Анри де Монтерлан "ДНЕВНИКИ 1930-1944"

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дневники я веду с детства.

Здесь публикуются записи с 1930 по 1944 гг. : восемнадцать тетрадей.

Почему не более ранние? Потому что записи, сделанные до 1923-1924 гг., кажутся мне ребяческими и малоинтересными. Что же до заметок 1925-1929 гг., то они включены в трилогию "Загнанные путешественники" ("У фонтанов желания", "Маленькая инфанта Кастилии", "Одинокий путешественник - дьявол").

Почему не более поздние? Потому что не зря же я столько раз выступал против чрезмерной значимости, приписываемой текущей жизни, чтобы повторить ошибку, заключающуюся в том, чтобы публиковать то, что касается ближайших событий. К тому же заметки этих лет не столь пространны: когда писатель достигает определенного возраста, он не видит пользы в записях, которые не сможет использовать в будущем.

В представленном здесь временном отрезке имеется лакуна (не говоря уже об одном потерянном дневнике): 1939-1940-1941 гг. Почему? Потому что заметки этих лет почти целиком вошли в книги "Сентябрьское равноденствие", "Июньское солнцестояние" и "Тексты периода оккупации".

Дневника опубликованы не в полном виде. Из них исключены:

- отрывки прочитанных книг;

- всевозможные заметки, использованные в книгах, выходивших с 1930 г.,

- записи на отдельные темы, включенные в подготовительные материалы для будущих книг. Таким образом, например, большая часть заметок по социальному вопросу, о женщинах, греко-римской античности исключены из настоящего издания, поскольку они входят в состав соответствующих подготовительных материалов. То же самое и с заметками 1930- 1931 гг., имеющими отношение к материалам о положении северо-африканцев, собранным мной для романа "Песчаная роза". Так что было бы большой ошибкой искать здесь выражение основных забот автора, поскольку соответствующие тексты в этом томе как раз и не представлены.

Наконец, удивление может вызвать и то, что в оставленных здесь записях периода оккупации предмет разговора зачастую ничтожен, тогда как сами времена значительны. Дело в том, что - как я уже объяснял в предисловии к малотиражному изданию 1948 г. - почти все записи, посвященные "ситуации", велись отдельно от дневника, чтобы в случае чего их можно было быстро уничтожить. Что мне и пришлось сделать 14 марта 1943 г., когда ко мне нагрянули с обыском агенты гестапо.

*

Большая часть этих дневников вышла в первом издании в издательстве "Табль ронд" ограниченным тиражом и на "дорогой бумаге": дневники XXIX-XXXV в 1947г. (3100 экз.); дневники XLII и XLIII в 1948 г. (3100 экз.); дневники XXII - XXVIII в 1955 г. (2910 экз.); дневники XIX-XXI в 1956 г. (2910 экз.).

За время, которое охватывают эти дневники, я опубликовал следующие книги: "Mors et Vita", "Холостяки", "Еще один миг счастья", "Бесполезное служение", четыре тома романного цикла "Девушки", "Сентябрьское равноденствие", "Июньское солнцестояние", "Мертвая королева", "Ничей сын". Роман "Песчаная роза" написан, но не опубликован.

*

Мне бы хотелось, чтобы читатель помнил, что здесь представлены заметки, которые отнюдь не образуют основную часть моего творчества. Я опубликовал двадцать восемь книг, вышедших большими тиражами, и множество малотиражных изданий. Исходя из этого и следует судить об интересе этих заметок, а вовсе не так, как если бы они были единственным творением автора, как бы не имеющего, собственно говоря, творчества.

А. М. Декабрь 1956 г.

Эти тексты, самые ранние из которых написаны двадцать семь лет назад, частично публиковались в журналах, малотиражных изданиях и т. п. Это послужило поводом для многочисленных перестановок, и автор приносит свои извинения, если окажется, что одна или несколько записей дважды появятся на страницах этого издания, несмотря на то, что гранки были неоднократно вычитаны.

ДНЕВНИКИ

ДНЕВНИК XIX

Алжир:

19 сентября 1930 - 21 мая 1931

Часто приходится читать вариации на тему : "Человек ничего не может сделать для другого человека. Мы обречены на одиночество". Это все литература, причем дурного пошиба. Человек все может сделать для другого человека. В провалах неизъяснимого отчаяния времен "Загнанных путешественников" получаса физического наслаждения, дарованного мне моим ближним, хватало для того, чтобы я смотрел на мир другими глазами: он уже не был этим миром самоубийства, в который я погружался изо дня в день. И что такое "одиночество", заполненное воспоминаниями и ожиданием человеческого создания? Нас двое; уже не одиночество. Я совсем не прочь сотворить какое-нибудь божество, дабы восхвалять его за то, что никогда не оставался без этой подмоги человеческой плоти, позволявшей мне держаться на плаву.

В голове вертятся слова Гобино: "Сначала работа, потом любовь, потом - ничего" (переставляя местами два первых слова ). Любовь, работа: страсти или, скорее, коль скоро я в этом нуждаюсь, я назвал бы их зельем. Что бы со мной сталось, если вдруг болезнь или какие-то социальные обстоятельства лишили меня разом и того и другого? Мы снова вернулись к самоубийству.

Что за твердость письма в бездне отчаяния!1 Будто ты пьян.

1 Хотел было уточнить применительно к этой записи в 1956 г.: под письмом я понимаю здесь почерк. Но вдруг замечаю, что мысль 1930 г. касается и "письма" в том смысле, когда это слово употребляют для обозначения "стиля".

Беспокойному здравомыслию всего лишь нужно выдавать себя за парадокс. Тогда люди будут пожимать плечами, и оно найдет безопасную форму выражения.

Поэзия - это родинка на щеке разума. Все естественное - несправедливо.

Распространенный в древней Персии обычай пролить капельку вина на землю перед тем как осушить кубок существует там и поныне. Я сравниваю его со своей привычкой дать встречаемому мной человеку шанс ускользнуть от меня.

Не следует бросать вызов средиземноморцам: они на вызов отвечают. Можно бросить вызов парижанам: они на него не отвечают.

В ощущении, что ты честнее, чем окружающее тебя общество, присутствует какая-то грусть, проистекающая из того, что эта честность вам вредит, при том что ей не найти оправдания.

Единственный рецепт: создавать прекрасные произведения. А потом будь, что будет.

Большинство испытывает облегчение, если ответственность за собственные страдания можно переложить на другого. Я же испытывал облегчение, если сам был виновником своих страданий (во времена "Загнанных путешественников").

Меня вдруг ни с того ни с сего просят привести несколько откровенных глупостей, изреченных знаменитыми людьми. Мне сразу приходят на ум слова Гете, "что обнаженное тело - это противоестественно" и "что совсем не плохо перекинуться в карты, чтобы убить время"; Паскаля: "Это же безумие - хотеть быть умным в одиночку"; Боссюэ: "Государям следует повиноваться, как самой справедливости; они боги". А сколько я еще забыл!

С чувством, что забегало вперед, чтобы посмотреть, как далеко я могу зайти, словно та собака, что бежит впереди двуколок, движущихся по зыбучим пескам вокруг Мон-Сен-Мишель.*

У Гладстона спросили, сколько речей может подготовить человек за неделю. Он ответил: "Человек большого дарования - одну. Человек средних способностей - две или три. Дурак - целую дюжину".

Знает ли критика, что судя о нас, она и себя судит?

Прелюбопытные страны, где король - Георг V - или диктатор - Примо де Ривера - расхаживают с цветком в петлице! В демократии же следует быть "серьезным". Можете представить себе Пуанкаре с розой на груди?

Те же исторические перлы.

Кастелно: "Верден не падет, и я даже могу вам сказать, почему. Потому что нельзя, чтобы Верден пал".

После трех месяцев войны (1914) Вильсон - под влиянием немцев - делает Жюссерану следующее предложение: "Немцы отступят и все у вас восстановят". Жюссеран отвечает: "И возвратят нам наших мертвых?"

Вернули ли они нам наших мертвых спустя четыре года, когда этих мертвых стало в энное количество раз больше, чем в ноябре 1914?

Всякий раз, когда в честь погибшего Патрокла, вокруг его останков, устраивают игры, кажется, что Ахилл целиком вовлечен в зрелище: он подбадривает Участников, раздает призы; как тут не поверить, что он все забыл? Но когда все окончено, когда он вдали от того, что его занимало, плач возобновляется, и он ворочается с боку на бок без сна на своем ложе. Высокое начало последней песни "Илиады"...

Ах если бы для существующего человек делал то, что он делает для несуществующего!

Научное познание исходит из того основания, что природа познаваема, и это основание является гипотезой, точно так же, как и то основание, из которого исходит религиозное "познание".

Французу присущ гений Иова. Взять этого француза, который в октябре 1930 года садится за столик с хозяином итальянского ресторана (в Алжире) и начинает толковать ему о собственных делах, которые идут не очень хорошо, о том, что плохо продается зерно и т.п., нисколько не отдавая себе отчета в том, что итальянец просто ликует, слыша все это.

В нестерпимой жаре (при высокой температуре) обжечь себя еще более горячим напитком, как делаешь, когда, ободрав палец, щиплешь себя в другом месте, чтобы было еще больнее. Теперь неприятность исходит только от вас.

Мужские письма умещаются на одной странице. Письма парижанок - на двух или трех. Провинциалок - на шести-семи. Из колоний - на двенадцати.

В юношеских тетрадях Барреса есть написанный его рукой список членов Академии, в том составе, в каком она была на то время, когда он вел свой дневник. За именем каждого академика идет дата рождения. Это значит, что юный Баррес всегда хотел иметь "под рукой" возраст каждого академика, чтобы не тратиться на подхалимаж в отношении тех, кто имел все шансы умереть к тому времени, когда он сам выставит свою кандидатуру в Академию.

Капитан, сидящий в баре, бросает еврейскому мальчишке, торгующему газетами: "Ты что, не можешь фуражку снять? Здесь же дамы" (дамы эти - шлюхи). Минутой позже сам протирает ботинки бархатной портьерой.

Утром занимающийся день постепенно "проявляет" лицо человека, с которым мы провели ночь, как проявитель постепенно проявляет фотографическую пластинку.

Из века в век мир разрушает себя ради торжества умственных построений, которые сегодня столь же мертвы, что и люди, отдавшие за них жизнь.

Я перечитываю "Песчаную розу" и убираю большую часть шуток, прекрасно зная, что демократия обижается на шутки.

Сегодня ночью я просыпаюсь, и мне приходит одна мысль. Я ее не записываю, снова засыпаю, а на утро от нее не остается и следа. Стоило мне сделать один жест, и она вышла бы в печать, пошла бы по свету, вменялась бы мне в вину на протяжении всей моей жизни, может даже пережила бы меня. Но я не протянул руки, и она вернулась в ничто. - Раз уж у нее было так мало сил, не был ли я прав, что не протянул руку?

Удовольствие, о котором нельзя рассказать, это лишь полуудовольствие, думает большинство. Так полуудовольствие или двойное удовольствие?

Все твердят, что мир сошел с ума. Вопрос в том, чтобы понять, чего хотят люди: излечить его от безумия, воспользоваться этим безумием или избежать его.

Независимого плута я всегда предпочту подхалиму, пусть даже тот будет честным человеком.

Умный человек, приводящий в восхищение миллионы дураков своим умом, то есть тем, чего они не могут понять: это чудо повторяется во благо всякого великого писателя. Преклоним же колена и восхвалим Господа.

Неблагодарность освобождает не только того, кто ее проявляет, но и того, в отношении кого она проявлена. Двойная выгода.

Сначала что-то делаешь из пристрастия, затем - из чувства долга, наконец - из отупения.

Невежа - это тот, кто теряет терпение от вежливого обращения.

Самое тонкое удовольствие доставляет тот триумф, что не бросается в глаза.

Кто приходит ко мне с визитом, оказывает мне честь. Кто не приходит ко мне с визитом, доставляет мне удовольствие.

Наверное, "жажда мученичества" первых христиан была вызвана их желанием проповедовать свою веру и достичь рая, но, может, также этим старым, как мир, чувством: гордостью от ощущения, что тебя преследует власть, которую ты презираешь.

Что за безумие довольствоваться в мщении полумерами, если можешь убить, ничем не рискуя!

За претензии надо платить: они нам это позволяют.

Испрашивают совета, не говоря, что решение уже принято, а потом злятся на советчика за то, что у него другое мнение.

Опьяненный своими преступлениями.

Одинаковое удовольствие можно найти в том, что ты прямодушен, и в том, что криводушен. В том, что жесток, и в том, что милостив. В том, что тверд, и в том, что мягкотел. То есть надо чередовать, это не только делает удовольствие разнообразным, но и сбивает с толку противника.

Один чиновник мог бы предоставить мне нужные сведения (для "Песчаной розы"), но я узнаю, что он занимается темными делишками. Предпочитаю обойтись без его сведений и не знать его вовсе.

Он не понимал событий, зато понимал людей.

Сорока-воровка. - Сорока ворует мелкие предметы домашнего обихода, которые тайком перетаскивает в свое гнездо... на глазах у всего семейства. Таковы и наши пресловутые секреты, что давным-давно известны всему свету, который хранит молчание и посмеивается над нашими жалкими предосторожностями.

Стрелок, который чуть-чуть не попадает в десятку, ничем не лучше того, кто бьет мимо мишени.

У высокопоставленного человека зачастую гораздо легче добиться аудиенции, где вы ему будете докучать с четверть часа, нежели добиться, для той же надобности, чтобы он прочел до конца ваше письмо на шести страницах, что заняло бы у него три минуты.

В отношении некоторых обществ, где трусость обычное дело, - идет ли речь о каких-то кругах или о

А. Монтерлан

17

целой нации, - никогда не следует думать, что эти люди, оказавшись под угрозой, "не сдадут вас", наоборот, следует думать, что они вас сдадут. То есть те усилия, которые можно было бы потратить на то, чтобы сделать их мужественнее, лучше посвятить тому, чтобы не возникли условия подобной угрозы. Улучшать нужно не характер, нужно избегать обстоятельств.

Еще больше, чем мужество, делом физиологии является энергия. Конечно же, следует восхищаться и завидовать тем, кто энергичен. Но не следует уважать их за это более, чем за то, что у них голубые или карие глаза.

Говорят, что жизнь коротка. Она коротка для тех, кто счастлив, для тех, кто нет - нескончаема.

Если бы ручку изобрели пятьсот лет назад и новшеством явилось обыкновенное перо, то каким замечательным достижением стала бы, наверное, возможность окунуть свое перо в чернила.

Ничто так не достойно любви, как все то, что вбирает в себя слово "честность".

Время старит литературные произведения, даже шедевры, что бы там ни говорили.

Иногда моя добрая Фортуна страшит меня. Из всех рассмотренных мною решений всегда реализуется самое желанное для меня. Я что-то придумываю, но неожиданно случается какое-то событие, и кажется, что все пропало; пять минут уныния, и я уже строю новый план. Но на следующий день первый вариант восстанавливается. Более того, нередко событие, что, казалось, его уничтожило, делает его еще более основательным. И так происходит из года в год почти без всяких исключений. Доходит до того, что я в конечном счете не могу уже представить себе какое-нибудь препятствие.

В часы, когда, словно развлечения ради, Фортуна, казалось, меня убивает, мне случается вскрикнуть: "А! такие вот утверждения (те, что я здесь привожу) и бросают вызов судьбе. Что за безумие писать все это! Справедливо, что я получаю опровержение". Но нет, на следующий день Фортуна, поднимая меня на ноги, доказывает, что я был прав, когда их писал.

Что это? Чистая случайность? Реальная милость фортуны (но тогда мы бы впали в мистицизм). Или же, сам того не осознавая, я обладаю некоторыми определенными качествами: упорством, физической неспособностью падать духом, особенно, наверно, здравым смыслом, иначе говоря - рассудительностью, вынуждающей меня то спускать, то поднимать паруса, то действовать, не раздумывая, то выжидать, то натягивать, то отпускать поводья - целая врожденная стратегия, которую сознаешь или не сознаешь и которая не может быть дана никаким установленным порядком, ибо, смотря по обстоятельствам, действовать нужно то так, то эдак.

Во всем этом пробивается самый что ни есть узкий эгоизм, тот, что идет из нутра. Большей частью сексуальный инстинкт, почему я и нахожу его столь сильным, приходящим в движение с такой уверенностью. К примеру, возьмись я руководить газетой, то я совершал бы какие-то оплошности, как я их совершаю, когда речь идет о второстепенных для меня вещах, - скажем, управлении состоянием или заботой о "карьере", - поскольку газета была бы чем-то еще более чуждым для моей подлинной жизни, чем состояние или карьера.

Колесницу Нептуна везли лошади. Это суденышко одна из лошадок Нептуна. Равномерно покачивается, будто скачет неспешным галопом. Его иллюминаторы, выкрашенные изнутри красным, будто ноздри. Дым его труб - пар из ноздрей. Канаты - вожжи. Мелкие реи - грива.

Эти дни, когда возникает желание себя убить при мысли, что еще целых тридцать лет пепел от сигарет будет сыпаться на жилет.

"Ал-Мустатраф",* II, 357. - Дворец Хаварнак, построенный ан-Ну'маном. Когда здание было закончено, он был им очарован и, опасаясь, как бы не построили нечто похожее для кого-то другого, он приказал сбросить архитектора с вершины построенного им дворца.

Все свои силы я вложил в свою (личную) жизнь, и только лишь ее толику - в искусство.

Нужно не мораль вводить в идеи, а идеи в мораль.

"Ничего не уважают" - так говорят о тех, кто уважает лишь то, что достойно уважения.

Моя норма - бутылка алжирского вина (14 градусов) в полдень, к тому же персонал ресторана приходит в ужас от того, сколько еды и питья я роняло и разбрызгиваю вокруг своей тарелки; обливаюсь потом, рубашка насквозь мокрая, я бы с удовольствием ее скинул, если бы осмелился; просто прилипаю к сидению. Затем сразу же иду переодеться. Вечером мне надо поменьше.

Вокруг меня никто не ест и не пьет, но эти призраки притязают на то, что они охраняют Алжир.

Америка завоевана полуголодными людьми или, по меньшей мере, теми, кто был голодным, отправляясь в путь ; там они уж точно наелись. Но то, что они отправились в путь полуголодными - вот что крайне удивительно в истории.

Фердинанд (марсельский слуга) говорит, когда я отказываюсь дать ему вперед пять франков: "Пятифран-ковая незадача!", - что с его говором звучит как "пя-тифранковая удача!"

Г-н Малатер рассказывает мне о кабильском мальчишке лет четырнадцати, что служил боем у его родителей: он связал себя, инсценируя ограбление, но ничего не стащил - в бумажнике было обнаружено тридцать пять тысяч франков. Объяснение: он так поступил, "потому что его не очень любили".

Фердинанд. - Я у вас кое-что взял. Угадайте, что?

- Понятно, у меня нетрудно что-нибудь взять!

- Вот видите, а я мог бы не говорить!

- А марки? Куда делись марки, что тут лежали?

- Я их не брал, и т.д.

И действительно, он мне показывает, что спрятал их под листом бумаги.

Все эти его приемчики, приближающие тот момент, когда он действительно меня обворует.

В литературной жизни (той, что окружает творчество) мало что не привносит в мою душу горького привкуса шутовства: идет ли речь о письме с согласием на сотрудничество, благодарности любезному читателю и т. п.

Эпиктет. Самая суть. "Если бы кто-то обнажил свое тело перед первым встречным, ты бы возмутился. Но когда ты сам обнажаешь свою душу перед первым встречным, дабы он внес в нее смятение и потрясение, разве тебе не стыдно?"

Никакая сила не идет так на убыль, как идея, что

Должна снизойти в мир. Следует быть героем в своих

мыслях, тогда ты будешь приемлемым в своих поступках.

Страдание вызывает не столько само страдание, сколько то, как мы к нему относимся. Не так важны события, как то, как на них смотрят. Макбет и Жанна д'Арк слышат одни и те же голоса.

Вот почему в реальной жизни книги не имеют того значения, которое приписывают им те, кто их пишет и кто их читает. Платон приписывает Сократу мысли, которые поддерживают Сократа, а меня они не поддерживают, потому что я не Сократ. С нами ничего не происходит независимо от нас самих.

Суть события заключается в идее, которую из него извлекают. Для сильных - в той идее, что они извлекают из него сами. Для слабых - в той, что извлекают другие.

Отвращение, что внушает мне человеческий ум, когда он подыскивает какое-то высшее оправдание бесчисленным ошибкам природы.

Все, что лишено чести, прекрасно себя чувствует.

Удивительное благодушие - при случае - римских императоров в отношении их злейших врагов. Антистий и Вигентон в своих сатирах безнаказанно бичуют Нерона. Киник прилюдно его оскорбляет, комедиант изображает его на подмостках: их просто изгоняют из Италии, только и всего. После убийства Агриппины один аноним распространяет следующее двустишье:

Quis negat Aeneae magna de stirpe Neronem? Sustulit hie matrem, sustulit ille patrem*

Сенат приказывает найти автора. Нерон заявляет, что он его прощает.

Всегда помнить об этом, когда тебя оскорбляют.

Мне нравятся эти персонажи, которые на полотнах кватроченто не обращают внимания на обстановку. Они мне напоминают меня самого.

Я прикипел к ней. Она надула меня самым бесчестным образом, и в ней же моя безопасность. (7 ноября 1930).

Пансексуализм - это проявление любви Древних к неопределенности. Неопределенности между богом и человеком, - между зверем и человеком, - между природой и человеком, - между природой и богом, - между зверем и богом, - неопределенности пола богов. Этот постоянный и легкий переход от одного к другому.

Постоянный блуд. Люди говорят: "Как животные". Но животные блудят лишь в определенный период, а в остальное время им на это наплевать, то есть в этом отношении они более "духовны", чем человек.

В течение восьми лет я жил лишь ради удовольствия, ради освобождения всех инстинктов. Восьмилетние сатурналии. Еле успевал по-настоящему желать. Пожертвовал ради этого частью своего творчества, интересов, карьеры, знакомств.

Уже не припомню, насколько я уверился в том, что истинное и разумное - среди всякого рода "серьезных" вещей - обретается лишь в наслаждении, о котором напрямую, без посредничества разума, свидетельствуют наши чувства. Есть в этом какое-то пристанище, твердая почва, которую не следует терять из виду, когда пускаешься вместе со мной в плавание по полному случайностей океану возвышенного.

Я охотно готов уважать Иисуса Христа, ничуть в него не веря, но стоит взойти солнцу, зазвучать увлекательной мелодии, и вот я снова язычник, который возвращаех меня в мир. И наоборот - когда я им пресыщен. Также и другие: тот верит, потому что он наплакался, или потому что пережил любовное разочарование, или потому что стареет. Другой больше не верит, потому что столкнулся с плохим священником. Третий предсказывает конец Европы, потому что его народ потерпел поражение в войне и т.п. Вот вся серьезность наших мнений. Тем не менее, обнародуя свои, я стараюсь повысить себе цену. Но я стараюсь повысить себе цену в глазах людей, к которым не испытываю уважения. Такова вереница нелепостей.

И однако же благодаря тому, что я сознаю эту нелепость, публикую ее, выставляя себя на посмешище, я еще намного выше большинства, которому не хватает ни ума, чтобы ее осознать, ни безразличия, чтобы в этом признаться.

Ламартин: "Тот, кто умеет растрогать, умеет все. В одной слезинке больше гениальности, чем во всех музеях и во всех библиотеках мира". ("Исповедь", книга VIII).

Чтобы уважали нужно, чтобы в том, кого уважают, не было никакой слабости, никакого убожества. Кажется, что таким человеком может быть ученый, воин, священник. А художник? А политик?

Договориться люди могут единственно насчет предрассудков.

Я переписываю из старой газеты (за февраль 1929 г.) следующий текст. Подписавшая только что получила премию "Фемина":

"Слава. Я почувствовала, как ее крыло коснулось моего чела вечером того великого дня, когда, склонившись с балкона отеля д'Орсе, на самом верху, почти под самой крышей, я смотрела на Париж, весь светящийся в туманной ночи... Париж, моя награда! Слава, это тихая свадьба, которую мы вдвоем, Париж и я, отпраздновали сегодня вечером; великий Город-светоч, с его истинно мужским высокомерием; я же - с дрожащим сердцем супруги, которая боится не понравиться. Сможем ли мы никогда не разойтись?!

Слава, - добавляет г-жа X..., - это еще и "разрешение зайти иной раз посидеть в салоне г-жи Альфонс Доде", "возможность постучать в дверь к г-же Марсель Тинейр", "разрешение подняться по лестнице г-жи Андре Кортис, г-жи Жюдит Кладель..." Слава? "Распахнутые двери"".

Имя особы, обремененной всей этой славой - г-жа Дюнуа.

В голове все разложено по полочкам и ничто не остается без внимания; присутствие духа, память, способность суждения, готовность к моментам, когда важность и безотлагательность какого-нибудь решения, или же нависшая опасность, или масштаб ответственности, или же все это вместе создают условия близкие к помешательству - вот что для меня признак мужественности.

Одинокое сражение с белым холстом или листком бумаги или, скорее, сражение на них с самим собой всегда казалось мне относительно легким делом, не идущим ни в какое сравнение со сражениями какого-нибудь руководящего лица, правителя, генерала, капитана корабля или предпринимателя. Несчетное количество людей, не оставивших после себя никакого следа, принадлежало, как мне кажется, к гораздо более мужественному типу, нежели какой-нибудь Жан-Жак Руссо, остававшийся ребенком в личной жизни, или, например, Микеланджело, который всего боялся (чума во Флоренции) и был таким болваном в повседневности, что за всю жизнь так и не смог пригласить к себе кого-нибудь на ужин (Р. Роллан dixit*).

Без конца отмахиваясь от мух, которые садятся на меня, я ощущаю себя быком и мне это приятно.

Вода - это награда воина.

И последняя радость в этом мире, в этом и во всех Иных мирах, умирающего человека.

Нерон, скрываясь перед смертью от погони, "мучимый жаждой, напился из лужи". "Он протиснулся через дыру в стене в какой-то чулан. Ему дали хлеба и воды. Он отказался от хлеба, но выпил немного воды". (Омо, "Новая римская история", с. 340)

С. 341. Смерть Отона. "С приближением ночи его охватила жажда, и он выпил холодной воды".

С. 501. Смерть Юлиана, получившего ранение в Персии. "Он попросил чистой воды и выпил ее".

Байрон, мучимый жаждой, отбивает горлышко у бутылок с газированной водой, которые ему не удается открыть.

Б...1 спасает меня после пустыни, давая мне в день по три литра холодного молока и ничего больше.

Оно такое обжигающее, что когда я беру в рот кусочек льда, он мне кажется недостаточно холодным.

Напитки моей агонии, даже в холоде агонии: ледяное молоко, ледяной сидр, ледяной лимонад.

Надпись на египетском могильнике: "Поверни лицо мое навстречу северному ветру".

Одного воспоминания о том, сколько я всего выпил за всю свою жизнь, уже было бы достаточно для ее оправдания.

Просто беда, кода тебя изводят люди. Просто беда, когда ты в удалении от них.

Всякий красивый человек, что проходит мимо и нам не принадлежит, пронзает нас новой стрелой. Святой Себастьян, утыканный стрелами.

Дети с кислыми лицами, неловкими, распухшими от работы руками, серые, как пулеметы, дети, от которых пахнет детьми, дети, которые постоянно засыпают.

Д-р Бенаму из Алжира.

С. 22. "Суждения" Массиса. - С. 193: "Самое главное, - говорит Баррес, - это убедить себя в том, что существует лишь тот или иной способ смотреть на вещи, что каждый из них противоречит другому и что при известной ловкости все они могут быть в нашем распоряжении, когда мы рассматриваем какой-либо предмет".

С. 250. Баррес: "Я всегда мечтал уподобить свою душу механическому органу, чтобы она исполняла для меня самые разнообразные мелодии всякий раз, когда мне захочется нажать на ту или иную клавишу".

Вот что как нельзя более точно меня определяет.

Я беру в руки и покрываю поцелуями маленькие комочки земли, осыпавшиеся с ее туфель на покрывало, когда она лежала в моей постели.

Когда он говорит как человек, затем становится быком, не может больше говорить, начинает мычать. Его ужас.

Когда он начинает ощущать, что становится рекой, и что в боках и бедрах начинают копошиться несметные косяки рыб.

В "Жизни Иисуса" Ренана, выпущенной издательством "Кальман", обращение с мольбой к испустившему дух Иисусу набрано на каждой новой странице разными шрифтами. Все волнение от этого пропадает.

8 января. Первый огонь. - Это я, я сам зажег этот огонь, этот цветок, этого зверя, это пламя, беснующееся само по себе, этот восхитительный живой огонь, Я страшно горд, что зажег его без всякой помощи - и Даже не подлив одеколона! Я смотрю на него с легким беспокойством, будто это проститутка, которую я привел к себе среди ночи, и не знаю, не выкинет ли она чего-ни-УДь такого; но и он, устроившись в моей комнате, чуть-чУть обеспокоен. О нем все время надо заботиться, словно это женщина. "Какой надоедливый, тварь этакая!", - кричит Фердинанд. Двоякая красота этого крика: очеловечивание огня, как у первобытных людей (на самом деле "тварь этакая" - всего лишь разновидность мар-сельского говора), и двойной род, приписываемый огню, как древний римлянин в одной и той же фразе обозначает некоторые божества поочередно то в мужском, то в женском роде. Всего четыре слова, и мар-сельский слуга воссоздает два приема первобытной поэзии.

Мои произведения, которые постоянно терпят оскорбления, - это я сам, словно принц в парадном платье, которого чернь тащит баграми, еще живого, в сточную канаву.

Дневник Виньи* красноречиво свидетельствует о его нонконформизме, который скрывался поначалу под "щитом дворянского герба".

"Юлиан (император) был таким человеком, чья роль, жизнь и характер лучше всего подошли бы мне в истории".

"Юлиан решает принять смерть в Персии, видя, что зашел так далеко, куда глупым толпам никак не добраться" (тем толпам, которые хотят сохранить христианство).

Далии - это цветы без запаха, а запах - это разум цветов. Вот неплохая мысль для альбома, и она может вернуть мне уважение противоположного пола.

Есть какая-то степень красоты иных созданий, начиная с которой пропадает всякое желание ими обладать. Ты заранее обескуражен, убежден в том, что, что бы ты с ними ни делал, это все равно будет их недостойно, ты только испортишь красоту. Мы довольствуемся чем-то несовершенным - тем, что никак не может нас унизить.

Железное правило: талант ни в коем случае не должен доставлять вам неприятности. Как только талант вынуждает вас, в целях его поддержания, выполнять массу неприятных вещей, следует отказаться от их выполнения и предпочесть свое благополучие широкой известности.

"Мысли" Паскаля, "Мемуары" Сен-Симона и "Замогильные записки" Шатобриана - вот три произведения, положившие начало современной французской прозе.

И все три являются посмертными.

Смертельно раненый тореро вздыхает: "Ах, если б я побольше боялся!" Золотые слова, напоминающие нам о том, чем приходится расплачиваться за мужество.

Я слишком склонен к возмущению. Я мог бы жить им, питать им свое творчество, и мы оба, творчество и я, могли бы существовать лишь за счет него, но я не хочу этого. Оно заставляет меня страдать и оно настолько выводит меня из себя, что по этим двум причинам я его и опасаюсь. Тщательно стараюсь избежать повода для этого возмущения.

Эти письма, читая которые вздыхаешь оттого, что в них вас именуют "Милостивый государь", тогда как в предыдущих письмах, от того же корреспондента к вам обращались "Дражайший друг". Но если "Милостивый государь" вдруг меняется на "Дражайший Друг", невольно вздрагиваешь: что за этим кроется?

У Достоевского есть одна повесть, где он говорит о французах,* что те, дескать, "имеют слишком много вещей". Люди действия числят за собой много поступков, слишком много поступков. Смешная сторона всякого поступка наводит на подозрение, что люди действия были созданы лишь для того, чтобы историки писали о них романы (называемые почему-то историей), драматурги - пьесы, мудрецы - размышления. В чем-то Александр, Цезарь, Кортес, а также Август, Карл V, Наполеон и т. п. представляются дураками , а именно в том, что они не видят того, что почти все, что они делают, бесполезно и заведомо обречено: они действуют ради самого действия, это своего рода порок. В этом нет никакой пользы, ну разве что с точки зрения мечтаний, которую они и презирают более всего. Некоторые животные - в некоторых своих действиях - выказывают такую же дурь. Когда великий художник создает шедевр, он ни в чем не может быть дураком.

Это превосходство литературы выражено (несколько комично) Гекубой в "Троянках" Еврипида: "Правда в том, что если бы боги нас не покарали и не разорили бы нас до основания, то Музы не воспели бы Трою; Троя не вдохновила бы их на бессмертные песни".

Грустно, что тщеславие является, по всей видимости, главенствующим чувством в человеке. Однако будьте внимательны! Надо еще понять, что может скрываться порой под очевидным тщеславием.

Порой, "гордость за то, что ты внушаешь к себе любовь" (Шатобриан).

Порой, вкус к деньгам, тогда нравится не слава, а то, что можно приобрести на деньги.

Порой: "Мне сто раз плевать на славу, - говорил мне один человек. - Но если бы я не добился славы, то полжизни провел бы в тюрьме".

Таким образом очевидное - и не вполне разумное тщеславие - порой скрывает в себе вполне разумные чувства. Когда известность не цель, а средство.

Презирать мир, как я; и тем не менее писать все время так, как если бы я его уважал: какое еще нужно доказательство, что пишу я вовсе не для него? (Март 1931 г.).

Лет шесть или семь назад Робер Гаррик, организуя уж не помню какое мероприятие и желая меня туда аманить, сказал мне: "Вы будете на сцене". На

с не _а ведь мне не было еще и тридцати. Кажется,

я ему ответил что-то вроде: "Мне нечего делать на сцене". В самом деле, я ни разу в жизни не был на сцене (если не считать трех или четырех лекций, которые я когда-то прочел). Мне больше нравится скамья для бедняков. Не из смирения, а просто все, от чего веет значимостью, выводит меня из себя. Меня страшит даже тень тщеславия.

Я убежден, что когда Филипп II во время строительства Эскюриаля слушал мессу, сидя на скамье для бедняков во временной часовне, он ничуть не рисовался: им двигало совершенно естественное христианское чувство, вполне характерное для него.

(Вопрос по ходу дела: почему скамья для бедняков находится в последнем ряду нефа, а не в первом?)

Чем умнее человек, тем меньше он склонен к драмам. Порой мне случается думать, что первейшая задача разума в том, чтобы рассеивать всякого рода драмы. Так солнце рассеивает облака, а солнечный герой побеждает чудовищ - тех самых чудовищ, которыми и являются мнимые драмы.

Снова действие. - Если подумать о том, что предсмертная грусть проистекает в какой-то мере от чувства тщетности всего, что было сделано, и что это чувство тем сильнее, чем больше ты суетился, то приходится признать, что в смертный час самым большим утешением было бы, наверное, сознание того, что в жизни ты сделал меньше, чем кто-либо другой.

Человек редко бывает ленив. Однако ребенку лень часто ставят в вину. Ленивый ребенок предвосхищает мУДреца - он отказывается от бесполезных знаний, подобно тому как мудрец хочет знать не много, но лишь то, что важно.

ем ^е^Ковь со св°им обычным (и недалеким) хитроуми-ыакже восхваляет бездеятельность: полевая лилия.

Мужчина, который живет с любовницей, часто злится на нее, отчитывает, приказывает, но стоит им принять горизонтальное положение, как он сразу успокаивает ее, умоляет, ублажает, клянется. Этой смешной стороны, за которую ему самому стыдно, можно было бы избежать, если бы он виделся с этой женщиной лишь время от времени, проводил с ней ночь или какой-нибудь час, никуда бы с ней не выходил, если бы они встречались только для того, чтобы переспать.

Тот, кому за год пришла одна-единственная новая мысль, прожил свой год не зря.

Если кто-то оказывает вам услугу и делает это столь неудачно, что приводит вас в смущение, то в каком неловком положении по отношению к этому незадачливому доброхоту вы оказываетесь!

Кончик сигары, если дать ему потухнуть, никак не разжечь. Так же и с женщиной. Разница в том, что сигары надо все время зажигать, а женщины пусть себе затухают.

Достаточно взглянуть на рукописи (перепечатанные на машинке) большинства писателей или на их корректуры, чтобы узнать, что и в великом, и в малом человек довольствуется приблизительностью.

X... удивлен тому, что У... идет ему навстречу, вдруг став к нему благожелательным. А дело все в том, что Y..., рассорившись с Z испытывает потребность компенсировать это охлаждение посредством нового альянса: неважно с кем, хотя бы с X...

Есть такие люди, которые, стоит им хоть раз за год позволить себе расслабиться, дать себе отдых и отвлечься от забот, сразу начинают испытывать драматическое ощущение, что они потеряли контроль, что все потеряно. О люди, до чего вы укорачиваете себе летние каникулы!

Метафизическая проблема. - Что такое ничто? Вы видели его? Можете его описать?

_ Конечно же. Это командор ордена Почетного легиона, и в свет выходит полное собрание его сочинений.

"Песчаная роза". - Способность чувствовать трагедию острее, чем окружающие. Ужасающая слабость. Печальное могущество.

Каковы для меня три главные добродетели?

По всей видимости: разум, сладострастие ("темперамент") и величие души.

В понятие разума я вкладываю также понятие культуры.

Сладострастие? О нем я уже много говорил.

Величие души? Благородство? Как еще назвать это самопреодоление в бескорыстии и более того - в жертве? Мне кажется совершенно необходимым сделать это замечание.

Ни одна из этих добродетелей не может обойтись без двух других.

Не знаю, почему, но я часто склонен думать, что веру в Бога я утратил, читая "Камо грядеши"* в детстве, а потом Паскаля в отрочестве. Тебе меня не погубить, если ты меня прежде не погубила.

Последние слова Марии Антуанетты: "Господи, сжалься надо мной! В моих глазах уже не осталось слез". Уберите "Господи!", и перед вами стих Расина, его певучесть и печаль.

Есть еще такая стела в Национальном музее в Афи-нах "Погребение" Гипносом и Теменом - образ которой благодаря своей нежной вдохновенности и лепному изяществу остался во мне, уподобившись ра-синовскому стиху.

Предпочитая - из осторожности и благости - приписывать Фортуне одержанные им победы.

3 А. Монтерлан 33

В моей работе время от времени мелькает, словно тень от падающего света, мысль о ней.

Что превыше всего не хватает французам, так это характера. Господи! Избави меня от людей с характером!

Нельзя, чтобы человек, который отдался вам сразу, без всяких колебаний, мог потерпеть от этого какой-то ущерб. Даже если в то же самое время вся ваша жизнь, все ваши помыслы направлены на какой-то объект (любви), который вам сопротивляется, нужно, чтобы избыток нежности, направленный на того, кто отдался вам сразу, сам по себе восстановил равновесие. Для этого достаточно осознать, что именно тот, кто отдался вам сразу, помогает вам выносить того, кто сопротивляется, выносить его и все те словеса, которые вы плетете вокруг его церемонностей.

Стоит лишь превратить поверхностные отношения с каким-нибудь человеком в отношения по-настоящему дружеские, как он тут же начинает без конца нам рассказывать о своих больших и малых бедах, лишая нас удовольствия, которого мы ожидали от этих более глубоких отношений.

Едва насытился любовными утехами, как в образовавшуюся от утоленного возбуждения пустоту проникает страх перед отцом: именно неведомый прежде страх перед тем, что раздастся звук отцовского колокольчика. Еще хочется быть нежным, чтобы показать, что ты не какое-нибудь грубое животное, жаждавшее только своей услады. Но ничего не поделаешь, страх берет свое, и ты спешишь убраться. Прощай, мой котеночек; и вот мы снова невинны, еще раз пронесло.

ДНЕВНИК XX

Алжир: 21 мая 1931 - ноябрь 1931

X..., когда он упустил дело, в котором мог заработать двести тысяч франков, только из-за того, что ему не хотелось им заниматься, был подвергнут всеобщему осуждению и даже более того: "Если он не знал, на что ему эти двести тысяч франков, так мог хотя бы помочь нуждающимся. Но отказаться от них! Он просто бессердечный человек, да к тому же чокнутый и т. п". Если бы его можно было упрятать за решетку, то его непременно бы упрятали.

Если какая-нибудь экстравагантная дама (большая кокотка, большая актриса, большая авантюристка) пишет мне размашистым вычурным почерком, как заведено у этих особ, то, отвечая ей, я ловлю себя на желании, чтобы не остаться в долгу, выбрать по преимуществу почтовую бумагу большого формата, которую Редко использую, и писать ей неимоверно крупными буквами, совершенно непохожими на мой обычный почерк. Забавный феномен эндосмоса,* который с Удивлением замечаю за собой.

За столом я усаживаю ее рядом с собой (а не напротив), коль скоро я ее не вижу, она меня меньше раздражает.

Я неохотно назначаю свидания, зная, что есть один анс Из Двух, что особа опоздает на полчаса, и мне придется злиться на нее. Я точно так же неохотно делаю подарки, зная, что не дождусь благодарности, и т. п. Нельзя же с легким сердцем пойти на то, чтобы испортить прекрасные отношения.

Что может быть абсурднее этих вспышек гнева и этих слез, когда месяца через три все равно будешь переходить на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться с тем, кто их вызвал? Серьезно к любви может относиться только художник, который извлекает из нее произведение искусства.

Стоит им выйти из чрева матери, как они встают на задние лапки.

Байрон: "У вас, французов, есть у вас иное мнение, кроме того, чтобы считать хорошим то, что' модно?"

Стендаль: "Во Франции мнение отсутствует. Есть лишь сменяющие друг друга пристрастия".

Во Франции политику можно было бы свести к искусству создавать моду. 1789 и все, что за ним последовало, было результатом определенной моды.

(Политической моде жадно следуют те, против кого она создана и кто падет ее первыми жертвами. Это является составной частью французской глупости.)

В ресторане, напротив своей матери, сидит девятилетняя девочка. Совсем как женщина. Не девушка, а именно женщина, которая видела crepitare lupus* Овал лица, чуть осунувшегося под скулами, как у молодых женщин, - взгляд, - движения рук.

Я смотрю на нее несколько секунд, всецело завороженный, опьяненный ею. Вдруг она замечает мое внимание и начинает на меня смотреть. У нее такой взгляд, что не проходит и десяти секунд, как мать оборачивается, чтобы посмотреть, на кого это дочь так смотрит.

Она причесана как женщина. Волосы разделены пробором и скручены жгутом на голове. Чудовище. Но

люблю чудовищ. Я смотрю на нее как на чудовище, то есть с благоговением.

у меня был деловой разговор с человеком, которо-

я назначил эту встречу. Я просто не в состоянии вновь вернуться к этому разговору.

Матери лет тридцать-тридцать пять. Тридцать, если она не часто занимается любовью. Тридцать пять или даже тридцать восемь, если часто.

Что она может чувствовать, сидя с такой маленькой девочкой?

Что природа всего за девять лет сотворило это создание! А взять всех, кому уже за шестьдесят, и с кем у нее пока еще ничего не получилось.

Рядом с ней зрелые мужчины и женщины выглядят просто смешными обезьянами.

Оставьте меня. Через пять минут все это кончится раз и навсегда.

Из-за ослабления своих способностей, от переживаний и вследствие возраста, он уже не стремился убеждать, он умел лишь упрашивать.

Демонстрируя свои золотые зубы, люди показывают, что они нездоровы, уподобляясь тем, кто, выставляя напоказ свои медали Общества взаимопомощи, обнаруживают, что у них ничего нет за душой.

