроителей рабоче-крестьянской Красной Армии. Очень многих из них судьи знали не только по литературе, по газетам, по радио, кино, но с некоторыми были лично знакомы и считали это знакомство за честь для себя. А теперь вот посылают их на смерть. При всем своем палачестве военные судьи в чем-то были и обычными людьми. А, наверное, каждому человеку хочется грязное дело как можно быстрее сбыть с рук. Вот они и старались. А главное, конечно, хотелось как можно побыстрее "воплотить в жизнь" волю "вождя" и физически ликвидировать всех уже до суда заклейменных тавром "врага народа".

В определении военной коллегии Верховного суда СССР от 11 апреля 1956 г., реабилитировавшем прославленного героя гражданской войны, награжденного тремя орденами боевого Красного Знамени комкора Н. Н. Криворучко, расстрелянного по приговору военной коллегии от 19 августа 1938 г., была дана краткая, но весьма убедительная характеристика судебного заседания по делу Криворучко, обрекшего его на смерть: "...длилось несколько минут, включая и вынесение приговора, Криворучко по существу предъявленного ему обвинения не допрашивался и его показания, а также показания других арестованных, данные ими на предварительном следствии, не проверялись. Из протокола судебного заседания видно, что Криворучко был спрошен лишь о том, когда и кем он был завербован в антисоветскую организацию. Таким образом, в нарушение закона судебного следствия, как такового, по делу Криворучко не было"102.

Судя по надзорным производствам, судебными заседаниями военной коллегии Верховного суда СССР были приговорены к высшей мере наказания - расстрелу:

За 30 минут: комкор И. И. Гарькавый и комбриг Г. Ф. Гаврюшенко.

За 20 минут: командармы 2 ранга Я. И. Алкснис, И. Н. Дубовой, П. Е. Дыбенко, М. К. Левандовский, армейский комиссар 2 ранга Я. К. Берзин; комкоры М. В. Сангурский и В. В. Хрипин; корпусной комиссар М. Р. Шапошников; комдивы Д. А. Кучинский, В. С Погребной, Н. М. Роговский и О. А. Стигта; дивизионный комиссар Л. А. Борович; дивинтендант Р. А. Петерсон; комбриги А. И. Верховский и Д. К. Забелин; бригадные комиссары П. Л. Булат, А. П. Лозовский, Д. Н. Статут; бригинженер В. П. Хандриков; полковники М. П. Касаткин, К. М. Римм и П. К. Семенов; военинженер 1 ранга С. И. Андреев.

За 15 минут: армейские комиссары 2 ранга Б. М. Иппо, Г. А. Осепян, И. Е. Славин; комкоры В. Н. Левичев, Э. Д. Лепин, Р. В. Лонгва и А. Я. Сазонтов; комдивы Г. С. Замилацкий, С. Г. Лукирский и И. А. Ринк; флагман 2 ранга А. В. Васильев; дивизионный комиссар Я. Я. Петерсон; дивинтендант И. Г. Прошкин; комбриги Д. И. Бузанов, И. И. Глудин,

В. Е. Горев, А. И. Гречаник, А. Г. Добролеж, Н. Ф. Евсеев, В. Д. Залес-ский, А. Д. Малевский, Д. Д. Нахичеванский, Г. Т. Туммельтау, Ж. К. Ульман, М. А. Шошкин; бригадные комиссары С. Р. Будкевич, М. П. Захаров, Э. К. Перкон, К. И. Подсотский, С. А. Сухотин, В. X. Таиров, В. А. Трифонов, Н. Л. Шпекторов; инженер-флагман 2 ранга Б. Е. Аляк-рицкий; бригинженеры С. Д. Иудин, А. Н. Кокадаев; полковники Я. Я. Бушман, Н. Л. Владиславский-Крекшин, И. В. Высоцкий, А. В. Емельянов-Сурик, Н. Е. Ефимов, Л. Н. Затонский, И. С. Карпицкий, М. С. Плотников; полковой комиссар Э. М. Ханин; военинженер 1 ранга А. Н. Шахвердов; военинженеры 2 ранга Г. Э. Куни и И. Д. Марунчак; батальонный комиссар П. Я. Ивангородский.