Глубинное различие между лицемером и циником заключается в том, что лицемер соглашается на неудобства поведения, а циник нет.

Как люди спешат, как им не терпится сообщить нам нечто такое, что, как им кажется, будет нам неприятно апример, указать на отрицательную рецензию). Их пРосто не узнать!

Я влюблен не в Х...Я влюблен в то, как я ее пленил.

Англичанам нравится, когда над ними посмеиваются, поскольку это для них лишний повод напомнить себе и другим, что они выше любых насмешек.

Шатобриан писал, что память была Музой. Забвение тоже Муза, коль скоро оно позволяет нам сочинять с чистым сердцем, как если бы они были наши собственные, те восхитительные фразы, которые мы вычитали некогда у собратьев по перу.

Я бы даже сказал, что забвение это добродетель или порок - благородный порок. Забвение - это бескорыстие и широта души. Прямая противоположность духа тяжести. Забыть об оскорблениях. "Следует сказать себе, что люди таковы, и простить". Забыть о самых важных для себя вещах и за ними потянутся все остальные. Забыть, что ты сделал хорошего.

(Забыть об услугах, что вам оказали, и они канут в этом благородном потоке Леты.)

Жить патетичной жизнью в глазах своих секретарей и своих слуг, в глазах супруги и детей! Как это им удается? Я снимаю перед ними шляпу.

То, что проза является венцом литературы, можно видеть по тем писателям (я имею в виду одну женщину), что пишут неплохие стихи, но когда они принимаются за прозу, выходит полная галиматья. Проза обнаруживает, что им нечего сказать, что стихи немного скрывают.

Не понимаю, зачем понадобилось придумывать слово "моралист", называя им автора, который довольствуется наблюдениями за людьми, ведь это занятие доступно всякому, кто наделен разумом, и всяк им и занимается.

Расин (в "Письмах из Юзеса") справляется о цветах своего герба, чтобы воспроизвести их на посуде. "Мне известно, что в семейном гербе присутствуют крыса и лебедь, и я сохранил бы из них только лебедя, поскольку крыса для меня оскорбительна". В этом весь Расин и вся литература Версаля.

А не составляют ли вместе крыса и лебедь эмблему человеческого существа?

В тех же письмах Расин рассказывает, что когда он попросил принести ночной горшок, служанка сунула ему под кровать грелку. "Можете себе представить..., что может случиться с человеком, который пользуется грелкой для ночных надобностей". Лебедь сочиняет бессмертные стихи, а крыса обжигает себе, сами знаете что.

Лакордер бичует себя после проповеди, увенчанной рукоплесканиями верующих. Как это грубо, глупо, насколько этим христианам недостает простоты! Здравомыслящему человеку достаточно было бы напомнить себе, кто он такой - без этого отвратительного пафоса. В двадцать лет, а этот возраст не для ясного ума, я написал в "Утренней смене": "Тогда, в самом расцвете своей славы он ощутил себя полным ничтожеством". И не надо никаких бичеваний.

Сноровка. - А если бы пришлось заново перевязывать шнурки на ботинках всякий раз, когда их завязала продавщица обувного магазина... А если бы пришлось иной раз заново перевязать повязку, после того как ее вам наложил врач...

Неизвестный молодой человек просит вас о встрече; свой адрес помечает только на конверте, который вы выбросили на улице, едва распечатав письмо, так что ему приходится писать второе письмо; в последний момент он отказывается от приглашения; просит о новой встрече, на которую опаздывает на двадцать минут, из-за чего вы заставляете ждать следующего посетителя, и вся первая половина дня летит к черту.

Целый час неизвестный молодой человек демонстрирует, что ему нечего сказать, и вам тоже нечего ему сказать; но вы изворачиваетесь как только можете, чтобы выказать ему побольше уважения. Он уходит, унося с собой свои книги с вашими надписями, в которых вы заверили его в чувствах, каковых к нему вовсе не испытываете, но что еще можно написать в посвящении, если не заверение в своем альтруизме? Для вас этот незнакомый молодой человек оказался сущим занудой, но вы по крайней мере могли счесть, что после всех этих усилий он наверняка остался вами доволен, но это ровно до следующего дня, когда с новой почтой вы получаете письмо полное оскорблений, в котором незнакомый молодой человек сообщает вам, среди прочих любезностей, что никто еще не приносил ему в жизни таких разочарований, как вы.

Проходит месяц, и неизвестный молодой человек присылает вам свою рукопись с просьбой немедленно ее прочесть.

Чтобы заснуть, нет ничего лучше, чем почитать на ночь письма великих возлюбленных. Например, Мари Дорваль к Виньи, - весь этот лепет и это хныканье влюбленной и ревнивой прачки.

Когда мне случается видеть в общественном месте необыкновенно красивую женщину под руку с каким-нибудь типом, я всегда говорю себе: " Надо думать, как она ему осточертела!"

В следующую пятницу придет дама, которую вы очень желаете. Та, что приходит накануне, не очень-то желанна. Но вы отдаете ей весь свой пыл, который назавтра отдадите и другой. Первая даже не замечает, что является заменой.

Метерлинк, Верхарн, Аннунцио, Сент-Жорж де Бу-элье, Клодель полагают, что нужно, чтобы в театре какой-нибудь персонаж повторял одну и ту же реплику, Это производит "сильное впечатление" и придает "таинственности". Но эта таинственность - сплошная бутафория.

Эта дурная литература1 в конечном итоге оказывается или окажется там, где и оказывается в конечном итоге всякая дурная литература - там же, где оказывается украшенная стекляшками бутафория.

После того как открыл для себя и стал придерживаться какого-то нового жизненного правила, главная трудность заключается в том, чтобы понять, когда же его следует нарушить.

В постели.

Он (или она). - Как это ты говоришь, что тебе не было приятно? Ты закрываешь глаза. Значит тебе приятно.

Он (или она). - Я закрываю глаза, чтобы тебя не видеть.

По натуре своей я склонен предвидеть и ничего не предпринимать. Разум и бездеятельность.

Я никогда не знал иного уважения, кроме того, которое выказывали совсем некстати.

- Как можно спать с такой дурнушкой, ведь у вас есть другая женщина, просто красавица?

- Именно потому, что у меня есть красавица, я и могу себе позволить завести другую - дурнушку.

Потерпев поражение от герцога Альбы, который вот-вот войдет в Рим, и сложив оружие, папа Павел IV Парафа требует, чтобы герцог принес ему извинения за То' что атаковал Святую Обитель. Альба встает

•V* 1 ^десь я имел в виду лишь драматические произведения этих авторов.

перед ним на колени и получает неслыханную милость сидеть за папским столом. Герцогиня Альба получает Золотую Розу, что вызывает ревность принцесс.

В общем, герцогиня получает Золотую Розу, потому что ее супруг завоевал папские владения.

Непримиримые противники ужинают за одним столом. Но жители Ананьи подверглись пушечным обстрелам и грабежам.

Все это, а в особенности благоговение Альбы перед Папой, определенно отдает шутовством.

Какое изящество в следующем отрывке из одного арабского поэта: "Ни один человек не отзывается слезами на мои слезы. Но когда горестно воркуют дикие голуби, ветки под ними качаются в ритме их жалобных стонов".

Кажется, что человек живет на привязи: на протяжении шестидесяти лет он пасется в определенном кругу. Но привязан он не к какому-то внешнему колышку, а к самому себе. Все дело в том, что это наш разум, в силу его слабости, на протяжении шестидесяти лет не выходит за пределы определенного круга, не ищет ничего вне его.

Матери, бабушки, постаревшие любовницы, все эти дамы, которые чувствуют, что они утратили былую власть, употребляют чрезмерно сильные выражения, пытаясь заставить нас принимать их всерьез. "Прошу тебя! Если ты неважно себя чувствуешь, сходи к врачу..".. "Умоляю вас! Следите за своим здоровьем". Этой чрезмерности в манере выражения, интонации, с которой произносятся подобные слова, вполне достаточно, чтобы вывести мужчину из себя и - автоматически - заставить его сделать прямо противоположное. А женщины опять за свое.

Буддистские монахи, когда верующие давали им новые одежды, рвали их в клочья, а затем сшивали лохмотья. - Все время эта поза, которая характерна для всех религий. Дело ведь не в лохмотьях и не в парче, а в простоте - ее-то и недостает религиозным натурам.

Вся мировая история представляет собой историю облаков, которые собираются, распадаются, рассеиваются и снова собираются в различных комбинациях, что не имеет ни смысла, ни значимости ни для мира, ни для неба.

Можно испытать такую радость, доставляя кому-нибудь удовольствие, что возникает желание поблагодарить его за это.

Вера? Отставка разума. Надежда? Отставка характера. Любовь к ближнему: единственная теологическая добродетель, которую не в чем упрекнуть.

Христианство - это когда Жиль де Ре восходит на костер, а стоящие в толпе матери убиенных им детей молятся за него. - В этом, по крайней мере, одна из вершин христианства, в том смысле, в котором оно достойно уважения.

Не знаю, кто более неприятен: человек принципиальный или оппортунист. Оппортунист бросает вас, стоит ветру подуть в другую сторону. Но принципиальный человек необычайно вас смущает, когда в другую сторону уходите вы.

Реалисты предпочитают синицу в руках. Великие авантюристы - журавля в небе. (17 июня).

Каждая женщина, которая хочет иметь ребенка, "чтобы придать своей жизни какой-то смысл", обнаруживает тем самым свою неспособность самой наделить смыслом свою жизнь. Эту пустоту они проявляют и тогда, когда стремятся "подчеркнуть свою индивидуальность" - обычное их стремление.

Власть имущие заставляют платить за свое покровительство, трубя о нем на всех углах.

Больше всего меня упрекают в том, что я иду своей дорогой. Человеку хочется, чтобы все вставали на задние лапы: это зрелище радует его. Тот, кто не играет в эту игру, становится врагом.

Есть в моих книгах нечто жалкое в сравнении с моим жизненным опытом.

Шавка отличается физической ущербностью. Короткие лапы, круглое брюхо, отвратительная морда, как правило, грязная и паршивая. По характеру не лучше: злобная, завистливая, невоспитанная, вороватая, трусливая (лает, но остерегается кусать, или кусает, когда противник безоружен, или скулит, стоит только поднять руку, даже не ударить); впрочем, если нужно, встает на задние лапы перед тем как укусить, всегда готова встать на задние лапы, если нужно. Ее всегда волнуют только три вещи: собственное мелкое похабство, собственное грязное брюхо и собственная готовность встать на задние лапы.

Характер шавки формируется и усугубляется хозяином - как характер жены формируется и усугубляется мужем.

Люди-шавки, народы-шавки и т. д.

X... говорит вам: "У... продажная тварь". Вы сообщаете первому встречному: "У... продажная тварь". X... говорит вам: " Z ... замечательный человек". Вы сообщаете первому встречному: "Говорят, что "Z ...замечательный человек".

"Тайные мемуары" Башомона, с. 34: "Мсье Роббе, этот нечестивый, непристойный эротический поэт...вернулся наконец к своему естественному состоянию: с головой ушел в янсенизм".

Я знал одного араба по имени Атуни. А в Кабинете Медалей в Париже есть этрусское зеркало, на котором Адонис обозначен надписью Атунис.

От знаменитого писателя требуют, чтобы он публично высказывал свое мнение по любому поводу; это мнение должно быть приятным для публики и оптимистичным. Если он отвечает, что у него нет никакого мнения, его сочтут неучтивым, а вскоре так и просто чумным. Вот до чего это доходит, один пример из тысячи: "Послания" на обложке книги Жоржа Бонно "Японское мироощущение": "В благодарность за прекрасные песни, передайте этим крошкам (японцам), что я шлю им сердечный привет" (Анна де Ноай). "Дабы наши народы узнали друг друга, не следует ли нам прежде всего проникнуться самыми глубокими чувствами взаимного уважения" (Баррес). "Настал час, когда расы и народы должны узнать друг друга, сблизиться друг с другом посредством их самых свободных и самых бескорыстных умов" (Валери).

До чего же счастливы художники, до чего же счастливы музыканты, за которыми признано полное право не иметь своего мнения обо всем на свете! До чего же счастливы колбасники! До чего же счастливы поварята!

Презираю того, кто чего-то желает. Не презираю того, кто желает кого-то.

Надо всеми силами бороться против безрассудного соблазна выступить против наших самых дорогих иДей, когда мы видим, как они опошлены и принижены пришедшим наконец успехом. Потерпевшему крах предприятию изменяют из трусости, одержавшему верх - из деликатности.

На лестнице я приветлив со служанкой и надменен с хозяйкой; ничего не могу с собой поделать.

X... умеет принимать решения, но не умеет им следовать. Человек сильный и вместе с тем нерешительный.

Несчастье почти всегда является признаком неправильного истолкования жизни.

Люди нуждаются не в истине, а в "достоверности" и объяснениях.

"Гении всегда чрезмерны. Это объясняется той долей необъятного, что в них заключена. Они содержат в себе нечто скрытое... у X..., Y..., Z... нет ни преувеличения, ни неясности, ни чудовищности. Чего же им недостает? Именно этого"(Гюго, "Вильям Шекспир"). Это определение, столь грубо объясняющее нам, чем якобы является и чем не является гений, да еще подкрепленное многочисленными примерами, облегчает подделку у какой-нибудь очень смышленой нации: оно открывает двери всяким шарлатанам, некоторые из которых уже орудуют сегодня на наших глазах. Положим, оно не совсем уж ошибочно. Но сам я отдаю предпочтение автору, который предлагает нам свое произведение без всяких облачений, подобно тому как являет нам себя человеческое лицо без всяких прикрас, выигрывая в честности то, что проигрывает в красоте.

"Искусство письма нацелено прежде всего на то, чтобы тебя понимали" (Делакруа, "Дневник").

Мне нравится Средиземное море, когда оно обрушивается на песчаные пляжи. Волна набегает, и пока она скользит, под ней назад устремляется гладкая водная поверхность: это отступает предыдущая. Так и наши начинания устремляются на завоевание всех

пляжей мира. Следя издалека за их движением, можно подумать, что они вот-вот захлестнут всю землю; но вот они приближаются: обратное движение сводит их на нет; самое дерзновенное начинание ни на метр не опередило предыдущие, и уже отступает назад, теряясь в бесславной морской пучине. Поднебесная птица смотрит на это вечное движение и видит одну лишь неподвижность.

Как-то не задумываются о том, что на протяжении восемнадцати веков, из-за того что христианство не допускало самоубийства, европейцам потребовалось гораздо больше мужества, чтобы сносить удары судьбы, нежели древним. Взять средневековье, Возрождение - сколько жестокости и не одного самоубийства! Все пережили, все стерпели, до самого конца! Когда судишь о цивилизациях, необходимо это учитывать.

Когда во Франции начали кончать жизнь самоубийством - после Революции, - по сути была восстановлена преемственность с тем миром, закат которого пришелся на III век.

Наполеон: "Во Франции дух носится по улицам, но это только дух. За ним не стоит ничего, что напоминало бы характер, а еще меньше принципы. Все носятся за какой-нибудь милостью".

Шатобриан ("Записки", V, с. 191): "Как бы француз ни старался, он всегда останется придворным, и не важно при ком, лишь бы это был тот, кто сегодня обладает властью".

Какую страну ни возьми, закон глаз не сводит с ничтожных правонарушений или даже с тех, что таковыми и не являются, и грозит человеку бесчестьем за деяния, которые любой умный человек сочтет и с моральной, и с социальной точки зрения несущественными. Вот душевная низость, заурядность, трусость, отсут-

4 А. Монтерлан 49

ствие патриотизма или, скорее, антипатриотизм "проходят незамеченными" и мало-помалу разлагают нацию, которой миллионы ложных правонарушений не наносили ни малейшего вреда.

"Двадцать один год, - замечает Сен-Симон, - это уже не первая молодость" (для женщины). Двести лет назад во Франции герцогиня Мортемар выходит замуж в тринадцать лет, мадемуазель д'Обинье в четырнадцать, мадемуазель де Нант, мадемуазель де Монтийон и принцесса Савойская в двенадцать. Лозен в шестьдесят три года женится на пятнадцатилетней мадемуазель де Лорж, маркиз Уазский подписывает брачный договор, по которому он должен жениться на мадемуазель Андре, когда ему исполнится сорок два, а ей двенадцать.

Значит наши предки были "мерзкими личностями", если воспользоваться сегодняшними оценками. Великий грех называть моралью обычаи, и от имени обычаев, которые суть не что иное, как мыльные пузыри, преследовать людей.

Птицы вынесли на суд Соломона дело соловья, обвиненного в непохожести и безумии: "Книга соловья", поэма персидского поэта Фарида-ад-дина Аттара.

Одно из преимуществ искусства заключается в том, что оно позволяет художнику - коль скоро за него говорит творчество - не расходовать себя на нужды общества. Так он экономит свою энергию и направляет ее на серьезные цели.

Кардинал Ньюмен (процитировано Берестом в "Учебнике литературы") пишет: "Ничто так не наполняет меланхолией, как чтение Горация...Оно дает нам живую и волнительную картину того, что мы представляем собой без Благодати...Грустно наблюдать, как языческие писатели вздыхают по неведомому благу и более высокой истине, не имея возможности ее достичь".

Бедный Гораций, ведь он не христианин... Если уж кардиналы пишут о нем такие глупости, то чего же ждать от дьячков!

Незаслуженно расхваленный художник и в самом деле преуспел, поскольку на протяжении всей своей жизни пользовался громадными преимуществами, которые дает настоящий талант. Наподобие того бальзаковского персонажа, который восклицает: "Как я был прав, что у меня было так много денег!", он может воскликнуть на смертном одре: " Как я был прав, что меня так расхвалили!"

Усталость и те крохи удовольствия, что вы испытываете после трехнедельного воздержания, сжимая в объятиях женщину, которую вы так сильно желали, компенсируются безумной радостью и восхитительной мощью, что вы испытываете рядом с женщиной, которую вы не очень-то желаете, вы просто умирали от усталости с первой, растратив свои силы со второй. Такова природа желания.

"К чему в конце концов нужно стремиться? Познавать мир и не презирать его"(Гете).

"Каким великим делом было бы найти такое положение, в котором не будешь страдать от человеческой глупости" (Толстой).

Высказывание Эпиктета, на которое я часто ссылаюсь, могло бы помочь отыскать такое положение. Было бы столь же странно, чтобы какой-то глупец мог нарушить наше спокойствие, как и терять его из-за брошенного нам оскорбления.

А ведь Нерон был любим! Его бывшая любовница Та погребает его останки, поддерживает культ в его гРобнице. Среди тех четверых, что сопровождают его

в последнем бегстве, находится и его мальчик Спор; он не покидает его, хотя легко мог это сделать; его находят плачущими в доме, где Нерон покончил с собой.

"Эрос, раб Нерона, убил себя у него на глазах, чтобы тому легче было принять смерть. - Чем не сюжет для поэмы о преданности? Что же собой представляла эта темная, загадочная привязанность?" (Альфред де Виньи, "Дневник поэта").

В комнате X..., на зеркале, штук пятнадцать его фотографий. Не маленькие любительские снимки, которые могли бы сойти за "фото на память", а красивые фотографии, как это умеют сегодня делать профессионалы. Подобная самовлюбленность простительна для подростка, но не для зрелого человека! Для меня это просто немыслимо, это верный признак дурного воспитания. В салонах и рабочих кабинетах некоторых литераторов мне тоже доводилось видеть их портреты.

Отличная вышла бы вещь - показать в романе, как он и она благополучно охладевают друг к другу, спокойно обсуждают это охлаждение, не скрывая своего удовлетворения, поскольку так лучше всего (путь свободен для обоих). Кажется, что еще никто не додумался вывести это в романе.

Счастливы те, чьи родители скончались молодыми!

Идея Бога своим постоянством обязана в какой-то мере дурной литературе. Односложное слово Бог очень удобно и всегда желанно в александрийском стихе, как и обращение "Господи!" задает ритм лирического движения. Маленькое роскошество, которое уживается и с религией, и с классическим стихом.

Лающий пес лучше лгущего человека. Я не имею в виду человека, который лжет в личной жизни, что бывает необходимо и даже благотворно. А того, кто лжет народу: политиков, "проповедующих" писателей, генералов и т.п.

Жизнь - океан, который моралисты, философы и всякого рода доктринеры хотят превратить в маленький четырехугольник спокойной и ясной воды наподобие соляного пруда или устричного садка.

Мой бесконечный флирт с животными.

Светские люди говорят: "Это неприлично". Простые: "Ты что? Спятил?". И тут и там одна и та же власть "условностей". Один и тот же недовольный вид. И все из-за пустяка. Фауст: "Люди передают друг другу законы как заразную болезнь". Законы и правила приличия.

Звездная карта ее родинок. Закрыв глаза, я могу определить, где расположена каждая из них. (И июля 1931 г.).

На меня вид какого-нибудь тандема действует так же, как на черта святая вода. Два существа, обреченные на то, что друг без друга и шагу ступить не могут.

Любая печаль проходит, когда ее холодные ноги лежат на моем челе.

"Жизни лучше всего отвечает противление благу". Подумать только, а ведь никто не скажет, что лучше всего жизни отвечает благо и противление благу.

"Лучше знать значит меньше любить" (Гийо)). С таким же успехом можно сказать: "Лучше знать значит больше любить". Гийо говорит также (и в этом нет ничего нового), что зло это внутреннее уродство и что первоначальная внутренняя потребность поступать Хорошо есть не что иное, как сам жизненный порыв, ^ожно утверждать и прямо противоположное, что потребность в зле это и есть жизненный порыв, что также неоднократно говорилось. Утверждать можно все что угодно, и не только на протяжении трехсот страниц, которые представляют собой всего лишь расширенный вариант адвокатских подвигов, но и на протяжении всей своей жизни, именно так и входят в благодарную память потомков: главная уловка философов; такая философия не накладна. Наш вывод: природа настолько богата и настолько неопределенна, что можно говорить о ней все что угодно, извлекать какие угодно выводы, отчего истина никак не пострадает. Но, по крайней мере, об этом следовало бы заявить сразу, прямо в лоб всем нашим догматикам.

Прошло два месяца со времени свадьбы, а муж так еще и не поцеловал жену. Похоже, это "очень по-французски".

"Простой пример нонконформизма, простой отказ слепо следовать обычаю сам по себе является служением. Как раз потому, что тирания общественного мнения такова, что эксцентричность считается преступлением, и дабы сломить эту тиранию, желательно, чтобы люди стали эксцентричными. Эксцентричность и сила характера всегда идут рука об руку, и сумма эксцентричности, содержащаяся в каком-нибудь обществе, прямо пропорциональна сумме гениальности, умственного могущества и морального мужества, которую оно в себе заключает" (Стюарт Милль, по книге Дюга "Воспитание характера", 1912).

Литературная критика по поводу моего творчества напоминает мне известный комический кинотрюк , когда вокруг одного типа завязывается схватка между его противниками и его сторонниками, тогда как сам он потихоньку выскальзывает из свалки и, отойдя подальше, смотрит, как они лупят друг друга.

Ни в одном из городских кинозалов я не слышал, чтобы народ освистывал появлявшегося на экране кю-е pio то, что говорил (с экрана) пастор, неоднократно вызывало насмешки и протест, доносившиеся одновременно из разных уголков зала. Дело в том, что простые люди не верят, что кюре воспринимает религию всерьез: кюре - это кто любит вкусно поесть, пожимает руку, балагурит, курит, прощает. Тогда как пастор, по их мнению, воспринимает религию всерьез. Отчего о нем судят иначе. Отчего его и не любят.

Вообще говоря, во Франции священника принимают лишь в той мере, в какой он выглядит неправедным священником. И в салонах, и среди народа. И священники знают это лучше, чем кто-либо.

Встречаются такие особы, которые среди ночи зажигают вдруг свет и начинают пристально смотреть на вас, как если бы они вас увидели впервые или как если бы им хотелось хоть разок проникнуть в это существо, которому они постоянно отдаются. Вытаращенные глаза делают их похожими на кошек.

Просвещенное общество - да, но в отношении женщин оно живет представлениями XII века.

Еще Рец говорил, что отказываться от денег опасно. Но еще хуже отказываться от дружбы. Отвергать Дружбу, которую вам от чистого сердца предлагает мужчина, так же опасно, как отвергать любовь женщины. И в особенности, когда речь идет о мужчине-женщине; я имею в виду не извращенца, а всякого мужчину с женским темпераментом и женской чувствительностью, а им несть числа.

Что же делать, когда мужчина предлагает вам свою Дружбу, а вы не хотите этой дружбы, и у вас на то есть тысяча причин? Тяните, хитрите, притворяйтесь, как ы Вам это ни было тягостно, но ни в коем случае не °твергайте ее прямо. Треть окружающей нас ненависти проистекает от того, что мы не отвечаем на чей-нибудь порыв. Горе тому, кто не дорожит тем, что его любят.

Грубость европейского общества.

- получить приглашение на какой-нибудь официальный прием, куда надо явиться "со всеми знаками отличия";

- пригласительные билеты, завлекающие вас "чаем и аперитивом";

- выслушивать, как публично расточают похвалы этому обществу (речи во Французской Академии) или его предкам (речи во время брачной церемонии);

- дым его сигарет или трубки, который пускают вам в лицо;

- курящие женщины;

- иметь у себя в доме свой собственный портрет на видном месте;

- стараться, чтобы организуемый вами прием превратился в сущую толкотню, тогда как именно этого и следовало бы избегать;

- владелица замка, которая проведет вас по всем своим владеньям (о хризантемах: "Не правда ли они восхитительны?"), тогда как истинно утонченные люди и виду не показывают, что чем-то владеют, и говорят об этом только тогда, когда их об этом прямо спрашивают;

- посольства, которые шлют вам послания на своем языке, которого вы не знаете;

- письма, написанные в весьма личном, предупредительном и даже задушевном тоне...и отпечатанные на ротаторе ;

- регулярная привычка опаздывать, означающая не что иное, как "Я не собираюсь из-за вас себя стеснять";

- аплодисменты в театре;

- собаки в ресторанах;

- собаки в доме, где вас принимают, собаки, которые без конца на вас лают, едва вы позвонили в дверь, затем трутся о вас и так или иначе завладевают вниманием хозяйки дома, так что с ней уже нельзя поговорить;

_ поздравительные открытки с готовыми поздравлениями; а еще лучше попросить у вас автограф по почте, на почтовой открытке с готовой типографской надписью, оплаченной марками как почтовый бланк (это из-за границы);

- пригласить вас на ужин или даже в театр, в литерную ложу, не сказав при этом, кто приглашен вместе с вами, так что вы рискуете оказаться в обществе вашего заклятого врага;

- тирания музыки. Один обладатель радио будет наказанием для пятидесяти человек. Музыканты в ресторанах, которые мешают вам вести беседу.

И т. п.

Все это единодушно принимается, вошло в нравы.

Не только издатели, что было бы довольно естественно, но и некоторые авторы просят вас написать книгу на определенную тему, обнаруживая тем самым, сколь низкого они мнения о том, что такое писатель. Как если бы писатель, достойный называться этим именем, согласился бы писать на заказ, работать над произведением, которое не было бы продиктовано его внутренней потребностью, не было им выстрадано еще до того, как он его создаст! "Я руковожу одной книжной серией. Не написали бы вы чего-нибудь на такую или вот такую тему?" Тот, к кому обращаются с подобной просьбой, должен бы счесть себя оскорбленным и заявить об этом, ибо, что ему по сути хотел сказать его собрат по перу, как не следующее: "Нам хорошо известно, что вам нечего сказать. Чего вам стоит потратить шесть недель и написать нам на ско-РУю руку то, что мы от вас хотим? И потом мы ведь Хорошо платим! Причем авансом! Договорились, не Так ди?" Писатель, с которым так обращаются, не Только не оскорблен, но даже польщен и доволен. Ибо ему и в самом деле нечего сказать, и когда ему дают какую-нибудь тему, половина его дела уже сделана. Он соглашается сегодня, согласится завтра, согласится всякий раз, как его попросят, и так будут проходить месяцы и годы, прежде чем он напишет произведение, потребность в котором он чувствовал сам, если только когда-нибудь ему случалось чувствовать эту потребность.

Так что, просматривая список произведений современного автора на обложке какой-нибудь из его книг, вы легко наберете названий двадцать, но из этих двадцати книг только десять будут его творчеством, остальные были написаны на потребу книготорговцев.

Плиний Младший и его переписка. - Этот dominus scholasticus - господин литератор - был человеком красноречивым, сведущим, поверхностным, общительным, доброжелательным, оптимистичным, обидчивым (он предвкушает, как уничтожит противника своей речью), неутомимым моралистом и резонером, проводил все время в трудах и имел много досуга (и какого утонченного досуга!), был все время на сцене, правда, на крохотной, был тщеславным, как индюк, и до невозможности нелепым. О всех своих щедротах он сообщает нам в переписке, считающейся личной, но предназначенной для широкой публики: завещание Августа дало свои плоды. Описывает свои щедрые дары, затем свои владения, затем свои судебные речи, так что все время хочется спросить: "Ну ты уже закончил?" Это отец поддельной переписки, отец фальши, отец лести, отец цветистой чепухи. Он блестящий рассказчик, блестящий мастер эпистолярного стиля, блестящий лектор, блестящий адвокат. В общем, пшик. Академик. Не знаю, был ли он отвратителен, но мне он внушает отвращение. Он осыпан милостями, но я бы ему руки не подал.

И тем не менее читать его надо. Это интересно в плане римской повседневности, в частности в том, что касается его ремесла (адвокат и судья). И есть два замечательных описания извержения Везувия, в котором гибнет его дядя.

Долой рвение!

В Гиппоне сам собою приручается дельфин, играет с купающимся мальчиком, катает его на спине, резвится с купальщиками, дает им ласкать себя на берегу, и так каждый день. Все кричат о чуде. "Посмотреть на дельфина съезжались все магистраты; их приезд и пребывание ложилось непредвиденным бременем на скромную городскую казну. Весь край был лишен прежней спокойной и замкнутой жизни. Тогда решено было тайком уничтожить причину этого столпотворения". Я не знаю более грустной истории. Ее надо читать у Плиния, который приводит ее полностью и в очень трогательной манере. Можно сказать, что в ней есть все: дружба дельфина с этим мальчиком, ответные чувства последнего ("ему кажется, что дельфин узнает его, любит, и он тоже начинает любить") и даже глупость одного чиновника, который из суеверия, когда дельфин был на берегу, приказывает сбрызнуть его каким-то благовонием, "запах которого спугнул дельфина, и тот уплыл в открытое море; много дней его не было видно, потом он появился - грустный и усталый; затем, когда он вновь набрался сил, к нему вернулись прежняя веселость и привычная услужливость". С какой стороны ни посмотри, эта история будоражит воображение. Уже она одна оправдывает чтение Плиния.

Моя семья - это те, с кем я сплю.

Те, кого мы уважаем, обладают ужасной властью, а именно - ранить нас, принеся нам какое-либо разочарование, чего не могут сделать остальные.

Удавшееся дело делает мне честь. Неудавшееся до-т*вляет удовольствие.

Всякое кажущееся предательство Фортуны, отсылающее вас к вашим "милым занятиям", в действительности является для вас благом, поскольку оно возвращает вас к самой сути, то есть к творчеству. Так было всегда, со всеми писателями. Изгнания плодотворны.

Тореро всю жизнь слышат, как их обзывают трусами. Однако же следует заметить, что если бы они были трусами, они были бы не тореро, а кем-то другими.

8 тяжелых и тревожных обстоятельствах ничто так не спасает, как сильное наваждение.

"Никогда не вступайте в борьбу с религией, ни с тем, что имеет какое-то отношение к Богу . Все эти вещи сильно влияют на умы глупцов" (Гишарден).

- Если ты будешь говорить в таком тоне, подумают, что ты задаешься и тебя растопчут. Если будешь скромничать, подумают, что ты все можешь стерпеть и тебя все равно растопчут.

- А почему же тогда не топчут других?

- Потому что другие говорят в свойственном им тоне и потому что они это не ты.

Где-то прочел такую фразу: "Как безобразны старики, когда начинают делать только то, что им хочется". Все та же хроническая ненависть к счастью. Старики безобразны, потому что их безобразит возраст. Вот и все.

Все время говорят, что для некоторых утешение - это вера в рай. При этом забывают, что для других это неверие в ад.

9 октября 1931 г. - Счастливая и долгая старость выпадает людям злым, жадным и похотливым.

Сколь далеко ни заходили бы мы в своих речах, говорим мы лишь половину. Поясняю.

Все общественные деятели за редким исключением являются лгунами. Отсюда - бесконечное желание избегать общения с ними.

Можно быть не лгуном, а человеком, который хочет сказать лишь половину всей правды, что уже немало. Чтобы мир позволил вам спокойно наслаждаться тем, что он способен вам дать.

Не только нет ничего опаснее , чем говорить людям правду о том, что они собой представляют, что представляют собой их проблемы и все то, ради чего они так суетятся, о том, чего стоят их поступки, о том, что такое предназначение, о том, как "устроен" этот мир (порой мы наблюдаем, как писателя захлестывает волна ненависти, и это только потому, что он осмелился высказать половину всей правды ), - и нет ничего более бесполезного. Оставим людям ложь, в которой им так нравится жить. Не будем, ради собственного же уважения, ничего к ней добавлять.

"Почти все люди являются рабами, согласно этому доводу спартанцев, который они приводили, объясняя рабство персов: неумение произносить слово "нет". Умение произносить это слово и умение жить одному - вот единственно два способа сохранить свою свободу и свой характер".

Но не свою жизнь. Шамфор, которому принадлежит эта мысль, говорит "нет" Эро де Сешелю, который хочет, чтобы тот высказался против свободы прессы. Его арестовали, и он покончил с собой.

Я не развязывал букет, который мне прислала одна Дама, и так и преподнес его другой даме. Я не про-Чел письма, которое было приложено к букету, и Даже не распечатал его. Зато уложил в постель юную Цветочницу, что мне доставила букет. Вот так, мадам, теперь будете знать как посылать цветы мужчинам.

Бескорыстная культура. - Я сразу вижу ограниченность человека, когда, говоря ему: "Я изучаю древний японский театр", слышу в ответ: "Так значит вы будете писать о древнем японском театре?"

А что если можно было бы разделить всех людей на две большие семьи: тех, кто легко смиряется со скукой, и тех, кто с ней не смиряется или смиряется лишь отчасти.

В последние годы жизни X... видит, как от него отдаляется большая часть его знакомых, не отважимся сказать его друзей, потому что он прекратил "поддерживать" дружеские связи, с опозданием отвечал на письма, отклонял все приглашения, а если куда-то и приходил, то был угрюм и неразговорчив. Все говорили: "Совсем одичал! Он стал просто невыносим. Что с ним случилось?" А случилось с ним то, что он был обречен и об этом знал.

У меня нашлось несколько теплых - не выразительных - слов для одного друга в тот день, когда под влиянием легкой депрессии я почувствовал, что мне было бы легче, если бы у кого-то нашлись такие слова для меня.

Ребячество, что нередко встречается у людей, которые по роду своих занятий должны были бы быть весьма серьезными. Взять, к примеру, этого делового человека, в доме которого для посетителей приготовлены низкие глубокие кресла, чтобы самому ему возвышаться над гостями во время разговора, и который сам признается, что мебель подобрана именно с этой целью.

Следовало бы пореже говорить о глупцах и почаще о глупостях, ибо страсть, незнание и легкомыслие толкают множество людей, которые вовсе глупцами не являются, делать и говорить глупости.

Посмертная слава (равно как и прижизненная) является чем-то еще более нелепым, чем райское воздаяние христиан, ведь по поводу этого воздаяния нет никакого способа узнать, существует оно или нет, тогда как мы отлично знаем, из чего слагается слава: из общественного мнения, не заслуживающего никакого уважения, поскольку в основе его лежат непонимание, искаженное представление и легкомыслие, и поскольку она в некотором роде и представляет собой самое что ни есть тщеславие.

И дорогие мне авторы античности и Возрождения, столь увлеченные посмертной славой, в этом отношении также беззащитны. Изначальный порок, как у язычников, так и у христиан - это слабость, заключенная в желании остаться в веках.

Если мне не изменяет память, я писал два года назад (в "Explicit Mysterium"*), что больше всего во врачах меня поражает бессовестность. Думаю, сегодня я написал бы, что это непонимание. Понятно, что непонимание в таком деле оборачивается бессовестностью, по крайней мере, невольной.

Взять хотя бы ту легкость, с которой врач советует вам сделать операцию. Вы отказываетесь и выздоравливаете.

Врач - это больной. Я хочу сказать, что он разделяет эту болезнь рода человеческого, которая заключается в неумении поставить себя на место другого человека. Например, он предписывает вам строгий режим.

0 не отдает себе отчета в том, что позволить человеку °Ану сигарету или одну чашку кофе в день (что в принципе запрещено), это значит спасти его от неврасте-^ и- А неврастения так же страшна, как болезнь же-

Один врач прописывает вам до семи разных лекарств в день. А две недели спустя его смущает ваш обложенный язык. Как это нет? И таких историй набралось бы на целый том.

Известный врач, который с промежутком в неделю, дает вам прямо противоположные советы по поводу сущей ерунды. Как и известный адвокат. Понимайте это так : "Вы что же думаете, вы у меня один!". И ему нельзя даже на это указать, он вас еще сильнее будет мучать.

Уже то, каким образом больной должен направлять врача, дает богатую пищу для размышлений.

Любой выписанный врачом рецепт должен быть проверен больным: проверен в смысле здравого смысла. Это тоже наводит на размышления.

Плиний упоминает об одном человеке, который покончил жизнь самоубийством, "чтобы спастись от врачей".

Неправильный диагноз всего за двести франков, пожалуйста. (Ноябрь 1931 г.)

Зачем заводят собак? Чтобы они шумели, заливаясь лаем, и чтобы самим пошуметь, приказывая им замолчать. "Это вносит в жизнь оживление".

Ни один великий французский писатель, мастер французского языка, не оценен толком за границей. Ни Паскаль, ни Расин, ни Сен-Симон, ни Боссюэ, ни Шатобриан, ни Стендаль не вызывают большого читательского интереса за границей. Не отважусь назвать имена тех, кто вызывает заграницей интерес.

Умный человек, становясь литератором, ум свой теряет. Тщеславие оглупляет человека, равно как оглупляет его ненависть.

Эксперимент Люббока. Берется откупоренная бутылка, в нее помещаются пчелы. Бутылка донышком ставится к свету, а горлышком в темноту. Все пчелы

сползаются к донышку и гибнут там от голода, тогда как с другой стороны горлышко остается открытым.

Прекрасная иллюстрация женской слепоты и их глупого упрямства.

А ведь пчел считают умными существами, как и ясенщин считают проницательными.

Это также пример моды. Видеть только то, что в моде, сгинуть в этой моде, тогда как истина в другом месте - и рядом.

О скольких вещах можно сказать то, что сказал Рец о правах королей и народов, а именно, что они "никогда так хорошо не согласуются, как в безмолвии".

Человек, который боится не понравиться публике - своим "покупателям" - является торговцем, чем бы он ни занимался. Даже - ив особенности - когда он литератор.

О смерти X...: Впервые в жизни он сделал что-то серьезное.

X... скрывал, что умирает от печени, боясь, как бы его враги не подумали, что он умирает от горя.

Я могу держать себя в равновесии только при том условии, что каждый день буду получать какое-нибудь острое наслаждение; в противном случае я начинаю томиться и чахну. И бывало, мне казалось, что лучше умереть, чем испытывать это томление .

Меня больше ранит несправедливость, когда ее проявляют по отношению к другим, а не ко мне.

Я храню чужие тайны, даже и тех из моих друзей, которые стали мне врагами.

л Монтерлан

65

Деметра горюет о похищенной дочери. Прохожие встречают ее непристойными словами. Она смеется им в лицо. Вот он греческий гений.

Пришлют в газету какие-нибудь "размышления" всеобщего глубокого и вечного характера - их поместят на четвертой странице. Пришлют в нее какую-нибудь гадость на злобу дня - ее поместят на первой странице и попросят прислать еще.

ДНЕВНИК XXI

Алжир: ноябрь 1931 - март 1932

Париж: март 1932 - 26 апреля 1932

француз молниеносно отступает, стоит ему случайно коснуться высокого, как если бы он коснулся гадюки.

Чтобы не слишком отчаянно влюбиться, надо завести другую, которая будет вас отвлекать, как в балете, когда солист подхватывает новую балерину, разбивающую дуэт с солисткой, или на корриде, когда тореро плащом отвлекает на себя быка, упорно наступающего на одного из его товарищей.

Кровь, взывающая к действию, и разум, отвергающий его. Любитель высокопарного слога может написать, что это трагедия.

Следует ли отвечать на критику? "Поэт Вернер заявил, что молчал бы до тех пор, пока какой-нибудь критик не обвинил бы его в том, что он стащил столовое серебро. - И даже в этом случае вам следовало бы хранить молчание, - говорит Гете" (Поль Аманн, "Гете глазами современников", с. 102).

Ницше, книга Лу Саломэ*, с. 126. - Он говорит, (Так, например, дневники Бетховена позволяют нам видеть, "что он тщательно отделывал свои самые восхитительные мелодии, пропуская их через множество набросков". Вот почему гениальности можно научиться, в гораздо большей мере, чем это принято думать.

Как это все верно. Роль рассудочности.

Из этого же вытекает, что нечего больше и говорить о "потенциальной гениальности".

Сегодня ночью, под утро, между 5-ю и 8-ю мне приснился очень стройный и последовательный, что бывает редко, сон, близкий к кошмару: ко мне подползают змеи, меня настигают преследователи и т. п. Говорю себе: "Когда кошмар станет невыносимым, проснусь. Но смогу ли я это сделать, когда пожелаю? Когда змея подползет слишком близко, просто сяду в постели, чтобы проснуться". Что и происходит. Никогда еще не знал столь яркого примера того, что сознание контролирует бессознательное, давая ему при этом полную свободу действия, а себя проявляя лишь с тем, чтобы сказать: "Ничего не бойся. Я здесь".

Дважды в год прочитывать и перечитывать серьезную книгу о войне или сходить на фильм о войне. Ваше видение жизни сразу же приобретает более глубокую направленность.

Как очищать сознание? Почаще протирать его реальностью.

Англичанин никогда не спешит. Француз XVII века, японец великих времен выражают несколько меньше того, что им надо выразить. Римский оратор (Квинти-лиан, как мне кажется, dixit) никогда не поднимает руку выше своей головы. У мудрого человека хватает свободного времени, хотя он и делает вид, что постоянно загружен делами, дабы не возбуждать в других зависти.

Джами, "Бахаристан", с. 85. - Один человек вынужден искать убежище у другого человека, при том, что он убил его отца; тот ничего об этом не знает и дает ему приют. Наконец, наш герой говорит ему, кто он такой. У того "лицо побагровело и глаза налились кровью, он стоял неподвижно несколько секунд, опустив голову, затем сказал такие слова: "Вскоре ты и сам отправишься туда, где мой отец, он тебе и отомстит. Но я предоставил тебе защиту и не предам тебя. А сейчас вставай и уходи, ибо я не уверен в себе и упаси меня Боже причинить тебе какой-нибудь вред". После чего подарил ему тысячу золотых монет.

Все это очень экстравагантно, и в том, что касается денежного дара убийце своего отца, просто непостижимо с точки зрения здравого смысла, но эта экстравагантность точно так же является частью природы человека или, по крайней мере, некоторых людей: потребность время от времени поступать безрассудно и преимущественно наперекор себе самому.