За 10 минут: комдив Я. Г. Рубинов; флагман 1 ранга Э. С. Панцер-жанский; комбриг И. Г. Клочко; бригадный комиссар С. Б. Рейзин; полковой комиссар Д. А. Федотов; майор И. В. Гомзов.

А для того чтобы отправить на тот свет начальника агитпропотдела Политуправления РККА дивизионного комиссара X. X. Харитонова и начальника кафедры иностранных языков ВАММ РККА полковника Ф. Л. Григорьева членам военной коллегии Верховного суда СССР вполне хватило 5 (пяти!) минут на каждого.

И наконец еще один своеобразный момент в судебной деятельности военных трибуналов и военной коллегии Верховного суда СССР в эти годы. Это - их полное единодушие. Мировая история судопроизводства полна примерами, когда судьи терзались от раздирающих душу сомнений: знаю ли я достоверно и досконально вину подсудимого, уверен ли я, вправе ли я послать его на смерть? По библейской легенде даже Понтий Пилат мучился этими сомнениями и как бы кто к нему не относился, все-таки он предпочел "умыть руки". История русской юриспруденции эпохи царизма знает немало случаев, когда даже среди самых приближенных к престолу находились ревнители справедливости, не убоящиеся ради милосердия пойти против "общего мнения" и даже "монаршей воли". В 1826 г. судили декабристов. Состав преступления по действовавшим тогда в Империи законам был налицо - факт антиправительственного заговора тайного общества, вооруженного восстания, вплоть до убийства генерала никто оспорить не смог и не пытался. И все же адмирал Н. С. Мордвинов отважился отказаться подписать смертный приговор декабристам. Восхищенный Пушкин в стихотворении "Мордвинову" написал:

Ты лиру оправдал, ты ввек не изменил Надеждам вещего пиита.

Когда в ходе первой русской революции в связи с приобретшими обвальный характер террористическими действиями и убийствами (особенно со стороны молодежи эсеровского толка) правительство ввело военно-полевые суды, то их смертные приговоры даже при абсолютно доказанном составе преступления вступали в силу лишь при их утверждении командующим войсками военного округа. И даже в этой до предела накаленной обстановке командующий войсками Киевского военного округа генерал Каррас не утвердил ни одного приговора к смертной казни.

Расстрельные приговоры военной коллегии Верховного суда СССР ничьего утверждения не требовали - они означали безусловную немедленную смерть несчастной жертвы судебного произвола. И судьи посылали на эту смерть единодушно. В более чем двух тысячах изученных мною надзорных производств я не встретил ни единого случая особого мнения судьи в 1937- 1938 гг. Судили дружно, как по команде. Многие даже думали, что делают великое дело для укрепления боеспособности РККА. А некоторые даже чуть ли не в экстазе. Один из старейших военных судей, бывший член военной коллегии Верховного суда РСФСР В. Никифоровский вспоминал: "Мы судили контрреволюционеров на основании совести и правосознания, во что крепко, до самозабвения верили"103. Спрашивается, во что верили? В совесть? Так эта категория отнюдь не партийная, да и не советским военным судьям второй половины 30-х годов говорить о ней. В правосознание? Да какое же правосознание может быть в неправовом государстве?

Точнее надо бы сказать бывшему члену военной коллегии: судили так, потому что нам велели. Вот и вся нехитрая механика. Да еще страх перед НКВД. Понять это можно. Но оправдать и даже простить нельзя. И просто удивления достойно, что и через полстолетия после этих диких судов заслуженный юрист РСФСР С. Мирецкий пытался уверить ко всему приученных советских читателей, что "в обстановке массового произвола ни военные трибуналы, ни любые иные судебные инстанции не могли противостоять оказываемому на них давлению со стороны следственных органов"104.

Это утверждение можно признать в какой-то степени справедливым лишь по отношению к военным трибуналам войск НКВД, что же касается военных трибуналов в РККА и военной коллегии Верховного суда СССР, то они ни в какой мере официально не подчинялись структурам НКВД. А если большинство военных судей лебезили перед следователями НКВД, то это уже показатель их личных нравственных качеств и уровня собственной совести. Историки до сих пор спорят о том, был ли Борис Годунов причастен к гибели царевича Дмитрия. Пушкин считал, что в какой-то мере был. И поскольку Борис показан поэтом человеком совестливым, то у него "мальчики кровавые в глазах". Прошло более трех столетий, и люди, называемые высоким именем судьи, без всяких объективных доказательств отправляют на смерть десятки тысяч безвинных людей. И никаких душевных треволнении (по крайней мере, не замечено). Наоборот, даже гордятся своим зловещим усердием. Конечно, необходимо учитывать и царившую в стране общую атмосферу истерической подозрительности, позорного равнодушия к судьбам других, особенно "классово чуждых", "социально неполноценных" людей. Как верно заметил по другому поводу профессор Г. Ленин, "все мы жили в свободной от угрызений совести стране, часто оказывались послушными винтиками в безжалостной системе абсолютного безразличия к конкретному человеку..."105.

Такими "послушными винтиками" были, увы, и почти все военные судьи в 1937-1938 гг. С усердием, достойным лучшего применения, они старательно и почти механически освящали авторитетом суда состряпанные следователями особых отделов НКВД обвинительные заключения.

"ИМЕНЕМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК..."

Такими вот торжественными словами начинался оглашаемый в судебном заседании военных трибуналов или военной коллегии Верховного суда СССР приговор. И целых два долгих-предолгих года - 1937-й и 1938-й - все эти приговоры по отношению к военнослужащим РККА, обвиненным в участии в "военно-фашистском заговоре", неизменно заканчивались: приговорить к высшей мере уголовного наказания - расстрелу, с лишением персонального военного звания и конфискацией лично ему принадлежащего имущества.

Принимая такие поистине драконовские решения, военные судьи обычно стремились успокоить свою совесть (у кого она еще оставалась) прежде всего тем утверждением, что подсудимые "сами признали свою вину", подтвердили данные на предварительном следствии показания. Да, действительно многие, очевидно, большинство судимых "за участие в заговоре" не только на предварительном следствии "признались" в несовершенных ими преступлениях, но подтвердили эти "признания" и в судебном заседании. А ведь именно личное признание считали высшим доказательством вины подсудимого такие деятели, как глава всесильного ВЧК Дзержинский, нарком юстиции Крыленко, прокурор Союза ССР Вышинский.

Справедливости ради надо отметить, что, как явствует из недавно опубликованной стенограммы заседания февральско-мартовского пленума ЦК ВКП (б) от 3 марта 1937 г., Вышинский в своем выступлении довольно* резко осудил такую практику. Более того, тенденцию построить следствие на собственном признании обвиняемого квалифицировал как "основной не-

9*

259

достаток, который имеется в работе следственных органов НКВД и органов нашей прокуратуры"106 и призвал следователей всемерно заботиться о сборе объективных доказательств вины обвиняемого. "Ведь только при этом условии, - совершенно справедливо говорил он, - можно рассчитывать на успешность судебного процесса, на то, что следствие установило истину"107. Правда, из дальнейших его рассуждений становится ясно, что Вышинского в данном случае интересовало не столько установление истины, сколько стремление избежать значительной опасности для суда. Ход рассуждений прокурора Союза ССР таков: "Если все дело строится лишь на собственном признании обвиняемого - если такое дело рассматривается судом и если обвиняемый на самом процессе отказывается от ранее принесенного признания, то дело может провалиться"108.