Г-жа В... преследует меня, надоедает, клевещет, старается отнять у меня то, что я люблю. Проходят годы и, впав в нищету, она приходит ко мне просить на бедность. Я даю ей гораздо больше, чем по здравому размышлению должен был бы дать. И почему же? Потому что некогда она причинила мне вред. Вот где еще бездны.

(Но я поступил так, наверное, чтобы поразить ее, и создать о себе какое-то необычное впечатление. Дал бы я столько денег, если бы этот дар должен был остаться анонимным?)

Глупость заключается вовсе не в том, чтобы не иметь идей; если так, то это тихая и благословенная лупость животных, ракушек и богов. Человеческая

Глупость заключается в том, чтобы иметь много идей, но идей глупых. Глупые идеи - со знаменами, гимнами, громкоговорителями, а то и танками или огнеметами для лучшего убеждения - это самая утонченная и единственная по-настоящему страшная форма Глупости. Ибо они по природе своей очень активны, им присуще возбуждать энтузиазм; они возникли с незапамятных времен, чтобы стать Глупостью управляемой. Кто опишет в каком-нибудь великом мифе современного глупца или шарлатана, открывающего новый ящик Пандоры, откуда вырывается и распространяется по миру летучая язва глупых идей, от которых люди гибнут, не переставая их обожать?

Если бы мне было лет двадцать пять и если бы мне захотелось, как говорится, придать своей жизни какой-то смысл, другими словами, найти себе дело, то я бы занялся объединением религий. Так как все они отвечают одним и тем же человеческим потребностям; у всех есть общий знаменатель. Не отважусь его назвать.

Взгляд иных греческих статуй представляет собой это расширение орбиты, которое мы чувствуем, когда наши глаза, отрываясь от какого-то внешнего объекта, словно погружаются в нас самих. Безразличие этого взгляда к земным делам и их перипетиям.

Неважно, что наш талант, наши способности, наш характер имеют какие-то границы, лишь бы мы знали эти границы.

"Все проходит в один день - и панегирик, и то, что чествуют" (Марк Аврелий). Все проходит в один день - и хула, и тот, кого хулят.

Когда мы переживаем несчастье, и оно постепенно превращается в жалость, то в минуту просветления нам кажется, что все жалостью и объясняется...

Цезарь наделяет Бибула привилегиями, чтобы деньги, который тот расходует, частично раздавались от его имени. А если бы Бибул отказался? Зависеть от Бибула - бедный Цезарь! Понятно, что потом, заполучив власть, они ею злоупотребляли, чтобы вознаградить себя.

Усилие человека, дело его чести заключается в том, чтобы действовать наперекор природе и разуму. Самец создан для коротких и многочисленных любовных связей: в браке же ему навязывают единственную и постоянную любовь. Ребенок, естественно, презирает родителей и теряет к ним интерес: на протяжении полувека его заставляют уважать их, любить, кормить, жертвовать собой ради них, если это потребуется. С двенадцати лет подросток чувствует зов плоти: ему не дозволяется как-то ответить на него лет, так скажем, до восемнадцати. В определенном возрасте девушка должна стать женщиной: если она позаботится об этом, минуя мэрию, на нее показывают пальцем. Гомосексуализм - сама природа: его выдают за порок или болезнь; он приводит в тюрьму, на костер. Это всего лишь несколько примеров. Добавьте сюда религии, которые все как одна основаны на том, что противоречит природе и разуму. Добавьте сюда политические и социальные доктрины, которые на две трети абсурдны и всегда чреваты катастрофами: это мстит здравый смысл за то, что с ним так долго не считались. Что же удивительного в том, что в этих условиях человечество только и делает, что страдает? Мы появляемся на свет под колокольный звон этих предрассудков и ложных идей, растем с ними, продолжаем жить и говорим себе, что с ними же и умрем, что ни одного дня в с^оей жизни мы не прожили как-то иначе, чем под властью глупых идей и диких нравов, нарушая или только изобличая их с риском для себя. Власти этих иДей предают детей, не предоставляя никаких средств 3аЩиты, разве лишь те, что столь же опасны для них, как и само зло. Говорят, что на земле всегда так было и всегда так будет. Пытаешься не брать это в голову; строишь из себя философа. Но угнетение не проходит.

Один из моих предков имел мужество принять и прятать в своем замке целый год - причем, зная, чем он рискует - одного эмигранта, за что был осужден революционным трибуналом и отправлен на гильотину. "Исторический словарь" аббата Ф.-К. де Феллера (том XI) дает такую справку: "Ему не достало мужества отказать несчастному эмигранту". Боже праведный, что же надо сделать, чтобы тебя не обвинили в отсутствии мужества?

"Будете слащавы как мед - вас сожрут мухи" (старая испанская пословица). Да, но вместе с тем: "Будете колючи как чертополох - вас сожрут ослы".

Когда вам становится известно, что кто-то, кто вам глубоко предан, узнав о ваших неприятностях, ничуть не огорчился, это поднимает вам настроение. Если он не волнуется, значит это не так уж серьезно или он знает, что вы преувеличиваете.

Из года в год вы оставляете позади себя любовные истории. Каждая из них обеспечила вам год жизни, как те почтовые экипажи, которые обеспечивали вам часть пути, когда вам нужно было куда-то очень быстро попасть.

Счастье меня не утомляет, как и китайцев, индусов, древних греков.

Ф... обожает бретонцев, отзывается о них более чем дружелюбно: с любовью. Но каждый год ездит к ним и, пользуясь их неосведомленностью, скупает по сорок франков старинные шкафы, перепродавая их в Париже франков за пятьсот а то и за тысячу за штуку.

Люди так хотят и прежде всего, чтобы никто от них ни в чем не отличался, что скорее пригласят к себе на "аперитив" человека, который от них чего-то ждет, чем того, кто от них ровным счетом ничего не ждет.

Тот, кто мгновенно встает на дыбы от одной только мысли, что это подхалимаж, останавливает себя надеждой, что это будет всего лишь простым жестом вежливости, который он чувствует себя обязанным совершить.

Не люблю искусства, которое что-то изобретает, потому что оно является суррогатом, заменителем жизни, извинением за то, что не живешь. Это и есть пораженческое искусство.

О необычайных поклонниках "Сатирикона". "Таково было восхищение победителя в битве при Рокруа (Конде) Петронием, что он содержал чтеца, единственной обязанностью которого было читать ему наизусть "Сатирикон" (Лоран, Тайад, "Предисловие" к "Сатирикону", с. 29).

"Никому, наверное, не удалось бы лучше заставить говорить Петрония по-французски, чем Бюсси-Рабю-тену. Рассказывают, что он взялся за это дело вместе с маршалом де Вивоном и знаменитым аббатом де Ла Трапп; но запоздалые угрызения совести последнего так и не дали замыслу осуществиться" (там же, с. 46).

Всякий раз, когда я читаю письмо или статью какого-нибудь незнакомого "почитателя", первое, что приходит в голову: " Вот еще один, кто неизбежно отвернется от меня".

Последние три или четыре вечера, перед тем как заснуть, мне какое-то время начинает казаться, будто Мое сердце остановилось, и я задаюсь вопросом: "А за-Ьется ли оно снова?" Это как конь, которого вздымаешь перед барьером и не знаешь, приземлится ли он плавно или сломает себе спину. Мысль, что всего несколько секунд отделяют меня от вечного небытия, вызывает во мне не только согласие, но и порыв одобрения. На свою внезапную смерть я смотрю не иначе, как с восхищением. (И декабря 1931 г.).

Мне до слез обидно, когда какие-то вещи лишаются своего предназначения и служат чему-то прямо противоположному. Если бы я обладал хоть какой-то властью в стране, где христианские статуи были установлены на античных колоннах, я бы приказал снять эти статуи. И наоборот: мне грустно, что такое аббатство, как Понтиньи, превратилось, насколько я знаю, в центр антикатолической мысли* (мое личное мнение о господах из Понтиньи, которое складывается скорее на основе предубеждения, нежели справедливой оценки, тут не в счет).

Победить себя.

Я побеждаю себя в девять лет, когда, по отцовскому настоянию, трясусь рысью на чертовски толстых и высоких боевых конях. Результат: мне тридцать пять и я до сих пор побаиваюсь лошадей.

Я побеждаю себя, когда, боясь высоты, взбираюсь на городские стены в Фесе.** Результат: мне становится плохо и было бы еще хуже, если бы я не смог продолжить путь с закрытыми глазами и держась за плечи моего слуги.

Я побеждаю себя, когда в Альбасете*** атакую быка в немыслимых условиях. Результат: получаю ранение, еще сантиметр - и удар пришелся бы в легкое.

Я побеждаю себя, когда в 1926 г., невзирая на легкий шторм, отправляюсь в морское путешествие. Результат: с тех пор боязнь морской болезни будет играть до смешного чрезмерную роль во всех моих странствиях.

Гете, "Мысли". - "Все, что есть мудрого, уже нашло свое выражение в мысли. Нужно лишь попытаться помыслить это еще раз".

Никого нет хуже той, что спит у меня на груди: она так доверчива, что я просто не в силах ее оттолкнуть.

Есть в моей натуре одна сторона, которая ни во что не верит и любит Шатобриана. Другая сторона холодна к нему из-за его недостаточной серьезности. Тот, кто без ума от Шатобриана, зная его насквозь, вызывает у меня подозрение: его нельзя считать вполне приличным человеком. Шатобриану недостает того, чего, по словам Ренана, недостает Италии: честности.

Но если вы теряет веру в искусство письма, он способен вам ее вернуть.

"Когда литератор не имеет ни собственной партии, ни собственной армии, когда он одинок и независим, мало кто откажет себе в удовольствии оскорбить его мимоходом, и это еще самое меньшее" (Сент-Бёв, "Шатобриан и его литературная группа", с. 8).

Единодушное презрение к истории. После перемирия Клемансо поздравляет Петена - исторический документ, но делает это на официальном бланке (Совета министров), который перевернут вверх ногами. Невиданная наглость.

Для "Города, царь которого отрок".

"Мудейхибн Али, который вырос в Багдаде и стал Учителем в этом городе, влюблен в сына христианина Жуанны юного Амра, которого заставили уйти из школы. Он так страдает, что друзья умоляют родителей мальчика позволить ему навестить учителя. Тот Умирает, протянув мальчику руку" ("Антология арабской любви", Меркюр де Франс).

"Как только мальчику исполнится десять, держи его подальше от чужаков. Не подноси хлопок к огню: в мановение ока сгорит весь дом" (Саади, "Бус-тан").

Можно грустить и не быть подавленным. Можно быть исполненным грусти, но в то же время и воли, и мужества.

"Наполеон, в 1820 развлекается тем, что расстреливает кур и прочую живность, которая забирается к нему в сад. Позавчера он убил любимую козочку г-жи Бертран, думая, что стреляет в козу адъютанта". Из официальных донесений уполномоченного русского правительства (г-н де Бальмен?) на Святой Елене.

18 февраля 1820 г. - "Бонапарт купил себе целое стадо коз и забавляется тем, что устраивает кровавую резню. Расстреливает их одну за другой. Сейчас это его любимое занятие".

"Бонапарт, прогуливаясь с г-ном де Монтолоном, увидел, как к одной из калиток ограды приближаются два быка. Он тотчас же побежал за своим ружьем, зарядил его пулей, вернулся, занял боевую позицию и выстрелил в первого быка, который упал замертво; второго он только ранил".

Если все это правда, то тут есть о чем задуматься. Но правда ли это? Написано врагом.

Всю свою жизнь я был обуреваем поверхностными страстями, но в то же время в глубине души спокоен, как спокойно море в своих глубинах во время бури. Надо знать и то и другое вместе - эти пристрастия и эту бесстрастность.

Приглашая меня на ужин, он представил мне тьму доказательств своей праздности.

Я говорю здесь о тех праздных людях, - в особенности праздных дамах, - которые в силу какой-то пагубной симпатии к вам во что бы то ни стало хотят вовлечь вас в свою праздную жизнь.

Даже если предположить, что авангард всегда впереди, следует знать, что быть впереди вовсе не значит быть в самой глубине. Форштвень корабля почти все время находится над водой.

Лучше не читать газету, наводненную несчастными случаями и разными ужасными вещами, чем читать ее, поддаваясь тем же чувствам любопытства и удовольствия, с которыми вы читаете роман.

Обнаружил эту заметку (не вошедшую в дневник) от 5 марта 1925 г.

"Я жду с минуты на минуту своей смерти, хотя она меня не очень впечатляет. В самом деле, мне все равно. Я могу лишь повторять уже сказанное, и пусть это сказанное было само по себе и неплохо, оно больше не наполняет меня этой жгучей жаждой жизни, которую я испытывал, когда оно представляло известную новизну. Эта апатия является наградой или наказанием за то, что я получил все, о чем только желал".

Сначала: Черт побери! Тут есть бутылка, что так и смотрит на меня, искушая.

По ходу дела: Есть в подходящей к концу бутылке какая-то зловещая меланхолия угасающего дня.

После: Пойдите, подышите свежим воздухом, сразу протрезвеете, - говорю я ему.

- Но я не хочу трезветь! - в ярости бросает он. Тогда зачем же было пить...!

Конквистадоры - Нечеловеческая энергия, за которую их стоило бы обожать, была (1 Доставлена на службу презренным целям, (2) использовала для их достижения гнусные средства, (3) привела их к самому валкому концу: нищета, тюрьма, смертная казнь или убийство. Нет в мире лучшей темы для бесконечных мечтаний.

Больше всего в друзьях пугает то, что они все время хотят нас видеть.

Как можно сделать что-нибудь великое, когда столько времени тратишь на то, чтобы щадить человеческое самолюбие? Приходится жить на коленях.

Большая часть оказанных нам услуг стоит нам так дорого, что лучше было без них обойтись.

Когда достигаешь определенного возраста, остается одна лишь проблема: проблема времени. (23 января).

Самое настоящее безумие: своей смертью я пытаюсь отдать во власть небытия самое что ни есть драгоценное.

Сделайте людей счастливыми, и они избавятся от большей части своих болезней. Небольшая порция счастья каждый день лечит лучше, чем любые порошки.

Не пытайтесь заинтересовать меня тем, что мне не интересно. В этом мире предостаточно того, что мне интересно само по себе, и о чем я ничего не знаю и ничего не узнаю, чтобы мне еще интересоваться при этом историей, например, древних инков.

Кого нужно бояться больше: дурака или умного?

Утром мудрец, в обед храбрец, после ужина герой.

Вульгарность поражает нас только в современности. Трудно представить себе, что могло казаться вульгарным человеку эпохи Перикла или Людовика Святого. Взять к примеру постоянную тему ангелов, которая нас так восхищает в средневековом искусстве - не была ли она ужасной банальностью в глазах иного тонко чувствующего современника? И мы превозносим эти античные кувшины, которые Веррес не поставил бы даже в комнату своего привратника.

Люди сильных страстей приемлемы даже в политике. Те же, кто разыгрывают страсть, обезьянничают - оставляют нас равнодушными. А если бы за это платили!

Если вам никак не везет с билетершей в кино, с официанткой в ресторане и т. п., найдите среди них самую хорошенькую и обратитесь к ней: она будет счастлива и все разом разрешится.

Если героем его романа является какой-нибудь прекрасный принц, то романисту говорят: "Вот, кем вы себя мните" или "Вот, кем вы мечтаете стать". Если какое-нибудь ничтожество: "Вот, кто вы на самом деле. Сами себя же и выдали".

История незаурядного человека наполовину складывается из тех оценок, которые дают ему заурядные люди.

Страх и неотвязная мысль о потерянном времени могут привести вас к тому, что вы будете откладывать и откладывать без конца, пока не станет поздно, то, что необходимо было бы сделать для вашего же спасения. Лучше потерять свою жизнь целиком, чем отдавать ее по частям.

Если бы мы раз и навсегда приняли решение не возмущаться, глядя на других, тем, что нас возмущает в нас самих...

Если бы богатые могли хотя бы раз взять в толк, что не им читать мораль бедным...

Если бы богатые могли взять в толк, что очень хорошо, когда бедные не воруют, но что благоразумнее будет не слишком уж их искушать...

Если бы взрослые могли взять в толк, что очень хорошо, когда дети не лгут, но благоразумнее будет не слишком уж донимать их расспросами...

Может нужно, чтобы писатель сам себя превозносил, причем сознательно; чтобы к Расину и Шекспиру относился как к ничтожествам; может, сильная личность не способна и не должна выносить кого-то кроме себя и должна отвергать всех других, просто потому, что они живут в разных мирах.

Я не скрываю презрения к философу, который из кожи вон лезет, чтобы быть безразличным к своей смерти. Ведь мудрец должен быть счастлив, и если он счастлив, то вполне логично и благоразумно, то есть здраво и божественно, что ему ненавистен бесповоротный конец его счастья.

Большинство людей охотно смиряется с тем, что первый встречный может иметь на них какие-то права. Незнакомец принуждает их отвечать по телефону, отвечать на его письма, принуждает их сердиться, когда он их оскорбляет, или оправдываться, когда он на них клевещет. Воображаю, как человек, которого обокрали, отказывается подавать жалобу: Чего еще? Если меня обокрали, значит можно совать свой нос в мои дела?

Ничто так мало не компрометирует, как ирония. Самый дерзкий парадокс является верхом предосторожности. В чем-то признаешься, и признаешься безнаказанно. Это уже не тот голый король из сказки : все видели, что он голый, но никто не захотел в этом признаться. Это такой голый король, чью наготу никто не замечает.

Найдется ли художник, который мог бы утверждать, что ему наплевать на Белых, поскольку он работает на Красных (или наоборот) ? Художник, который соглашается быть причисленным к какой-то партии, оказывается от своего предназначения. "Я пишу для всех. Я рисую для всех. Человечество - вот мой стан".

Чем менее развит индивид, тем он более склонен оценивать литературные произведения с моральной точки зрения. То есть суждение толпы о литературном произведении всегда будет прежде всего суждением моральным. За редким исключением, всякий писатель, добившийся признания толпы, добился этого именно с того дня, когда стал придавать своим книгам моральный оттенок (и не важно, если в сущности своей они безнравственны). Авторам хорошо известен этот прием. Однако читатель, даже просвещенный, оценивая писательский успех, зачастую забывает об этом условии.

Страстям иной раз свойственно в порыве какого-то энтузиазма себе противоречить. Однако будьте осторожны! Чем с большим неистовством страсть отрицает собственный характер, тем с большей готовностью она способна к нему же и вернуться.

Самообольщение гораздо опаснее, чем обольщение какими-то внешними вещами, поскольку оно представляется добродетелью, каковой вовсе не является.

Людям хочется совершать безнравственные поступки, но чтобы при этом поступки эти считались нравственными.

Один человек высказывал мудрые вещи и хвастался этим. Мудрец говорит ему: "Будь ты действительно Мудрым, ты бы конечно подумал то, что ты сейчас по-Аумал и сказал, но вот высказывать не стал бы".

Древних греков упрекали в том, что они не оставили глубоких размышлений ни о смерти, ни о любви. Это, наверное, от того, что они полагали, что ни смерть, ни любовь не достойны глубоких размышлений. Непринужденность не всегда означает легкомыслие. Она может означать и самую что ни есть глубину.

Чтобы сделать кого-то неприятным, достаточно отказать ему в том, что ему причитается. Он требует. Вы стоите на своем. Он взывает к окружающим, всем надоедает. И готово дело: все считают его занудой и перестают принимать всерьез. Что и требовалось.

Вкус славы манит юнцов и стариков. Зрелых людей - вкус жизни.

Не представляю себе, как можно создать произведение, не противопоставив всему, что его не касается, безразличие, вялость, непонимание и неведение.

Едва мы готовы пойти на какое-то "действие" или только почуяли, что оно где-то уже рядом, как сразу же кричим себе: "Как счастлив тот, кто нашел повод для бездействия, не важно какой, пусть даже просто предлог!"

Стоя одной ногой в могиле, я все равно буду смеяться над тем, кто не достоин ничего, кроме насмешки.

"Да он же ничего не читает!" - Я отвечаю - потребность в чтении - это знак усталости.

Слава тому, кто смеется над самим собой, правда если он делает это не для того, чтобы над ним не смеялись другие.

Месть не разумна. Потерпите немного: за вас отомстит время.

Тот, кто не дорожит ни материальными благами, ни "успехом", ни репутацией, ни, возможно, теми, кого любит ("Бог дал, Бог взял"), ни, возможно, своей земной жизнью и уж точно совсем не дорожит загробной жизнью, - как может такой человек дорожить своими идеями?

Я прочитал, уже не помню где, что роман будто бы является низшей литературной формой. А ведь в такую эпоху, как наша, любая мысль, коснись она текущей жизни, изо дня в день опровергается и выставляется на посмешище самим ходом событий. А с другой стороны, размышление моралиста, со всеми его общими законами, создает ощущение чего-то вечного; но все эти обобщения ложны, так же ложны, как и положения мысли, привязанной к текущей жизни. И в эпоху великих потрясений только вымысел (роман и театр) является самой неуязвимой литературной формой.

Старый автоматизм долга. - Оказавшись в опасном месте и оставаясь там, хотя ничто вас к этому не принуждает, вы объясняете свое поведение так : "Я это делаю от безразличия или потому, что мне лень куда-то передвигаться, или потому, что я люблю рисковать", - но эти доводы не очень-то вас удовлетворяют. Если вами движет чувство долга, вы говорите себе: "Я остаюсь на своем посту", - и считаете свое поведение оправданным. Верное средство: преобразуйте свое настроение в чувство долга, а еще лучше - пришпильте одно к другому.

Одна женщина пишет мне: "Чтобы постичь истину требуется игра контрастов. Иные повороты мысли и воли свидетельствуют об устойчивости и равновесии, это как на шлюпке, когда, чтобы сохранить выбранный курс, вы все время лавируете".

Тот, кто хочет нас напутать, действительно может нас напугать, но при этом может внушить нам еще более острый вкус к риску.

"Вполне справедливо, что они не ведают о моих преступлениях, ведь они не ведают и о моих благодеяниях".

В деликатных ситуациях вся трудность заключается в том, что не знаешь, как себя повести (жестко, любезно, безразлично, иронично, несколько небрежно и свысока, уважительно и т. п.), - причем с одинаковой легкостью можешь занять любую позицию. Это издержки хладнокровия.

Какое испытываешь облегчение, когда, после того как был занят красивым существом, переходишь к красивому предмету обстановки!

Всякий великий человек пишет и действует ради утверждения двух-трех идей.

Рец говорит, что в великих делах ни в коем случае не следует шутить. Неужели? Шутка может пригодиться, чтобы спутать карты.

Униженность? Скромность? Одной простоты и то уже много.

Мгновенное умиротворение альтруизмом.

Когда человек признает свою неправоту и приносит извинения, причем делая это совершенно естественно, это может означать вовсе не унижение, а наоборот - преувеличенное сознание собственного могущества и отсутствие всякого стеснения в выставлении напоказ своей слабости.

Двойное движение - считать себя выше других и смущаться, когда вам говорят: "Вы на меня имеете такое влияние...и т.п".; и думать при этом, что это не может быть правдой. Два одновременных движения, что проходят одно над другим в противоположном друг другу направлении, подобно тому, как крутится ремень на двух шкивах.

Иные люди (любого возраста, любого пола) кажутся нелюдимыми, считаются таковыми и сами себя таковыми считают; и так в течение долгих лет, в течение долгого периода жизни. Но стоит им по воле случая оказаться в подходящей компании, и они меняются на глазах: со всеми общаются и счастливы как никогда раньше. Они и были общительными людьми, только не знали об этом, так как им не представлялось случая.

Воспитатель? - "Что касается меня, то я созидаю книги, а не людей". В конечном счете, я всегда натыкаюсь на эту формулу.

Однажды, напрягая слух, я услышал, как из глубины колодца Униженности до меня доносится какой-то тоненький, нежный, слабенький голосок, так и есть - голос самой Униженности. Он бормотал: "Слава тебе, Господи, что сотворил из меня столь восхитительное создание".

Некий господин слыл в обществе специалистом по душевным драмам, при этом он не только лечил, но и порождал эти драмы, чтобы их вылечивать, совсем как тот пресловутый пожарник, который устраивал пожары, чтобы снискать себе славу великого пожарника.

Человеческое существо страдает от трех хронических и неизлечимых болезней: потребность в пище, потребность во сне, потребность в уважении.

Когда мы просим ответить по телефону, что нас "нет дома", нам полезно было бы вспомнить, что г-н де Сен-Сиран, когда ему надоедала какая-нибудь кающаяся грешница, просил, чтобы его позвали, как будто к нему кто-нибудь пришел.

В духовном наставничестве есть что-то от донжуанства. Доктор душевнонаставнических наук, тот тоже всегда уверен, что может соблазнить. И точно так же, соблазнив одну, он не прочь перейти к другой. Предыдущая же вновь примыкает к пастве.

В то время как варвары наступали на Византию, византийские богословы обсуждали вопрос, к какому полу принадлежат ангелы, что не могло не вызвать насмешек последующих поколений. Но коль скоро они богословы и ничего больше, чем вы хотите, чтобы они занимались? Если бы они стали обсуждать "насущные проблемы", разве это остановило бы варваров? Мне больше по душе, что они не бегут, чтобы найти какое-нибудь унылое пристанище, а спокойно дожидаются смерти, не соблаговолив хоть что-либо изменить в себе.

Совершенно необходимо, чтобы вокруг тебя царила атмосфера клеветы - за этим облаком легче сохранить нетронутой свою глубинную суть.

Как родитель должен приучать своих детей все меньше от него зависеть, так и наставник (духовный) должен не колеблясь сводить вместе двух незнакомых друг с другом людей, когда ему кажется, что это пойдет им на пользу, пусть даже он и предчувствует, что те, кого он сейчас сводит вместе, могут однажды объединиться и выступить против него.

Ничего не обещать и давать, говоря при этом, что отказываешь.

Нет, возможно, ничего более аморального во всем этом ужасающем то что есть, чем следующее пололсение: публично признать свою неправоту по-прежнему считается чем-то неподобающим. (Февраль 1932).

Напрасно думать, что наши подчиненные нас не предадут. Они всегда нас предают. Одни сознательно, другие бессознательно, третьи и так и эдак. Командовать - значит жить под угрозой глумления.

X..., которого преследовала полиция, точно знал, где можно найти убежище: у одной вдовы, жившей в какой-то сельской глуши и давно испытывавшей к нему благоговение. "Но, говорит он себе, - если она спрячет меня, то точно влюбится". Он предпочел, чтобы его арестовали, что и произошло.

X..., которого преследовали враги, точно знал, где можно найти убежище: один верный друг предлагал ему спрятаться у него. Но квартира друга была столь безвкусно обставлена ...брр, что X... так и не решился там остаться. Он предпочел, чтобы его убили, что и произошло.

Все время все невпопад. - Как редко бывает, чтобы люди действительно давали нам то, чего нам хочется, или в чем мы нуждаемся. Больному, который не прочь бы выпить шампанского, присылают цветы. Тому, кто жаждет славы, дают счастье, кто жаждет почестей, получает деньги, кто жаждет испорченности, получает девственниц. Есть люди, которые за свою жизнь получили все - кроме того, чего действительно хотели.

"Ничего не делай, и все будет сделано" (Лао-Цзы).

"Мы ничего не сделали бы в мире, если не руководствовались бы ложными идеями" (Фонтенель).

Я ничего не делал в этом мире, разве что писал книги и любил, но я это делал не для того, чтобы что-то Делать, а чтобы излить себя.

А как же назвать тех, кто делает? А вот как: делатели.

Некоторые люди, случись им тонуть и случись, что какой-нибудь незнакомец бросается в воду, чтобы спасти их, бывают довольно сдержаны в выражении благодарности и объясняют это так: "А что если его жест не так уж бескорыстен?"

Что это за мальчик, если в десять лет он еще ни разу не влюбился? Фи!

Коммунисты заблуждаются, не приемля благотворительности под предлогом, что она умиротворяет социальную ненависть. Напротив, почти в каждом человеке, прибегающем к помощи благотворительности, она сеет зерна этой ненависти. И тот, кто занимается благотворительностью, и делает это, как принято думать, из милосердия, лишь усиливает эту ненависть.

Что за счастье видеть людей насквозь и не страдать от этого.

X..., будучи сильно болен, прочел вырезку из газеты, в которой его последняя пьеса сравнивается с творениями Эсхила, Шекспира и Расина. Он бледнеет. "Черт возьми, я умираю от этого предвзятого ко мне отношения", - восклицает он. И газета выпадает из слабеющей руки.

Тот же X..., почти поправившись, идет к врачу, который, ни словом не обмолвившись о его собственных книгах, битый час расхваливает книги его собрата по перу. X..., вернувшись домой, снова заболевает, ложится в постель и подумывает, имея на то полное основание, возбудить против врача судебное преследование.

Марселина отдала бы за меня жизнь. Но ни за что, даже под угрозой разрыва, она не запретит себе курить в моей квартире.

Филипп, замечательный юноша, вызывающий уважение как своими способностями, так и своими добродетелями. Но его никак не заставишь лишний раз помыть шею.

Уже то, что ты живешь и живешь в добром здравии, в добром здравии и чувствуя себя счастливым, требует такого благоприятного стечения обстоятельств, такого равновесия и, если угодно прибегнуть к этому слову, такого чуда, что нам следовало бы, когда мы пребываем в таком состоянии, купаться в неиссякающем восторге, а когда все это проходит, не горевать и не обвинять кого-то, но сказать себе, что чудеса тоже нуждаются в покое и что мы вернулись наконец к естественному состоянию. И если даже в самой агонии мне достанется хотя бы минута передышки, я буду восторгаться этой минутой, говоря себе, что вся моя жизнь могла быть такой агонией.

Вот почему из всех жалоб я приемлю лишь великие трагические жалобы (Библия, греки) - в качестве литературного материала, и жалобы намеренные - как политическое средство достичь чего-либо. Но эти жалкие буржуазные причитания!

Когда человеческая глупость лечащего врача прорывается на свет со всей очевидностью и величием восходящего солнца, мы продолжаем в нем видеть специалиста, успокаивая себя тем, что ведь и машинист поезда не читал Спинозы.

С..., которому шестьдесят пять, говорит мне: "Отнюдь не огорчаясь при виде того, как, с одной стороны, убывают мои силы, а с другой - мир становится непригодным для житья, я благодарю небо за то, что оно дает мне столько оснований желать своего конца, когда конец этот уже не за горами, и превращает необходимость в удовольствие".

Трудно представить себе, как историк занимается любовью. Коль скоро его призвание в том, чтобы рассказывать о жизни других людей, каково в ней его место?

В... не хотел заводить секретаршу из страха, что она будет знать, что ему далеко не так часто звонят и пишут, как это все думают.

Что может вызвать еще большее раздражение у работодателя, чем внезапное открытие, что у его работника есть какая-то личная жизнь?

Широкая публика зачастую удивляется тому, что человек в каком-то одном отношении может быть экстравагантным, а во всех остальных - совершенно нормальным. Что садист может быть человеком исключительной порядочности, мерзавец - утонченным любителем искусства, жулик - необычайно нежным отцом, а добрый пастырь - развратником. Дело в том, что человек не монолитен, и душа столь же противоречива, как и тело: например, человек харкает кровью, зато желудочно-кишечный тракт работает с завидной регулярностью (как печальна и трогательна эта верность телу одного органа, тогда как все другие ему изменили).

Всегда следует иметь под рукой того, кого, по мнению окружающих, вы любите, хотя в действительности это и не так. Он будет заложником.

В "Черной мадонне" я писал, что для того, кто проиграл свою жизнь, всегда остается возможным искушение святостью. Уже потом я прочел, что в прежние времена японец благородного происхождения, случись ему потерпеть хоть сколь-нибудь серьезное поражение - военное или какое еще - реагировал следующим образом: "Теперь мне остается лишь побрить голову (стать священником)".

Сколько мужчин на пороге старости прикрывают философской или религиозной отрешенностью увядание своих сил и воли!

Мудрость. - Достигнув высшей точки нечувствительности и отрешенности, Мудрец принялся причитать, обхватив голову руками: "Бог ты мой! Разве этого я хотел!"

Симпатия, которую я испытываю к людям, которые желают мне зла, причем зла беспощадного, несомненно является одним из самых загадочных чувств, которые только может обнаружить в себе человек.

Восхитительная и глубокомысленная история о Хи-дэеси (японский государственный деятель XVI века), по книге "А new life of Toyotomi Hideyoshi" Вальтера Денинга. - В возрасте тринадцати лет Хидэеси вступает в шайку разбойников. Предводитель по имени Короку, который проникся к нему a fancy (чувством), говорит ему: "Я дам тебе все, что ты пожелаешь". - "Дай мне твой меч". Короку отказывает: меч - это реликвия его предков. Хидэеси настаивает. Короку говорит ему: "Я не могу дать тебе этот меч. Но вот что ты можешь сделать: укради его, если сумеешь. Тогда я не погрешу против памяти своих предков".

Короку всю ночь не смыкает глаз, думая, что Хидэеси попытается украсть его меч, пока он спит. Но нет. На следующий день Хидэеси говорит ему: "Я все обдумал. Я недостоин этого меча. И к тому же я не хочу лишать тебя семейной реликвии".

Короку спокойно засыпает, и Хидэеси крадет у него меч. Наутро, когда Короку начинает его укорять, мальчик говорит: "Вы должны были почувствовать, что я лгу и не спать. Меч остается у меня".

Тогда Короку говорит: "Этот мальчик необыкно-венно умен. Он станет великим человеком". И он привязался к нему еще больше.

Мораль:

1. Игра, fair play,* изящное легкомыслие : "Укради мой меч, и он будет твоим".

2. Если кто-то считает, что обладает или что ему по долгу службы полается обладать проницательностью, психологическим чутьем, искусством постигать человеческие поступки, то он не имеет права жаловаться, что его обманули. Не прав был тот, кого обманули, а не тот, кто его обманул.

А... ежедневно встречается на работе с одной девушкой. Он находит ее привлекательной, но не более. Его друг Б... заходит к нему как-то и приходит в восторг: "Какая восхитительная девушка, просто необычайная! Почему ты раньше мне не сказал, что работаешь рядом с таким чудом!" А... тут же влюбляется в эту девушку и томится от этой любви.

Все, кого я научил стрелять, в конечном итоге выбрали меня своей мишенью.

Если вы доверяетесь человеку, зная о его злом нраве, вы ставите себя выше этого злонравия, испытываете такое же чувство собственной силы, которое охватывает вас, когда вы ставите себя выше собственной смерти. "Меня не остановит злой нрав этого человека" - это то же самое, что: "Меня не остановит мысль о собственной смерти".

Есть два типа людей, которые злоупотребляют местоимением я: тщеславные и щепетильные. Они все время сводят разговор к себе самим, потому что это единственный предмет, в котором они уверены в собственных знаниях. О чем можно с уверенностью говорить, если не о том, что происходит в них самих? Все остальное вызывает у них сомнение, рождает страх. И каждое их я является скромным признанием собственной честности и собственной беспомощности.

Достаточно того, что ты умрешь, страх перед смертью это уже лишнее. Смиритесь с тем, что я испытываю страх лишь в самую последнюю минуту.

После почти что трехлетнего пребывания заграницей больше всего меня поражает во Франции не что иное, как отсутствие патриотизма.

Пережить одну драму,1 чтобы тут же столкнуться с другой... (Записано в Париже в марте 1932).

Я люблю Микеланджело, который страдает от постигшего его страну несчастья и в то же время работает над скульптурой "Спящая ночь". Кому сегодня есть дело до несчастья, постигшего Италию в XV веке, и какое оно имело тогда значение? Никакого. И тем не менее нужно было от этого страдать.

Значит ли это, что я должен страдать за общественное благо, в то время как моя личная жизнь вот уже три года как наладилась, и я вполне ею счастлив, да еще страдать, когда никто вокруг не страдает? Ведь кроме меня во Франции нет почти что никого, кто мог бы страдать за Францию, точно так же, как никто, кроме меня, не страдал в Африке из-за арабской проблемы.

Быть патриотом и быть французом в 1932 году - значит жить пригвожденным к кресту.

Франция переживает распад.

Никто со мной не говорит об этом состоянии. Когда же я первым о нем заговариваю, у моего собеседника такой вид, будто он с неба свалился, или же он соглашается, но с неизменным смешком, выдающим вялое согласие, и тут же переводит разговор на другую тему: зачем все время говорить о грустном. Так вот: Франция медленно сползает в пропасть - в сопровождении беззаботности и малодушия.

1 Я имею в виду арабскую проблему в Северной Африке, которой я посвятил только что завершенный роман "Песчаная роза".

Я могу служить, создавая беспристрастные и пронизанные человечностью произведения, служить своей родине, не думая и не говоря о ней.

Не изменил ли я? Прижаться щекой к просторам Франции, словно это грудь женщины, которой мы изменили, ничего не сказав ей об этом.

Меня упрекают в том, что я эгоист. Но как бы я жил без этих шор? Все, что являет собой зло, ранит меня, а когда ты сильно изранен, ты умираешь.

Вот уж действительно адская коробка, настоящий ящик Пандоры, это радио, когда изо всех уголков вселенной раздаются голоса, которые разом принимаются лгать. Да, это сущий ад.

Именно мелкие никчемные дела - питание, одежда, наличные деньги, переезды и т.п. - и являются причиной ужасного неудобства, связанного с постоянными хлопотами и потерей времени. Тогда как два главных, существенных дела - любовь и художественное творчество - его нисколько нам не причиняют. Пустяки вызывают чудовищную усталость. Великая и божественная небесная легкость сопровождает все, что оправдывает для вас вашу жизнь.

Снова стать сильным, потому что здесь, в Париже, люди до такой степени смехотворны и надоедливы. Тогда возвращается гнев, благословенный гнев; наша враждебность снова заставляет нас почувствовать себя человеком. В средиземноморских странах мы чувствовали себя слабыми, потому что не испытывали никакой вражды по отношению к туземцам.

Биофаги. - Больше чем кто ни было нашу жизнь терзают и пожирают безразличные нам люди, которым мы раздаем крохи своего времени, поскольку связаны с ними "делами" - несчетное число праздных людей, которым даже в голову не приходит, что в каждом втором случае их дело может быть решено письмом или по телефону; так нет, им обязательно надо нас увидеть; им обязательно надо отнять у нас сорок минут, тогда как по телефону хватило бы и пяти. От этих, впрочем, еще довольно просто защититься, стоит только проявить известную твердость. Гораздо сложнее защитить себя от тех людей, чей единственный недостаток в том, что они слишком любезны. Мы уже говорили как-то о "трагедиях вежливости". Речь шла о нервном истощении, которое мы испытываем, когда бываем вежливы, то есть противоречим самим себе. Но есть и другая трагедия вежливости, которая выражается в том времени, что мы на нее тратим.

Как дать понять какому-нибудь "любезному" человеку, что те четыре часа времени, которые мы провели бы у него за ужином, могут найти куда лучшее применение? Как дать ему понять, что эти четыре часа, если помножить их еще на четыре часа, которые мы считали бы себя обязанными посвятить Полю, Пьеру и Жаклин, которые все как один тоже "столь любезны", составляют целые дни и недели, потерянные для нашей культуры, потерянные для нашей внутренней жизни, потерянные для нашей личной жизни, потерянные для нашего творчества? Как дать ему понять, что истинной любезностью по отношению к нам скорее было бы нас не приглашать?

Сдержанность в проявлении любезности во все времена считалась более утонченной добродетелью, чем сама любезность. (Кто освободит нас от подарков, которых мы не просили, поздравительных открыток и пожеланий к новому году и т.д.?) Но она становится правилом, когда объектом нашего расположения является человек, ценящий свое время. И сдержанность в АРужбе. Я имею в виду тех друзей, которые не могут попрощаться с вами не спросив: "Ну что, когда снова Увидимся?" Да пощадите же, дайте передохнуть! Что за мучители все эти люди, которые пишут вам одно письмо за другим по поводу всякой ерунды и хотят, чтобы вы непременно ответили, хотя достаточно уже и того, что вы их прочли, эти письма! Что за мучитель этот друг, который начинает донимать нас своим : "Ну как, прочел?" с каждой новой своей книгой, которую нам посылает, если в течении двух недель мы еще ему не написали, выражая подобающее восхищение. Приятна лишь такая дружба, когда друзья могут три месяца не видеться, не писать друг другу и их дружба от этого ничуть не пострадает. Как я был удивлен, общаясь с одной девушкой, большой любительницей кошек, узнав, что ее кошки не имеют кличек: "Как же вы их зовете к себе?", на что она мне ответила: "Я их не зову. Они сами приходят, когда захотят". Вот восхитительные слова, которые следовало бы взять за правило всякой дружбы. Да и сам я сказал как-то раз одной даме совершенно всерьез: "Я тем больше думаю о вас, чем меньше вы напоминаете мне о себе".

Человек, который стремится сократить в своем существовании количество потерянных часов, рискует вскоре прослыть нелюдимым в глазах окружающих. Прослыть непригодным для жизни, как раз потому, что он хочет жить. Следовало бы убедить людей в том, что человек умственного труда не наносит им никакого оскорбления, если изворачивается, как угорь, чтобы выскользнуть из их пальцев; объяснить им, что для того чтобы создать что-либо хорошо продуманное, серьезное, необходимы спокойствие ума, свобода ума, долгие часы безмолвия и чтобы это ничем не прерывалось; втолковать им, что один день, полностью посвященный работе, стоит четырех, а то и пяти дней потраченных впустую - пусть даже это заняло всего два-три часа - из-за того, что их сожрали биофаги; показать им, что так называемая "мизантропия" - это жизненная необходимость для всякого мыслящего человека, если он хочет сохранить в себе самую суть, и что, наконец, тот, кто без надобности беспокоит мысдящего человека, пусть даже и с самыми благими намерениями, тот у него что-то отнимает, столь же прямо и нанося ему еще больший ущерб, как если бы он вытащил у него кошелек.

Стендаль пишет: "Ж.-Ж. Руссо имел не больше восемнадцати часов в день на то, чтобы шлифовать фразы "Новой Элоизы"". Не слишком ли это много - работать восемнадцать часов в день? И тем не менее эта фраза остается одной из тех, которые следовало бы запечатлеть в человеческих умах. Обычный человек охотно разглагольствует о краткости жизни. Однако он вас не слышит, когда вы говорите, что жизнь измеряется часами и что именно поэтому вам "очень жаль", что вы не сможете пойти к нему на "аперитив". "Да какой-нибудь час! Что для вас значит один час!.". - удивляется он. Час он и есть час, час здесь, час там, так и растрачиваешь свое жизненное предназначение, не дав ему принести свои плоды.

Некоторое время спустя, после того как я это написал, у Сенеки мне попалась точно такая же мысль да к тому же превосходно выраженная: "Ни один человек не потерпит того, чтобы завладели его собственностью; и малейшее разногласие по поводу границ приводит к тому, что люди хватаются за камни и оружие. И тем не менее большая часть из них позволяет, чтобы вторгались в их жизнь...Не найдется ни одного человека, который захотел бы раздать свои деньги, и все поголовно растрачивают свою жизнь ради первого встречного".

Мне безразлично, что я потратил четыре года своей жизни на книгу, которую не хочу публиковать ("Песчаная роза"): "Виноградная лоза не помнит гроздей, произведенных ею на свет". И не в этом причина моих терзаний. А в этом сомнении: прав ли я, отказываясь ее публиковать?

Совсем не обязательно, что истинный патриотизм заключается в том, чтобы отказываться говорить правду. Но, по сути, вся человеческая мудрость из века в век учит нас тому, что правду надо умалчивать.

Сам я разве не занимался все время только тем, что высказывал ее наполовину?