Конечно, было бы неправильно вообще отрицать значение личного признания подсудимого. Но еще более опасно считать его "царицей доказательств". Ибо это признание может быть получено в результате действия самых разных причин. И одна из самых губительных, это когда признание получено под давлением следствия. В предыдущей главе я довольно подробно показал, как это делалось в ходе предварительного следствия. Документы свидетельствуют, что следователями особых отделов НКВД была разработана целая система воздействия на предаваемых суду лиц комначполитсостава с тем, чтобы они и на суде подтвердили свои прежние показания. Тут в дело шло все - от фальшивых посулов "облегчить участь", обещаний пощадить жену и детей до всяческого запугивания и открытых угроз беспощадной расправы.

Для того чтобы расстрельный приговор военной коллегии звучал более весомо и как бы обоснованно, следователи особых отделов НКВД и военные судьи стремились обвинить подследственных (подсудимых) в максимально возможно большем количестве "контрреволюционных" преступлений, подпадающих под "расстрельные" статьи уголовных кодексов РСФСР и других союзных республик.

Начальник штаба 2-го кавкорпуса беспартийный 45-летний доктор военных наук (много ли их тогда в РККА было?) комбриг С. И. Байло был арестован в Киеве НКВД УССР 12 сентября 1937 г. За активное участие в гражданской войне он был дважды награжден орденом боевого Красного Знамени. За период с 1922 г. по 1934 г. аттестовался по службе только положительно. А теперь вдруг арест. Чтобы "упечь" его наверняка, сначала следователи НКВД, а затем военная коллегия Верховного суда СССР в своем приговоре от 19 ноября 1937 г. признала комбрига Байло виновным в том, что он якобы с 1921 г. являлся участником украинской контрреволюционной националистической организации, с 1927 г. - военно-монархической организации, а в 1936 г. вовлечен в военно-фашистский заговор. Кроме того, ему был вменен еще шпионаж в пользу одного из иностранных государств. Дважды краснознаменец Байло был доведен до такого состояния, что и на предварительном следствии и в суде "признался" во всех этих мифических преступлениях. Приговорен к ВМН и 20 ноября 1937 г. расстрелян. Реабилитирован посмертно 19 октября 1959 г.109.

25 января 1938 г. был арестован бывший военный атташе СССР в Испании, трижды орденоносец комбриг В. Е. Горев. "Были сборы недолги" - и уже 20 июня того же года приговором военной коллегии он был признан виновным в том, что еще в 1925 году, находясь в Китае в качестве военного советника, якобы входил в состав контрреволюционной троцкистской группы и принимал участие в предательской деятельности, направленной на поражение народно-революционной армии Китая. Далее он обвинялся в том, что с 1935 г. является участником антисоветского военного заговора. И, наконец, находясь в Испании в 1936-1937 гг., будто бы принимал участие в предательской деятельности, направленной на поражение республиканской армии Испании. К этому еще добавлялось обвинение в шпионской деятельности в пользу английской разведки с 1935 г.110. При таком букете преступлений, да при признании Горевым всех этих нагромождений (сначала отрицал) в ходе следствия и подтверждения на суде, военная коллегия все это дело вместе с написанием и оглашением приговора сумела провернуть за 15 минут. Приговор для 1937 и 1938 годов - стандартный и однообразный - ВМН. В октябре 1956 г. определением военной коллегии в другом уже составе приговор этот "по вновь открывшимся обстоятельствам"111 был отменен, комбриг Горев полностью реабилитирован. Но все эти обстоятельства имели место и в 1938 году, просто тогда военные судьи не хотели обращать на них никакого внимания.