Наконец, есть нечто еще более глубокое, чем мудрость, - это сила жизни, которая уносит это беспокойство и сами эти сомнения.

Коль скоро не следует быть уязвимым ни в своих детях, ни в своей жене (стоицизм), должны ли мы быть уязвимыми в нашей отчизне?

Патриотизм - это страшная болезнь. Но не страшнее любой другой любви.

Домик в лесу среди диких большеглазых зверей, у которых тоже есть свои драмы, но драмы эти не пересекаются с нашими.

Биофагия (продолжение). - Злополучное такси, слишком быстрое, и которое я слишком уж быстро нашел, доставляет меня в восемь часов пять минут к дверям дома, куда я приглашен к восьми на ужин. Я хожу взад-вперед по улице до восьми с четвертью, чтобы не выглядеть глухим провинциалом. В восемь с четвертью меня принимает хозяин дома, один, я чувствую, что он немного смущен тем, что я пришел так рано: я ему мешаю. Он сообщает мне, что некий известный адвокат позвонил и сказал, что не сможет быть раньше чем без четверти девять. Приходят еще два или три человека: самые скромные из собрания, те, что не умеют жить. В девять с четвертью (ужин назначен на восемь) появляется хозяйка дома. Известный адвокат прибудет в половине десятого. Мы садимся за стол где-то без четверти десять.

Я понятия не имею, кто моя соседка по столу и за весь вечер так этого и не узнаю: можно догадаться, сколь интересной была наша беседа. Впрочем, все обмениваются какими-то бессвязными, ничего не значащими речами, говорят, как это в точности называется, ни о чем. Заметим, что среди присутствующих есть человек, с которым я охотно поужинал бы наедине: это было бы приятно и плодотворно. Но здесь с ним невозможно разговаривать. Едва мы обменялись парой фраз, как некто третий с неслыханной наглостью (которая, однако, никого здесь не шокирует) встревает между нами и вступает в разговор.

Я чувствую, как под глазами начинают расплываться круги, как они, отважусь сказать, чернеют с каждой минутой. В полночь мне уже невмоготу; я откланиваюсь, ссылаясь на назначенную рано утром встречу. Хозяин дома сопровождает мой уход колким замечанием. Остальные остаются.

Есть писатели и деловые люди, которые, начиная работать в девять утра, всякий вечер проводят за этим занятием. Пытаться выкроить десять минут в день при помощи секретарей, автомобилей, механических аппаратов и т. п., а затем тратить четыре часа, занимаясь ничем и не известно зачем. Снимаю перед ними шляпу или, точнее, снимаю шляпу перед тем, как они организованы. Я называю их атлетами. В сравнении с ними я слабак и ущербный человек. Говорить ни о чем и делать это четыре часа подряд - меня это просто убивает.

Но я продолжаю настаивать на грубости цивилизации, которая все это допускает. Это постскриптум к моей прошлогодней записи, в которой я приводил несколько примеров грубости европейской цивилизации.

(Все предыдущее могло бы быть написано Руссо.)

Цепочки. - Муж проработал весь день. Он занимался мужским делом. Он использовал свой жизненный опыт. На нем лежала ответственность - вполне возможно, что и за другие жизни. И вот вечером, после ужина, он отдыхает в кругу семьи, рядом с женой и ребенком.

Жена занималась весь день ребенком, волновалась за его будущее. Она принимала участие в делах мужа. И вот теперь оба отдыхают на законных основаниях.

Однако у мужа в кармане лежит письмо, которое не дает ему покоя. Он передает его жене со словами: "Есть же такие, кому нечего делать!"

Жена читает и ничего не говорит.

Вот содержание письма:

"Этой цепочке положил начало один почтальон из Кокомо (Огайо). Перепишите девять раз список этих имен и пошлите его по почте людям, которым вы желаете добра. Если вы порвете цепочку, с вами или с вашими близкими случится беда".

Муж снова берет письмо и перечитывает имена. Задумывается, говоря себе, что пятьдесят человек на двух континентах взяли на себя труд переписать этот длинный список. Если он в свою очередь сделает это, то среди этих пятидесяти человек будет чувствовать себя в безопасности, окажется не таким уж глупцом. Его притягивает стадо.

Жена говорит ему: "Отнеси это на работу. Дай перепечатать на машинке и отправь. Чего тебе стоит! А то ведь мало ли что..".

Она смотрит на мальчика и добавляет:

- Ты же читал, что там написано: если не сделаешь этого, то с кем-нибудь из дорогих тебе людей случится беда.

Муж кладет письмо в карман и назавтра примкнет к стаду.

Спустя минуту, когда он просит мальчика сходить за чем-то в гараж, малыш начинает хныкать, потому что надо пройти через садик, где темно и где накануне он сам слышал, как ревел медведь. На что месье повышает голос: "Это просто смешно, чтобы мальчик твоих лет боялся того, чего нет!"

Эту цепочку, начатую почтальоном из Кокомо, я называю адской.

Потому что это сущий ад, когда человека заставляют делать глупость, терять свое время и заставляют его делать это, прибегая к самой страшной угрозе: угрожая тем, кого он любит.

Мне скажут, что только недалекие, простодушные люди продолжают эту цепочку. Однако существует человеческая слабость, которая не имеет ничего общего с простодушием и задевать которую недопустимо.

"Цепочки" - верное название: это то, что удерживает человека в плену суеверий и глупости.

- Гнусные предатели! - кричит X... Затем в свою очередь предает.

- Мерзавцы! - кричит Y... Вы разожгли войну, которая заранее проиграна!

Затем разжигает другую заранее проигранную войну. И так далее.

Иногда бывает достаточно голоса в телефонной трубке, принадлежащего вежливому незнакомцу, мужчине или женщине (а то и барышне-телефонистке), чтобы вдохнуть в нас глоток свежего воздуха, заново наполнить нас жизнью, когда мы тонем в вязкой массе злобных грубиянов.

Когда пишешь прачке, важно не писать по-французски (на правильном французском), ибо если писать по-французски она вас не поймет. То же самое с женщинами и детьми, а скоро - и со всей французской публикой.

Будущий редактор газеты излагает мне свои планы. Говорит, говорит и вдруг: "Я вам закажу роман..". И тут же поправляется: "Я попрошу, чтобы вы написали для нас роман..". Но наше общение уже прервано, и его ничем не восстановишь.

Свобода всегда существует. Достаточно заплатить ее цену.

Человеку, который от вас отдаляется - клевета. Человеку, который мешает вам осуществить какой-то Дурацкий замысел - уважение. Человеку, который оставляет вас в покое, закрывшись в своем уголке презрение - "Не хотите сыграть со мной?" Если нет: "Подумаешь! Да куда ему со мной!" или "Вот мерзавец! Он презирает меня". И мяч летит в лицо.

Есть такие личности, которые никак не могут отнестись к палачу всерьез.

В основе снобизма лежит трусость: люди боятся быть не как все. Общее место? Но кто об этом задумывается?

Среди банальностей первостепенной важности, которые всегда надо держать в голове, есть такая: "Не требуй от других, чтобы они были лучше, чем ты сам".

Кто привык заниматься историей, всегда склонен рассматривать современные события, сколь масштабными и трагичными они бы ни были, с той же отстраненностью, как если бы они происходили десять тысяч лет тому назад. Принять в них участие он может не иначе, как из вкуса к игре или чтобы как-то провести время. К тому же еще, какой ужас, если какой-нибудь умный человек застанет тебя за этим занятием! - "Он подумает, что я "шагаю в ногу" и будет жалеть меня".

Nulla dies sine linea* - Сколько отчаяния в этом признании, что вашей жизни недостаточно, чтобы оправдать вашу жизнь! Что есть потребность в этих черных письменах на белом фоне. Письмо стало чем-то вроде наркотика. Искусство-поражение. Мне отвратительны эти людишки.

Нет ничего, что не нельзя было бы повертеть в разные стороны и посмотреть с разных углов зрения. Даже если всякий раз, когда вы меняете угол зрения, вас обвиняют в "измене".

"Ненавидящих меня без вины больше, нежели волос на голове моей" (Псалмы Давида, LXIX, 5).

Занятное ощущение - не питать ненависти к тем, кто вас ненавидит: что это - сила или слабость?

Поскольку он был неврастеником от природы, его разочарование во всем, когда ему было двадцать, сходило за юношескую позу. В тридцать лет он был все так же разочарован: его отвели к психиатру. В сорок пять он был все так же разочарован, но теперь его называли философом, и он внушал почтение. В пятьдесят пять он был все так же разочарован, но он догадался постричься в монахи: его отрешение от этого мира принималось за восхитительное свойство подлинно религиозной души; он умер почитаемым человеком. Итак, его то презирали как фигляра, то относились к нему как к больному, то чтили как мудреца, то почитали как святого. И все это из-за одной и той же неврастении.

Человек тщеславный не видит своих промахов, не терпит критики.

Человек гордый видит свои промахи и любит критику.

Сильные духом все прощают силе.

Да здравствует тот, кто меня покидает! Он возвращает меня мне самому.

Идеал женщины: чтоб ей помогали в мелочах, а она помогала в главном.

С католицизмом я всегда обходился так, как Средиземное море со своими песчаными берегами - то лаская, то отступая. Или как кошка, которая одновременно вас кусает и тут же принимается лизать.

Что лучше - счастье или отчаяние? Ведь периоды отчаяния приносят с собой это сокровище: безразличие к смерти.

Ко мне по делам должен был зайти незнакомый человек. Я прикинул, что он пробудет у меня не больше часа. Он пробыл пятнадцать минут. Я был так рад, что мы стали друзьями.

"Восхищение, которое я к вам испытываю, дает мне на вас некоторые права". - Болтай, болтай.

Телефонную трубку кладут мужчины, а не женщины. Женщины все время думают, что на другом конце провода их ждет какое-то счастье.

"Действие": разменять свое золото на мелкую монету.

В одной японской пьесе, "Самоубийство из-за любви к Амидзима" (Тикамацу), любовник говорит возлюбленной, которая кончает жизнь самоубийством: "Я ведь знаю, что это из-за меня, из-за меня одного ты будешь терпеть смертную муку". Она отвечает: "Нет, я это делаю только из уважения к самой себе".

Сколь своеобычным, сколь исключительным, даже чудовищным ни чувствовал бы себя человек, редко бывает, чтобы, читая какое-нибудь историческое сочинение или сборник исторических анекдотов, он не наткнулся на другого человека, жившего пять, десять или двадцать веков тому назад и до такой степени похожего на него самого, что он сразу начинает смотреть на себя (с разочарованием, удовлетворением или безразличием ) лишь как на звено в цепи.

Молодые люди, которым недостает силы, изображают цинизм, поскольку он кажется им свидетельством силы. Зрелые люди, у которых сил достаточно, изображают доброту, чтобы другие терпели их силу.

Если его идеал торжествует, он поет торжественную песнь. Если идеал его разгромлен - погребальный плач.

Что за плут писатель!

Когда он признался, что сам придумал выражение, которое в своей надгробной речи приписал умершему X..., друзья ему сказали: "X... точно возмутился бы, если бы знал, какие слова вы ему приписываете ". На что он отвечал: "Вовсе нет, он был бы рад, ведь я говорил о нем".

Ум служит всему и почти что ничего не заменяет.

Рассудок видит; чувствительность воображает и заблуждается.

Тот человек, который сказал мне, что у тореро обычно бывают круги под глазами, потому что они живут в непрестанной тревоге. Обосновано ли это замечание? Не знаю. Но как оно меня затронуло!

Людовик XIV теряет бразды правления, когда у него образуется свищ. Наполеон III во время битвы при Седане страдает от приступа мочекаменной болезни. Октавиан во время битвы при Филиппах не может стоять на ногах, держать оружие. История прошлого, а также и видение настоящего не учитывает недомогания или увечья людей, чаще всего скрываемых ими из-за достойного уважения, но безрассудного самолюбия. Все наши суждения о прошлом и настоящем следовало бы пересмотреть, добавив в них немного снисходительности и восхищения.

Когда вы в отчаянии, не кидайтесь к философскому трактату, попросите лучше успокоительного.

Точно так же и с моральными максимами - они никогда и никому не помогали в жизни.

После любовного акта тот, кто заговаривает первым, говорит глупость.

Порой ненависть уважают даже больше, чем само уважение.

Когда читаешь одного за другим Ларошфуко, Вове-нарга, Шамфора и Жубера, этот поток мыслей переливается, словно море, и оставляет в вашем сознании не более того, что могло бы остаться от чтения какого-нибудь сборника занятных историй и остроумных выражений. Наверное, должен быть какой-то особый способ читать максимы: по странице в день, например.

Ларошфуко читаешь с разочарованием, Шамфора - с интересом, Вовенарга со скукой (хотя у него тоже есть проблески); Жубера уже не читаешь.

Писать коротко и ясно.

Его унижают, потому что он не унижается.

Полистал Сенеку, "О скоротечности жизни". Свое время тратят понапрасну те, которые коллекционируют коринфские вазы, содержат гладиаторов, поют(!), предаются чревоугодию, "посвящают себя бесполезным литературным занятиям", эрудиты...

Но что же тогда делать? Посвятить себя занятиям, "которые откроют вам природу богов, их удовольствия, их предназначение, их форму - то есть то место, куда должна поместить нас природа, когда мы лишимся наших телесных связей, - какая сила удерживает в пространстве самые тяжелые тела, а над ними - самые легкие и т. п".

В общем и целом: не заниматься тем, что есть, заниматься тем, чего нет.

С другой точки зрения, не мудрее было бы - ведь это книга является книгой мудрости - или просто не умнее было бы сказать, что те, кто делает то, что им приятно, никогда не теряют попусту своего времени, и не важно, чем они занимаются: метафизикой или коринфскими вазами?

Он пишет о том, как добиться счастливой жизни, но жизнь самого его приводит к такому отчаянию, что он жестоко кончает с собой. Это как те, которые торгуют информацией, чтобы выиграть на скачках, а кончают в Армии Спасения.

Читая его, нельзя отделаться от этой мысли.

Можно вспомнить по этому поводу о Катоне: он был столь почитаем, и среди форума с него срывают тогу; на всем пути от Трибуны до портика Фабия он должен терпеть оскорбления, плевки и прочие выходки разбушевавшейся черни. Он тоже покончит с собой.

Сенека: "Как и звезды, движение которых противоположно ходу нашего мира, мудрец идет против всеобщего мнения" ("О постоянстве мудреца", XIV).

Против сочувствия. - "Сочувствие принимает во внимание горести того, на кого оно обращено, но не их причины; милосердие, наоборот, согласуется с разумом".

Мудрец "осушит слезы других людей, но не станет к ним примешивать своих". Он "будет не сочувствующим, а готовым помочь". "Жалость близка к нищете; есть в них что-то общее". ("О милосердии", II, V, VI)

Лукреций привнес в римскую культуру новую метафизическую концепцию, единственную, которая пригодна для разумного человека; Сенека - искусство мудрой жизни, что также было новым для римлян; Петроний - искусство изящного распутства, коему нет ничего равного во всей римской литературе. Все трое кончают жизнь самоубийством.

Эпикур весьма недвусмысленно говорит, что люди слишком глупы и слишком злы, чтобы рисковать жизнью ради их освобождения. Этот идеал самозащиты будет подхвачен стоиками, которые дополнят его идеалом апатии.

Из четырех телеграмм лишь одну следовало бы посылать как телеграмму.

Франция: не предвидеть, не готовить, не предупреждать.

Кто-то сказал мне, что для того чтобы прятать голову под крыло, тоже нужна сила характера!

Я никогда не пойму такого склада ума, в силу которого информированные и честные люди, знающие о приближении опасности, вместо того чтобы ставить в известность общественное мнение, успокаивают его. (2 апреля 1932 г.).

Французы подобны войску, которое не желает сражаться и пускает в ход дымовую завесу, чтобы скрыть, что оно выходит из боя. Эта завеса образована идеологиями.

"Говорить о войне как о чем-то возможном - значит в какой-то мере ее провоцировать" (Леон Блюм). Вся Франция следует этой чудовищной директиве, удовлетворяющей ее необузданную фривольность.

"Беотийцы, дабы не было препятствий их удовольствиям, объявили патриотизм государственным преступлением" (Плутарх, "Деметрий", 10 )

Люди судят о вас по себе, потому они не объективны. Если вы не в грош не ставите библиофильство, кто не бросит вам в лицо: "Но вы-то живете им и довольны!" Пусть так, но разве это запрещает мне судить о нем объективно? В библиофильстве есть два изъяна: роль, которую в нем играет мания, и роль, которую в нем играет жульничество. Мания читателя и жульничество продавца. Ценность писателя не измеряется его котировкой среди библиофилов; последняя создается искусственно. Я отказываюсь играть краплеными картами, даже если могу выиграть. Меня отталкивает даже толика самозванства.

Будь мое перо немного высокопарным, я написал бы, что одна из драм моей жизни заключается в том, что во мне нет тщеславия. 1

X..., помирившись после трехлетней ссоры со своей лучшей подругой, говорил: "Все-таки три года остались при мне".

1 Эту мысль можно пояснить тем, что двадцать четыре года спустя я написал в "Дневнике" в марте 1956 г.:

"Душа без желаний словно корабль без мачт, его кидает по волнам, пока он не канет в пучину.

Тем не менее именно этот идеал привили мне античные философы еще со времен коллежа. У меня нет честолюбия - нет стремления сохранить свое творчество в веках - нет тяги к собственности - нет стремления к почестям - нет желания быть любимым - очень мало любознательности. Все (за исключением того, о чем я скажу позже), все, что так волнует других людей, мне безразлично, и уже в 1930 г. я писал в "Mors et Vita", что безразличие является одной из трех главных страстей моей жизни.

Множество раз, переходя от одной эпохи к другой, я приходил к мысли, но, по-видимому, на короткое время, что это состояние, считавшееся мной за благо, в действительности благом не являлось. "Достигнув высшего предела нечувствительности и отрешенности, Мудрец затрепетал. "Я не хотел этого", - сказал он. - Я где-то уже писал эту фразу - уже не помню, где - двадцать лет тому назад.

Следует цепляться за веру в то, что литературным творчеством можно служить своей стране. Но эта вера все время ускользает из моей мысли.

Часть наших заблуждений происходит от незнания; большая часть - от ложных взглядов, которыми нас соблазняют. Тот, кто ограничивается заблуждениями собственного ума, избавляет себя по меньшей мере от половины всех ошибок, которые он мог бы совершить.

Литературное произведение может захватить публику сразу, спонтанно. Произведение моралистическое или философское, чтобы привлечь к себе внимание, нуждается в нападках, защите, предвзятости.

Не следует жалеть этого больного, тем более не надо ему помогать, следует прямо сказать ему, что он болен по своей вине.

Такая пустыня подходит для христианина, ибо тот заменяет наш мир иным миром. Но как жить в ней неверующему? Ничего не хотеть: намного же вы продвинулись. Но что же лучше - какое-нибудь идиотское желание, например получить Большой Крест Ордена Почетного легиона или этот любезный философам "мир в душе" - ничто, предваряющее другое ничто? Вас держит то, что может вам дать или не дать то, чего вы "желаете", - говорит философ. Однако мир в душе держит вас так, как вас держит рак, поедая вашу душу.

И наконец есть отказ от мира, когда не способен им управлять, об этом никто ничего не говорит. За исключением Вовенарга, которому принадлежит это удачное, оригинальное и мужественное изречение: "Сколь похвальным бы ни было пренебрежение к высокому положению, еще большей похвалы достойно желание его занять".

(Исключение, о котором я говорил в начале, касается чувственного желания, единственного желания, что живет во мне. Оно составляет смысл моей жизни. В тот день, когда оно угаснет, у меня ничего не останется. А нет, забыл: желание смерти)".

Если довольствоваться тем, что вам действительно доставляет удовольствие, можно прослыть слюнтяем.

Сильный повелевает. Мнение управляет.

Специализация ума. - Человек большого ума, который не может научиться играть в бридж или даже разгадать кроссворд.

Читаешь у историка, что такой-то исторический персонаж умер "от чрезмерного распутства". Потом проверяешь и видишь, что тот умер в семьдесят пять лет.

Не нужно быть добрым по отношению к людям, нужно просто не раздражать их. На заметку дамам, что раздражают мужчин, и прежде всего маленьких мужчин, сыновей, своей чрезмерной любовью - и теряют, раздражая их, выгоду от этой любви.

Никогда не следовало бы писать об авторе, не прочитав всех его книг и не держа их в голове.

Сначала мне хочется думать, что это просто проявление элегантности: у парижан считается не элегантным говорить о своих проблемах. Но очень скоро я разубеждаюсь в таком толковании. Правда в том, что им наплевать. Точнее, они знают, что опасность существует, - газеты, надо отдать им должное, этого не скрывают, - но они прячут голову под крыло. Стоп! Элегантностью мы будем называть то, что на самом деле является всего лишь эгоизмом, легкомыслием и трусостью.1

1 Запись сделана сразу после выборов в Ландтаг, происходивших 24 апреля 1932 г., когда национал-социалисты, имевшие до этого 7 депутатских мандатов, получили 162: Гитлер - хозяин Пруссии, то есть Германии.

Я - пронзенный чувством изумления и отвращения - являюсь свидетелем этого безразличия народа к своей судьбе, своей чести или своему бесчестию, своей жизни или своей гибели. Об Аргосе, который защищали от вступавших в город ахейцев наемники, Плутарх пишет так: "Жители города, оставаясь в своих домах безразличными зрителями схватки, в которой решались их судьбы, награждали аплодисментами наиболее удачные удары. Казалось, что они присутствуют на Немейских играх". Да, это то самое вырождение Греции, которое началось около 200 г.

И в сотый раз, начиная со своего возвращения, я задаю себе вопрос: "Зачем страдать за народ, который сам не страдает? Зачем в одиночку или почти в одиночку брать на себя это страдание?"

И другой вопрос: "А может так везде? И в Англии? И в Германии? Может, это я ошибаюсь?"

Я верю или даже знаю, что литературные произведения важнее действия; я отнюдь не заблуждаюсь, когда говорю об этом и пишу. Но когда с моей страной происходит нечто трагическое, ничего уже не помогает, мое творчество летит в пропасть, отдаваться ему мне кажется ничтожным и преступным делом. Тому, кто спрашивает меня "Над чем вы сейчас работаете?" в минуту великой опасности для страны, я могу ответить лишь с раздражением. Но также со смущением, ибо, если бы я открыл ему причину, по которой он меня шокирует, то он подумал бы, что это поза.

Впрочем, самое сокровенное в нас всегда остается невыразимым. Если бы в Алжире я стал говорить, что мое счастье отравлено арабской проблемой, никто бы мне не поверил. Если бы стал говорить, что деньги и почести мне безразличны, меня бы подняли на смех. Люди верят только в те чувства, которые испытывают или могут испытывать сами. Но они любят деньги и почести, правда не любят ни арабов, ни Франции.

Мне говорят, что удовлетворение своему самолюбию можно найти в том, что страдаешь за какое-нибудь дело, которое тебя вовсе не касается; и что это страдание достойно уважения. Но то было бы слишком уж жалкое удовлетворение; и вдобавок я отвечу, в очередной раз, что всякая боль беспросветна.

Это моя судьба - страдать от того, что не заставляет страдать других; и не страдать от того, от чего они сами страдают.

ДНЕВНИК XXII

Париж:

26 апреля 1932 - 21 июня 1932 Алжир:

21 июня 1932 - 25 ноября 1932

Я мало читаю современных поэтов, и от этого снижается значимость того, что я сейчас буду говорить. После прочтения "Песен и Часов" я утверждаю, что Мари Ноэль является для меня величайшими современным французским поэтом; скажем, если угодно, единственным, который меня затрагивает. Это неравноценно, и дружеский голос мог бы посоветовать убрать ту или иную строфу, то или иное стихотворение. Но прекрасное вызывает восхищение. Это идет прямо из сердца и тем не менее дышит самым что ни есть внимательным искусством; это исполнено искусства и тем не менее не сводится к одной литературе. Стиль - характерный для самой исконной Франции; христианство в нем не вызывает раздражения. Такие стихи, как "Ужас", "Анданте", "Многоголосая фантазия", "Мольба поэта", "Постороннему" относятся к самым прекрасным стихам, которые когда-либо были написаны на французском языке.

Когда человек идет вперед, вовсе не обязательно воздавать ему по заслугам. Другое дело, когда он падает.

Любому обществу необходимо некоторое число безоружных существ, с тем чтобы люди могли безнаказанно вымещать на них свою злобу, которую они вынуждены сдерживать из страха получить отпор. Это мальчики для битья, козлы отпущения, и т. п. Можно представить себе человека, который почувствовал бы в себе призвание - героическое - стать одной из таких жертв.

Это люди, которые благодаря какому-то скрытому таланту сосредоточивают на себе такое количество уныния, что превращаются в своего рода часовых, защищают всех остальных от происков зла.

После четырех лет изучения арабского вопроса моя способность судить о нем истончилась, словно простыня от длительного употребления.

Никогда не признавайтесь.

Жид (Н.Р.Ф., 1 дек. 1928 г.). - "То, что Флобер не был великим писателем, ясно следует, на мой взгляд не только из его жалких юношеских опытов..., но также из его собственных заявлений, которые мы обнаруживаем на протяжении всего его творчества. Он то и дело повторяет: рядом с каким-нибудь Монтенем, Вольтером, Сервантесом он чувствует себя школяром".

Как это тяжко, когда люди прибегают к признанию. Или уж если к нему прибегаешь, следует про себя отметить, что прием этот довольно-таки гнусный. В той же статье Жид часто восстает против гордыни. Однако же для осуждения Флобера он использует именно его скромность.

Р... говорит мне: "Вы человек античности". Я ему отвечаю: "Я им являюсь по меньшей мере в том, о чем вы даже и не думали. В моем уважении и дружелюбии к старикам: чисто античная черта". Я слушаю их, понимаю, что они знают больше меня, я их жалею из-за близящейся смерти, немощи, презрения, которое к ним испытывают. И потом мне кажется, что подлинную близость я могу чувствовать лишь с теми людьми, которым все уже безразлично. И потом - я уже, наверное, заранее начинаю жалеть себя самого, когда стану таким же, как они.

Я люблю стариков, детей, некоторых животных. Не люблю молодых людей, равно как и взрослых. Люблю женщин, когда они молоды и с ними можно спать, но не люблю женственности.

Чередование: мысль, что смягчает душу, а смягчив, разрывает на части.

Рассудительного человека сразу узнаешь по тому, как он расставляет знаки препинания.

Корнель горделив (в своих персонажах), Байрон - надменен, Шатобриан - славен, Гете - тщетен.

Пусть себе говорят (Сент-Бев, Авэ и т.п.) о "риторике" Паскаля! Могучая душа созидает могучий стиль - без посредников, без поисков, без надлома. Душа находит выражение на кончике пера; душа изливается из души на кончик пера, как чернила текут из ручки в перо. Вот что значит "стиль - это сам человек".

Удивительно, что они не умеют различать стиль-душу и искусственный стиль.

Мы без конца спрашиваем у людей совета по поводу ситуаций, в которые мы их до конца не посвящаем.

И стараемся напустить страха на тех, у кого просим совета, чтобы они нас ободрили.

Потерять лицо не так уж страшно, как это все думают, если сохранить при этом суть. Его даже можно потерять из элегантности.

Больше всего в писателе нас восхищает то, в чем мы узнаем самих себя. Вот почему зачастую гении живут в веках как раз благодаря тому, что в них менее всего оригинально.

Не понимаю, как можно верить в империализм французов. Достаточно на них посмотреть, чтобы понять, что у них нет ни стремления, ни способности к какому бы то ни было завоевательству.

Шекспир, писавший "Юлия Цезаря", опираясь на Плутарха, один-единственный раз вводит в пьесу слова, приведенные Плутархом, которые неимоверно расширяют интригу. Это слова Брута, который только что убил Цезаря, он собирается дать битву при Филиппах, где потерпит поражение и покончит с собой: "Мне бы очень хотелось, чтобы боги были, тогда мы могли бы верить в справедливость нашего дела". Страшные слова.

Ренан: "Люди не умирают за то, во что верят только наполовину". Еще как умирают, когда уже ввязались. Драма смерти Цезаря почти не идет ни в какое сравнение со второй драмой, которая проскальзывает в первую и придает ей измерение бесконечности: речь о драме тех, которые уже не верят в то, что делают, но ведут себя так, будто верят в это до самого конца. Шекспир этого даже не заметил.

Есть люди, которые ради собственного удовольствия или просто по глупости попадают в неприличные ситуации. После чего валяются у нас в ногах, чтобы мы помогли им выбраться из этого положения. Затем они не скрывают своего неудовольствия, если после первого порыва мы хоть на секунду забываем о своей готовности откликнуться на их возможный зов. Наконец, когда мы все-таки их спасаем, они поворачиваются к нам спиной. Классический расклад.

Очень хорошо, что за нами числятся безнаказанные злодеяния, они не дают нам вымученно возмущаться безнаказанными злодеяниями других.

Главная ошибка в воспитании юношей и девушек заключается в том, что их воспитывают для общества, а не для них самих. Никто не стремится развивать сильные личности; предпочтение отдается существам покорным, у которых есть потребности, которыми их и держат. Это особенно ощутимо в воспитании девушек (Моник, Франсуаз).

В оценке жизни имеется существенный показатель, на который обычно не обращают внимания: это цена, которую заплатили за то, что было в жизни достигнуто. И выражается она не в деньгах, а в недостойных или сомнительных поступках. Иная жизнь кажется нам восхитительной, но в ней за все так дорого заплачено, - несвободой, послушанием, тяжелыми повинностями, - что какой бы блестящей она ни была, ее скорее можно считать полной неудачей. А другая кажется немного неудавшейся, хотя она отлично удалась, потому что заплачено было совсем немного.

Мы слишком много пишем, и я надеюсь, что в том, что я написал, будущее сделает свои купюры, которые я должен был бы сделать сам, стараясь писать меньше.

Художнику не следует слишком интересоваться своей эпохой, иначе он будет создавать произведения интересные только для нее.

Берешь на службу человека, чтобы он вам советовал, а он ведет себя так, что его впору убить. Берешь на службу человека, чтобы он вас охранял, а он ведет себя так, что его впору убить.

Nulla dies sine linea. Я не верю тому, кому понадобилось написать эту строку, чтобы доказать себе, что он существовал, а также доказать это другим.

Когда я утверждал, что существует непроницаемая перегородка между общей моралью человека и его сексуальной моралью, что мужчина, женщина или ребенок, далеко зашедшие в распутстве, могут в то же время оставаться вполне порядочными людьми, со мною часто не соглашались. Дюкло, один забытый моралист XVIII века, писал, что такая непроницаемая перегородка является особенностью французов.

Французскому писателю не обязательно объяснять свое творчество (ни даже создавать его, если хорошенько подумать). Ему лишь нужно обзавестись союзниками.

Если кто-то делает что-нибудь, чтобы вам услужить, но делает это шиворот-навыворот, то это вам кажется, что он сделал это шиворот-навыворот, ему же кажется, что он сделал все правильно.

Как отчетливы очертания этого лица и этой шеи, как они чисты на темном фоне подушки, это тело столь же чистое, это лицо спокойное и ясное, такое нежное и открытое, и все, что за ним: страсть, покой, четыре с половиной года этой страсти и этого покоя, за все четыре с половиной года не в чем даже упрекнуть... Выходишь из этого мира и погружаешься в мир безразличных, надоедливых и злобных людей. Только мир этого лица не дает вам умереть от того другого мира; только он оправдывает ваше земное существование.

Какой смысл не бояться за себя, если приходится бояться за тех, кого любишь.

"Ревнивый эстремадурец" Сервантеса. - В очередной раз поражаюсь ничтожности почти что всех этих произведений, которые благоговейно собирают потомки. Эту новеллу я читаю в переводе, о стиле, стало быть, не стоит даже говорить. Но в остальном, что мы там находим? Интересную картину нравов эпохи - пожалуй. Больше ничего, но ведь это не имеет почти ничего общего с талантом. Ни поэзии, ни интриги; а главное, и это больше всего меня поражает, ни малейшей психологической глубины; и даже конец, с психологической точки зрения, совершенно неправдоподобен и чудовищен. Короче, под конец понимаешь, что это полная ерунда.

"Дон Кихот" - хорошая книга, правда, если половину пропустить. Но из множества примеров нам известно, что композиция и лаконичность чужды нашим классикам.

Тот, кто познал глубины бездны, должен знать и то, как воспрянуть духом и выбраться из нее. Я знаю наизусть и то и другое. Но наступит день, когда уже не выбраться.

Когда возле меня находится иное существо, если бы оно могло только знать, до какой степени его телесная масса, столь малая, ничтожная, смехотворная в этом мире, сосредоточивает в себе могущество - единственное в своем роде - доставлять мне удовольствие на этой земле. Если бы только оно осознавало это свое могущество.

Никто не обращает внимания на эту фразу из либретто "Сельской чести"*: "Зачем мне рай без тебя!" Более того, когда в "Новой Элоизе" читают следующие строки: "Великий Боже! Моя душа была создана для страданий, дай же мне другую для блаженства!", - их находят никуда не годными. То же самое было бы и с этими строчками из одного моего старого письма, которое мне возвратили: "Слова вашей любви запечатлелись во мне раскаленным железом. Ничто не может их стереть. Разве такое возможно, чтобы такие слова были сказаны, и ничего бы не было!"

А ведь подобные фразы вовсе не опереточная чушь; они полны смысла, и форма выражения неотъемлема от этого смысла. Но никто не видит ничего, кроме риторики. А если кто и различит здесь голос страсти, то сохранит ледяную холодность; Стендаль уже давно это сказал: страсть не трогает парижан.

Все эти истории об Эдипе, Федре, Пасифае, где всех возмущают так называемые преступления, которые на самом деле являются столь же невинными поступками, как, например, взять и закурить сигарету, интересны в плане изучения универсальной и вечной морали. Невозможно вообразить себе, чтобы из нее испарились когда-нибудь мнимые преступления. Потребность испытывать ложные потрясения является одной из фундаментальных потребностей человека.

Бездны вовсе не там, где их обычно находят. Самые страшные отнюдь не бездны сексуальности, самолюбия или не знаю чего еще - это бездны эгоизма.

Если кто тебе доверился, не надо его разочаровывать, иначе разочаруешься сам.

Эти розы, которые торговка продает мне, говоря, что это очень древний, давно забытый сорт. У них шершавые листья, а стебли утыканы огромными шипами, напоминающими птичьи клювы, от которых мороз по коже пробирает.

Но они стоят в два раза дольше, чем обычные. Распускаются, потом будто немного закрываются, затем снова распускаются, и так без конца.

Для меня это символ злобы, которая, когда вы уже достигли определенного возраста, поддерживает вас в жизни.

Как опасна объективность. Все время под подозрением. Для большинства людей она буквально непостижима: а что у вас на самом деле на уме? Первейшая страсть человека, который сам себе палач, - это судить объективно.

Каждое человеческое существо подобно пехотной роте, что поднимается из траншеи, где-то пробивается вперед, даже проникает во вражескую траншею, где-то стоит на месте или даже отступает. Всякое человеческое существо представляет собой этакую ломаную линию бросков и отступлений: здесь бравый молодец, там слабак, причем в одно и то же время. Именно это и трогает больше всего в человеке.

Человек, достойный называться этим имением, с презрением относится к влиянию, которое он оказывает, в каком бы направлении оно ни осуществлялось, и страдает от этого влияния - это словно расплата за яд самовыражения.

Как правило, слезы изливаются из самого благородного уголка человеческой души, того, что более всего достоин любви; и однако же залитое слезами лицо выглядит смешным.

Так же и сладострастие: в основе своей оно благородно, а внешне являет собой комичное зрелище.

Хватает энергии, чтобы быть злым, хватает ума, чтобы не быть им.

Если лень - это нежелание делать не только то, что для вас неприятно, но также и множество других дел - ткань жизни, - которые не столько неприятны, сколько совершенно бесполезны, тогда лень следует считать одним из самых верных проявлений ума.

Представление, которое вы себе о них составляете, ничем не отличается от того, которое они составляют себе о вас. К чему осуждать, если сам являешься предметом осуждения?

Олиньи1 трудно отказать распространителю рекламных проспектов, если он видит, что тот очень трепетно относится к своему делу: "Держите, это бювар".

Мое оцепенение при виде священника, который курит сигару.

Появление книги Квинтона "Изречения о войне" окружено молчанием, прерываемым несколькими злобными криками. Подумать только, у автора только семь ссылок!

С. 70. "На переднем крае царят страх, тайна, любопытство, сладостное ожидание. Даже первая любовь не может сильнее взволновать человеческую душу. Соприкосновение с врагом - это любовное соприкосновение. Передний край на отдыхе подобен спящей красавице. Восхитительно.

С. 77. "Для командира или равного по званию, которые не отличаются храбростью, всякий храбрец - враг...Храбрость приходится скрывать, как любовь".

С. 84. "Мир принадлежит бессовестным".

С. 117. "На верную смерть идут не молодые воины. Молодые самцы непригодны к бою; заводилами являются старые самцы".

С. 181. "Любовь не терпит свободы. Где любовь, там несвобода"

С. 199. "Опасайся сердец, тебя понимающих, ибо они тебя держат. Благословляй того, кто тебя отвергает, благодари того, кто забывает". Восхитительно.

С. ... "Ближайшие родственники героя - смиренные люди".

"Земная жизнь есть лишь игра и времяпрепровождение" (Коран).

Персонаж романа "Песчаная роза".

В районе улицы Белынасс люди взяли за обыкновение говорить, что война будет. В Женеве люди взяли за обыкновение говорить, что ее не будет.

Если бы мне вздумалось выразить в трех словах, каким я видел француза на войне, я бы сказал так: веселье, кротость, терпенье.

Люди выдумали долг и отравляют себе жизнь обязательствами по отношению к тому, что зачастую они не уважают и не любят. Один губит себя из-за семьи, которая ему ненавистна; другой страдает от обиды за державу, которая ему опротивела; множество людей сдерживают себя из чувства религиозного долга, при том не "верят". Каждый ищет себе цепи и сковывает себя ими. И бранится, кусается если кто-то хочет его от них освободить.

Есть такой способ самозащиты, который, выглядя на первый взгляд как трусость, представляет собой высшую степень силы: всепоглощающая сила безразличия.

Политика - я предпочитаю быть скорее ее жертвой, чем сообщником.

Он сказал мне, что я глупец. После чего я решил, что это он глупец, поскольку он меня не убедил и нажил себе врага.

Физически я больше не могу себе представить, что закричал бы "Да здравствует!" или "Долой!", и неважно по какому поводу, равно как и "На помощь!". У меня не получится.

В человеческом предательстве есть и хорошая сторона. Как крепнет желание быть с тем, кто не предает!

Исторический смысл все меняет. Если у вас запор, вернитесь мысленно во французское общество при дворе Людовике XIV и ваша болезнь получит дворянский титул.

Когда за столом я передаю ей ложку, она говорит "спасибо". Но она не говорит мне "спасибо", когда я даю ей десять тысяч франков.

Вежливостью он пытался восполнить то, чего не додавал по существу. Щедрый на журавлей в небе, он скупился на синиц в руке.

Любовь, что умирает в ваших ладонях, подобна умирающему в ваших ладонях воробушку, ведь они не созданы для того, чтобы их держали в ладони.

То, что произведение искусства должно выходить на публику, является оборотной стороной и величайшим наказанием этого чуда, которым является искусство. Забота о распространении произведений развращает художника и отнимает у него время, которое надлежало бы посвятить творчеству и личной жизни.

В жизни нам не дают покоя летающие насекомые. Наши враги - это мухи, друзья - шмели.

Бессмысленно требовать от бичующих, чтобы они были лучше, чем те, кого они бичуют.

"Одним из самых серьезных недостатков французского характера, таким, который более, чем что-либо другое, способствовал разного рода катастрофам и поражениям, которыми изобилует наша история, является поголовное отсутствие чувства долга. Здесь нет ни одного человека, который вовремя пришел бы на назначенную встречу, который считал бы себя связанным каким-то обещанием. Отсюда это растяжимое понятие о совести в массе вопросов. Воображение помещает обязательство туда, где нас что-то привлекает или приносит нам выгоду. У англичан, наоборот (...), необходимость долга ощущается всеми без исключения. Нельсон при Трафальгаре, вместо того чтобы распространяться перед матросами о славе и бессмертии, просто говорит им в своем обращении: "Англия рассчитывает, что каждый выполнит свой долг"". (Делакруа, "Дневник", 26 апреля 1853 г.)

Вот уже десять лет я повторяю: лучше быть в стороне, чем командовать.

Политика - это искусство использования людей.

Мы пишем разборчиво, когда притворяемся: прилежно думаем и стараемся прилежно писать.

Чувство уверенности, какого-то подъема, когда подстриг себе слишком длинные ногти: то же самое после парикмахерской.

Мне говорят: "Вы из тех, кто знает, чего хочет". Да, в некоторых отношениях. Но в других я вовсе не знаю, чего хочу. Да и как я могу знать, если ничего не хочу?

Женщина делает себя такой, какой ее хочет видеть мужчина. Проблема в том, что мужчина редко знает, чего он хочет. Отсюда все драмы.

Отсюда также и то, что когда я говорю о женщинах правду, то подвергаюсь нападкам не только со стороны женщин, но и мужчин, они чувствуют себя задетыми.

Скрывать под именем религии или философии собственную бездарность.

Французы. Все, что не является низменным, их Удивляет или выводит из себя.

Знатоки французского языка упрекают меня в еженедельных журналах за следующую конструкцию, которую я нахожу у Реца: "Вечер, коего труба Великого Герцога донеслась после ужина".

Нахожу также у Реца (II, 251 ) "приличествовало, что", считающееся сегодня неправильным.

Вы рады сообщить плохую новость о своем здоровье, как если бы это придало вам значительности и как если бы вам доставляло удовольствие причинить боль человеку, которому вы это сообщаете, человеку любимому и любящему вас.

И вот мы готовы разорвать дружбу с этим человеком просто потому, что слишком много раз не могли связаться с ним по телефону.

Врать понапрасну - пристрастие мелких людей. К примеру, все эти издатели, что твердят вам: "Я вам заплачу в такой-то срок", зная, что этого не будет. Тогда как проще было бы сказать: "У меня сейчас денежные затруднения. Дайте мне немного времени". Или еще лучше: "Я вам заплачу в такой-то срок, если Господь даст мне такую возможность".

Людям наплевать, что мой антик является подделкой, как им было наплевать, что Толстой лицемер.1 На них это производит такое же впечатление, как все подлинное .

Я разбираю шкаф со своим слугой. "Делайте это, делайте то", - говорит мне он, и он прав. Об "этом" я никогда бы даже не подумал; я сожалею о своей никчемности в материальных вещах: "Нам часто нужен тот, кто нас слабее" и т.п. Вдруг он начинает подпирать

1 Намек на одну фразу из "Дневника" г-жи Толстой, привожу ее по памяти: "Они знают, что он лицемер, но им все равно".

что-то гнущейся железякой или откручивать шуруп, вращая его в обратном направлении. Я ему объясняю, почему шуруп следует откручивать в другую сторону; он по всей видимости не понимает и никогда не поймет; всякий раз, когда я захожу посмотреть как дела, от вертит шуруп не в ту сторону. Любопытное заключение: в материальных вещах он так же мало смыслит, как и я. Нас надо сложить вместе - его, пролетария, и меня, интеллектуала, чтобы получился человек, разбирающийся в материальных вещах.

Эмиль Клермон (по книге, написанной о нем его сестрой).