А вот еще одна человеческая судьба. Никифор Александрович Полянский (1894 г. р.), царицынский рабочий, в 1914 г. призван в армию и там в мае 1916 г. вступил в ряды большевистской партии. В 1917 г. активно участвует в революционной работе в родном Царицыне. Затем командируется в Астрахань. В годы гражданской войны - начальник политотдела, комиссар дивизии в XI армии. Награжден орденом боевого Красного Знамени. В 1924-1929 гг. служит комиссаром дивизии в Горьком, затем в Туле. Успешно заканчивает курсы марксизма-ленинизма при ЦК ВКП (б). В 1931 г. вместе с другими наиболее перспективными политработниками переводится на командную работу. В числе всего нескольких человек назначается командиром дивизии в Костроме. В 1932-1934 гг. слушатель и секретарь парторганизации Особого факультета Военной академии им. Фрунзе. Делегат X, XI, XIV, XV, XVI и XVII Всесоюзных партсъездов. С 1934 г. командир 82-й стрелковой дивизии в г. Молотов. В 1935 г. ему присваивается персональное военное (командное) звание комбрига. И вот его арестовывают, обвиняют в участии в "военно-фашистском заговоре", во вредительстве, шпионаже. 9 августа 1938 г. военная коллегия Верховного суда СССР приговаривает его к ВМН. Приговор отменен 1 сентября 1956 г., а дело производством прекращено "за отсутствием состава преступления"112.

Почти всем без исключения представшим в 1937-1938 гг. перед судом военной коллегии Верховного суда СССР лицам комначполитсостава инкриминировалось обвинение в участии (вариант: в активном участии) в "военно-фашистском заговоре в РККА", ставившем (по стандартной формулировке приговора) своей целью свержение диктатуры пролетариата и реставрацию капитализма путем террора, государственной измены и подрыва мощи РККА. Поскольку всех этих обвиняемых судили по установленному 1 декабря 1934 г. донельзя упрощенному варварскому порядку судопроизводства, то, естественно, на первое место ставилось обвинение в терроризме. Достаточно было прозвучать слову "террорист" и сразу "суду все ясно" - "вышка".

И вот ведь что странно и удивительно. Среди более чем двух тысяч изученных мною надзорных производств, мне удалось выявить лишь несколько лиц высшего начсостава, которые обвинялись в участии в терроризме по отношению к действительно убитому человеку, а именно - С. М. Кирову. Прошло уже почти три года после его злодейского убийства, убийца схвачен на месте преступления и скоропостижно расстрелян. Заодно по обвинению в убийстве расстреляны еще многие десятки совершенно безвинных, как теперь выяснилось, людей, сотни и тысячи полноводным "кировским потоком" брошены в тюрьмы, лагеря, ссылку, на поселение, высылку... А военная "юстиция" все еще рыщет и, представьте себе, отыскивает новых "злодеев". Судебным заседанием военной коллегии был признан "участником антисоветской троцкистко-зиновьевской террористической организации, совершившей злодейское убийство С. М. Кирова" бывший начальник артиллерии Уральского военного округа беспартийный комбриг И. Э. Блюм113. А 12 и 15 сентября 1937 г. судебным заседанием военной коллегии в одном и том же составе (председательствующий - Матулевич, члены: Зарянов и Жигур) точно по такому же обвинению приговариваются к расстрелу бывший начальник строительно-квартирного отдела ЗакВО комбриг Д. К. Забелин и бывший начальник АБТВ этого же округа бригинженер О. Д. Петров114. Как показала дополнительная проверка в отношении комбрига Забелина, это смертельное по тем временам обвинение "никакими материалами дела не подтверждено"115, но, очевидно, Матулевича и К* это волновало меньше всего. Им было важно, чтобы подобное обвинение прозвучало и было бы зафиксировано и подтверждено

"признанием" жертвы. И, конечно же, всех их - к расстрелу. А потом оказалось, что безвинно...