С. 64. "Мне всегда странно, что люди могут придавать столько значения моим поступкам, что по-настоящему переживают за то, что я сделал или чего я не сделал".

С. 92. "Некоторые считают вас глупцом из-за того, что вы признаетесь в том, в чем они никогда не признались бы (что их принижает). Другие, однако, понимают, что именно так достигается атмосфера искренности и правдивости. Это своего рода пробный удар: а вы способны на правду? Способны ставить правду превыше всего?"

(Мне кажется, я редко упускал случай показать себя с той стороны, которая меня принижала).

С. 140. "Ничего не добавлять к вещам посредством выразительности".

С. 151. "Прямодушие и чистоплотность (...) - это самые чуждые нашему времени добродетели".

С. 262. "Наше время, время сильной памяти и слабой индивидуальности".

Обед с Бернаносом,1 28 мая 1932 г.

1 Г-н Франсуа Коти, владелец газеты "Фигаро", предложил Бернаносу стать главным редактором газеты и создать редколлегию, в состав которой Бернанос хотел ввести и меня. Когда затея с Бернаносом провалилась, г-н Коти мне предложил стать главным редактором. Я все эти предложения отклонил.

Два с половиной года отсутствия и молчания. Затем возвращение, и сразу три издательства, в которых я никогда не писал, за один месяц делают мне предложения, при том что сам я вовсе не стремился с ними сотрудничать. Такое ощущение, что земля вас тянет книзу. Стать борзописцем, богачом и влиятельным человеком.

Неужели нашлись люди, которые думают, что я собираюсь делать карьеру, поскольку я только что выпустил в свет книгу о войне и впервые в жизни написал в "Фигаро", "Эко де Пари" и "Ревю де Де монд"? Все время одно и то же: меня хотят привязать, вовлечь. А моя мысль витает в воздухе. Я знаю, что меня питает: то, что удовлетворяет мой ум, сердце, плоть; все это требует свободы. В этом смысле я также могу сказать: я гибну там, где себя привязываю (там, где меня привязывают, я чахну и умираю). Вот почему я убегаю, выворачиваюсь, все время "предаю"; вот почему я непоседа и "изменщик". На меня никогда нельзя полагаться.

Лучше иметь мало денег и быть свободным, чем иметь их много и быть на привязи.

Такого человека, как я, невозможно поставить в затруднительное положение. При первой же попытке я все пошлю к черту.

И жажда работы, тоже. Работа - это мой кислород. Освобождая меня от всяких дел, меня возвращают к тому, для чего я и создан.

Что мне нужно, так это длительные уединения, наполненные удовольствием, работой и общественной беззаботностью, а не "Фигаро" и какой-то там престиж.

Отправив его в отставку, они повязали ему орденскую ленту: это все равно как засунуть пучок петрушки в ноздри обезглавленному теленку.

Огорченный мужчина предстает перед женщиной, которую огорчает его огорчение. Но от раздражения, которое он испытывает при виде ее огорчения, мужчина берет себя в руки. Только чтобы не быть, как она.

Не думаю, что такая реакция возможна между мужчинами.

Без конца просеивать свою жизнь через сито. Без конца перетряхивать и сохранять только то, что останется: самую суть. Без конца - привычка вторая натура.

"Нет ничего трусливее, чем храбриться перед Богом" (Паскаль).

Но и нет ничего трусливее, чем прибегать к Богу из-за отсутствия храбрости.

Никогда не следует требовать от людей, чтобы они не лгали. И никогда не следует на них сердиться за то, что они лгут.

Ганди во время своего выступления на площади Согласия производит впечатление полного идиота и шарлатана. Не от того ли, что решил "выйти в массы", принизил себя тем, что слишком уж переусердствовал? Или он такой на самом деле?

Скрывать свою любовницу, детей, жену. Наг'т.* Грубость этих людей, которые, когда вы ужинаете у них в доме или у них в ресторане, навязывают вам присутствие своей жены , любовницы или мальчика - тех, кто не только не дают вам свободно пообщаться, хотя, как правило, они всегда глупы и рта не открывают, но к тому же постоянно притягивают к себе их томные от нежности взгляды. Всякое публичное проявление нежности неприлично, воспитанные народы это очень хорошо чувствуют. Мне даже больше по душе, когда люди демонстрируют свою трусость, чем когда они демонстрируют свою любовь.

Большая часть ошибок, которые я совершил в своей жизни, объясняется тем, что я не предполагал возможной низости или мелочности в поведении третьего лица - в его чувствах или в его поступках; это даже не приходило в голову; это было из другого мира. Меня упрекают в излишней презрительности. Но мои ошибки объясняются тем, что я недостаточно презирал людей.

Писатель. Требуется одновременно ум, лиризм и морализм.

Все это есть у Барреса. Ищу, чего же не хватает, может, жизненного порыва.

Аннунцио: лиризм, ни ума, ни морализма. Жизненный порыв присутствует в его жизни, но последние пятнадцать лет его уже не ощущаешь в творчестве.

М... - самый чуткий барометр. Когда он устраивает мне какую-нибудь подлость, значит в Париже мои ставки падают: он считает, что может безнаказанно подличать со мной. Когда заигрывает, значит мои акции в цене: он думает, что должен меня обхаживать.

Луи Жилле : "Реальные обстоятельства всегда имеют такой оттенок, который внушает отвращение самым утонченным литературным притязаниям".

Можно успешно избавить себя от длинной и утомительной похвалы какому-нибудь дураку, сказав доброе слово о его физиономии. Я навсегда стал другом Л.., написав, что у него взгляд Талейрана.

Занятно, что столь отличные друг от друга лица и круги, как Баррес, "Аксьон франсез" и Н.Р.Ф, которые даже враждуют друг с другом, одинаково судят о Флобере: что он был плохим писателем. И при этом столько снисхождения к X... и Y...

Подлинная сила стиля - в чувстве.

Ле Гоффик. Какая бурная деятельность, Бог мой! За четыре года - стал депутатом, не прошел в Академию, прошел в Академию и ...умер!

27 июля 1932 г. - Мы больше не можем ни быть счастливыми, ни мыслить свободно. Боль за отечество не дает нам спать по ночам. Я чувствую, что не стерплю национальной катастрофы, что тогда рухнут все мои опоры. Вот в чем громадная разница с 1914 г.

Время, когда, все, что пишется, сразу становится "невозможным" из-за усугубления ситуации: то, что можно сказать в мирное время, не может быть высказано на пороге войны.

Я беру от природы только то, что мне бывает необходимо, чтобы время от времени набросать небольшое литературное описание. Во всем остальном она наводит на меня скуку.

3 августа 1932 г. - Читаю в одной газете слова, приписываемые Жоффру, который якобы произнес их незадолго до смерти. Сначала: "Я солдат. Я молчал. Но вот книга...и т. п".. Странный способ молчать, издавая книги. Потом: "Меня ругают. Но нас рассудит народ, народ, который... народ, которого.."..Что это все значит? Как народ может судить Жоффра, даже если бы этого хотел? Да ему плевать! Газеты? То же мне информация! И чего стоит мнение народа? Из всех мнений это самое необоснованное. Что ни слово, то глупость.

Это из той же оперы, как и то, о чем мне рассказывал Валери (или Кюрель). Когда в Академии дошли (в словаре) до слова "невозможный", Жоффр сказал, что этого слова не должно быть в словаре, потому что для французов нет ничего "невозможного". Но это еще простительно, если учесть, какую чепуху несут в Академии.

Есть такой закон: хам хаму не хамит. Скромность же, напротив, считается бессилием, вежливость вызывает насмешки. Как это заметно в нашем обществе, и мы можем наблюдать, что зачастую некий человек достигает в нем вершин не вопреки собственному хамству и низости, а благодаря им. Почти все наши (...) - хамы, и вполне возможно, что это вошло у них в систему.

Благодаря ясности ума я предугадываю несчастья. Но мое безразличие не дает мне их избежать.

Пишут: "Трагедия Монт[ерлана] в том, что ему никогда не удавалось сделать выбор между своими склонностями". Но не в этом ли мое счастье - и честь?

Почему не принять Соборования без "веры", раз уж я всю жизнь прохожу радиотерапию, не веря в нее?

Человек, который хочет чем-то руководствоваться в жизни, выбирает какую-нибудь религию, мудрость, деятельность или ставит себя выше этого. Главными элементами этой возвышенности являются безразличие, великодушие и презрение. "Beata altitudo, sola be-atitudo"*

Если дружба заключается в том, как я где-то читал, чтобы быть кому-то другом не только когда он прав, но и когда он не прав, тогда я никому не друг.

В пристрастии самому скручивать сигареты я вижу всю эту мелочность, столь характерную для француза, - дотошного, маниакального, одинокого, прижимистого (подбирающего каждую упавшую крошку), нечистоплотного (разбрасывающего их везде своими провонявшими пальцами); и в то же время - известную сноровку, знаменитую французскую сноровку. Эта мания сродни желанию иметь неразрезанные

книги - другой французский порок, еще более чудовищный.

Вечерняя молитва. Господи! Защити меня от моего врача. Господи! Защити меня от моего адвоката. Господи! Защити меня от моего финансового консультанта, моей секретарши, моих слуг; словом от всех тех, в чьи обязанности входит мне помогать. Да будет так.

Нам больше нравится выглядеть преступником, чем простофилей.

Женщина, которая продает себя в обмен на обещания, не столь презренна, как тот, кто дает ей обещания, если они лживы.

ДНЕВНИК XXIII

25 ноября 1932-23 августа 1933

Этот дневник утрачен

ДНЕВНИК XXIV

Алжир:

23 августа 1933-16 октября 1933 Париж:

18 октября 1933-3 января 1934 Алжир:

5 января 1934-15 февраля 1934

Состояние неудовлетворенности и состояние удовлетворенности - сквозная тема "Загнанных путешественников" - не очень сильно отличаются друг от друга. В первом есть что-то неприятное оттого, что ты неудовлетворен, но и во втором есть что-то неприятное, именно оттого, что ты удовлетворен. В конечном счете одно стоит другого. (25 августа).

Как важны в насыщенной жизни несколько часов передышки, позволяющие опомниться, успокоиться. Суть в том, чтобы уметь чередовать действие и размышление об этом действии. Человек мыслящий, если бы ему не было дано такое чередование, и он вынужден был бы только действовать, умер бы, наверное, как загнанная лошадь. (Эти часы раздумий, когда снова начинаешь есть. Ибо пока находишься в действии, волнение и нервное напряжение лишают вас аппетита. Насколько точно это выражение - подкрепиться). (Отъезд в Бужи.* 11 сентября 1933 г.).

Главное - искушать жизнь, и не важно, что из этого получится. Уехать с человеком, которого опасаешься и не без оснований - вот главное, и не важно, что в этом путешествии больше минусов, чем плюсов. Главное - в этом безумном поступке: уехать.

Классическое дурное настроение женщин в поезде в шесть утра: они не спали или спали очень плохо, чувствуют, что безобразно выглядят, в их глазах вы тоже безобразны, они всем недовольны, не могут попасть в туалет, который все время занят, и наконец, посулив вам сначала особое расположение, если вы будете их сопровождать, в конце двенадцатичасового пути дают понять вам, поджимая губы, что у них будет очень мало времени и что почти нельзя будет увидеться.

Бужи. - Гостиничные рестораны, где на меня бросают сначала косые взгляды, думая, что я опять что-нибудь учиню, сорву им всю работу. Вздох облегчения, когда я вынимаю томик Фукидида.

"Как можно быть персом?" - В гостиницах (по крайней мере в тех, в которых я останавливаюсь в Алжире) я задаюсь вопросом: "Как можно не быть агентом (имеется в виду торговым)? Сколько нездорового любопытства я пробудил в маленьких городишках Алжира честно отвечая "нет" на вопрос: "Вы коммивояжер?"! В конце концов я смирился - к черту честность! - и стал отвечать "да". Но чем вы торгуете? - Ну что ж, скажем, писчебумажной продукцией: думал, что как-нибудь выкручусь. Когда же понял, что в писчебумажном деле я смыслю не больше, чем в парафиновых маслах, то решил, что будь что будет, и стал говорить, что торгую фуражками.

Покой этих городов, где вас никто не знает.

Чтобы мне понравиться, она смыла лак с ногтей, отчего ее руки стали бледными, такими бледными, каких я никогда у нее еще не видел, словно в них перетекла вся бледность ее души.

В маленьких алжирских городах, в которых мне приходилось бывать (Тлемсен,* Шершель,** Бужи) всегда есть площадь, оканчивающаяся эспланадой, выходящей на море или загородную местность. Французы, облокотившись, любуются просторами; арабы только плюют сверху вниз. Французы тоже плюют, но не так мастерски, как арабы.

Отважиться на какой-нибудь дерзкий поступок мне помогает представление, которое у меня сложилось о себе самом. Стоит мне об этом подумать, как все страхи и колебания уходят прочь, и я перехожу к действию.

Добрая половина жизни уходит на то, чтобы дать людям понять, что думаешь не только о них одних.

Люди делятся на тех, кого мы прощаем, и тех, кого не прощаем. Последние - это наши друзья.

Г-н X..., у которого была шумная квартира, пришел навестить аббата Y..., проживавшего в самом центре Парижа в тихой квартире с садиком. Г-н X... обрел там божественный покой и уверовал.

Просто восхитительно, что и самая высшая трансцендентность и самый последовательный реализм равным образом советуют прощать оскорбления.

Я собираюсь что-нибудь для нее сделать, правда, когда будет слишком поздно.

Бужи, 12 сентября 1933 г. - За столом трое. Молодой алжирский сводник1 лет шестнадцати: даже в тот момент, когда я уверен, что он и не подозревает, что на него смотрят, он все равно остается сводником - то,

1 Слово "сводник" у европейцев и алжирских арабов не имеет этого уничижительного оттенка, который придают ему французы. Оно обозначает: расторопный малый, ловкач.

Все участники описанной здесь сценки - французы.

как он снимает свой пробковый шлем, этот его властный жест, показывает, что для него быть сводником - естественно; он не пускает пыль в глаза, как это делал бы молодой француз из Франции.

Второй - мужчина лет сорока пяти, одетый словно пятнадцатилетний мальчик: парусиновые брюки, жилет на голое тело, открывающий подмышки, и пояс - это все; наверняка на нем нет кальсон (плюс nail * итого четыре детали туалета). Я забыл еще наручные часы.

Лицо необычайно изможденное. Морщинистый лоб. Гусиные лапки у глаз, как у всех белых колонистов. В какой-то момент, как заправский североафрика-нец, он берет всей пятерней свое хозяйство, и какую-то секунду держит его в руке, как ни в чем не бывало. Это изможденное лицо и эта юношеская манера одеваться - совершенно в духе колонистов.

(Позже, перечитывая это место, я так и не смог вспомнить лица этого человека.)

Третий молчит, но его вид говорит мне о многом. В петлице изрядно поношенного кителя видны ленточки военной медали, что доказывает, что он славный малый, а также военного креста и ордена Почетного легиона, что ничего не доказывает. Но главное - знак отличия за храбрость, доказывающий, что он кичится тем, что воевал. К тому же, если прислушаться к его словам: бригада, парашют...(Эти знаки отличия, которых почти не увидишь в Париже, очень часто встречаются в Северной Африке).

Юноша: переходы от негодования к веселью, которые столь очаровательны в юности, равно как и у примитивных народов.

В этом зале, где сидит человек тридцать обедающих, причем все мужского пола (второразрядный алжирский город), я единственный, кто выпил уже с литр красного вина, причем алжирского красного, не закончив еще и половины обеда. Это на меня смотрит хозяйка; я здесь не один, однако смотрит она на меня;

я все время чувствую ее пристальный взгляд. Она говорит этим пристальным взглядом: "Кто вы такой? На гостиничной карточке написано: "Собственник". Ладно. А дальше что? Что вы здесь делаете? И почему столько едите и пьете? Официанты говорят, что вы ничего не оставляете. И никто не оставляет столько пятен на скатерти, как вы".

"Земля, крутом одна земля!" Тогда как то, что дано узнать - всего лишь носовой платок на земной поверхности.

Аббат, без конца перекрещивающий себе лоб, хотя, возможно, лишь для того, чтобы отогнать мух.

Алжир, 14 сентября 1933 г. - Лично для меня огромная разница между словом и делом заключается в том, что я сделал все, что должен был сделать, тогда как из того, что я должен был сказать, я высказал лишь самую малость.

Удивительное несоответствие между этой боязнью, когда дело касается пароходов, самолетов, лифтов и необычайной смелостью в других делах.

Вопрос не в том, чтобы понять, хорошо я пообедал или не очень. Вопрос в том, смогу ли я выйти из ресторана, не опрокинув стол.

Люди "гордые" согласны проглотить столько же обид, сколько и те, которые не претендуют быть гордыми; не понятно тогда, что же их различает, кроме того, что первые говорят о своей гордости.

Женщины ощупывают шиньон, мужчины - ширинку.

Ларусси (араб). - Мне бы хотелось писать тебе часто, но у меня нет свободного времени.

Я. - Я вижу, ты работаешь? Над чем? Ларусси. - Ни над чем.

Меде^,* 22 сентября. - В таком городке достойный человек сразу принимает сторону местных жителей, невзирая на своих соотечественников.

Чрезмерность в проявлении чувств. Эррио: на фотографиях он всегда кого-нибудь обнимает, тогда как Рамсей Макдональд только пожимает руку. В "Депеш" от 20 сентября снимки капитанов французской и немецкой футбольных команд перед матчем: француз обнимает немца, тот же лишь пожимает руку. Все время эта нескромность.

Хочется одурачить этого инженера. - Мне все время хочется оставить в дураках отца семейства, это просто наваждение, - так же, как Гиньолю** всегда хочется поколотить жандарма.

Серьезный вид маленького кабильского мойщика посуды (в кафе) среди толпы студентов-французов. Он само достоинство.

Оставаясь инкогнито, я могу стерпеть унижение. Только выигрываешь время.

Пройти километр по городу под палящим солнцем (сорок градусов в тени), с чемоданом в руке (и естественно без шляпы) - представляется куда более мужским занятием, чем писать книги и получать на них хвалебные отзывы.

Фенелон. Прекрасное письмо г-же де Ментенон от 20 ноября 1693 г. о неприличном поведении г-жи де Мезонфор.

Для Эжена Марсана и иже с ним, которые пишут слово "футбол" на французский манер, письмо Фенелона к Дасье о занятиях Академии: "Какая разница, в нашей стране родилось какое-нибудь слово или пришло к нам из другой страны? Ревность смехотворна, ведь речь только о том, как двигать губами и сотрясать воздух".

Клеймо "неприспособленные" ставят на честных людях.

Живые прощают самоубийц не более, чем здоровые прощают больных.

Если бы Вергилий воскрес и устроил публичное чтение новой песни из "Энеиды", собрались одни бы женщины и "интеллектуалы", которым не нашлось бы что сказать, кроме того, что у него складки на брюках не отглажены.

Я нахожу общий язык с детьми, потому что у нас одинаковые заботы. Для нас важно жить и наслаждаться жизнью каждую секунду, отбросив всякие предрассудки и не зная никаких обязательств, особенно благодарности.

В этом состоянии, когда все кругом причиняет вам страдание, удержаться и не сорвать на ходу фуражку с полицейского.

29 сентября 1933 г. - Меланхолия, в которую погружаешься, отвечая на посвященную вам хвалебную статью на три колонки. Всегда один и тот же вопрос: что сказать?

Деревенские старики, что лезут в петлю. Говорят, что это из-за их недугов, на самом деле им стало невыносимо жить в своей семье.

Долой рвение! - Горничная, которая начинает "уборку" в гостиничном номере, когда вы появляетесь в нем с женщиной и когда вы говорите, что она может лишь слегка прибрать, отвечает: "Если уж я начинаю убираться, то делаю это как следует". (1 октября).

Доктор Г... (2 октября): "Я очень счастлив. Но нужен кто-то, кому я мог бы это сказать".

Нет никакой разницы между оценкой, какую выносят вам посетители кафе, когда вы играете в кости за стойкой бара, и теми оценками, которые выносят "властители дум" самым высоким проявлениям вашего духа. Посетители кафе судят о вас, руководствуясь своей глупостью. Властители дум - руководствуясь своим настроением, легкомыслием и завистью. Оценки как тех, так и других не имеют ничего общего с тем, что вам причитается или не причитается поистине.

Я знаменит и тем не менее так же не признан, как мог, к примеру, быть не признан Ницше. Но мне это безразлично, потому что моя жизнь не в этом. (9 октября 1933 г.).

Море, эта дьявольская красавица, катает меня своей бархатной лапкой, словно какой-то клубок. Что за мерзость, мы любезничаем, но я тебя знаю и ненавижу. (16 октября, возвращение во Францию).

Париж, 19 октября. - Ответ Изабель Санди: "Да, дух под угрозой - кто с этим спорит? Вы мечтаете о каком-то "объединении, целью которого была бы защита духовных сил". Но такие объединения существуют и их много. Они приносят свою пользу. Признаюсь, однако, что не очень-то верю в необходимость создания еще одного. Зато я верю во влияние, которое могла бы оказать одна-единственная сильная личность, наделенная ясным умом, верой и мужеством. Но мне кажется, что в наше время именно первого качества не хватает больше всего".

Возвращение в Париж. - Как нужна любовь, когда возвращаешься! В прекрасных странах любовь нужна, чтобы жить в согласии с этой страной. И в безобразных странах нужна, - чтобы она служила вам опорой в испытаниях.

Обнаружил свои костюмы и очень этому рад, ведь я их надевал, когда любил.

Генерал де Трентиньян полковнику де Отклоку: "Так вы боитесь!" Тот бросается в бой и гибнет.

Командир полка говорит то же самое Дю С..., когда тот благоразумно отсиживается в траншее. Дю С... вызывается пойти в одиночку, оставив сержанта со взводом в траншее.

Значимость, которую эгоисты придают тому, что дают, пусть даже это ничего и не стоит. Г-н Элия де Кёткидан,1 имея два экземпляра одной книги Леандра, решил подарить кому-нибудь второй экземпляр, но хранил его у себя сорок лет, поскольку никак не мог встретить того, кто был бы достоин этого подарка ценой в пятнадцать франков.

Когда моего дядю Жана спросили, почему его имя не фигурирует в справочнике "Весь Париж", он ответил: "Да вы что, чтобы грабители знали, где я живу!"

Г-н Октав де Кёткидан в ресторане, когда официант говорит: " Счет на четвертый!", - приходит в ярость и брюзжит про себя: "Я вам не четвертый. Я барон де Кёткидан, управляющий нескольких компаний".

Г-н Октав де Кёткидан, узнав, что у его слуги отит-мастоидит, заставляет его немедленно пойти в больни-

Персонаж романа "Холостяки".

цу. Врач говорит: "Вы правильно сделали. Дня через три у него начался бы менингит и ему пришлось бы тут остаться". После чего г-н де Кёткидан отказывается повысить ему жалованье: "Вы что забыли, что я вам жизнь спас?"

Можно быть глупым, но не наивным.

Власть тьмы. - Мадемуазель де знатная особа, правда, вынуждена искать работу, обращается к его преосвященству г-ну Бодрийару, который отвечает ей так: "Я вам не бюро по найму". Возмущенная, она тем не менее поддается порыву и говорит ему прежде чем уйти: "Ваше преосвященство, у меня к вам еще одна просьба". Он невольно подается назад, - "Не дадите мне Вашего благословения?" По тому, как она мне это рассказывает, становится ясно, что она расценивает свой порыв как нечто возвышенное. Боюсь, что это возвышенное только кажется таким и что она только укрепила точку зрения Бодрийара, который, должно быть, сказал про себя, подбирая сутану: "На все готовы пойти!"

Стоит дяде Жану хорошо отозваться о ком-нибудь из наших родственников, и я уже знаю, что за этим последует. "Твоя кузина - замечательный человек, она и мухи не обидит, и никогда ты не услышишь от меня о ней ничего плохого. Но в конце концов я думаю, что не открою тебе ничего нового, сказав, что она совершенно сумасшедшая".

Во время войны за Наследство* наша армия неоднократно редела из-за дезертирства; в королевском совете (Людовик XIV) неоднократно высказывались за смертную казнь. Когда же маршал де Нанжи настаивал перед королем на том, чтобы ее приняли, тот вскричал " Да, помилуйте, Нанжи, это же люди!"

Я всецело одобряю этих великих людей, которые, вместо того чтобы оставить после смерти свое состояние каким-то неизвестным кретинам (членам их семьи), завещают его людям, которые им хорошо служили в жизни - посредникам в любовных делах и слугам, - не забывая, разумеется, и предметов своих страстей. Думаю, Байрон был из их числа.

В самом деле, коль скоро эти так называемые предметы во многом представляют для нас все самое приятное на этой земле - скажем откровенно: оправдывают наше существование, - то совершенно логично, чтобы те, кто помог нам их заполучить, могли претендовать на особую долю в нашей посмертной щедрости.

Не отставать от жизни. - "Я от рождения принадлежу к партии прошлого". Скольких оскорблений стоило мне это заявление. "Что ж, значит обойдемся без вас!" Ради Бога, мадам! Провести четыре с половиной года вне Франции, ничего не публикуя, живя инкогнито, разве этого недостаточно, чтобы показать, что именно этого ты и желаешь - чтобы другие обходились без вас точно так же, как вы обходитесь без них?

Совершенно очевидно, что вульгарность нашего времени выражается в том, чтобы быть "современным", не отставать от жизни, быть в курсе, предчувствовать будущее. Но вульгарность может ненароком оказаться истиной. Я же пытаюсь понять, во имя чего можно осуждать тех, кто существует вне своего времени. Чем же будущее превосходит прошлое?

Почему никогда не обращали внимания на то, какое смешное лицо у оратора, когда он произносит свои речи? Это надо видеть в немом кино: никто не удержится от смеха. Уже одно это делает красноречие сомнительным.

В год, что предшествовал его смерти (...), Клемансо сказал мне: "Мне противна моя страна и мои соотечественники". И не было никакой горечи в этих словах, произнесенных тоном безоговорочного, надменного, холодного суждения. Я запротестовал: "Как вы можете такое говорить, господин президент, вы же являетесь живым воплощением страны?" Клемансо мне ответил: "Я видел французов во время войны. Это уже не те люди. Те, что в самом разгаре бури были столь пылкими, столь великодушными, столь мужественными, всегда готовыми к самопожертвованию, превратились в трусов, которыми управляют трусы. И это произошло с такой стремительностью, которая меня ошеломляет и страшит". (Адмирал Лаказ, "Фигаро" 27 октября 1933 г.).

Тюренн, в своих письмах, когда речь идет о победе, выражается так: " Мы ее одержали". Когда же речь идет о поражении: "Я был разбит".

Он не был графом, но это был титул, который его предок присвоил по величию души и которым его продолжали именовать из учтивости.

Дантон называет Марата: индивид Марат. "Я заявляю Конвенту и всей нации, что я не терплю индивида Марата".

Мальборо, отступая на Мозеле перед Вилларом , приносит ему свои извинения, просит передать ему, что он не по своей вине не принял боя, что сожалеет о том, что не смог померяться с ним силами и что это принц Баденский изменил своему слову.

Мальборо посылает Виллару в дар английские ликеры, пармские вина и сидр.

По поводу Сен-Сира Наполеон высказался сурово и лаконично: "Очень осторожный генерал".

Я видел, как она смеется и говорил себе, что ей совершенно наплевать на отца, и это было мне приятно.

Стоит нам кого-то похвалить за то, что он ведет себя лучше, чем другие, как он тут же начинает вести себя как другие.

Когда я вижу молодых карьеристов или даже старых карьеристов, которые не скрывают, что хотят сделать карьеру, мне хочется сказать что-то вроде того, что говорил мне мой учитель по верховой езде, когда я трясся в седле: "Господин де Монтерлан! Не напрягайтесь!"

Эли Фор, "Святой лик", с. 60. "Правду говорили: Лао-Цзы, Гераклит, Микеланджело, Монтень, Сервантес, Спиноза, Стендаль, Достоевский и Шекспир. - Паскаль, Кант, Шопенгауэр, Вольтер, Толстой - лгали". Всякий может переделать этот список по своему усмотрению.

Подумать только! Он просит меня об услуге и даже не удосужился указать департамент, в котором находится его дыра! Гренобль -это где? Нижняя Луара? Иль-э-Вилэн? - В корзину!

В своем "Верцингеториксе" Камил Жюлиан приводит такие слова римского легата Цериалиса: "Галлия - излюбленный край для вечных вожделений германцев; однако междоусобица всегда мешала ей защитить себя от них".

Стараться не открывать человеку, насколько ты к нему привязан - из страха, как бы он не стал злоупотреблять этим знанием; мне кажется, я никогда так не делал. С тем, кого любишь, хорошо и приятно быть неосторожным.

Человек посылает вам свое фото. Нет ничего, наверное, более жестокого, чем тотчас разорвать эту фотографию и выбросить в корзину. И сколько раз я этого не делал!

Не следует насиловать своих врагов; их нужно побеждать или просто не связываться. Насиловать следует тех, кто вам симпатизирует, они это разглашают, то есть приносят вам выгоду от насилия и вместе с тем по-прежнему остаются с вами.

Когда мы подаем пример, следует делать это in anima vili*

Я взвесил все зло, которое наверняка обрушится на меня из-за того, что я поддамся первому движению, и после этого поддался ему.

Vox clamantis in deserto.** А если мне нравится вещать в пустыне?

Первую свою книгу "Утренняя смена", которую переиздают в эти дни, я начал писать во время войны в Военной школе, куда меня направили вольноопределяющимся после того, как я был зачислен в армию. У меня сохранилась маленькая фотография, на ней изображен солдат, который сидит на мусорном ящике возле школы, склонившись над пачкой бумаг, с ручкой в руке. Это автор "Утренней смены" за работой над своей книгой. Поскольку мне не хотелось выглядеть литератором, это положение всегда меня немного раздражало, на вопросы любопытствующих я отвечал, что пишу диссертацию на тему "Дети и музыка". Тогда я впервые осознал, какое впечатление я могу производить на окружающих, услышав, как один из сослуживцев говорит другому, не подозревая, что я его слышу: "Видел того типа, что пишет диссертацию о детях и музыке? Он выглядит полным идиотом".

Я написал прошение о переводе меня в пехоту, на фронт, но дело затягивалось. Вольноопределяющиеся Военной школы имели выбор: либо получить назначение в штаб, либо направиться в деревню, где не хватало мужчин для полевых работ. Предпочтя скорее уж быть подручным на ферме, чем штабным писарем, я был "откомандирован" на Марну, где после того как я продемонстрировал в ряде случаев свою сноровку в обращении с рогатым скотом, меня взяли погонщиком быков на одну из ферм. "Утреннюю смену" я продолжил, сторожа быков, sub tegmine fagi* : неплохая картинка для конфетной коробки.

Наконец мне удалось попасть в район боевых действий в пехотную часть. Итак, начатая на мусорном ящике, рукопись оказалась в "траншейной грязи", пройдя через скотный двор. В течение месяцев рукопись, а также подготовительные заметки занимали отдельную сумку в моем снаряжении. И могу засвидетельствовать, что бумага весит тяжело.

Мои увольнительные были потрачены на беготню по издателям. "Утреннюю смену" отклонили одиннадцать издателей. Все издатели Парижа.

В декабре 1916 г. я послал "Утреннюю смену" Робе-ру Валери-Радо, от которого получил как нельзя более дружеское и ободряющее письмо. Йоханнес Йорген-сен тоже оказал мне радушный прием. Позже Валери-Радо передал рукопись Мориаку. Мориак прислал мне следующую записку:

27 декабря 1917.

"Месье!

Не могли бы вы зайти в субботу утром, часов в десять? Я вам выскажу свое впечатление о вашей рукописи. (Напишите ответ).

В письме к незнакомцу неловко употреблять чрезмерные выражения. Но меня, а я уже более неспособен приходить в волнение от литературы, Вы наградили таким переживанием, какое я сам испытал в вашем возрасте, прочитав впервые "Озарения" Рембо. И поскольку вы меня знаете, то должны понимать, с каким расположением я был готов принять вашу симфонию о коллеже, о вступлении в двенадцатилетний возраст и о том, какой путь пробивают себе сквозь этот хор детские голоса.

Я очень хочу с вами познакомиться и уверяю вас, Месье, в моем восхищении.

Франсуа Мориак".

После подписания перемирия я познакомился с рядом писателей. Мой первый печатный текст - десять страниц из "Утренней смены" - появился в журнале Андре Жермена "Экри нуво", который занимал совершенно своеобразное место в послевоенной литературе и где печаталась большее число ставших теперь знаменитыми писателей, которых тогда никто не знал (например, Пьер Бенуа со своими восхитительными стихами).

Вскоре "Утренняя смена" вышла в свет тиражом 700 экземпляров, за счет автора, это мне стоило 3 500 франков. Плюс квитанционная марка, тоже за мой счет.

Старшие собратья по перу, католического уклона, приветствовали книгу. Мориак, Франсуа Ле Гри много говорили о ней, писали. Валери-Радо посвятил ей великолепный очерк, Анри Геон написал столь справедливую в своей критике статью, что теперь, внося в книгу некоторые исправления, касающиеся в основном формы, я ловлю себя на том, что невольно учитываю замечания Геона. Некоторые писатели более старшего поколения тоже оказали мне действенную поддержку: Этьен Лами, Анри Бордо, Анри де Ренье, Франсуа де Кюрель.

Великодушный и обесславленный Бине-Вальмер посвятил "Утренней смене" большую восторженную статью в "Комэдиа". Наверное, в начале литературной жизни такое приходится испытать каждому писателю: критик, которого вы никогда не встречали, которому вас никто не рекомендовал, который знает вас исключительно по этой книге, что лежит перед ним, вдруг загорается и пишет о ней хвалебную статью. Для меня таким критиком оказался Бине-Вальмер. Он почти не знал, кто я такой и позднее признался мне, что когда писал свою статью, он думал, что я священник.

Смерть Р... - И говорить, что это не я его убил!

Искусство, которое выше любви, выше и святости, потому что художник, если и ищет совершенства, как святой, то ищет его не для себя. Художники есть только на христианском Западе, который, впрочем, знал больше святых, чем художников.

Не могу представить себе гения без мужества.

Чем просить меня высказываться о том, чего я не знаю (газетчики), читали бы лучше повнимательнее, что я пишу о том, что знаю.

Мне нравится, когда женщина смеется. Мне тогда кажется, что это ее вагина поднимается к самому рту, раскручиваясь по спирали, как некоторые ракеты в фейерверках.

X... за что бы ни взялся, показывает свое господство. Y... делает то же самое, но не показывая этого. Y... - принц.

Иной раз можно позволить себе некоторую вольность в чистосердечии, при том условии, что есть человек или группа, с которыми вы всегда чистосердечны и упорно дорожите этим.

Насколько Библия прекраснее греческих трагиков! Мертвый груз их мифологии, многословия, шовинизма, морализма, общих мест.

Проникнувшись уверенностью в том, что женщину легко потерять, если за ней слишком строго следить, я потерял Л., так как следил за ней недостаточно. Но я по крайней мере сэкономил время, которое мог бы потерять, следя за ней.

Это мой страх обезоружил судьбу. Я не из тех, кто провоцирует судьбу своей беззаботностью и бахвальством. Когда я сгибал спину, можно было бы подумать, что она меня ударит. Но она, наоборот, увидела в этом мое уважение к себе.

Судить или не судить людей по одной черте характера. - Еврипид, II, 109 (примечание). Жители Коринфа слыли игроками. Известна история со спартанским послом, прибывшим в Коринф для заключения союза: он так и уехал ни с чем, возмутившись зрелищем того, как первые граждане города играют в азартные игры.

Еврипид, И, 194. Аполлон, в "Оресте": "Боги воспользовались Еленой, чтобы столкнуть греков с троянцами и в этом побоище избавить землю от нездорового перенаселения". (Та же самая идея в прологе "Елены").

Video meliora* принадлежит Еврипиду (II, 387), фрагмент: "Мы зрим добро, а творим зло".

III, 399, фрагмент: "Ничего, что идет от рока, не должно казаться нам жестоким".

III, 423, фрагмент: "Те, кто добиваются совершенства в искусстве, более несчастны, чем те, кому это не ведомо: в этом нет никакого преимущества, одни лишь неприятности от того, что становишься мишенью критиков".

Он так нетерпелив, что теряет терпение при виде людей, которые его сохраняют. Например, вне себя от раздражения при виде людей, которые ничуть не протестуют, когда официант в ресторане заставляет их ждать.

Есть люди, которые себя уважают и которые себя не уважают. Последние вечно побеждают.

Большинство людей познают, что такое справедливость, только тогда, когда у них неприятности.

Мы бываем бесконечно сильнее и бесконечно беспомощнее, нежели это считают окружающие и нежели мы сами это сознаем. Сильны без четверти двенадцать и беспомощны в полдень. Сильны перед одним, беспомощны перед другим. Сильны в одном месте, беспомощны в другом.

Опаснее всего иметь репутацию пройдохи и не быть им. Однако люди сами к этому стремятся. Им больше нравится, когда их хвалят за ловкость, чем за талант.

Нижеследующее - отрывок из "Новой Элоизы" - представляется мне настолько бессмертным по своей актуальности и истинности, что его стоит привести целиком.

Письмо XVII. - "Все, что не касается более чувств, они (французы) возвели в правило, и среди них все является правилом. Этот подражательный народ, должно быть, таит в себе великое число оригиналов, но об этом ничего нельзя знать; ибо ни один человек не осмеливается быть самим собой. Надо вести себя так, как другие - вот первейшая мудрость этой страны. Так принято, а так не принято - вот высший довод".

(О литературной моде). - "Все делают одно и то же при одних и тех же обстоятельствах. Все идет своим чередом, как продвижение полков на поле битвы. Можно даже сказать, что это марионетки, прибитые к одной доске и управляемые одной и той же нитью".

"Актеры совершенно не заботятся о создании иллюзии, поскольку видят, что до нее никому нет никакого дела".

"Каждый вечер, выходя из дома, я запираю свои чувства на ключ и беру с собой другие, более подходящие для пустых бесед, что ожидают меня...Если время от времени я пытаюсь поколебать предрассудки и взглянуть на вещи как они есть..., то мне с очевидностью доказывают, что лишь полуфилософ вглядывается в реальность вещей, тогда как истинный мудрец смотрит на них лишь через кажимости, и т. д.

Вынужденный признавать ценность химер и налагать молчание на природу, разум и т. п".

Вторая часть, письмо XXI. "Вполне возможно, что Париж, который считается столицей вкуса, представляет собой такое место, где этого вкуса меньше, чем где бы то ни было в мире, поскольку все то тщание, которое употребляют на то, чтобы пленять, искажает истинную красоту...Все единодушно находят, что они (парижанки) обладают самым очаровательным обхождением, самой соблазнительной грациозностью, самым утонченным кокетством. Я же нахожу их обхождение возмутительным, кокетство отвратительным, манеры - нескромными".

Письмо XXIII. "Парижская опера в Париже считается самым пышным, самым сладостным, самым восхитительным зрелищем, на которое только способно человеческое искусство... Но не думайте, что всяк здесь волен высказывать свое мнение по столь серьезному вопросу. Французская музыка поддерживается жесточайшей инквизицией, и первое, что преподносится в форме урока каждому иностранцу, прибывающему в эту страну, это то, что все иностранцы согласны, что во всем мире нет ничего прекраснее Парижской Оперы. Действительность же такова, что самые скромные из них просто помалкивают и смеются лишь тогда, когда остаются в своем кругу".

"Уверяют тем не менее, что существует невероятное количество всякого рода машин, приводящих все это в движение; мне неоднократно предлагали на них взглянуть; но я никогда не стремился увидеть, как какая-то малость действует за счет огромных усилий. (Последняя фраза вполне подходит к "Дневнику "Фальшивомонетчиков""* Жида)".

"Благородные члены этой Академии (Оперы) не обязаны оказывать публике никакого уважения: это входит в обязанности публики".

"Не буду говорить вам о музыке, вы ее знаете. Но чего вы даже представить себе не можете, так это ужасных криков, страшных завываний, которые раздаются в театре во время представления. Актрисы чуть не бьются в конвульсиях, исторгают со всем неистовством из своих легких этот визг, они стоят, прижимая руки к груди, откинув голову назад, с пылающим лицом и набухшими венами, живот вздымается: даже не знаю, что более неприятно поражает - уши или глаза; их потуги причиняют одинаковое страдание как тем, кто смотрит, так и тем, кто слушает; но самое невероятное в том, что зрители награждают аплодисментами почти что только этот вой. По тому, как они рукоплещут, можно подумать, что это глухие, что рады уже тому, что им удалось уловить несколько различимых звуков и своими аплодисментами они просят актеров повторить это место. Что касается меня, то я убежден, что завываниям актрисы в Парижской опере аплодируют так, как аплодируют фокуснику на ярмарке: зрелище не из приятных, тягостное, людям плохо, пока оно длится, и когда оно заканчивается без всяких происшествий, они испытывают облегчение и аплодисментами выражают свою радость".

"В этой стране все свидетельствует о неразвитости музыкального слуха; голоса грубы и чужды нежности, модуляции слишком резкие и сильные...Никакой мелодичности в народных песнях...Похоже, что из всех народов Европы французы менее всего способны к музыке. Принц Эдуард считает, что англичане тоже неспособны, но разница в том, что англичане это знают и не волнуются из-за этого, тогда как французы скорее откажутся от тысячи своих подлинных прав (...), чем признают, что не они первый музыкальный народ в мире".

Вульгарное лукавство: в делах никогда не признаваться, что ты удовлетворен; убеждать, что есть более выигрышный вариант и т. п.

Не люблю всего этого. Это скорее для молодых людей.

Когда иные писатели тычут вас носом в хвалебные слова, уверовав в них, которые вы сами когда-то о них написали, ничуть не веря в написанное, куда, о Боже, от них скрыться?

Мы не очень-то беспокоимся о будущем, когда пишем какое-нибудь письмо. Мы крайне легкомысленно относимся к тому, что пишем абы что - ради того, чтоб нацарапать несколько строк, - тогда как эти листки будут свидетельствовать в нашу пользу или против нас столь же долго, и зачастую и с большей силой, что и наши книги.

С большей силой, потому что они производят впечатление, будто более искренни, тогда как неизменно преисполненные учтивости, которую мы даже не ощущаем, они, наоборот, намного менее искренни. К тому же здесь примешивается пристрастие к мелочам.

Привыкнув никому не доверяться, в минуту отчаяния можешь довериться первому встречному и погибнуть.

Одно из главных преимуществ легкодоступных женщин заключается в том, что можно без зазрения совести спать с их внебрачными дочерьми, которые у них от вас: при этом никогда не будет полной уверенности, что они именно от вас.

Литературные произведения. - Это нравится, то не нравится, причем всегда незаслуженно. И равно абсурдно кичиться успехом, как клеймить себя за провал.

Сильное чувство, которое я испытывал с семнадцатилетнего возраста на светских собраниях, куда начинал тогда ходить: "Все это живо лишь благодаря телам".1

После чего можно сколько угодно быть мизантропом. Но довольно странным мизантропом, чье существование оправдывается исключительно тем, что он обольщает человека, а затем им обладает. Если, с другой стороны, человеческое существо - позор для всей земли (и в особенности ее развратитель), то не все ли равно! Дело лишь в том, чтобы здесь его поостеречься, там им насладиться и ему дать насладиться.

Подумать только, что из всех идиотов, что вас окружают, нет ни одного, который бы в какой-то момент не внушал кому-то в юности желания. То есть не обрел в какой-то момент своего смысла существования на этой земле - пусть даже никто им не воспользовался.