Наиболее часто применявшимся "террористическим" обвинением было вменение участия в деятельности террористических групп, их организации, в подготовке террористических актов против здравствующих руководителей партии и правительства. Именно по таким обвинениям были в разное время в 1937 г. приговорены к расстрелу бывший заместитель начальника Военно-политической академии им. Толмачева дивизионный комиссар И. С. Нижечек, бывший начальник ЦДКА (с 1935 г. - директор Большого театра) бригадный комиссар В. И. Мутных ("за создание троцкистской террористической группы в ГАБТе")116, заместитель коменданта Московского Кремля и начальник Управления коменданта Московского Кремля дивизионный комиссар М. А. Имянинников (как участник "военно-террористического заговора в Кремле"), начальник кафедры военной истории Военной академии им. Фрунзе, член партии с апреля 1917 г. комбриг Н. Ф. Евсеев (как участник "антисоветской террористической казачьей организации")117 и т. п.

Восемнадцатилетним юношей М. С. Дейч в октябре 1918 г. добровольно поступил на службу в Красную Армию. Участвовал в гражданской войне, в борьбе с басмачеством. С 1923 г. проходил службу в авиации на должностях пилота, командира отряда, эскадрильи, командира авиабригады. В 1936 г. в счет "1000" направлен для прохождения службы в Осоавиахим, на должность начальника Центрального аэроклуба СССР. 5 августа 1937 г. комбриг М. С. Дейч был арестован органами НКВД, а 28 октября этого же года по приговору суда военной коллегии (Ульрих, Преображенцев, Рутман) был признан виновным в том, что якобы являлся участником контрреволюционной террористической организации и "готовил в системе Центрального аэроклуба СССР создание террористической группы для совершения терактов над руководителями ВКП (б) и Советского правительства 18 августа 1937 года"ш на Тушинском аэродроме в день воздушного парада. Дейч во всем "признался". Приговорен к расстрелу. Реабилитирован в апреле 1956 г.

По обвинению в подготовке террористических актов были осуждены в 1938 г. военной коллегией Верховного суда СССР бывший заместитель командующего войсками МВО комкор Б. С. Горбачев, бывший военный комиссар Томского артиллерийского училища С. И. Агейкин, бывший начальник 10-го отдела Разведуправления РККА бригадный комиссар А. П. Лозовский, бывший ответственный инструктор президиума Центрального совета Осоавиахима СССР член большевистской партии с 1904 г. комдив К. И. Калнин, бывший начальник штаба Военной академии механизации и моторизации РККА комбриг Н. С. Рудинский, бывший начальник Специального факультета Военной академии им. Фрунзе комбриг Ж. К. Ульман119 и др.

Абсолютно "убойными" считались обвинения в подготовке покушения на "железного наркома" (о "великом вожде и учителе" я уж не говорю). По этим фальшивым, насквозь надуманным и сочиненным особистами версиям были приговорены к расстрелу один из героев гражданской войны, трижды раненный на ее полях, награжденный двумя орденами боевого Красного Знамени комдив Д. А. Шмидт (именно ему в свое время Эдуард Багрицкий посвятил "Думу про Опанаса"), начальник штаба 10-го стрелкового корпуса комбриг В. Б. Евгеньев, дважды краснознаменец майор Б. И. Кузьмичев. Судебное заседание военной коллегии Верховного суда СССР (Орлов, Лернер, Суслин) 30 июня 1938 г. отправило на плаху бывшего военкома 21-й мехбригады (БВО) полкового комиссара Э. М. Хани-на - среди инкриминируемых ему обвинений было и такое: "Подготовлял террористический акт в отношении Наркома Обороны товарища Ворошилова"120. Расстрелян в тот же день; реабилитирован посмертно.

Одним из главных обвинений расстрельного приговора по отношению к бывшему заместителю начальника разведотдела штаба ОКДВА майору Г. И. Гилеву было то, что он якобы готовил теракт по отношению к командующему этой армией Маршалу Советского Союза В. К. Блюхеру121.

Майора, конечно, расстреляли. И только через 19 лет этот приговор был отменен, безвинно убитый реабилитирован, но уже посмертно.