Плотское обладание дает мне самое сильное из всех возможных представлений о том, что называют абсолютом. Я убежден в своем удовольствии. Я убежден в удовольствии другого. Никаких задних мыслей, никаких вопросов, никакого беспокойства, никаких угрызений совести. Нечто простое и завершенное, определенное и окончательное - как геометрический крут.

Мне скажут: "Но почему именно плотский акт? Хороший обед ведь тоже представляет собой нечто совершенное".

1 В одной книге Мальро персонаж, глядя на какое-то сборище, говорит : "К счастью, там были тела" (примечание 1955 г.).

Это объясняется самим человеческим материалом. Уважением, которое испытываешь к другому, дружбой, нежностью, доверием, поддержкой: всем тем, что в этом может быть приятного для одного существа по отношению к другому. Есть еще гордость за удовольствие, которое умеешь доставить другому. А иногда и гордость за то, что это ты научил его получать удовольствие, и что это удовольствие другого, которое он постепенно постиг, является твоим собственным созданием, как и литературные произведения.

Разве это не восхитительно, когда какой-то новый человек попадает к вам в лапы, когда все ваши мысли вращаются скорее вокруг удовольствия, которое вы ему доставите, которое вы его научите получать, чем вокруг того удовольствия, которое получите сами?

(Я формировал произведения и людей ради удовольствия, их удовольствия и моего. Я никогда не формировал ничего другого. Никаких умов. Никаких душ. Никаких характеров.)

Я часто цитировал одно выражение Жан-Жака Руссо: "Ощущения - это лишь то, чем их делает сердце". Это, конечно, преувеличение. Но правда в том, что ощущение удесятеряется, когда за ним стоит человеческая симпатия. А симпатия у меня всегда в изобилии: поскольку мне не дано любить - или так мало дано любить! - людей, которых я не желаю, у меня остается много любви к тем, кого я желаю, - действительно много, в сравнении с тем, на что обычно способен человек.

Короче, вдохновляясь знаменитой фразой, я сказал бы, что не было в моей жизни такой боли, которую я не забыл бы или не мог бы забыть после получаса нежных любовных объятий. И коль скоро мы тут сталкиваемся с цифрами, я добавлю, вдохновляясь другой знаменитой фразой (фразой Гете о его трех неделях счастья), что если бы мне захотелось подсчитать счастливые моменты своей жизни, то мне достаточно было бы подсчитать эти часы нежных любовных объятий, что в итоге составило бы многие годы счастья.

Вот почему нет ничего важнее, чем уравновешенность, предоставляемая вам бережным отношением к этим нежным любовным объятиям. В основе всей жизни лежит спокойное удовлетворение сексуальных потребностей: когда с этим все в порядке, со всем остальным тоже. Конечно, это все хорошо известно. Но это знание не достаточно проникает в жизнь.

Этот грандиозный, размеренный ритм сексуальности, когда половой акт возобновляется снова и снова, подобно солнцу, которое периодически поднимается над землей, и, подобно солнцу, он питает вас.

В одной газете меня спросили , какие "великие люди" оказали на меня самое большое влияние. Я ответил: "Пиррон, Анакреонт и Регул". Скептик, Сладострастник, Герой. И не могу себе представить одного без двух других.

Я лишь повторил свой ответ на этот вопрос, который мне уже задавали, как тему домашнего сочинения в коллеже, когда мне было шестнадцать лет.

Впрочем, газета так никогда и не напечатала моего ответа. Они должно быть подумали, что он был "несерьезным".

Я уповаю на то время приближающейся старости, когда, оглядываясь на свое творческое наследие, - будь то опубликованные или неопубликованные книги, - я буду понимать, что слишком много написал, и что одной книгой больше или меньше... какая разница. (Сколько забытых томов по прошествии всего нескольких лет, и смысла в них было не больше, как если бы авторы вязали чулки...) Тогда наступит время вновь приняться, как бы повторяя свои отроческие годы, за книги других писателей, думая при этом, как было бы глупо и смешно, если бы собственное творчество писателя скрыло бы от него в конце концов творчество всего человечества.

Это будет время, когда все будут с презрением говорить, что я "исписался". Ведь семидесятилетний писатель, который не публикует по шедевру в год, всегда вызывает насмешки, словно после сорока пяти лет творческой деятельности человек не имеет права посвятить себя творчеству других или просто-напросто отдохнуть: да, почему бы ему не заняться рыбной ловлей? Разве у него нет на это права? Нет - нет у него такого права. У нынешних легионеров на одной ноге татуировка "шагай", на другой - "или подохни". Это же предписано писателям. До самого конца нужно рожать по тому в год, да еще так ,чтобы он наделал шума. До последнего вздоха нужно делать так, чтобы о тебе говорили. Иначе - вы пропащий человек, неудачник, вы - has-been*... Has-been - это слово, которым вас хотят унизить, но оно унижает того, кто его произносит.

Тореро, актеры, клоуны - те выходят на пенсию. Писатели никогда не выходят на пенсию. Им не дает покоя одна мелочь, крохотный листочек бумаги с некрологом, где будет сказано, что они умерли "полузабытыми". Похоже также, что к семидесяти годам они еще не очень уверены, что проявили себя в полной мере, они продолжают думать, что их увековечит именно следующая книга. Одной ногой в могиле, они все еще продолжают марать бумагу - из страха.

Красивые руки, красивые ногти - длинные пальцы и длинные ногти правильной формы, чистые - у местных колонистов, грубых хамов во всем остальном; они до странности напоминают прекрасные руки и ногти, прекрасные почти у всех без исключения, местных арабов.

Я написал на конверте: главному редактору "Марианны". Вижу, что в газете значится, что он директор-издатель. Пришлось взять другой конверт.

Они по справедливости клеймят позором, но сами так же продажны, как и те, кого они клеймят. Сегодня нет такого "коллектива", в котором можно находиться, не примкнув при этом к негодяям.

8 февраля 1934 г. - Это наложение друг на друга двух противоположных состояний духа: делать то, что нужно, рискуя своей жизнью, и в то же время обожать жизнь. И наконец минута, когда смертельный риск понимается как способ задавать жизни тон.

Письмо от Думерга. - Политические деятели обладают секретом внушить вам мысль, что они проявляют о вас заботу в разгаре самых жестоких кризисов1: письмо от Пуанкаре, которое я получил в 1926 г., как раз в тот момент, когда он спасал франк.

12 февраля. - В настоящий момент левые правы почти что во всем.

Несмотря на тревожную обстановку, Париж сегодня - это все-таки не фронт. И все же, решив туда вернуться, покидая атмосферу Алжира, я испытываю ощущение конца отпуска... Р... произнес слова, которые давно вертелись у меня в голове. Он сказал мне 6 февраля: "Вот и кончился праздник". Но, возможно, начинается другой.

1 Речь здесь идет о волнениях на площади Согласия 6 февраля.

14 февраля. - Я задаюсь вопросом, как это люди, которые уже не могут любить, идут на все что угодно, чтобы сохранить свою жизнь.

...сгорающий от самых благородных чувств, но закабаленный своим разумом.

Так вот она какая эта французская толпа, вот во что ее превратило собственное отчаяние.

ДНЕВНИК XXV

Париж:

17 февраля 1934-7 июля 1934

Unum necessarium.* - Для меня важно любить и творить. Радости сердца, чувств, как и радости духа не требуют много денег. Я никогда их не имел в избытке, и того, что было, мне с лихвой хватало. Я всегда имел, что мне хотелось и, добавлю (что все время забывают добавить, а это так важно), что имел все это без особого труда. Мне тридцать восемь; я получил от жизни ровно то, что хотел.

Я ненавидел имущество. У меня никогда его не было.

Не было ни официальной семьи, ни домашнего очага, ни общности с другими, ни даже устроенной квартиры.

Я приобрел известность в те времена, когда она узурпируется самыми недостойными людьми, ничего или почти ничего для этого не предприняв. Ничуть не горюя оттого, что я по справедливости мог бы претендовать на большую известность, я всегда считал за чудо ту известность, которую все же получил, видя, кто ее распределяет и кому. Опять же известность эта принесла мне больше неприятностей, чем радости.

Если предположить, что хотя бы часть моего творчества уцелеет, то необходимое в жизни уже сделано.

Если предположить, что все канет в лету, то у меня остается главное: наслаждение. Ничему и никому не дано у меня его отнять.

Остается возможность бессмертия души, в котором я мог бы искупить свои земные прегрешения. Но я не могу всерьез рассматривать эту возможность; скажу больше: если я буду ее рассматривать, мне не удастся сохранить свою серьезность.

Ненавистен, поскольку люди считают, что он их презирает, не более того.

Философ, как сказал Эпиктет, "жертва во всем".

Этеокл и Полиник* - люди заблудшие, они принимают за благо абсолютную власть. Это простительно лет до двадцати семи-двадцати восьми, когда приходит пора взяться за ум (перестать быть болваном). Первым делом напрашивается вопрос: а сколько же им было, Этеоклу и Полинику?

Дойдя до места всех услад, которым была прекрасная роща, я повторил про себя слова Тацита о германцах: "Богом они называют таинство лесов".

Кто это писал Петену? Вроде Пуанкаре. "Ваше умение видеть трудности, ваша методичность, ваша заботливая предусмотрительность помогли избежать множества неудач и приумножили количество удач. Самой судьбе известно, что вы ничего не отдадите ей во власть, что вы подчините ее силою ваших расчетов".

От этого немного попахивает набережной Конти**, но для министра очень даже неплохо, он умеет писать.

Пуанкаре всегда меня привлекал.

В стремлении к намеренному скандалу есть нечто до того вульгарное, что по сравнению с ним даже самое грубое семейное лицемерие выглядит достойным поведением.

Когда человеком завладевает какая-то идея, нужно время, чтобы он ее переварил.

Перед лицом смерти, великого несчастья, возможно, любви искать поддержку у великих умов. Как они поступали? Если осознаешь, что поступаешь как они, значит все в порядке.

(Подмечаю, что Эпиктет сказал примерно то же самое: "Вообрази, что в этом положении сделал бы Сократ или Зенон".)

Куантре.1 На любое испытание он отвечает гордостью, только ей одной. И всегда побеждает.

Предполагает также отвечать на него дерзостью, но только лишь предполагает.

"Рассматривать это восстание 14 декабря, никого не осуждая, ни Николая Павловича (царя), ни заговорщиков. Понять и тех и других и ограничиться описанием" (Толстой). Вот золотые слова, которые следовало бы поместить в ладанку и носить на груди.

Создаваемое мной творчество не зависит ни от какого отечества. Правда, требуется, чтобы мне позволяли его создавать.

Я сосредоточиваюсь вокруг идеи своего творчества. Впервые я воспринимаю себя как писателя, стоящего вне времени, вне партий, вне отечеств. Никогда еще я так к себе не относился.

И пусть придется всем пожертвовать, чтобы была эта возможность продолжать выражать себя.

Как верующие жаждут молитвы, так я жажду хотя бы одного часа работы в день.

Я ни с чем и ни с кем не связан. На войне я был добровольцем, то есть был волен уйти когда пожелаю, что и сделал. Аристократ, но сторонюсь людей этого крута. Католик, но не хожу в церковь. Член трех ассоциаций ветеранов войны, но не показывался ни в

Персонаж романа "Холостяки".

одной из них. Оставаясь одиноким рыцарем, я всегда произвожу впечатление, что втянут в какую-то партию.

Комнаты горничных на седьмом этаже - одна за другой по коридору, как каюты на пароходе.

Египтяне (современные). - "Непоследовательность египтян в философских и религиозных вопросах. Они что-то добавляют, но ни от чего не отказываются. Не испытывают никакой потребности в единстве (...) Можно сказать, что их совершенно не смущают противоречия, поскольку они всецело доверяют жизни, которая столь плодотворна, что может все в себя вобрать. Сделать выбор - значит лишить себя чего-то". (Робер де Траз "Восточная чужбина"). Не подходит ли все это для меня?

С другой стороны, у того же Траза, есть и нечто, с чем я полностью не согласен: "У меня есть чувство долга в отношении самого себя, обязательства постоянства и логичности. Будем же сохранять достоинство и останемся верными себе. Верность - это, наверное, то, что наиболее полно определяет западного человека".

Ему была свойственна эта особая любезность парижан - нападать только на безоружных людей.

Фроментен рассказывает, что когда первый французский батальон в Эль-Кантара* перешел через Файюм-эс-Сахара, то есть переступил порог пустыни, заиграл военный оркестр и солдаты пошли строевым шагом, хотя не было никакого приказа.

Случается, что я вдруг ужасаюсь своему спокойствию среди всеобщей тревоги. Может я и в самом деле, как говорят журналисты, "бесчеловечен"?

Но чему и в самом деле следовало бы ужаснуться, так это тому, что меня приводит в ужас сознание этой умиротворенности. В античности умиротворенность, иначе говоря мудрость, была Высшим Благом. Сегодня ее смешивают с грязью: "Эгоист! Бесчеловечный тип!". Все дело в том, что она по природе своей аристократична. Этого достаточно: бросаются как бык на красную тряпку.

25 марта, час дня, сквер Инвалидов.

На скамейке - страшно модный ныне политический деятель, рядом шляпа и перчатки. Вынимает из кармана газету "Лё жур" и начинает ее читать, злобно посмеиваясь. Мы в сквере одни, каждый на своей скамейке (правда есть еще сторож, который горбится в своей будке). Не узнал ли он меня? Во всяком случае, он то и дело на меня посматривает. Возможно, просто почувствовал во мне такого же интеллектуала, какого я чувствую в нем. Я мог бы напасть на него через эту газету. У меня двойственное к нему отношение: с одной стороны, хотелось бы спокойно с ним поговорить, как будто мы с иной планеты; с другой - убить его. Оба этих желания во мне так же спонтанны, как и взаимозаменяемы. К нему подходит малыш и трогает его за колено; он старается изобразить улыбку на своем лице, она до того вымучена, что кажется гримасой. Это он бесчеловечен, а я нет, при этом оба готовы на убийство - что он, что я.

26 марта. - Думерг, на набережной д'Орсе*. Анфилада пустынных залов, образ одиночества, присущего власти; но в конце концов это всего лишь образ. Как это все состарилось: Третья Республика, блеклые, обтрепанные шторы, секретари в поношенных фраках. Словно мелкие королевские дома Германии прежних времен.

Его красное сияющее лицо. Если он не устоит в данный момент - все рухнет, а он колеблется. Тем не менее впечатление предупредительности, которое всегда производят политики, будто они к вам "всей душой". Говорит о том, о сем. Хочет "затронуть живую струну француза". - "Позавчера здесь была делегация ветеранов войны, шестьдесят человек. Я говорил с ними. У некоторых были слезы на глазах". Как это все знакомо.

И как непринужденно он смеется! Понятно, как люди пробиваются. Любезность, жизнерадостность, умение внушить доверие и т. п.

Ожидая его, я смотрел на набережную - фиакр, запряженный лошадьми, - Сена, - серо-голубое небо. И в этот исторический для Франции момент все держится только на нем. Но кто он такой? А чем были лучше короли?

8 апреля. - Письмо Ле Бретону Грандмезону. - "...Я хочу предостеречь Вас от Вашей склонности приписывать мне печальные настроения (речь шла об одной критической статье, посвященной "Еще одному мигу счастья"). Да, в этих стихах то тут, то там сквозит оттенок грусти. Ну и что? В какой из моих книг, за вычетом, быть может, одной или двух, его нет? Разве "Фонтаны желания" не пропитаны печалью на три четверти, а то и больше? Так что же - значит я печальный человек? Нет, будучи пессимистом по своей философии, я не испытываю недостатка в основаниях радоваться жизни, так что вполне могу считать себя счастливым человеком, каковым я и являюсь в полной мере вот уже лет шесть или больше. Да, я переживал минуты или даже часы печали, как переживал и все другие человеческие чувства, и я их выражал точно так же, как и все остальное, вот и все.

Я конечно понимаю, что вам, критикам, было бы удобно "выстраивать" статьи вокруг какой-то темы. Но куда похвальнее и куда труднее было бы постараться представить цельный взгляд на творчество писателя.

У католиков есть склонность - я уверен, что бессознательная - считать и хотеть убедить в этом других, что неверующие люди несчастны. Как это прекрасно все-таки - ни в чем не сомневаться! Но, с другой стороны, я никогда не видел, чтобы из под пера неверующего человека выходила такая мысль, будто католики несчастны.

Эта уловка католиков немного напоминает мне о тех людях, чья супружеская жизнь - сущая мука, при этом на людях они презрительно отзываются о жизни холостяков".

Франк-Ноэн (главный редактор "Эко де Пари") о моих статьях в "Эко": "Слишком уж критично...Не надо быть таким высокомерным". На это есть что ответить. Куда проще прекратить для них писать.

Сквер. В течение всего концерта продолжаю писать, полностью погружен в свою работу, в братском единодушии с детьми, которые все это время играют между стульями.

Анри Бордо, "Жоффр".

С. 55. Одна славная женщина, чей сын, телефонист, не захотел покинуть свой пост несмотря на бомбежку, говорит: "Да, похоже, он был хорошим телефонистом".

С. 15. "Здравый смысл - первая степень гениальности".

С. ... "Надо, чтобы шипы как следует впились в тело, тогда венец будет держаться на голове".

Бельфор!*.. Я чувствую себя среди киммерийцев. Мне не нравится путешествие, и оно меня так изматывает, что я могу его переносить, лишь поддерживая себя мыслью об удовольствии, которое ждет меня в конце пути.

Л... говорит мне: "Когда родина вам изменит, вы придете к религии. Она будет запасным выходом, вы же их любите". Но для меня запасным выходом является философия.

Ответ на опрос: "Должен ли издатель быть приверженцем какой-нибудь партии?"

"К чему эти беспочвенные дилеммы? К чему эта безудержная страсть к выбору, то есть, к исключению? В природе есть место всему. Хорошо, что есть издатели, приверженные какой-либо партии, и хорошо, что есть и такие, кому этого не надо. Нужны и те и другие. И так обстоит дело со всеми так называемыми антиномиями, которыми мучают бедных людей и которые просто не существуют".

1 июня. - Моя первая мысль при виде девушки, которая мне нравится, - жениться. Затем начинается борьба с самим собой, и я весь трепещу от этой борьбы. Для меня все девушки желанны. И в то же время я всем сердцем их люблю и мучаюсь при виде грусти тех, которыми пренебрегаю или просто предпочитаю им других.

Она описывает мне это болезненное ощущение утраты сил и радостного возбуждения, которое испытываешь, покидая какой-нибудь праздник, вечеринку, бал, когда остаешься в одиночестве, и нет ни музыки, ни кого-нибудь, кто мог бы с вами поговорить, утвердить вас в восхитительном ощущении самой себя. Что-то вроде выключенного и остывающего радиатора или ощущения, приходящего через несколько часов после еды, будто ты ничего не ел. Со мной совсем наоборот. Покидая любое "общество", я испытываю радостное чувство облегчения.

Мы бросаемся от одного человека к другому, как изнемогающий пловец бросается от одного спасательного круга к другому.

Меня мало привлекает малышка, которая готовится к преподавательскому конкурсу, пусть она и хорошенькая. Боюсь, не останется ли в ней это навсегда, как в ином прекрасном сосуде может навсегда остаться запах от дешевого благовония, которое туда однажды налили.

Люди предают вас в гневе, по злобе, легкомыслию или трусости. Если они ни злы, ни легкомысленны, ни вспыльчивы, значит они трусы и заговорят, когда им будут угрожать. Если они ни злы, ни трусливы, ни вспыльчивы, значит они легкомысленны из тщеславия и говорят, чтобы показать, что они что-то знают. Если они ни злы, ни трусливы, ни легкомысленны, значит они могут вспылить и все выболтать. И так далее: не тут, так там всегда найдется трещина, через которую просачивается ваш секрет. К тому же у них есть любовницы или жены, и хорошо еще, когда они предупредят вас: "Знаете, я все рассказал Генриетте". Никому нельзя довериться. И всяк без конца доверяется, хотя и знает, что доверяться нельзя - столь велика наша потребность расслабиться.

В том, что мы утверждаем, нет ничего, в чем нельзя было бы хоть чуточку усомниться. И прежде всего нам самим.

Типичные разговоры типичных дураков (из породы светских людей):

- Чем занять себя, если не работать?

- Мне бы хотелось заняться чем-то таким, чего не могут себе позволить люди, у которых нет денег. Например, выучить китайский язык.

Мало того, что они лишены страстей. У них даже вкусы отсутствуют.

Каким достоинством наполняет тайная любовь, когда женщина льстит вашему тщеславию. Весьма в "восточном" духе.

Если и есть какое-то божество (чего не приемлют ни ум мой, ни сердце), то оно мне свидетель, что я всегда остерегался причинить горе или вред всем тем, к кому испытывал чувства (17 июня).

Принц Сикст де Бурбон: "Что по-вашему остается делать французскому принцу, как не отправиться в пустыню?" Браво! Но не для того, чтобы там снимали на пленку каждый его жест: как он убивает ни в чем не повинную львицу, как едет на автомобиле, подсовывает под колеса дощечки, чтобы они не увязали в песке (ненароком получился отличный комический эпизод) и т. п. Эти так называемые подвиги, старательно разыгранные перед камерой, в полной мере показывают всю нелепость бесполезной энергии и стоят для меня не больше, чем геройство велосипедистов во время национальной шестидневной гонки. Выходишь из кинематографа с полным убеждением в тщетности определенной формы "деятельности", если не проникся этим чувством еще до того, как туда вошел.

X..., который презирал людей, умевших "ловчить" и относился свысока к тем, кто этого не умел.

За исключением, возможно (и то еще я не уверен), пяти первых лет моей литературной жизни, когда мне нужно было быстро утвердиться, чтобы больше уже об этом не думать, я неустанно придерживался следующего: то, что у меня есть какой-то литературный талант, ни в коем случае не должно стать причиной порабощения. Никаких принудительных работ ради известности.

Ответы на опросы, сидение в президиуме, членство в редколлегиях, чтение рукописей неизвестных авторов, предисловия, приглашения, участие в жюри, конгрессы, путешествия за казенный счет, почести - я все это напрочь или почти что напрочь отметал. Люди считают, что восхищение, которое они испытывают к писателю, должно в первую очередь проявляться в том, чтобы отнять у него побольше времени. Тогда как это восхищение, наоборот, должно в первую очередь проявляться в заботе о том, чтобы он не терял своего времени.

Люди твердят вам об "оборотной стороне славы" или о том, что "известность к чему-то обязывает". Но если и можно обсуждать, есть ли у таланта какие-то обязательства в моральном плане (должен ли он не "причинять зла" и т. п.), то в плане социальном у него нет никаких обязательств. А есть лишь паразиты, которые хотят нами питаться, и бездельники - вот и все.

Наконец, если иногда, увы, мне и приходиться урывками заниматься распространением своего творчества, то я делаю это с одной лишь мыслью о том, чтобы эта мука побыстрее закончилась. Вот почему я делаю это так грубо: самое главное скорей с этим покончить. И я с полным знанием дела пожертвовал - сделав выбор - значительной частью своей литературной репутации ради своего досуга, своей работы и своей личной жизни.

Неизменная роль парижской прессы заключается в том, чтобы не придавать значимости тому, что имеет значение, и придавать ее тому, что его не имеет.

Человек, который есть хлеб, намазанный г..., и сноб - оба обладают извращенным вкусом. Оба вызывают во мне одно и то же чувство: некий ужас.

Золотое правило: довольствоваться малым.

Не слишком много писать. Не слишком много читать. Не слишком много предпринимать. Знать не слишком много людей. Не задумываться над слишком большим количеством вопросов: некоторых так и просто систематически избегать.

Постоянно что-то отвергать.

Сент-Бёв, "Беседы". - Стоит только раз насладиться чтением Сент-Бёва, и без него уже невозможно обойтись. Если бы не Баррес, я бы прочел его с пятнадцатилетним опозданием. Все те, кого Баррес называет своими "заступниками", просто восхитительны; всех можно принимать без всяких оговорок: Стендаль, Ре-нан, Тэн, Сент-Бёв, Констан, Луи Менар...

Иначе обстоит дело с современниками, поскольку "положение" Барреса часто вынуждало его расточать незаслуженные похвалы: безграмотный Псишари, например, целиком на его совести. Он говорил мне в 1923 г.:

Об Элемире Бурже: "Да, да, конечно, это же Флобер. Только без его таланта".

О Валери: "Писать что-то непостижимое в двадцать лет, это еще куда ни шло: ведь еще просто нечего сказать. Но в его-то годы!"

О Малларме: "Жалкий учитель английского языка, собравший вокруг себя нескольких юных простофиль".

Его презрение к Гонкурам, Золя и эпигонам. К Жалу. Его презрение к Жиду: "Грязный тип в полном смысле этого слова. И, к сожалению, я думаю, он многих одурачит".

Когда он говорил о М..., то всегда коверкал его фамилию, хотя ему было прекрасно известно, как она звучит, он делал это, чтобы показать, как мало он для него значит.

Я приводил все эти презрительные высказывания в своей лекции во Французском институте в Мадриде в 1925 г., правда, не называя имен.

Когда говорят: "Я люблю тебя все больше и больше", это значит, что действительно любят все больше и больше, или наоборот: все меньше и меньше.

В начале горы имели крылья.

Они летали и бросали под собою тень,

И кто ступал на эту тень, был ею восхищен.

Но звезды и небесные светила воспылали ревностью к горам.

Призвали в судьи небо, умоляли,

И небо ударом молнии срезало горные крылья.

Тогда горы укрылись в соленой воде,

Где молния их не достанет, и теперь продолжают летать

под водой: что рождает волны и бури.

Если эта история вам не по нраву, вы глупцы да и только.

А. М. По мотивам индийского поэта Мукерджи.

Наверное, проблема глупости - самая неразрешимая из всех проблем. Люди мечтали о рае, где все были бы счастливыми, о рае, где все были бы добрыми. Но никогда не мечтали о рае, где все были бы умными: об этом даже помечтать нельзя.

Мораль для здоровых и мораль для больных.

Сколько неверующих, а то и богохульников считают, что будет лучше, если окружить себя святошами, - так и педерасты стремятся окружить себя юбками.

"Ученики" подобны нелепым птенцам, которые бьют крыльями, требуя, чтобы им принесли в клювике еды.

Лучше бы обращали побольше внимания на то, что я пишу, чем на то, кто я есть.

Мой собрат по перу X..., который, если ему задают какой-то вопрос, отвечает: "Я писал об этом в..". (следует название одной из его книг), потом вдруг замолкает, так, словно в данный момент у него и правда нет никакого мнения по этому вопросу и может даже он уже и не помнит, что писал по этому поводу в своей книге, напоминает мне мадемуазель Y..., которая, написав мне шесть страниц о какой-то там "стороне" социального вопроса, закончила свое письмо так: "Все это очень сложно, поэтому лучше об этом написать, чтобы уже больше не думать".

ДНЕВНИК XXVI

Париж:

7 июля 1934 - 14 августа 1934

Большое дело - преуспеть в том, что презираешь. Тут надо победить и других, и себя.

Одна женщина пишет мне, что положила мою поэму "Ифигения с моргающими ресницами" в колыбель своей маленькой дочки.

Мы тратим целое состояние на секретарей, стенографисток, такси и т.д., чьим единственным делом является экономить наше время: мы берем такси, например, не потому, что торопимся, а чтобы выиграть десять лишних минут для работы. А потом проводим пять часов (с восьми вечера до часа ночи) у незнакомых или почти незнакомых людей, говоря и выслушивая какую-то ерунду и смертельно скучая.

X..., который мог выносить только счастье...

Я так люблю девушек, что стоит мне только услышать, что одна из них получила на выпускном экзамене "ноль" по истории и географии, как мне стразу хочется на ней жениться.

(О моих родственниках). Они живут в иной плоскости, в ином ритме, в иной стихии. Несмотря на то что они относительно умны, они никогда не смотрят на меня как на самостоятельного человека, которому достает и трезвости ума, и жизненного опыта, чтобы разобраться, что для него плохо, а что хорошо: они меня судят и хотели бы направлять мою жизнь, исходя из собственных принципов. С этим ничего не поделаешь. Будь я в тысячу раз знаменитее, все было бы в точности так же. Они хотят загнать меня в определенные рамки, а я этого не хочу. Они хотят управлять мной посредством жены, которую мне выберут. Я бы предпочел, чтобы мой брак оказался неудачным, но с той женой, которую я выберу сам, чем если бы он оказался удачным с той, которую заполучу от них. Через нее они проникнут в мою жизнь. Будут глодать меня, как собаки кость.

Моя всегдашняя легкость и терпение в общении с родственниками могли им дать какой-то повод для иллюзий. Но между нами существует такое несоответствие, что рано или поздно мне придется дать им это понять, поскольку сами они этого не понимают.

Все, что идет от сердца, приносит беспокойство и смятение, а все, что от чувства - покой.

Я прочел двадцать томов о великих мистиках. Они не убедили меня в том, что мистическое состояние чем-то превосходит головокружение или морскую болезнь.

Опубликовать книгу - это все равно что говорить за столом в присутствии слуг.

Надо любить глупость, как я ее люблю, и загораться ею, чтобы бегать на мой манер за молоденькими девушками, которые в порядке бесконечности представляют собой самую что ни есть большую глупость в мире.

Письмовник любовников Письмо любовника к отцу (образец)

"Отец!

Я выслушал ваше мнение относительно моей женитьбы. Вот уже ... лет как вы являетесь мне отцом, как вы и я имеем эту честь, а вы так ничего обо мне и не знаете. У вас нет ни малейшего понятия о том, что нужно такому человеку, как я. Вы ни на одну секунду не задумывались и никогда не понимали, что я не такой как другие. Вы пытаетесь устроить мое счастье и навязываете мне то, что является счастьем только в вашем понимании. Но тут нет никакого соответствия.

Со всей любовью, но и со всей решительностью, я заявляю вам, Отец, что я единственный хозяин своей жизни и что с вашей стороны допускаю лишь две позиции по отношению к себе: молчание и одобрение. Если вы осуждаете мой образ жизни, осуждайте его про себя или в кругу наших "близких", я хочу сказать ваших близких, но чтобы сам я ничего не знал об этом: в противном случае будет ущемлено мое свободное расположение духа, а мне очень бы этого не хотелось. Я вам заявляю, что немедленно порву с любым человеком, который критически отзовется обо мне по поводу моей женитьбы.

Уверяю вас, дражайший Отец, что остаюсь вашим почтительным и любящими сыном".

Живи один - будешь в большей безопасности, чем в окружении телохранителей, в большей безопасности, чем в окружении друзей.

Нервный интеллектуал, которого малейший шум выводит из себя и не дает работать, может при этом спокойно работать, не обращая ни малейшего внимания на несмолкаемую трескотню женщин (буфет для продавщиц магазина под его окнами), потому что он любит женщин.

X... говорит мне о своей подружке: "Время от времени я делаю ей какую-нибудь гадость, потому что иначе она меня разлюбит".

Что за поразительное ощущение - оставаться господином своих чувств. Говорить себе: "С этим существом я составлю себе представление о том, что такое беспокойство и страдание. Я знаю, что могу остановиться, когда пожелаю". Это как держать в руках поводья, сохраняя уверенность, что лошади не понесут.

Но можно ли остаться господином своих чувств настолько, насколько нам этого хотелось бы? Уже сегодня утром это чувство беспокойства, оттого что нет телефонного звонка. А если телефон и звонит, в трубке все время чей-то грубый мужской голос.

Бедное дитя, голова на подушке, а волосы разметались по вашим плечам, случается, я чувствую, как во мне поднимается желание причинить вам зло. Поразмыслив, я понимаю, что не могу.

Облегающая юбка обрисовывала ее бедра как чашечку цветка на длинном стебле.

И при этом прямая поступь, носки чуть внутрь, как у младшего школьника.

Вульгарна не реальность, а идеал.

Лиризм и ирония раздражают заурядного человека, потому что он их не понимает. Однако глубина, которая от него точно так же ускользает, его не раздражает. Почему?

У г-жи X..., богатой южноамериканки. Говорит в кругу собравшихся о предисловии, которое ей хотелось бы получить от Валери (то ли для нее самой, то ли для какой другой особы, я уже не помню). Ее спрашивают: "А он согласится?" На что она отвечает: "О! Валери, за 3000 франков он напишет все что угодно". Я чувствую, что краснею, как шестнадцатилетний мальчишка: Франции дали пощечину. Но никто не проронил ни слова (в том числе и я).

Мне самой природой уготовано вовлекать людей туда, куда мне захочется. Но мне всегда казалось пустым делом вовлекать их во что бы то ни было. Ничто мне так не чуждо, как прозелитизм.

Изображать, будто измучен разными занятиями, чтобы люди не догадались, сколько у меня свободного времени и на что я его употребляю, и не очень сильно меня ненавидели. Ненависть к себе надо поддерживать, но не слишком.

Все должно быть на своем месте: женщины, чтобы любить нас, дети, чтобы любить их.

Если бы первым делом обращали внимание на ноги тех существ, которые нам желанны, то мы желали бы их меньше, - или больше.

Пот у нее под коленками. Ветер его высушит, это пот!

Листки одного из моих "Дневников" в 1927 г. сожрали овцы в Тунисе. В одном карфагенском манускрипте эпохи вандалов есть приписываемое Вергилию двустишие, обращенное к ослу, сожравшему рукопись "Энеиды" ("Ревю Африкен", номер, посвященный пятидесятилетию журнала).

В какой-то момент она мне говорит: "Я вас очень люблю". Она хочет сказать больше; в речах юных девушек, говорящих с мужчиной, всегда нужно слышать нечто большее: их ласки, их страстные слова не могут выразить того, что они чувствуют.

И наоборот: когда мужчина говорит с женщиной, он всегда должен немного преувеличивать. Употреблять несколько более сильные выражения для своего чувства, иначе женщина чувствует себя несчастной.

"Мы живем в такое время, когда все смешалось", - говорил Боссюэ; я вспоминаю его слова, перечитывая последние книги Колетт, в частности роман "Вторая". Ибо, сколь ни было бы распространенным преклонение перед ее творчеством, все равно мне кажется, что еще недостаточно уделяется внимания тому, что выводит ее на первый план по сравнению с другими. Она "подлинна", она владеет этим стилем, который даже не хочется называть словом стиль, - настолько лишенные дарования писатели (пусть даже и талантливые) приучили нас понимать под стилем некую намеренную, искусственную, если даже не вымученную, манеру выражения. Колетт пишет, как думает, как чувствует, как говорит. Между тем, что мы читаем, и тем, что она думала, чувствовала, говорила, нет ничего. Это естественный стиль. Не будем говорить, что великие писатели лишь те, кто обладает этим естественным стилем: нам известны и исключения. Но следует сказать, заявить, повторить, что писатель с естественным стилем - это единственное чудо словесности. И чтобы читательская публика могла смешивать такого писателя с "другими", как нужно постараться этим "другим"! Но как бы они ни старались, чудо оно и есть чудо, пусть даже таковым и не кажется.

Понятно, что одной этой божественной естественности не хватило бы для создания художественного произведения; то, что выражено, должно стоить того, чтобы быть выраженным. И здесь литературная братия, претендующая задавать тон во Франции, - и она конечно же задает его "другим"!, - выражает молчанием свое презрение. На Колетт не нападают, нет; ее оставляют в стороне. Или же хвалят, указывая ее место : "Она полновластная хозяйка в царстве чувств". Это означает - не так ли?, - что царство разума для нее закрыто. Но тридцать томов, в которых все напи-

санное истинно, человечно, тридцать томов без тени литературы, притворства - это море поэзии, проникнутой простотой и здоровьем, это море неуловимого изящества, где нечего ни убавить, ни прибавить, где нет ни одной "глупости", словом, нечто до такой степени совершенное, причем без всяких притязаний, - разве не относится все это к разуму, истинному разуму, живому, не обособленному в самолюбовании, единственному разуму, в котором нуждаются живые люди? Нам указывают на ограниченность Колетт. Но разве какой-нибудь Валери, который не чувствует человека, не чувствует природы, не ограничен!? А Жид, чье творчество убеждает нас в том, что у него нет сердца, нет чувств, который никакой не романист (создатель живых персонажей), никакой не поэт, никакой не драматург, который лишен остроумия, чувства комичного и который при этом усердно старается показать, что у него все это есть или что он все это воплощает, разве он не ограничен!? Разница в мастерстве между Колетт и Жидом - это разница в мастерстве между Сен-Симоном и Анатолем Франсом.

А теперь более приемлемая причина, по которой ученые мужи обходят Колетт полумолчанием. Когда закрываешь "Шери", говоришь: "Все так". Два слова, но они стоят любой похвалы. Но ведь критике этого мало. Ведь не создашь же "Тетради Колетт" с одним этим "Все так". Зачем истолковывать книги Колетт? И на чем строить критику? Критики не знают даже, как к ним подступиться, потому что в них нечего объяснять, нечего критиковать; можно только восхищаться.

Мне кажется, я лишь дважды употребил в печати слово гений применительно к современным французским писателям (в двух статьях, вышедших четыре- пять лет тому назад). Одним из этих писателей была Мари Ноэль, по крайней мере, Мари Ноэль первой части сборника "Песни и часы". Второй была Колетт.

ДНЕВНИК XXVII

Алжир:

15 августа1934 - 2 октября 1934 Юг:

3 - 8 октября 1934

Алжир, 15 августа 1934 г. - Я могу сказать, что в течение более чем девяти последних лет моей жизни у меня всегда была уйма свободного времени. Вот почему я написал хорошие книги, а с другой стороны - был счастлив. Надеюсь и впредь сохранить такой образ жизни.

Злой, как и все люди, которые никогда не позволят себе и часа досуга.

И всегда его себе позволяющий, отложив все дела, в самые суетные периоды - как англичане.

Все те, что плачут из-за меня. В настоящее время, насколько я знаю, таких четыре: целая водонапорная башня. А сам я плачу из-за одной, которая не плачет. Но настоящая головоломка в том, что если она и не плачет, то это ничуть не умаляет силы ее чувства, равно как и мои слезы отнюдь не свидетельствуют в пользу моего.

31 августа, сквер Брессон. - Какой-то мужчина тщательно протирает тряпкой (которую, должно быть, специально для этого принес) три металлических стула, на которые должна сесть его семья; он проверяет, прочно ли они стоят. Затем идет к колонке помыть руки. Чистота, предусмотрительность, заботливость. И тем не менее его осуждают.

Жизнь рядом с арабами научила местных французов некоторой сдержанности на улице. Здесь никогда не увидишь, чтобы молодой алжирский француз обнимал женщину на людях.

Никакого страха, что я поддамся усталости и стану человеком своей легенды.

Приехав сюда, парижанин сначала строит из себя бог знает что, обращается к арабу на ты, возмущается, а потом в конце концов становится как все, все проглатывает, включая и пинок под зад, да еще и спасибо скажет. Его имя? Господин Простак де Фанфарон.

Неосторожный поступок совершают из храбрости, из страсти или по глупости.

4 сентября. - Плоть не знает скуки, и я не прочел всех книг.

Его ошибка заключалась в том, что он хотел во что бы то ни стало превзойти других, тогда как будь он более рассудителен, он пришел бы к тому, что с противником нужно быть чуточку щедрым, немного ему поддаваться, как один из персонажей Стендаля сознательно позволял своим слугам немного воровать, чтобы они к нему привязались.

Мой двоюродный прадед де Гуркюфф, преподнося моей бабушке на свадьбу, которую он не одобрял, серебряные подносы, имел деликатность заметить: "По крайней мере, когда тебе нечего будет есть, ты всегда сможешь их продать". Бедро Юпитера покрыто волосами и не всегда пахнет как свежая роза.

Никогда не видел, чтобы родитель снял плачущего мальчишку с ослика (который катает детей по кругу в сквере). Он ведь заплатил! Не станет же он терять понапрасну десять су. Пусть за них наплачется ребенок.

В ту секунду, когда писатель сделал эту запись в дневнике, он увидел, что отец снял-таки мальчишку с ослика, но свою фразу так и не вычеркнул. Это остроумное замечание, и неважно, отвечает оно истине или нет. Вот так и измышляется добрая половина глубокой психологии, которую находят в книгах.

Толстой глазами своего сына Ильи. - Вся семья танцует во главе с Толстым, который, "закинув правую руку за голову", танцует вприсядку вокруг стола вместе "со всеми нашими воспитателями, гувернантками и детьми", когда "докучливые гости наконец-то уехали".

А если бы не было никаких докучливых гостей?

Два ослика, которых Толстой подарил своим детям в 1870 г. Одного он называет Бисмарком, второго - Мак-Магоном.

"Ты знаешь, - говорила мне однажды мать, - какая самая большая сила, что движет твоим отцом? Тщеславие".

Порой в каком-нибудь пустынном и небезопасном месте можно встретить страшное лицо. Страшное, потому что объятое страхом.

Человека свободного узнаешь по тому, как на него одновременно или поочередно набрасываются враждующие партии.

Его почерк неразборчив и нечеток, но он становится твердым во фразах, в которых он лжет.

Если, чего-то боясь, я пытаюсь себя приободрить: "Ну же! Будь посмелее!", - это мне не помогает. Но если я говорю себе: "Надо быть неустрашимым", - то эти несколько высокопарные слова действительно придают мне твердости духа.

Не люблю мятежников, это у меня в крови. Они напоминают мне схоластиков, к которым я испытываю и всегда испытывал настоящее отвращение.

Г-жа Г... де Р..., с которой я не виделся и не получал никаких вестей вот уже двадцать восемь лет (со времен моего первого причастия), вдруг напомнила мне о себе, прислав письмо с просьбой сделать пожертвование для аукциона.

Абсурдная на первый взгляд любовь мужчины к своей работе находит объяснение, когда вдруг понимаешь, что во время работы он не видит жены и детей.

Aedificabo et destruam* - Как природа и поступает с человеческим телом.

Я долгое время верил, что полезно рано ложиться спать и вставать. Вечная песня: "Это сама природа, это само здоровье : птички, курочки и т. п. Ночной гуляка ляжет в два часа ночи, потом весь день расплачивается и т. п".

И все это время меня мучила бессонница.

Мне посоветовали побольше себя нагружать и ложиться заполночь. Результат не замедлил себя ждать. Бессонница постепенно пропала.

Ф... тоже кичился тем, что ведет "естественный" и здоровый образ жизни. А умер в шестьдесят лет.

В день "Страшного суда" мы возможно узнаем - и с каким отчаянием, - что множество вещей, которые мы считали "благими", которых мы неукоснительно придерживались, порой не без усилий над собой, были для нас пагубными, тогда как другие, которые будили в нас желание и которым мы сопротивлялись, были бы для нас настоящим благом. Словом, мы не знали покоя оттого, что были слишком благоразумны.

Я скрывал своих женщин так, как мне хотелось бы скрыть свою смерть. Посмотрим, так ли хорошо мне это удастся.

"Скрывай свою жизнь, как кошка скрывает свое дерьмо" - гласит египетская пословица. Скрывай свою смерть, как кошка скрывает свое дерьмо.

Я страдаю тяжелой болезнью (тяжелой для жизни, но благотворной для творчества): я слишком легко могу поставить себя на место других. Да что я говорю, слишком легко? Это мое первое движение, и от него-то я и не могу отступиться. Будь то собрат, что тянет меня на самое дно, мой противник в каком-нибудь процессе и т. п. - я сразу встаю на его точку зрения, начинаю при всех ее отстаивать, продолжаю всех убеждать в его правоте. Если же я и сражаюсь с этим противником, то я прекрасно понимаю, что это всего лишь игра.

Когда забастовка, я встаю на место рабочего, когда война - на место немца, в Африке - на место араба и т. д.