Исключительно широко военными судьями (с подачи следователей особых отделов НКВД) применялось обвинение подсудимых в подготовке вооруженного восстания. Здесь были возможны самые различные вариации. Многое зависело от должности, которую занимал подсудимый ранее, а главное от кругозора и начета фантазии следователей, членов военных трибуналов и военной коллегии Верховного суда СССР. 29 января 1938 г. был арестован адъютант Маршала Советского Союза С. М. Буденного полковник М. М. Аквилянов. 25 августа того же года его судит военная коллегия Верховного суда СССР и "признает виновным в том, что он является участником антисоветского военно-фашистского заговора, ставившего своей целью свержение советской власти путем вооруженного восстания и террора над руководителями партии и Советского правительства"122 (из приговора). Аквилянов осужден к расстрелу и приговор приведен в исполнение. Позиция самого Буденного по этому вопросу пока не известна. Видно, молчал не только тогда, но и после смерти Сталина, и даже после XX съезда. И лишь 15 декабря 1961 г. Главная военная прокуратура возбудила вопрос об отмене приговора и прекращении дела, "так как в настоящее время установлено, что т. н. "военно-фашистского заговора" не существовало"123. 22 февраля 1962 г. М. М. Аквилянов реабилитирован посмертно.

Бывшему командующему Белорусским военным округом командарму 1 ранга И. П. Белову и бывшему начальнику Разведуправления РККА комкору С. П. Урицкому вменялись в вину разработка плана восстания и захвата власти в Москве, установление связи с американским генеральным штабом и передача шпионских сведений американской разведке124.

В приговоре военной коллегии от 29 августа 1938 г. бывший командующий войсками ПриВО комкор П. А. Брянских наряду со стандартным для того страшного для Красной Армии времени обвинением в принадлежности к "военно-фашистскому заговору" был еще обвинен и в том, что будто бы "в соответствии с контрреволюционными целями проводил в 10 стрелковом корпусе подрывную вредительскую работу и подготавливал корпус к участию в контрреволюционном перевороте с целью установления военно-фашистской диктатуры.. ."125.

Вот еще только несколько примеров, как по этим надуманным, никакими объективными доказательствами не подтвержденным обвинениям военная коллегия отправляла в 1937-1938 гг. на смерть командиров и политработников РККА. Бывшего начальника физподготовки РККА комдива Н. В. Ракитина военная коллегия признала виновным в том, что якобы он лично проводил подготовку к вооруженному восстанию частей 5-го мехкорпуса, которым он ранее командовал и имел для этой цели конкретно разработанный оперативный план126. Были приговорены к расстрелу командир 133-й мехбригады комбриг Я. К. Евдокимов по обвинению в том, что он будто бы получил от Якира задание подготовить бригаду к вооруженному восстанию против советской власти, и командир 54-й скоростной бомбардировочной авиабригады 34-летний полковник Д. Д. Зимма за то, что по заданию того же Якира готовил авиабригаду для выполнения боевых задач в интересах заговора127.

Подобные обвинения инкриминировались и руководителям ряда военно-учебных заведений. В приговоре по делу бывшего начальника Военной школы им. ВЦИК комбрига Н. Г. Егорова утверждалось, что он должен был по плану заговора вывести вверенную его командованию школу "кремлевских курсантов" для участия в вооруженном перевороте, а бывший начальник штаба Военной академии химзащиты РККА полковник Л. Н. Затонский - в том, что он разработал план участия этой академии в вооруженном восстании против советской власти128.

Бывший командир 15 сд комбриг Д. И. Гудков обвинялся в том, что, используя свое служебное положение, проводил подготовку частей вверенной ему дивизии "к переходу во время войны на сторону заговорщиков, противодействуя изъятию из этой дивизии антисоветски настроенного начсостава, через которых проводил пораженческую работу и популяризацию

НАЗАД