Эта легкость в перемещении позволяет мне проникать, когда захочется, в "трагическое чувство жизни".

Случается, что Фатима (моя домработница) не придет или придет с опозданием, не выполнит поручений, которые я ей дал и т. д. Я тут же ей прощаю: она старая, у нее пятеро детей, она живет черт знает где. Я не только прощаю, но я ее вознаграждаю за все ее недочеты: сначала выговариваю, потом даю больше денег или делаю подарок, чтобы утешить за то, что ее отчитал. И так продолжается месяцами. Но однажды Фатима переходит все границы: на этот раз я отвечаю "нет", и на этом все кончается. И никакие просьбы, никакие мольбы, никакое давление не заставят меня изменить решение, если я сказал нет. Напротив, я только крепче за него держусь. В этом одна из причин, что французы, для которых "нет" все равно что "да", не находят со мной общего языка.

Вся моя жизнь была заполнена такими вот фатима-ми обоего пола - мужского и женского. Я слишком Долго любезничаю. Потом сразу раз - и все, без всякого "предупреждения", и когда уже разрыв произошел, я остаюсь тверд и иной раз беспощаден.

В античном мире правили не законы - ни в Греции (особенно в Спарте), ни даже в Риме; там правило общественное мнение.

Мужчина (самец): эгоизм и трусость.

Затем вдруг - любезность, доходящая до слабости, и безумная храбрость, восхитительная и тщетная.

Мужской эгоизм в самой ужасной своей форме проявляется, наверное, по отношению к женщине, когда она больна, и в частности к "любимой" женщине : жене, любовнице, матери. Первая мысль: "Пусть уж лучше она сразу умрет, чем изводить меня своей болезнью".

И как только она поправится - опять любезен, нежен, великодушен.

Г...(которому на вид лет шестьдесят) указывает мне на два признака старения:

когда вам начинает казаться, что день слишком долго не кончается, тогда как в молодости вы удивлялись, как быстро он пролетел;

когда вы начинаете быть предупредительным со стариками в общественном транспорте, хотя в молодости все время их толкали.

Большинство людей (мужчин) всё готовы потерять, лишь бы не потерять лица.

В этом они не правы. Потерять лицо не так уж страшно, если при этом сохранить свою суть. В определенных обстоятельствах бывает даже выгодно пойти на это сознательно.

Для меня провести свой день по-человечески, значит провести его в любовных ласках или за письмом.

Кто любит, ждет.

Остроумный мужчина, остроумная женщина или остроумный юнец - стоит кому-то блеснуть умом в нашем безнадежно тупом обществе, и я многое готов ему простить. Как-никак я с ним заодно.

Откроем любую книгу по истории: какую эпоху ни возьми - чудовищная масса глупости, которую творят и изрыгают правительства, религии, партии, системы угнетения, собрания, суды и т. п. (оставим в стороне их подлость). Тем не менее великие умы - я уж не говорю о простых искателях наслаждений - с ними все же как-то мирились. Их жизнь, их творения - это отнюдь не беспрерывные вопли отчаяния и горечи. Стало быть, улучшать нужно не мир - напрасный труд - работать нужно над самим собой, что является вполне посильным делом.

Я не был создан для страдания. Но я всегда искал страдания за пределами собственной судьбы с одной лишь целью участия в человеческих делах. Я добровольно ищу беды, как когда-то пошел добровольцем на войну (11 сентября).

Мишле, "Женщина". В Иере* он видел апельсиновые деревья, которые погибали только потому, что вокруг них было посажено несколько кустиков клубники. "В Каннах знают, что апельсиновое дерево приживается только там, где оно растет в одиночестве. Ему не только не подсаживают никаких приятелей, ни больших ни маленьких, но прежде, чем его посадить, перерывают землю на восемь метров в глубину чтобы убедиться, что в ней не осталось какого-нибудь забытого корешка, какого-нибудь живого растения, которое будет забирать часть его соков. - Апельсиновое дерево, Мадам, желает оставаться в одиночестве. И любовь тоже".

И мужчина тоже, болван! Весь этот аполог оборачивается против супружеской жизни, которую он стремится оправдать.

Монтескье, разумеется, не преминул написать прямо противоположное.

"С тех пор как я увидел в Амстердаме дерево, которое выделяет смолу, именуемую "драконовой кровью", и толщиной с человеческое бедро, когда оно растет рядом с женским деревом, и с руку, когда растет в одиночестве, я заключил, что брак - дело необходимое".

Он "заключил"! Еще один болван. Единственное за-ключение состоит в том, что сравнение и обобщение - это две слабости человеческого разума (сам я, разумеется, отнюдь не скуплюсь на сравнения и обобщения).

Письмовник любовников Письмо любовника отцу невесты (образец)

"Ваше время ушло, сударь; пора уступить место. Вы отец? Что ж, а я мужчина, которого она любит. И теперь настал мой час. И не суть, поставил свой росчерк секретарь мэрии или нет.

Вас я ненавижу, - вас и эту чужую мне женщину, которую в силу какого-то чудовищного обычая я вдруг ни с того ни с сего должен называть "мамой". Я вас ненавидел с первой минуты, да что там! - намного раньше. Вы были семьей, то есть тем, что рано или поздно неизбежно должно было встать между ею и мною. Она вас тоже ненавидит, я внушил ей ненависть к вашей семье. За неимением лучшего, я дал ей, по крайней мере, хоть это".

(И т. п. - заключительная формула вежливости).

24 сентября. - Шершель. Посещая с ней восхитительный музей со множеством античных изваяний богов и богинь, я заставил ее снять крестик, который она носит на груди. "Дразнить животных запрещается", но равно и изгнанных богов.

После ужина, у подножья маяка. Шум моря, приглушенные огни города, ласточки, приютившиеся под крышей маяка, яркий лунный свет, маяк, в огнях которого беспрестанно встречаются каким-то загадочным образом тени величиной в человеческий рост, но тут же расходятся, не задерживаясь друг подле друга, в чем она сразу усматривает некий символ того, как беспрестанно встречаются люди, которые созданы друг для друга, - все это так напоминает готовую мизансцену в какой-нибудь оперетте, как квартал Санта-Крус в Севилье, или квартал Кардиналь-Хименес в Тлемсене.

Капитан Иностранного легиона, который не мог вытащить свою жену с террасы кафе, где они спрятались от дождя. По его приказу три сотни солдат пошли бы под пулеметы, а жена ни с места. Дождь стал потише; он упрашивал: "Пойдем!", но она даже не шелохнулась, так и стояла, пока наконец не села. После чего капитан тоже сел.

ДНЕВНИК XXVIII

Париж:

8 октября 1934 - 21 ноября 1934 Алжир:

22 ноября 1934 - 17 февраля 1935

Как только люди находят время заниматься общественными делами, учитывая, что им надо заботиться о доме, жене, любовнице, детях, состоянии? Как все это не засасывает их с головой?

Мне часто приходилось видеть, как некоторые люди, войдя в маленький ресторанчик, усаживаются рядом с единственным посетителем - явно потому, что они почуяли, что будут его стеснять.

Чтобы подчеркнуть, насколько такой-то человек нечистоплотен, одна дама из моей родни, самых благородных кровей, говорила мне: "У него ногти на руках такие, какие у нас на ногах".

Психологическая потребность восстановить силы после обильного семяизвержения - съесть в два раза больше, чем обычно, выпить двойную порцию вина, кофе и т. д. - вызывает какую-то симпатию именно благодаря своей элементарной простоте. Как и все, что отличается подобной простотой, это вызывает улыбку, но с симпатией.

Самое восхитительное, когда живешь с кем-то вместе, это когда ты снова возвращаешься в постель после того, как встал, сходил в ванную комнату, поел холодной курицы и т п. Как восхитительно и как непривычно вновь обрести это тепло погруженного в сон тела, тогда как наше тело уже остыло. Такое ощущение, будто погружаешься в теплую ванну.

Неистовствуя во всем, я ищу, как себя опорочить.

Привыкнув к опасной жизни, он смотрел на смерть еще и как на конец всех своих опасностей и страхов. "Увы!" - подслащенное "уф!".

"Я всегда говорил, что лишь такому неразумному созданию, как муравей из известной басни, простительно возводить труд в ранг добродетели и гордиться этим" (Толстой).

11 октября (1934). - Одно меня поражает в моем нынешнем и грядущем творчестве - это насколько оно неактуально. Что меня занимает, так это общие и вечные черты, присущие человеку. В этом-то я и являюсь "классиком"! Я употребляю это слово, не испытывая перед ним никакого благоговения, и потому лишь, что знаю, что оно из тех слов, которые доставляют удовольствие французам.

Как и все недалекие люди, он испытывал потребность в ясных идеях. То есть был дотошным в вопросах материальных и доктринером в вопросах морали.

С молодой женой надо быть предельно вежливым.

Г-н X... после помолвки решил пойти один на боксерский матч с единственной целью доказать себе, что один мир не исключает другого.

Отдых мне доставляет работа. Когда я морально измотан, мне нужно лишь просидеть часов десять за работой, и я вновь полон сил.

В Марселе говорят об умирающем: "Он был готов за два (три, четыре) дня".

Бык. - Вот было бы забавно, если бы muleta* была зеленой! Ему захотелось бы пощипать ее как травку; и когда ты хочешь, чтобы он прошел под ней, бык вдруг хватает ее в рот и мычит: "В чем дело! Теперь уже и пожевать нельзя?"1

Пианино, девушку и пишущую машинку нужно хорошенько разработать, чтобы они долго служили.

Каким я был бы занятным патроном! Если бы один из моих подчиненных пришел ко мне с просьбой отпустить его на день, потому что у него рожает жена или заболел ребенок, я бы конечно же его охотно отпустил. Но если бы он мне сказал: "Отпустите меня на день, потому что у меня были неприятности и я хочу как следует напиться и завтра отдохнуть" или еще "...потому что это первый солнечный день и мне так хочется пойти в Венсенский лес с моей подружкой", думаю, что я отпустил бы его еще охотнее. - Мое уважение к удовольствиям других, уважающим мое удовольствие.

Картинка: поле изуродованных трупов, выколотые глаза и т. п. Подпись: "Все уладится".

"Все уладится" - любимая присказка адвокатов. Да, все уладится - за счет их клиентов. "Правосудие есть правосудие" - другая утешительная присказка судейских крючкотворов.

Мы проклинаем друзей, которые не дают нам покоя: сколько времени мы из-за них теряем! Но те, которые нас не беспокоят, друзья ли они нам?

1 Написано лет за двенадцать до того, как я посмотрел фильм Уолта Диснея "Бык Фердинанд" (1950).

Преданность ослабевает с течением времени, как и все остальное. Если вам угодно застрелиться, ограничьтесь двумя попытками. На третий раз никто не станет прятать от вас оружие.

Трудно различить моральную ценность большинства поступков; в некоторых она, в сущности, неразличима.

Мужчина женится на своей любовнице, потому что она умирает от желания выйти за него замуж - это доброта или малодушие? Тут смешано и то и другое, как и во всем. Нечем хвалиться и нечего стыдиться.

Человек засовывает в ящик письмо даже не вынув его из конверта, которое сулит ему какую-то неприятность, и держит его там месяцами. Прежде всего - малодушие, потому что он не захотел узнать, какая неприятность ждет его в этом письме. Вместе с тем - сила характера, потому что он не поддался искушению это узнать.

Не правда ли отлично сложившаяся жизнь: юность посвятить бл...ву, зрелость - писательству, а старость правдоискательству?

Конформизм парижанина. - В одной рубашке можно выходить на улицу только до первого сентября, и каким бы теплым ни выдался сентябрь, если выйдешь в рубашке в сентябре, на тебя будут смотреть как на пролетария.

X... летом ходил с непокрытой головой, а шляпу надевал только 1 ноября. Если бы 31 октября был собачий холод, он все равно бы вышел без шляпы.

Я всегда шел до самого конца - как в личной жизни, так и в творчестве.

Старый отставной полковник, которого дети забрали к себе, спит в салоне на раскладушке (прислуга и потомство спят в своих комнатах). А под его началом три тысячи солдат противостояли врагу.

Вы закажете ликер, вам принесут рюмку. Вы думаете, ее наполнят до краев, а вам нальют половину. Закажете фрукты, вам принесут какой-нибудь один фрукт (а не вазочку, как в Испании). Закажете кофе, вам приносят одну чашку - малюсенькую - тогда как кофе следует подавать в кофейнике. "Изысканное" вино подадут в маленьком бокале, непонятно, почему. Все это было бы достойно восхищения, если бы столь аскетичный народ создавал великие духовные творения. Но ведь это аскеты без всякой святости, вот что странно.

Народ, который ничего в себя не вбирает, потому что ничем не горит (ни в физиологическом отношении, ни в моральном).

Великолепие Фукидида. Его актуальность, то есть - вечность его психологии. И его беспристрастность: беспристрастность Гомера и Гесиода, рассказывающих о войнах людей или богов.

Меня смущает, что я нахожу у древних греков этот моральный закон, согласно которому счастье должно покупаться ценою страдания. Он же лежит, по-видимому, в основе приношений богам: в обмен на то благо, которое просишь, жертвуешь одним из тех, которым уже владеешь. Вульгарность еще не родившегося христианства.

Людей, которых знал когда-то полными энергии, вдруг находишь вялыми, суровыми, отрешенными, одержимыми желанием не терять понапрасну своего времени и при этом - ленивыми и растрачивающими его впустую. Это не старость, не усталость, не болезнь. Просто они частично изменили свою природу.

Этот автор немецкого предисловия, который пытается доказать, насколько я далек от французского общества. Но я в стольких отношениях чувствую себя французом и даже парижанином (должно быть, это объясняется моей неодолимой тягой к сарказму, пусть даже и в отношении себя самого).

После лекций, которые я читал на Юге, возвращаюсь с острым ощущением собственного одиночества, которое мне, по сути, безразлично, одиночества - от сознания того, что ты неизвестен: большинство этих людей не прочли ни одной из моих книг, а если и прочли какую-нибудь, то не говорят со мной о ней или говорят так, будто и не читали, одиночества - от сознания того, что ты не понят: все, что я говорю, до них не "доходит". Я выступаю перед ними со всей откровенностью, а получается так, будто я притворяюсь. И если бы даже притворялся, все равно бы было то же самое.

М..., считавший смешным все, что не относится к удовольствию.

В судебном процессе истинная мука - это ваш адвокат. В болезни - врач. В агонии - священник.

12 ноября. - Письмо г-ну Эрнесту Лафону, депутату от Нижних Альп, докладчику по бюджету Колоний.

"Господин Депутат!

Я получил ваше письмо по возвращении с Юга, что и объясняет задержку с ответом, за которую я приношу свои извинения.

Я потратил два года на изучение колониальной проблемы для своего романа "Песчаная роза", от публикации которого отказался. Сочтя, что будет лучше, если я не стану предавать гласности свои размышления в той форме, которую я избрал, я не хотел бы делать этого и ни в какой другой форме. Кроме того, я очень хочу, чтобы мой отказ от предоставления мне денежных средств для поездки в Тунис считался делом решенным.

Я очень тронут тем, что вы решили посоветоваться со мной по этому вопросу, и заверяю Вас в ... и т.п."

Менее всего французы готовы простить вам то, что вы отказываетесь от денег (по поводу Туниса).

Я не верю в подобные вещи (идеалы), и часто у меня возникает желание умереть, чтобы не видеть больше людей, которые в них верят, так они мне надоели.

Я выше всех этих интриг, корысти, торга, уловок, мелкой лжи, лицемерия. Для меня все это не стоит труда. Глубокомысленное замечание Плутарха: благородные греки говорят о себе: "Мы - люди правдивые". Потому что они не желают себя утруждать...Местные в силу презрения.

(На пути в Алжир). - Начинаешь испытывать раздражение, когда кто-нибудь сутки напролет твердит о килевой качке, хотя речь идет о качке бортовой.

Эти парижане, которые всегда уверены, что рулевой крутит штурвал только для того, чтобы им, парижанам, досадить.

На всем теплоходе только одно приятное зрелище: очень молодая мать, играющая в шашки со своим взрослым сыном.

Один человек идет к другому, которому собирается высказать очень неприятные вещи и поссориться с ним. По дороге покупает фунт фиников, ест их прямо на улице, съедает половину и не знает, что делать с остальными: они становятся липкими, пачкают ему руки, ему никак не найти листка бумаги, чтобы их завернуть, и т.п. Тут подходит другой. Один непроизвольный жест: "Да помогите же мне доесть эти финики!", - и ситуация полностью меняется.

Всякий раз с приближением зимы, даже когда она обещает быть самой мягкой, упорно ползут слухи, что зима будет необыкновенно суровой.

Если мы и воздействуем на людей, то почти всегда непроизвольно.

Человек заурядный нуждается в творениях других людей, творец - в своих собственных.

Язык разума порождает недоразумения, потому что люди неразумны. В частности, чтобы говорить с женщинами, детьми, народом, нужен особый язык: язык этот не должен быть логичным, не должен быть точным и зачастую даже правильным. И за этим нужно беспрестанно следить.

Религия - это постыдная болезнь человечества. Политика - его раковая опухоль.

Жизнь в своем доме мешает нам сосредоточиться, потому что - среди множества других причин - нас окружает слишком много вещей. Когда ты в гостинице, и все твои вещи в одном чемодане, что еще делать, как не творить?

Я вижу вещи такими, как они есть; вот почему считается, что у меня глубоко испорченный ум.

24 декабря. - Думик, в своей речи в Академии, буквально истолковывает мой призыв "Боже мой! Избавьте нас от лиризма!", не замечая, что в нем содержится ирония и он направлен против тех, кому по душе лишь бессильная скудость воображения; он воздает мне за него хвалу, в том же самом духе, как его зять Луи Жилле, человек, впрочем, симпатичный, который написал мне, прочитав "Холостяков": "Ну, наконец! Вы отмылись от вашего лиризма!" Думик заканчивает свою речь на том, что я "превосходный писатель". Вот во что они превращают то, что я им даю!

Шатобриан. - По тому, как он слагает фразы, лучше него нет никого во всей французской литературе. Шатобриан genuit* Стендаля: а надо бы наоборот. И тем не менее можно любить обоих, как это делаю я.

Приводит также в замешательство, что человек столь высокого происхождения очень часто выражается как какой-нибудь парвеню, да еще с таким успехом, что можно подумать, будто он делает это нарочно, будто ему нравится играть эту роль (еще одну!): роль парвеню.

Потрясающий человек, но для серьезного писателя он слишком часто вызывает во мне смех. Но и смеясь над ним, я не перестаю его уважать. И я не разделяю возмущения X..., который чуть ли не задыхался от возмущения, когда кто-то озаглавил свою статью: "Гете и Шатобриан". Несоразмерные фигуры? Не одного и того же класса? Я требую хорошенько подумать и меня это ничуть не возмущает.

"Как бы француз ни старался, он всегда останется придворным, и не важно при ком, лишь бы это был тот, кто сегодня обладает властью" (Шатобриан, "Замогильные записки", IV, с. 141).

В точности такую же мысль где-то высказал Гете.

"Во Франции едва ли найдется историческое лицо, которое не согласилось бы скорее потерять честь, чем собственный лес" (Шатобриан, "Замогильные записки", IV, с.424).

Одинаковый ужас Шатобриана и Гете перед Данте, °н наводит на них страх.

Восхитительно, что Байрон назвал Гете the old gentlemen.* Вот этот-то the old gentlemen в них и испытывает ужас.

Хотя тот же Шатобриан обладает, по словам Наполеона, "стилем Пророка", что вполне могло бы роднить его с Данте.

К... говорит мне, что я корсар. Ладно, я корсар, только сверхосторожный.

Гэенно "прощает" Барресу лишь потому, что ему показалось, что тот несчастен. Жюль Руа "выбрасывает меня из своей жизни за победный тон моих книг, несмотря на признаки моего отчаяния". Как все это странно.

Вот уже пять дней подряд я забываю принимать перед едой лекарство, причем я забывал это делать перед каждой едой без исключения. Если я дошел до того, что не могу соблюдать порядок в столь ничтожных делах, может также обстоит дело и с вещами высшего порядка?

Я почти никогда не приемлю того, что было бы чуждо моей природе.

Стендаль говорит о счастье, которое испытываешь, когда не командуешь и когда тобой не командуют.

А Гете: "Что такое бесполезный человек? Это человек, который не умеет ни командовать, ни подчиняться".

То же самое: дурачить и быть в дураках.

Гете не могут простить того, что он не всегда был "олимпийцем", тогда как, если уж кому и не прощать, так тем, кто постоянно выставлял его олимпийцем.

Сидят, уткнувшись носом в газету, жадно поглощая очередную порцию дерьма.

Бумага все стерпит: и то, что попадает в нее в отхожих местах, и то, что попадает в нее в типографиях.

При известных обстоятельствах англичане, отвечая на обвинение в бесчеловечном отношении к туземцам в одной из своих колоний, заявили: "Не сделай мы этого, и Англии конец". С такими ответами можно далеко зайти. Например, оправдать сифилитика, который на обвинение в том, что он заражает здоровых женщин, заявил бы: "Да если б я больше не е..., то с ума бы сошел".

Ни Паскаль, ни Сен-Симон, ни Шатобриан, ни Ренан, ни один из приличных писателей никому не подражали.

И как только такой уважаемый автор, как Поль Валери, не отдает себе отчета в том, что, выражая себя на языке подражания (его речь о цене добродетели), он умаляет себя. Тем более что сам же писал, что красота никогда не выражается под вуалью. Равно как и мысль; она требует лишь простоты. Говоря на языке подражания, он понапрасну принижает себя, как Христос, когда тому вдруг захотелось пойти по воде: "Нет! Господи, нам не нужно этого, чтобы верить в тебя".

(Но, может, Валери просто нечего было сказать о добродетели. И он бы вынужден искать претенциозных форм выражения. К тому же тут сыграл свою роль удушливый воздух Купола*).

Что это, как не очередная форма самообладания, - оставить свое существо, перейдя в существа любимые.

"В героических обстоятельствах революции необходимость в бессмертии души потребовалась почти всем партиям" (Ренан, "Анализ философского сознания").

В указателе собственных имен, приведенном в каком-то неизвестном учебнике по истории литературы, Рене Кревель упоминается семь раз, Бог - только три.

Добродетельный Сенека настоятельно советует дурманящие средства; "порой можно дойти и до полного дурмана" ("Спокойствие души").

Письма Ренана из семинарии внушают мне отвращение сыновней любовью; письма Мишле к Пуансо - дружбой. Мистики внушают мне отвращение любовью к Богу, а Гюго - любовью к человечеству.

И может статься, сама Карта Страны Нежности в конце концов внушит мне отвращение к любви вообще.

Человек продолжает бояться лишь для того, чтобы внушать страх.

Руссо говорит: "Уберите прочь людей, и все будет хорошо".

Я отвечаю: "Уберите прочь людей, и ничего не будет".

Сегодня утром в море - великолепный трехмачтовый итальянский парусник с золотистыми астрагалами. Входя в порт, он дает двадцать один пушечный выстрел. Ему отвечают с портового форта. У меня такое ощущение, будто я вернулся на век или даже на несколько веков назад: Лепанто* или просто "Беллеро-фонт**". Греза. "Прошлое кладет свою горячую руку на мою" ( "Олимпийцы"). Обожаю, когда мне говорят, что я работаю над устаревшими ценностями.

Колонии. - "Проложить путь в Африку". Есть люди, потрясающие своей простотой, перед которыми я склоняю голову, они это сделали, потому что не понимали, кому и чему послужит их мужество и самопожертвование. На счастье, я не был рожден невинным простаком.

французы не любят ни истины, ни реальности, ни естественности.1

В руках у нее крючок , а под ним книга; провяжет три петли - прочитает десять строчек, и так все время. Мне знаком этот метод чередования, мне тоже трудно чем-то долго заниматься со всем старанием.

На лубочных картинках холостяк изображен как одинокий человек, сторонящийся женщин или отвергаемый ими и т.п. Но бывают холостяки, которые окружены чрезмерным вниманием именно потому, что они холостяки ( рядом нет никого, кто мог бы этому воспрепятствовать), а что касается их отношений с женщинами, то они остаются холостяками именно потому, что слишком сильно их любят.

Что плохого можно сделать человеку, чьей единственной целью является держаться от всех в стороне?

Горе старым аристократам, которые после бурной молодости вдруг становятся добродетельными, гуманными и благонравными! Это знак того, что они скоро умрут.

Если бы мне нужно было вставить эту фразу в какой-нибудь роман, я бы ее подправил: "Горе старым аристократам, которые вдруг становятся гуманными и благонравными! Они скоро умрут".

Я жалею молодежь, потому что мне жаль своей юности, хотя она и была столь счастливой. Жалею того семнадцатилетнего юнца, которым был. Бедный юноша!

1 Написано еще тогда, когда мне было неизвестно, что Гете уже написал - дословно - то же самое.

Стоит мне оглянуться назад, и я прихожу в смятение то от своего бесстыдства, то от своего малодушия. Как я был прав в своей смелости! Как я был прав в своей несмелости! - Вечные морские приливы и отливы - и так всю жизнь.

Гиппократ верит в телесные соки. Цезарь верит в кур (священных).1 Декарт верит в Бога. Нет такого ума, который был бы чистым плодом. Даже самый совершенный имеет свою червоточину, которую следует вырезать и бросить в помойку, прежде чем лакомиться плодом.

У нас есть две разновидности радостей: те, которые мы получаем, никому не причиняя вреда, и те, которые мы получаем, причиняя кому-нибудь острую боль.

Г-жа X... объявляет во всеуслышание, что Г-н Y... не очень-то любит сорить деньгами. И правда, г-н Y... никогда и не думал сорить деньгами ради г-жи X..., потому что она уродина.

"Если вы входите в театр под шум одобрительных возгласов, если женщины и дети превозносят вас на каждом углу, не удивляйтесь тому, что мне жаль вас, ведь вам известно, так же, как и мне, какими путями достигаются подобные почести".

Я думаю, что ни один нынешний писатель, занимающий видное положение, не осмелился бы подписаться под заявлением, источающим столь сильное презрение, ведь оно сразу же создало бы вокруг него атмосферу настоящей ненависти. А ведь оно принадлежит автору, над которым засыпают школь

1 Вообще-то Цезарь не верил в священных кур. Нужно было подыскать другой пример. Но их предостаточно.

ники, якобы безобидному старикашке. И Сенека в XXIX письме к Луцилию дает ему пространное разъяснение: "Как может быть дорог народу тот, кому дорога добродетель? Благосклонность народа иначе как постыдными уловками не приобретешь". На мой взгляд, при демократическом режиме такого развития мысли было бы вполне достаточно, чтобы имя автора было вычеркнуто из всех школьных учебников и всех антологий официальной направленности. А ведь вся "мыслящая элита" античности - к какой бы философской школе или политической партии ни принадлежали ее представители - думала точно так же, и Сенека об этом напоминает.

Нам случается сконцентрировать на каком-то одном человеке всю ту злобу, которая накапливалась в нас в общении с другими людьми.

И тогда нас так и тянет, если мы не в силах сдержаться, выбрать в качестве единственного козла отпущения единственного же человека, который нас любит.

В ходе мобилизации 1914 г. моя мать, поддавшись какой-то безумной идее, какие приходят в голову здравомыслящим людям во времена великих исторических событий, убедила себя в том, что в военное время не может оставить у себя суку-фокстерьера, которую мы держали, и отдала ее герцогу де Рогану, который отправлялся на фронт и хотел бы иметь при себе собаку. Эта девочка (двух или трех лет), сидя в отправляющейся машине на руках у чужих людей, оборачивается, чтобы бросить последний взгляд на своих близких, с тем же самым потерянным видом, с каким собака глядела на своих хозяев, когда герцог Уносил ее, держа на руках. Меня тогда так сильно поразила человечность этого зверя, что отпечаток хранится в моей памяти до сих пор, вот уже двадцать один год.

Любовь - это когда ты держишь голову любимого над тазиком, его рвет, а тебе не противно; ты даже больше его за это любишь.

Легковерные люди - те, которые твердят, что "жизнь не имеет смысла", когда все время есть возможность сделать счастливым того, кого любишь, и одновременно самому питаться этим счастьем.

Когда вам хочется выразить свои "нежные чувства" какому-нибудь человеку, прежде спросите себя: "А готов ли я выложить сто тысяч франков, чтобы спасти его от туберкулеза?" Если не готовы, воздержитесь от этих слов.

И опять же, есть такие люди, ради которых мы готовы выложить сто тысяч франков, чтобы спасти их от туберкулеза, но которых мы не любим.

Из всех наших друзей только к эгоистам мы питаем бескорыстные чувства.

С возрастом я воспаряю все ниже и ниже, как струи фонтана, когда падает давление.

Когда вам кто-то намекает, что предмет искусства, которым вы владеете и который вы любите (ибо среди них есть и такие, которые вы не любите), является подделкой, вас охватывает чувство предательства, подобное тому, что вы испытываете по отношению к женщине, которую подозреваете. И когда подтверждается, что это подделка, вы с отвращением бросаете его, как виновную женщину.

Неожиданная встреча: Монтескье и Достоевский. (Не кажется ли вам, что если два столь глубоких и столь отличных друг от друга ума единодушно высказывают какое-то суждение, то такое суждение имеет все шансы быть истинным?) Монтескье: "Следовало

бы раскрыть людям глаза на счастье, о котором они не ведают, даже если они живут этим счастьем". И Достоевский: "Жизнь - это рай, но мы не хотим об этом знать."1 Возможно, в отношении личной жизни моей заслугой является то, что я это знаю, почти всегда это знал. И если бы мне сказали, как в старинных легендах: "Через год ты умрешь, а сейчас проси чего ни пожелаешь, все будет твое", - то, честно говоря, я и не знал бы, чего еще попросить, кроме того, что у меня есть. Люди даже не ведают, насколько я был преисполнен, но меня раздражает, что я не могу сказать им, чем я был преисполнен. Если вы окажите мне такую честь и придете к моему смертному одру, то думайте не о том, что я дал миру, а, скорее, о том, чем я в этом мире владел.

Люди думают, что мы вечно обязаны помнить, да еще и слюнки пускать, об их обедах, не ахти каких, что благодаря своей стряпне они на всю жизнь приобрели себе союзников. И как у них вытягивается лицо, когда года три спустя они вас просят заплатить по счету в виде услуги, которую вы должны им оказать, а вы их посылаете ко всем чертям.

История? Одна и та же пьеса, исполняемая разными актерами.

Какое высокомерие - обожать Бога, зная при этом, что Бог - это создание вашего разума! Обожать собственное создание, то есть обожать самого себя!

Лукавить - значит выказывать горечь, когда на то нет никаких причин, и скрывать ее, когда они есть.

1 "Братья Карамазовы", II, 15. "Жизнь есть рай, в котором мы все пребываем, но не хотим этого знать, иначе завтра вся земля стала бы раем" (из уст старца Зосимы).

ДНЕВНИК XXIX

Париж: 19 февраля 1935 - 31 марта

Алжир: 2 апреля - 20 мая

Париж:

22 мая 1935 - 1 августа 1935

Девушка, с которой вы разорвали помолвку и которая утверждает, что найдет вам квартиру, где вы будете жить без нее, а возможно, и с другой.

Хорошее правило - действовать так, чтобы можно было извлечь хоть какое-то благо из краха наших надежд.

Еще кое-что: несчастье порождает в нас душевную силу или душевную гибкость, помогающую нам принимать эти состояния, которых мы без него бы не знали.

Мне случалось утолять сильную жажду тем, что я выкуривал сигарету. Точно так же я предчувствую, что между такими глубинными участками нашей души, как счастье и несчастье, существует какое-то таинственное и грандиозное родство.

Отличительная черта разума - неуверенность. Его метод - идти на ощупь.

- Почему вы не воспользовались выигрышной ситуацией?

- Потому что не проигрывал.

Мелкие обязательства вежливости, которые он неукоснительно соблюдал, полагая, что благодаря им может избавить себя от крупных обязательств.

Никто не хочет оказать нам услуги, которая не требовала бы вознаграждения (в материальном плане или в плане чувств), хотя истинная дружба требует именно безвозвратных услуг. Принять чью-либо услугу, причем услугу значительную, значит согласиться и на следствие, которое поначалу трудно оценить, и на подразумевающее ответные услуги этому человеку, мелкие одолжения и бережное отношение; это значит также согласиться стать рабом. Так что лучше уж обойтись без его помощи, чем потом платить за нее такими хлопотами и потерянным временем.

Как полезно скрыть свои чувства, которые непосредственно испытываешь в иной деликатный момент своей жизни, чтобы впоследствии представить их в каком угодно свете, смотря, как тебе будет выгоднее.

Нет правительства, которое бы не было виновно. В том, что оно покрывает.

Надо быть весьма безумным человеком, чтобы не страшиться смерти, когда жизнь для вас мила; весьма неглубоким, весьма легкомысленным, весьма неразумным и тупым, чтобы быть смельчаком. А если вспомнить, что два человека из трех смельчаки и что добровольное жертвование своей жизнью - вещь весьма обычная, то поневоле приходишь к выводу, что от столь безумного человечества можно ждать чего угодно.

Каким прекрасным делом было бы изучить наивность, чего еще никто не делал. Показать, как она может сочетаться, нам на удивленье, с проницательностью и хитростью: эта толика наивности, которую встречаешь у изрядного числа "преуспевших" людей всех мастей, столь сообразительных при этом по части царящих в этом мире интересов, особенно их собственных интересов; возьмем, к примеру, изворотливого дельца, прозорливого интеллектуала или даже политика - и гадюка не лишена простодушия. Показать, что ею отличаются почти все без исключения добросердечные люди, так что поневоле задаешься вопросом, а не предполагает ли само великодушие известную наивность (показать, как много дают нам эти добросердечные люди своей восхитительной преданностью, а потом, как мы все это теряем из-за их наивных оплошностей). Показать также, что наивность тяготеет к наивности, и где есть один наивный человек, обязательно появится и второй, и третий, причем каждый из них будет обвинять остальных в наивности. Под конец автору подобного этюда следовало бы заметить, что его осведомленность в этом вопросе объясняется той долей наивности, которую он познал в себе самом.

Заметки "Explicit Mysterium" я писал в такой момент своей жизни, когда думал, что не доживу до следующего года. То есть они были написаны предельно серьезно. В газете, где они публиковались, решили изменить заглавие, которое я им дал (вроде бы просто "Заметки" или "Размышления"), и они вышли в свет под заглавием "Причуды".

Рассудительные и остроумные люди всегда согласны с существующим правительством.

Всегда и во всех отношениях полезно забыть о полученных оскорблениях, даже если они не забываются сами собой.

Гений печали. - Все свое время он проводил в поисках квартир, чтобы лишний раз найти к своему огорчению такую, которая стоила столько же, как его, но была бы намного лучше.

The devil speaks truth much oftener than he's deemed He hath an ignorant audience* Чье это?

Алжир.

Заглавие: "Достоверности". • Достоверности чувств. Достоверность воды.

Эпиграф: Нет ничего прекраснее прохлады, только она нам мила.

Люди-тритоны. - Испанец полощет рот, прежде чем напиться. Спортсмен во время состязания набирает в рот воды, а потом сплевывает, чтобы не отягощать тело. Он испытывает при этом такое же удовлетворение, которое дает мнимый сон, когда вы просто закрываете глаза.

В письменах на гробницах древнего Египта мертвый говорит: "Положите меня лицом к северному ветру". Прохлада столь ценное благо, что мертвый не требует ничего другого, чтобы мириться с сомнительной участью, что ждет его после смерти. Как трогательна для меня эта простота!

В теплых странах квартира всегда должна быть выкрашена в водянисто-зеленых тонах.

Принятое в Испании чередование холодных и горячих напитков. Это элементарно, и надо быть неразвитым народом, каковыми и являются некоторые европейские народы, чтобы это не вошло в привычку.

Идти от одного ощущения к другому - плотское удовольствие, затем купание, затем напитки и т. д. - как плывешь от одного буйка к другому.

Мороженое - главная пища человека.

Облить голову водой.

Если бы к спиртному я испытывал такое же пристрастие, какое испытываю к ледяной воде, то давно уже бы умер от пьянства. В Париже я жадно пью холодную воду (из под крана) в январе и феврале, а здесь, начиная с марта, я пью ледяную воду.

Казвини говорит, что соловей пьет больше, чем любая другая птица, потому что из всех птиц - эта самая горячая. Отец Лаба говорит, что у льва всегда жар. Точно так же, наверное, и я, с этим моим пристрастием к питью.

Припав ртом туда, откуда течет вода, где напор сильнее всего.

В скверах дети и собаки подходят напиться прямо от струи воды, к самому ее истоку, там, где она бьет сильнее всего. В бистро на стойке кошка лижет кран, из которого по капельке сочится вода.

Удивительные, чудесные струйки воды в умывальниках Национальной Библиотеки в Париже, где фонтанчик бьет снизу вверх и его можно направить прямо себе в рот, а если хочешь - в лицо. Большего и не требуется, чтобы привнести немного прохлады и чистоты в этот кипящий мыслями котел мыслителей. Какому только администратору пришла в голову такая счастливая мысль? Правда, мне кажется, что этим чудесным изобретением пользуюсь только я, да еще несколько дам. Мыслитель не подставляет своего лица под струю воды: это вульгарно, грубо и т. п.

Если взвесить все неприятности, которым подвергаешь себя, занимаясь любовью с женщиной, то сразу видно, насколько благоразумнее заниматься любовью с водой.

Святая раса. - Испания и Марокко, - где вам продают адиа fresquita, прохладительную воду. Святая раса - Тунис, - где проходящие мимо мальчишки подходят выпить стакан воды, стоящий на вашем столике на террасе кафе.

"Кто ненавидит пороки, ненавидит людей" (Дантон). Говорят о "даре слез". Скажите мне лучше о даре презрения. Праведного презрения, понятное дело. Презрение является добродетелью, когда оно обращено на грех против разума - глупость; на грех против Души - низость; на все грехи против морали. И кто не презирает, тот достоин презрения.

Причина моей грусти определяется не столько самим злом, сколько этой снисходительностью и этим попустительством к непорядочности, которые я замечаю за многими людьми, мужчинами и женщинами, в жизни сохраняющими честность. Они не обращают внимания на самых отпетых негодяев, улыбаются им, пожимают руку, приглашают к себе и с удовольствием принимают приглашение от них. А потом ходят к причастию, бывают строги с детьми и т.д. - и все это от чистого сердца. Это всегда - так или иначе люди, приобщившиеся к "свету". Наряду с этим существуют люди, не получившие воспитания, не вхожие в свет, и у них непорядочность вызывает неподдельное отвращение. Не знаю, честны ли они в своей жизни, возможно, что нет. Я знаю только, что им отвратительны некоторые вещи, не вызывающие отвращения у других, и эта разница говорит сама за себя.

Что касается меня, то если я не читаю газет, разве что через плечо соседа в метро, так это из страха, что буду страдать от возмущения и отвращения. Точно так же я мог бы поехать в Довиль* и написать по возвращении массу язвительных страниц о тамошней человеческой фауне, что прибавило бы мне чести и в литературном, и в человеческом планах. Но мой выбор не ездить в Довиль и не писать о нем, потому что я слишком страдаю от собственного возмущения.

Слабость, конечно: всю свою жизнь - в ущерб своему творчеству - я бежал и буду бежать тех мест и тех людей, которые возмущают меня. С меня довольно и тех, которых я не могу избежать.

Для "Бесполезного служения". - Я ощущаю, как с каждым годом усиливается гниение в "Датском королевстве". Если не произойдет какой-нибудь кардинальной перемены, мы станем свидетелями того, как под напором ненависти и всеохватного союза посредственности и низости Европа лишится всех своих возвышенных ценностей. Люди bushido** - это завтрашние побежденные и гонимые. Притворство и риторика возвышенных ценностей никуда не денется, будьте спокойны! И на них попадется множество "добропорядочных" простофиль, и лишь когда сами они ока-

#сутся жертвами, они и осознают эту величайшую катастрофу, которой поспособствовали своей глупостью. Я уже давно предчувствую, как надвигается эта катастрофа и сознаю во всей глубине эту грусть от своей проницательности и усталость от своей правоты.

Всю историю человечества можно было бы рассмотреть под этим углом зрения, - такое видение ничем не отличалось бы от любых других, - а именно: постоянные усилия благородных людей, направленные на сохранение своего влияния, и их неизменно повторяющиеся поражения.

Я слышу, как в глубине сумрачных далей, в неведомых деревнях цепные псы в темноте лают, плача о потерянных раях.

Девушка, которую вы больше не любите, но хотите уверить в том, что любите как прежде, - вплоть до того дня, когда ее помолвка с другим освободит вас от нее (ибо тогда вам будет запрещено с ней встречаться). За четыре месяца я три раза приезжал из Алжира на десять дней в Париж, чтобы Ж... имела доказательство тех чувств, которые я к ней больше не испытывал. А ведь я страдаю от морской болезни! И ненавижу путешествия! Да и денег на тот момент было не особенно много. Но какое счастье, что моя подруга не слишком медлила с этой помолвкой, так как я поддерживал эту видимость - притворялся, что люблю, хотя больше не любил - в течение целого года и вконец измотал себя.

Придет время, когда больше я не буду хранить копии писем, которые буду ей посылать, когда больше не буду складывать ее письма.

Лейтенант Олиньи в Сахаре (для "Песчаной розы", 11 апреля 1935 г.)

Он воображает себе всех людей, которые что-то делают и спрашивает себя, как они это могут.

Поскольку ничего не происходило, ничто его не тревожило, ничто не вызывало в нем никаких реакций и ему приходилось жить исключительно собственной сутью. Ничего извне, кроме писем от матери, но, увы, следует признать, что, как это и бывает, они ничего для него не значили.

Временами ему становилось страшно от мысли, что может прийти какой-то приказ, который заставит его что-то делать. В этом он ошибался, так как если бы он получил приказ, то мог бы на него опереться, как конь пускается в галоп, закусив удила.

Утром, когда я занимаюсь любовью, мне нравятся доносящиеся с улицы звуки первых трамваев, крики газетных торговцев, шум выбиваемых ковров.

В одной литературной серии, озаглавленной "Прекрасная жизнь", выходят книги под названием: "Ипподром". - "Сигара". - "Автомобиль". - "Женщина". - "Вино". - "Казино".- Вот мы и получили представление о том, что такое прекрасная жизнь.

"Герои и мученики Братства", или "Почему я не выиграл гонку Алжир-Милиана".

Мохамед участвовал в велогонке Алжир-Милиана. Но он был зачарован округлыми ляжками молодого французского гонщика, который шел впереди него, и не мог решиться его обогнать. И поскольку юный гонщик все время терял преимущество, Мохамед все больше увеличивал разрыв, оставаясь позади него. На финишной прямой в Мохамеде пылают поистине корнелевские страсти; но нет, это сильнее его: даже в тот миг, когда решается судьба гонки, он ничего не может с собой поделать, ему не оторваться от райского зрелища. И он так и остается в хвосте колонны.

Если эта история, как она мне была рассказана, правдива, а она точно правдива, в ней есть свое величие. Всемогущество чувственной страсти. Ее победа над всеми другими страстями - спортивным духом, тщеславием, выгодой и т.п.

Смысл поцелуя: вы для меня пища.

Май. - Молодая еврейская девушка европейского вида идет позади своей старой матери, одетой в еврейское платье, держась от нее подальше и ни за что на свете не желая, чтобы люди думали, что они вместе. Она не подходит к ней даже когда та переходит через улицу, полную машин.

Два вида столов в ресторанах: столы, за которыми сотрапезники разговаривают друг с другом и за которыми не произносят ни слова. За последними сидят пары, женатые и неженатые, а также родители с детьми.

Буддисты-отшельники летом живут в одиночестве, а зимой собираются в группы.

"Песчаная роза". - Почитав как-то раз на Пасху XXXIV главу "Книги премудрости Иисуса, сына Сира-хова", Лас Касас становится защитником индейцев. И весь его орден; тот самый орден, что в Европе громче всех зовет к Крестовому походу, в Америке защищает индейцев.

Х...г думающий цитатами.

В Алжире выражение "француз из Франции" равнозначно слову "простофиля".

"Французское правительство собирается наградить военной медалью итальянского неизвестного солдата" (из газет).

Ради Бога, не разбрасывайтесь больше!

Анатоль Франс в агонии: "И это называется агонией!"

Я никак не пойму, почему девять человек из десяти считают эти слова "невыносимыми", если в них и есть что-то, то только благотворность.

Бодхисатва - руки врозь, но ладони сближены и только лишь кончики пальцев переплетаются.

В "Увиденном" Гюго интересен, когда говорит о французской небрежности. То, что он рассказывает о переносе Останков, можно вполне отнести и к военному параду 1919 г. Катафалк отделан позолотой из папье-маше. Статуи под мрамор или бронзу - гипсовые. Не успели как следует украсить главный вход в Дом инвалидов. Между его опорами жалко трепещут на ветру какие-то тряпки и лохмотья, которые должны изображать черные полотнища, отделанные серебряными звездами.

Убожество и смехотворность гипсовых статуй. Видно, что сделаны наспех.

"Катафалк доделали за час до прибытия гроба. В восемь утра собор был убран лишь наполовину, повсюду были лестницы, инструменты, рабочие. А толпа тем временем прибывала".

Вечная французская неразбериха.

Ярмарка Дома инвалидов, 19 мая 1935 г. Вертлявые малолетки.

Забавный человек с дрессированными собачками.

За исключением непристойных криков одного зазывалы, все вполне прилично. Атмосфера благопристойности и веселья. Не чувствуется никакой вражды. Никаких иностранцев: французы в чистом виде.

Взгляд, которым смотрит шимпанзе на танцующую женщину.

Просто удивление! Меня ничто не шокирует. Площадка Гальени: "Я буду защищать Париж до самого конца".

Несколько минут покапал дождик и темный газон словно бы покрылся росой. Там росли какие-то цветочки; их с трудом можно было бы назвать цветами - бледные и обглоданные, как парижские лица. Я сорвал один.

Дом инвалидов совершенно не виден в темноте, кажется что золоченая решетка ворот выходит прямо в ночь.

Леон Готье: "Можно сказать, что эпопея исключает атеизм" Так ли?

Хороший обычай: умирая, рыцарь, за неимением священника, исповедуется своему товарищу или родственнику.

Для "Песчаной розы". - Сарацинский царь Мар-силий захвачен в плен Карлом Великим. "Обратись в христианство или ты умрешь". Марсилий спрашивает: "Что это за люди, одетые в меха, сидят за вашим столом? - Епископы и аббаты. - А те, что сидят на земле и подбирают объедки вашего пиршества? - Это бедняки. - А! Значит так вы обращаетесь с бедняками, вместо того чтобы почитать того, в кого вы верите. Так нет же, я определенно не желаю принимать крещения. Лучше умереть".

Эта история рассказана святым Петром Дамиани, она также приведена в "Хронике Турпина",* в поэме Ансеиса Карфагенского и т. д.

Чертов Гюго! Из письма в редакцию "Рапель": "К моему счастью, я пользуюсь репутацией глупца. Это меня спасло". Он сразу обезоружил всех, кто когда-либо будет говорить о его глупости.

Остаюсь на лето в Париже, поскольку в это время в г°роде только мелкий люд: он не так противен.

Мусульманская идея, согласно которой всякий, кто не похож на других - безумец, оригинал или просто идиот - уже тем самым святой, в некотором отношении является возвышенной. Нонконформизм автоматически приравнен к превосходству.

Саади: "Слава тебе, О, Всевышний! за то что не дал нам точного знания добра и зла, оставив его себе".

Когда я думаю, что испокон веков - и нет никакого сомнения, что так и будет продолжаться, пока мир стоит, - всякий народ считает, что необходимо оскорблять того, с кем воюешь, меня охватывает страшная тоска. Я понимаю, что врагу приписывают несуществующие злодеяния: воинственность растет вместе с ненавистью. Но называть фанатизмом явный патриотизм, бешенством - мужество, рабским повиновением - дисциплину, из-за временных неудач осмеивать врага, который тысячу и тысячу раз доказал свою доблесть, взять хотя бы те серьезные поражения, что он вам нанес, глумиться над пленными, как будто есть что-то смешное в том, что ты попал в плен, и т. д. - все это настолько жалко, что...И когда я думаю, что в любой нации, включая и те, которые мы ставим выше всех, люди, не страдающие подобным пороком, составляют незначительное число, я говорю себе, что такое положение вещей, коль скоро оно, похоже, неотъемлемо от войны вообще, должно быть записано на ее счет, когда мы пытаемся беспристрастно оценить ее вклад в добро и зло.

Что касается меня, то во мне всегда существовала неодолимая склонность воздавать врагу должное. Немцам ("Mors"), арабам ("Бесполезное служение" и особенно "Песчаная роза", всецело основанная на этом чувстве). Еще будучи двенадцатилетним мальчишкой я испытывал симпатию к Сципиону и писал о нем именно из-за его уважения к нумидийцам (берберам), с которыми он сражался; в истории крестовых походов ничто так меня не трогало, как многочисленные проявления взаимопонимания между христианами и сарацинами, а также знаки уважения, которыми случалось обмениваться вождям из разных лагерей.

Это чувство имеет во мне четыре основания:

моя философия, согласно которой у каждого своя правда;

моя любовь к справедливости;

мое пристрастие к рыцарскому благородству;

мой дух fair play (сочетание духа справедливости и духа рыцарства).

Это чувство дает о себе знать и в моей личной жизни, в которой я всегда стремлюсь отстаивать доводы своего противника, а то и врага, с большим пылом, чем свои собственные, доходя иной раз до того, что причиняю себе непоправимый вред.

Скажем, если угодно будет это проглотить, что подобный порыв в сторону противника является у меня настоящей манией.

Июнь. - В 10 часов я начал наблюдение, усевшись на террасе маленького кафе, напротив магазина. Выпив чашку кофе со сливками и сразу расплатившись, чтобы иметь возможность уйти при первой необходимости. Такое ощущение, что меня тут же все заприметили. Это даже не терраса, просто столик и два стула, выставленные на узкий тротуар, и проезжающие мимо такси то и дело обрызгивают меня, но мне нужно не подавать вида. Про себя я думал, что если пойдет дождь, то все придется начать с начала, так как здесь нет ни одной подворотни, из которой будет видно магазин. И я проклинал проезжавшие мимо машины и грузовики, которые на какое-то время закрывали мне вид, зная по опыту, что достаточно одной секунды, чтобы тот, за кем вы следите, как сквозь землю провалился, и что с него нельзя спускать глаз ни на миг.

Париж отличается удивительной способностью все впитывать: он вбирает всю ненависть, распространяемую газетами и плакатами, и не источает ее из себя. Интересно, а в провинции так же?

5 июля. - Всякая эпоха убеждает себя в том, что она самая несчастная, причем "великие века" не составляют исключения. Смотрите у Лукреция "Senec-tus",* у Сенеки унылое состояние Афин в V веке, у Ферреро тоску и беспокойство современников Августа (отмеченную также Флобером). Римские интеллектуалы эпохи Тиберия ждали неминуемого конца римского мира, которому предстояло жить еще более трех веков. Люди тысячного года верили в конец света, Филипп II - в закат христианского мира. Причитания итальянских хронистов эпохи Льва X составили бы целые тома. А Боссюэ даже о веке Людовика XIV пишет: "Мы живем в такое время, когда все смешалось". Ибо ничто не может сравниться с тем, что касается нас лично. И потом есть какая-то "честь в страдании".

Однако не следует слишком легкомысленно подходить к нынешнему упадку Франции под тем предлогом, что всякая эпоха считает себя эпохой упадка.

В этом грозном испытании, которому вот-вот подвергнется мир, следует говорить себе:

Что я переживаю, как не общую судьбу человека? Я не могу совсем уж восставать против того, что меня связывает с родом человеческим.

А именно: какие драмы зачастую приходилось переживать писателям. Эпиктета пытали: сломали руку. Сервантес был в плену у турков, Саади - у крестоносцев. Кеведо просидел три года в страшной темнице, где сам прижигал себе изъеденные язвами ноги. Платон отправился в изгнание. Феогнид, Сафо, Пифагор, Геродот, Фукидид, Данте - изгнанники, а Шатобриан - неимущий эмигрант. Достоевский приговорен к смертной казни. И тысячи других. Какая подмога!

А еще это. Есть какая-то польза в том, что необходимость грубо ввергает вас в разного рода состояния, которых вы по безразличию, лени или страху не стали бы искать по своей воле. Да, я люблю то, что со мной происходит. Сидит во мне какой-то человек, который принимает неизбежность и любит ее, и все это возможно из-за того, что сам я с ней всегда хитрил и почти всегда от нее уклонялся: для меня она нечто новое. Я постоянно был слишком свободным. Вот почему я считаю в порядке вещей, если вдруг окажусь под принуждением.

И в особенности как писатель. Большинство писателей живут вне реальности. А если добровольно погружаются в нее в профессиональных целях, то рискуют вынести ложное представление: авантюра, на которую идут обдуманно, это карикатура на ту авантюру, что хватает вас за загривок.

"Вы выразили желание подарить мне что-нибудь на именины", - пишет мне эта благовоспитанная девица, хотя я никоим образом такого "желания не выражал". Это в точности как: "Не нужно говорить моему начальнику, что я от вас что-то принимал", когда мелкий служащий намекает на взятку, которую ему еще не давали.

"Песчаная роза". - Когда я дописал этот роман и отказался от его публикации, эта жертва была для меня не столь уж тягостной, как это могло бы показаться, поскольку по истечении этих двух лет работы я понял, что за это время могла быть написана и другая, ничуть не менее справедливая книга, только в защиту колониальных держав, а не против них.

В ней, в частности, можно было бы показать, как эти державы пользуются мечом, одной рукой направляя его против туземцев, а второй протягивая его им Для борьбы за освобождение. Франция по своему неискоренимому либерализму дает туземцам образование, прекрасно понимая, что это образование и поможет им от нее освободиться; Англия по своему неискоренимому евангелизму борется со смертностью среди индийцев, тогда как уменьшение населения в Индии принесло бы ей политическую выгоду.

Сколько раз мне случалось ловить мух ради единственного удовольствия отпустить их потом на волю.

Письма.

• Ни один человек не прочтет со всем вниманием длинного письма, если только оно не деловое.

• Женские письма всегда длинные. Письма влюбленных женщин - приятное изнеможение для тех, кому они адресованы.

• Только женщины подчищают ножичком некоторые слова в письмах. У мужчин есть более неотложные дела. Ведь перед ними вечно маячит возможность разбогатеть за полчаса.

• Сколько людей, когда пишут нам какое-нибудь ненужное письмо, совершенно забывают о том, что может в это же самое время, пока их письмо идет к нам, мы ждем совсем другого письма, желанного, и что, едва взглянув на почерк на конверте, мы сразу яростно порвем их письмо, даже не прочитав его!

Когда мы получаем письмо, которое кажется нам ненужным, мы испытываем чувство раздражения к его автору. Все дело в том, что мы всегда так или иначе ждем письма, которое доставило бы нам удовольствие. Классический жест старого служаки, который, прежде чем распечатать письмо, смотрит его на свет, разглядывая, нет ли в нем извещения о денежном переводе, и комкает письмо, если его нет, - это, с некоторыми поправками, наш общий жест.

Так, например, письмо, которое не содержит ничего, кроме выражения благодарности, всегда приносит небольшое разочарование. И в то же время мы бурчали бы, если бы его не получили.

• Человек в сущности своей малоприветливый, но стремящийся к тому, чтобы эта черта характера не навредила ему в обществе, необычайно любезен в своей переписке. Своими письмами он компенсирует нехватку любезности, которую он физически не способен проявить в личном общении. В письмах легче лгать.

• Бергсону приписывают следующее выражение: "Письма сами на себя отвечают". Должно быть, очень точное наблюдение. Произведите опыт. Не отвечайте, например, на протяжении недели ни на одно письмо. Что страшного случится, если только не какое-нибудь исключение? Ничего. Какие неприятности из этого последуют для вас или других людей? Никаких. Маленькая черточка, которая, как и многое другое, говорит о том, насколько жизнь могла бы быть проще.

• Вы хотите понравиться? Отвечайте "курьерским" письмом. Одно и то же письмо стоит десяти других, если пришло "курьерским", не будет стоить и пяти, если дойдет через неделю, двух - если через полмесяца, а через месяц не будет стоить ничего.

• Я получил письмо, в котором меня просят войти в состав некоего почетного комитета, притом что это был второй экземпляр, отпечатанный под копирку. Хотят оказать мне честь и тут же оскорбляют! В корзину!

• Долой рвение! Человек, посылающий вам пневматической почтой письмо по такому вопросу, который вполне можно было бы изложить в обычном письме ,приводит вас в раздражение.

• Кто вернет нам нравы Пор-Рояля, где мужчина называл сударем своего пятнадцатилетнего друга, с которым виделся ежедневно? Сегодня пишут "мой дорогой друг", обращаясь к едва знакомому человеку, прямо как собаки, которые с первой же встречи позволяют друг другу самые последние вольности. Вспоминаю также об этих дарственных надписях, при помощи которых литераторы обмениваются любезностями. Но когда они надписывают книгу, на их устах играет сатанинская улыбка. Змеи, когда издают свист, тоже Уверяют в своих теплых чувствах.

• Меня несколько смущает один депутат, приславший мне письмо сугубо частного характера на фирменном бланке Палаты депутатов; если это повторится, то у меня по меньшей мере сложится впечатление, что это вошло у него в привычку. В самом деле:

1) либо он пишет частные письма в Палате, вместо того чтобы заниматься государственными делами, и тогда он изменяет своему профессиональному долгу;

2) либо он таскает домой фирменные бланки Палаты, чтобы сэкономить на бумаге, и тогда это гнусный тип;

3) либо он кстати и некстати хочет напомнить мне о том, что он депутат, и тогда это хвастун.

• Вплоть до последних лет литераторы отдавали перепечатывать на машинке лишь публичные заявления или статьи, сочинявшиеся ими по поводу своих шедевров. В напечатанном виде эти тексты не могли им навредить; они могли от них отказаться.

Но когда же они обнаружили в каталогах торговцев автографами письма, которые они писали своим близким друзьям: "Я верчусь как дьявол, добиваясь того, чтобы о моей книге говорили" и т. п., - литераторам стала невыносима мысль, что друзья на них зарабатывают.

Они предпочли выбросить две тысячи франков на покупку пишущей машинки.

Так что, когда мы получаем от какого-нибудь знаменитого писателя "отпечатанное" письмо, то можем из этого заключить:

1) что собственная знаменитость никоим образом не ставится им под сомнение;

2) что он убежден в том, что мы сразу же побежим продавать его рукописное письмо;

3) что он не может допустить, чтобы мы заработали на нем пятьдесят франков.

Говорю об этом со знанием дела, поскольку половина моей переписки напечатана на машинке.

"Я не знаю качества, которое внушало бы мне большее уважение к человеку, чем сдержанность в осуществлении какой бы то ни было власти" (Эдмон Жалу).

Стих Малларме: "Как он есть по себе..." заимствован у святого Хуана де ла Крус, первый стих 2-ой песни "Живого Пламени" (впрочем, надо проверить).

Люди проникаются к вам дружбой безответной. На протяжении десяти лет, а то и больше, они предоставляют вам самые прочные доказательства преданности, тогда как вы никак на нее не откликаетесь, разве самую малость, и то, если себя принудите. Они постоянно и с очевидной охотой устраивают неизменно скучнейшие встречи и всегда по какому-нибудь поводу, поскольку вас ничего с ними не связывает. Кажется, они не замечают, что всем своим поведением вы красноречиво указываете на то, что они вам безразличны. Слепота или самоотречение - такое поведение понятно в любви. В дружбе же оно кажется странным.

Глупо заставлять нас восхищаться тем, с каким упорством какой-нибудь писатель правил свои черновики, ведь что это доказывает, как не недостаток природного дара? Это глупо, по крайней мере, со стороны критика, ибо это было бы еще оправдано со стороны профессора, который преподает то, что может преподавать, труду можно обучить, дару - нет. Но это вполне соответствует обществу, где то, что дано от рождения, находится под подозрением и где следует сделать себя самому; где легкость - под подозрением и где нужно быть тяжеловесным; где счастье - под подозрением и где пристало иметь или афишировать неприятности. И ведь только благодаря тому, что Лафон-тен( как выяснилось, писал свои басни с большим трудом, ему и прощают, что они столь превосходны .

Некоторые люди не могут вынести скуки, которую наводят на них другие люди. Они жертвуют своей пря-

мой выгодой, которую могли бы извлечь от этих скучных людей, но их же нужно посещать; я даже сказал бы, что, при случае, они пожертвовали бы своей жизнью, предпочтя умереть, нежели вступить в отношения с теми, кто мог бы их спасти, но кто так им скучен.

ДНЕВНИК XXX

Париж:

1 августа 1935 - 7 февраля 1936

Алжир: 7 - 23 февраля 1936

Париж: 23 февраля - 9 марта 1936

Привычка убавлять себе годы столь прочна даже у мужчин, и я начинаю задумываться, а не умер ли Иисус Христос в тридцать четыре года.

Красное и черное. - Зловещий призыв д'Аннунцио по поводу эфиопской войны, в котором одряхлевшим слогом, лишенным как мыслей, так и искусности, он выступает, возможно под давлением Муссолини, в поддержку того, кого он ненавидит и кто его душит (этот Муссолини), и в поддержку самой несправедливой и самой гнусной войны.

От речей Кварто* уже несло затхлостью. А теперь вот ошметки этих речей.

Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь мне нашел одно проболыпевистское стихотворение д'Аннунцио (где было воспето слово "красный"), относящееся, вроде бы, к 1922 году, когда в Италии у офицеров срывали награды прямо на улице. Габриэле в поэтических упражнениях на тему диктатуры пролетариата, - как несправедлива судьба, что лишила нас подобного зрелища. Ветер, к несчастью, переменился, и старая обезьяна вместе с ним. От красного произошел поворот к черному (к чернорубашечникам).

И все же да здравствует д'Аннунцио! Да здравствует старая обезьяна!

Меня хотят заставить ненавидеть некоторых моих соотечественников, тогда как сердцем я с ними со всеми вместе.

Есть одна китайская сказка "Неверные жены", в которой император, будучи наслышан о необычайной красоте одного молодого человека из другой провинции, приказывает привести его к себе. Но, собравшись в дорогу, молодой человек застает жену с другим, меняется в лице и дурнеет.

Мораль первая: Мы дурнеем по причине наших беспокойств.

Тем временем молодой человек, поселившись у императора, застает его жену в конюшне, где она занимается любовью с конюхом. Тогда он говорит себе: "Если жена императора способна на такое, то чего уж с моей спрашивать". В тот же миг его беспокойство рассеивается, и он становится столь же прекрасным, как прежде.

Мораль вторая: Нас утешает несчастье других.

Мораль третья: Никогда не надо печалиться о том, что исходит от женщины.

После этого они с императором, "задумавшись о том, что в обществе женщин невозможно предаваться духовным занятиям", удаляются в горы и оба обретают мудрость Будды. ("Буддистские сказки и легенды Китая". Боссар, 1920).

СССР 1935.

• Коммунизм, заимствующий кое-какие элементы у капитализма, - это Уолден в книге Торо,* берущего в руки топор, чтобы построить хижину.

• Большинство французов, посещающих СССР, исследуют не Россию, а самих себя. Напрасно они намереваются и пробуют описать, что думают и делают русские; не успев приехать, они тут же пускаются в описания того, что им нравится и не нравится в том, что думают и делают русские. Бумеранг.

• У европейской буржуазии коммунизм - это истина для тех, кто не достиг двадцати пяти лет, кто будет в нем существовать и, видимо, имеет все основания начать практиковаться в этом прямо сейчас; заблуждение (и наваждение) для человека от двадцати пяти до пятидесяти, который будет в нем существовать, но так и не приспособится; и сущий пустяк для человека старше пятидесяти, который до него не доживет. Истина или нет - в зависимости от даты рождения, - и гороскопа не надо.

• Люди не бросают башмаки; это башмаки, в которых им удобно, их бросают. Народы не бросают свои политические режимы; это политические режимы, в которых им удобно, бросают их. Отсюда слезы и скрежет зубовный от новой обувки и новых режимов.

• Я никогда не прохожу по улице Пигаль, не испытывая дважды волнения: перед "Почтовым двором" - на левой стороне, столь умилительным прошлым, - и в том месте, где передо мной вдруг предстают в глубине улицы, с одной стороны, купол Сакре-Кёр, с другой - стоящий, вследствие игры перспективы, прямо на крышах домов черный всадник (одна из двух бронзовых статуй, которые возвышаются над папертью базилики и изображают бог знает кого). И мне грезится день, когда Сакре-Кёр, преобразованная в музей Безбожия, вознесется над Парижем своим куполом, перекрашенным в яркие цвета наподобие русских церквей, а всадников нарекут Тамерланом и Чингизханом.

(Nota: Арагон в тринадцать лет сочинял или мечтал сочинить эпическую поэму о Тамерлане. Призвание...)

• Коммунизм просуществует тысячу лет, и "светлое будущее" станет песней нескольких аэдов, подхваченной массами. До второго Возрождения, которое воссоздаст индивида.

• Собственность начинает доказывать свою бесполезность. Говорят, некоторые англичане сносят замки, ставшие слишком обременительными. Наши крестьяне оставляют на рынках поросят и телят, которые не оправдывают расходов. И одно лишь безрассудство мешает нам побросать в огонь наши акции, которые не приносят никакого дохода. Проявлений подобного рода было бы намного больше, если бы этот упадок собственности не пытались столь ревностно скрывать.

• Марк Аврелий: "Что не годится для роя, не годится и для пчелы". И, конечно же, эта роскошная тема для университетской диссертации: "От Платона до Карла Маркса".

• "Людей тревожат не сами вещи, а отношение к этим вещам" (Эпиктет). Но - внимание! Что их спасает, так это опять-таки их отношение к вещам и даже сами их представления об этих вещах. Превознося коммунизм, интеллектуал будет тешить себя мыслью: "В конце концов я остаюсь в мире Платона".

• Если бы СССР не стоял на своем, был бы поус-тупчивей, Европа ему бы улыбнулась. Но его логика приводит в отчаяние, и что беспрецедентно для философского режима или религии: он удержался, не вступив в сделку.

• Строят ли общество по образцу капитализма, коммунизма и т.д. - это дело рук людей действия. Всякий человек может стать им на время в той мере, в какой его моральная или материальная жизнь (или жизнь его соседей, если он идеалист) оказывается под угрозой. Но человек, который всегда остается человеком действия в социальном отношении, вероятно, не очень умен, так как социальное не дает удовлетворения уму.

Умирая, Антонин провозглашает стоящему на страже воину : "Спокойствие духа". Если задуматься, это прекрасные слова. В преддверии грядущих времен я, однако же, провозгласил бы нечто похожее: "Твердость духа".

Я гораздо больше узнспо от своего камердинера, если и впрямь хочу им управлять, чем читая газеты.

Мужчины и женщины во всех отношениях так похожи на министров в каком-нибудь демократическом обществе: всегда одни и те же - выбраны случайно - взаимозаменяемы - ничего не делают - проходят не оставив следа.

Таланты второго плана склонны порою - не по своим качествам, а из беспокойства, от которого хотят себя избавить - к необычайным решениям, которые им удаются.

Казуар* был изобретен, чтобы показать, что офицеры имеют сверхъестественную природу.

Против себя. - "Действие и бездействие соединятся в вечности, и они там вечно будут жить в обнимку"1. Что будет или чего не будет после нашей смерти нас не касается, но нас касается необходимость объединить действие и бездействие в цельной жизни. Если в логической пустоте они и разрушают друг друга, все равно они являются шарнирами каждодневной борьбы. Aedificabo et destruam : да будет так. Однако не будем обольщаться: в этой игре побеждает небытие. Кажется, что я держу равновесие между жизнью и смертью, движением и покоем, но вечного равновесия не бывает, в конечном итоге одна чаша весов перевешивает. Я безоговорочно отказываюсь от полезности, как ее понимают в обществе. Но бесполезно ли в абсолюте служение, оправданное само по себе? ("Чтобы удержаться на морях небытия у меня нет ничего, кроме того представления, которое я о себе составил"). В таком случае мне открывается подлинный смысл бесполезного, упраздняющий служение. Я вовсе не стремлюсь восполнить на том свете то, что было утрачено здесь; но я не люблю довольствоваться словами. Разрушать, чтобы восстановить на миг

1 "Бесполезное служение".

и снова разрушить: не рискуем ли мы составить ложное представление о значении такого колебания? Что если греческая мысль была не права, считая чередование эквивалентом небытия. Небытие приемлемо. Надо ли ему давать неверное название?

Для меня действие вбирает в себя примерно то, что Церковь именует "мирским". Я принимаю его радости и определенные трудности, правила игры и игру без правил, и в этой последней части, Бог свидетель, жалел ли я усилий! Впрочем, в стороне, где-то наверху, на большом расстоянии остается "критический ум, каковой есть способность мышления", - уравнивающее созерцание, с высоты, с которой исчезают очертания вещей, то есть сам их облик.

Но может ли критический ум выступать меньшим отрицателем действия? Это зависит от того, когда его включают. Чтобы и мыслить и действовать с большей свободой, я кидаюсь в действие с головой, руководствуясь одним лишь настроением, умышленно отбросив всякое предубеждение, всякое умственное ограничение. Затем приходит время размышлений, "поиска потерянного времени". Но этот опыт действия, столь свободный и столь искренний, является ограниченным, поскольку он не что иное, как выражение моих вкусов и инстинктов. Его достаточно тем, кто надеется получить от внешнего мира лишь какую-то ясность насчет себя самих. Это дорого, это бесконечно дорого стоит. Однако иным умам себя всегда будет мало - по праву или нет. Для таких, в противоположность Гете, die Tat ist am Ende* для них действие ни полезно, ни бесполезно, оно неизбежно, оно есть завершенность. Они действуют словно ставя эксперименты, перебирая гипотезы; для них ответ в действии, действие судит разум, доказывает истину. Эти люди скажут мне, что мысль, созерцая самою себя и играя в творца, который разрушает то, что создал, - это ничто; а их несовершенные знания и управление какой-нибудь природной сущностью - это уже что-то, толика истины, что была достигнута за их пределами. Греческая философия была направлена на созидание таких людей, и даже сегодня их порода весьма многочисленна.

Если бы я беспрестанно не находился в контакте, причем в тесном, с незнакомыми людьми (во Франции - народ, в Африке - арабы), я стал бы мизантропом. И я являюсь им в столь малой мере, что на слова Руссо: "Уберите прочь людей, и все будет хорошо", - я всегда отвечал: "Уберите прочь людей, и ничего не будет". Но народ монополизировали в плане литературы, как он уже монополизирован в политическом отношении. Нужно принадлежать к нему (говорят некоторые), чтобы верно говорить о нем, и даже, чтобы иметь само право говорить о нем. Но разве представители буржуазии - какой-нибудь Пьер Лоти ("Мой брат Ив"), какой-нибудь Даниэль Галеви ("Посещение крестьян Центра"), какой-нибудь Пьер Шампьон ("Франсуаза на Голгофе"), если взять лишь современников, - не говорили о народе из дружеских побуждений, с такой же и даже большей правотой, как если бы они были выходцами из народа?

Отсутствие санкций для виновников, отсутствие благополучия для победителей, нарастающая уверенность, что войны совершаются в пользу частных интересов, принимая во внимание возросшую мощь средств уничтожения людей и объектов, - из всего этого явствует, что на будущей войне будут воевать (по меньшей мере, мыслящее меньшинство, исключая тех, кто это любит) с отчаянием, которого не знала война 1914 года. В прошлой войне можно было верить в обещания, придавать всему этому какой-то смысл, оправдывать свои испытания и свою смерть; в будущей это уже будет невозможно. И ложь, к которой будут вынуждены прибегать правительства, чтобы поднять своих людей, будет гораздо отвратительнее, чем на прошлой войне, и дух потерпит еще более сильное оскорбление.

Дьявол: еще один непонятый!

Смел и даже безрассуден, когда добровольно иду на риск. Осторожен и даже труслив, когда меня подвергают риску. Первый меня зажигает. Второй меня заслоняет: складывается впечатление, что меня-то не хватает.

Б..., на бульваре, готов подцепить одну женщину. Но она останавливается в группе людей, стоящих кружком вокруг сентиментального певца, который напевает томным голосом какой-то ужасно глупый романс. И Б... - это выше его сил - отступает. Как бы ни желал он эту женщину, чтобы заполучить ее, он не станет, пусть даже внешне, соучастником глупости.

Тридцать лет спустя, Б..., будучи приговорен к смерти, предпочтет умереть, чем просить пощады у главы государства, которого он презирает.

Этот жест уже был выражен в том, другом.

Женщина позади мужчины на мотоцикле, обхватив его за талию, словно жаба, которую случилось наблюдать Бюрне: прилепилась на спину к рыбе и сжимала ее лапами, предаваясь с ней разврату, и мало-помалу ее задушила.

Какой-то рабочий останавливается на дороге, чтобы убрать с нее кусок проволоки, который может зацепить женский чулок или голую детскую ногу.

Гортензия: большой, чуть неровный шар, напоминающий взъерошенную голову дитяти, здорового и невинного.

Его стыдилось все семейство, потому что он вел поистине христианский образ жизни, потому что он не выбился в люди. Говорили: "Он несерьезный человек".

Ее же считали кем-то вроде Луизы Мишель, потому что она не презирала бедняков.

7 сентября (1935). - "Повести" Пушкина. Полная ерунда. Равно как и "Мертвые души" или "Портрет" Гоголя.

9 сентября. - Перед лицом грядущей катастрофы,1 сохранить себя как личность.

Продолжать говорить себе "да".

"Я ненавижу в американизме самую сущность Запада" (Кайзерлинг).

20 сентября. - В ресторане мужчины говорят: "Мне отправляться на четвертый день".

А в это время оркестр играет популярную немецкую песенку Pupchen, не зная, что эта мелодия была модной в Париже весной 1914...

Собственность. - День, когда я снова буду дорожить вещами, станет для меня роковым.

Я опускаю глаза долу, проходя мимо антикварных магазинов, словно семинарист, проходящий мимо ночных кабаре.

Французская академия. - Говорят, она является "признанием". Признание, ты сам себя им удостаиваешь: это когда ты чувствуешь, что состоялся. Чуть было не сказал: когда ты сделал вывод, но делать выводы мне претит.

1 Напряженность в отношениях Англии и Италии.

Женщина в больнице, ей так хотелось бы любить своих страдающих соседок, но ей это удается только вечером, в полной темноте, когда они становятся незримы и безмолвны, погрузившись в сон.

Император Антонин заслуживает похвалу императора Марка Аврелия, своего сына, за то, что у него был регулярный стул.

28 сентября. - Кто будет важнее? Тот, кто делает 260 километров в час на мотоцикле, или тот, кто, имея возможность безнаказанно уклониться от какого-то обязательства, продолжает его выполнять?

Начало военной пропаганды.

Барышня, задирающая ноги в мюзик-холле, отвечая на вопросы журналиста, торжественно заявила, что хочет "служить"; я подумал, что она и впрямь могла бы сослужить какую-нибудь службу, если бы заставила меня задуматься над этим словом.

"Служить - это искать убежища в том, чему ты служишь", - писал я лет пятнадцать назад. Я думаю обо всех этих людях, для которых служить значит черпать свою силу из того, что намного богаче их самих (силу подлинную или мнимую, ибо она может сводиться к общественной "значимости"). Или прикрывать этим словом неблаговидные поступки. Или же о тех, кто поступает на службу из старой наследственной привычки, оставшейся с тех времен, когда их прапрадеды служили лакеями. Ибо из службы невозможно изъять слугу так, чтобы и сегодня слово служба не означало положение прислуги. Всякий раз, когда раздается призыв "Служить!", мне слышится эхом в ответ: "Мсье желает бифштекс с кровью или до готовности?"

С какой поспешностью литераторы набрасываются на великое национальное событие, чтобы у них был предлог не мыслить свободно, - даже те, кто до этого хоть как-то пытался это делать! Писать то, что им дикмуют, - какое вдруг наслаждение! Они замечают, что всегда об этом только и мечтали.

Вспоминаю тот день, когда у меня были Шатобриан, Бернанос и Валери-Радо, они пришли просить меня войти в редакционный комитет одной благонамеренной газеты ("Фигаро"). "Вы - сила!", - говорили мне они. И душа моя, закипая, им ответствовала: "Это сила, которой вы не воспользуетесь".

Различные извороты к которым я прибегал, чтобы отыскать людей, - чтобы заставить их уступить, - чтобы избавиться от них, - чтобы им не поддаться, - чтобы снова найти их, после того как от них отделался, - чтобы вновь от них отделаться, - отняли большую часть моей жизни, и из-за времени, что я на них потратил, помешали мне создать более значительные литературные произведения, о чем я нисколько не жалею.

Я вложил в них всю свою волю, энергию, сноровку, терпение, смелость. От этих добродетелей у меня в итоге почти ничего не осталось. Тут слабость, там напряжение. Одно рождается из другого.

П. - Этот мощный прилив желания и жажды завоеваний вынес ее на берег, но схлынул, так и оставив ее там. И вот теперь она лежит на сухом песке, словно умирающая рыба

Чем дальше, тем она "славнее" и даже еще красивее. Но ничего не поделаешь: я слишком хорошо ее знаю; это физиологическое.

"Ваши идеи так же несвоевременны, как и ваш стиль". Тем лучше, это и нужно. Быть как можно меньше французом-1935; что несомненно является лучшим способом быть просто французом.

Женщина с кругами под глазами в день Рождества: не обязательно менструация, а бессонная ночь, проведенная за рождественским столом.

Во окончание года минувшего воздаю благодарение. Да благослови Господь тела, что подарили мне столько счастья, и души, что их на это вдохновили!

8 наступление года грядущего прошу о милости: Господи, как и прежде, защити меня от моих ближних! Спаси меня от грозной десницы человеческой!

Относительно Ф...(одна юная подруга) я охотно скажу то, что Сен-Сиран сказал одному воображаемому исповеднику об одной воображаемой кающейся грешнице: "Если она свернет с пути истинного, тем лучше; это значит, что Господь вам ее не предназначил".

Смирение. - Сен-Сиран, письмо к Арно: "Господу было угодно одарить меня этой милостью: дать мне снять пелену с глаз мира".

Против труда. - Это в субботу, в день отдыха, Иисус исцелил множество больных.

Эпитафия для Франсуа де Монтерлана (который дал приют одному эмигранту и пошел за это на гильотину). - "Благословенна душа и тело того, кто умирает по велению Господа за то, что сотворил благое дело, ставшее причиной его смерти". (Сен-Сиран, "Христианские максимы").

9 февраля (1936). - Отъезд в Алжир. Служащему, который протирает стекла каюты на

теплоходе, готовом к отплытию: "Зачем, ведь все равно пойдем ко дну?"

В этом весь мой пессимизм.

Этот священник, который на своей сутане выставляет напоказ с десяток наград на орденских планках, вызывает у меня жалость.

Меня умиляет эта поговорка англичан, что они проигрывают все сражения и в итоге выигрывают войну. Но меня также умиляет и другое: их одержимость миром, даже в войне. Две походные песни, которые я знаю от них; в одной говорится: "Я хотел бы вернуться домой", в другой:.............................

Роль, которую играет для них домашний покой, поразительная (когда речь идет о воинах) значимость Рождества (Чемберлен: "Вы сможете встретить Рождество в совершенном спокойствии духа").

Короче, я несколько обеспокоен таким союзником. Ибо, чтобы хорошо воевать, нужно это делать не из чувства долга, нужно любить войну.

То же самое замечание, вероятно, и в отношении американцев.

Плодотворность смутных времен. - Иония, откуда все пошло в VI веке, открыла индивида, так как город трещал сперва под ударами лидийцев, затем персов. Я поражен тем, что нахожу это у первых философов и тем, как трагическая судьба пифагореизма способствовала его развитию: изгнанный с Самоса, Пифагор обоснуется в Южной Италии, основывает там школу и почти что целое государство; и то и другое гибнут в огне; выжившие обоснуются в Фивах и в Беотии; их выгоняют оттуда, и через Симмия и Себеса они оказывают влияние (гораздо большее, чем считается) на Платона. Пусть это будет всего лишь символ, ведь это верно в отношении поэзии, математики, истории.

Мидийские войны вызывают к жизни Эсхила и, позже, Геродота. У Фукидида мы находим столь богатую картину умственного взлета, вызванного Пелопонесской войной. Для времен Филиппа и Александра Достаточно имен Демосфена, Ликурга и Гиперида.

И из этого великого потрясения эллинистической эпохи - по смерти гражданской общины - ушедшие в себя писатели и создадут литературу.

Знамена Лепанто.*

"Я думаю о таком понимании мира, которое позволит не досадовать на человеческую глупость". (Толстой, "Переписка").

Что же это за понимание? Им могло бы стать милосердие. Оно же, вероятно, должно позволить не досадовать на человеческую пошлость.

Алжир еще не скрылся из глаз, а на теплоходе начали заводить патефон. Вокальные достижения и попытки посоревноваться на лучшее время (тянуть свою ноту как можно дольше) оперной певицы, патетически-гротескные штампы эстрадной певицы, церковные песнопения, которые возмутили бы ярых антиклерикалов, исполняй их кто-нибудь другой, а не американские негры...

Все это в безмолвии и величии моря.

Пассажиры, похоже, участники какого-то конгресса.

Врач из Ментона, резонер, патриот, человек долга, необычайно плодовитый отец семейства говорил мне: "Мы с женой совершили морское путешествие, где мы оказались в одной компании с группой студентов. Так вот, предложи нам сегодня аналогичное путешествие бесплатно, мы бы отказались, если бы нам снова пришлось оказаться в компании студентов". То же самое он сказал бы, наверное, и об участниках конгресса.

Их гложет то, что они не платили. Они не мошенничают, но тот факт, что они не платили, создает у них ощущение, что они мошенничают, и это ощущение возбуждает в них гнусную радость. Тот факт, что они не платят, не дает им покоя: это главный соблазн, не так ли? Истинный мотив их путешествия. И слова "...раз уж мы не платили" я услышу не пять и не шесть, а раз двадцать.

Удивление полное неодобрения, так как я один не пошел играть в "лошадки".** Единственный француз; отказались еще двое англичан, муж с женой. Из всех пассажиров теплохода уклонились трое. Но не могу сказать этим иностранцам, по какой причине оказался вместе с ними.

Сидели ужинали. Вдруг все, кто был за столом, дружно встают и, вытаращив глаза, бросаются к иллюминаторам. Словно по команде все должны любоваться закатом солнца и произносить соответствующие слова восхищения. И снова эти взгляды, которыми сверлят тех, кто остался за столом. Смысл: "Вы не любите Прекрасное!... У вас нет никаких идеалов!...". (Сразу вспоминаю того хозяина ресторана, которому говорил, что вынужден покинуть его заведение из-за граммофона. - "Так вы не любите музыку? - "Да нет же, как раз потому что я ее люблю").

Этот теплоход плывет по морю, словно плевок, уносимый потоком чистой воды.

Когда мы вернулись на палубу, небо еще полыхало, хотя уже и не так ярко, и эти блеклые краски, что ласкали друг друга, напоминали знамена. Я подумал о знаменах Лепанто. И устремился мыслями туда, где язык, на котором говорят благородные сердца, был бы понятен большинству.

Но затем, когда небо угасло, сник и мой порыв. Во мне живут (наряду с другими) Дон Кихот и Альцест:* на этот раз Альцест одержал победу. Когда наступила ночь, я думал лишь о том, как найти "это понимание мира, в котором не будешь больше страдать ни от человеческой глупости, ни от человеческой пошлости". Сразу уточним, что "не страдать" означает одновременно не приходить от этого в отчаяние, а также и не понести никакого урона.

Лучше уж отказаться от всего, чем потерять доверие к людям.

Будь мы бессмертны, мы бы только и делали, что Упивались местью. Но жизнь коротка, и у нас есть дела поважнее.

Некоторые упрекают меня в том, что я часто меняю оперенье. Я же порой начинаю испытывать беспокойство, видя, как мало я меняюсь.

Старики умирают оттого, что их больше не любят.

Лягушки требовали царя. Сегодня они требуют "мистики". По крайней мере, так говорят в своих публикациях мыслители. И каждый предлагает свою "мистику", с инструкцией по ее использованию.

Допустим, народам нужна мистика, ладно. Но внушать народам, что она сложилась у них в душе, - вот азы комедии. Лучше бы лаборатории, где мыслители изобретают зажигательную смесь для масс, держали свои двери на запоре. А то получается фокусник, который раскрывает свой трюк публике.

Этот знаменитый "привкус пепла во рту", столь милый мидинеткам* всех мастей (я хочу сказать: миди-неткам и их собратьям мужского пола).

В одной швейцарской газете как пример "пороков животных" встречаю рассказ о том, как баран жует сигарету! А ведь все бараны жуют сигареты. Это наглядно свидетельствует о том, что считается в мире пороком.

В мой идеал не входит то, что на меня можно положиться.

Мы совсем не разбираемся во многих вопросах или же знаем о них так мало. Однако нужно говорить, высказывать свое мнение, блистать. Ладно еще, если вы знамениты, можно промолчать на каком-нибудь собрании, доверие к вам от этого не уменьшится. Но если вы безвестны и вас спрашивают, к примеру, какова должна быть наша политика в отношении Германии, попробуйте ответить, что вопрос не по вашей части и что вы ничего об этом не знаете, вы увидите, как на вас будут смотреть. Вас тут же сочтут или дураком, или неприятным типом, или человеком, которого не волнует судьба своей страны. В результате наживете себе врагов.

Следовало бы не оправдывать войну, а объявить ее неподсудной, наряду с природными катаклизмами.

Сколько газет со словом "действие" в названии! Мне же хотелось бы возглавить какой-нибудь журнал под названием Бездействие.

Когда люди действуют, не раздумывая, это превозносится под именем "решительность". Мне же всю жизнь крайне не хватало этой самой решительности.

Сны.

• "Странные островки на просторах ночи". Обычно именно ночью я проявляю свою чувствительность, словно природа, отчаявшись подчинить меня себе, когда я нахожусь в сознании, пользуется моим бессознательным состоянием, чтобы тут же на меня наброситься. Мне случается проснуться ночью со слезами на глазах. Ночь проливает их, эти слезы, чтобы день мог сказать: "Не знаю". Но над чем они пролиты, эти ночные слезы?

• Если мне случается спать одному в мастерской, мне снятся сны (впрочем, совсем не эротические), тогда как если я ночую дома, мне никогда ничего не снится. Можно подумать, что эта кровать пропитана любовными флюидами, возбуждающими мое ночное воображение.

• Похоже, я всю ночь сплю не шевелясь, на спине, вытянув руки вдоль тела, словно египетские статуи, что, вероятно, есть знак полного равновесия духа, полного спокойствия души, полного удовлетворения чувств.

• Сны - это жизнь, лишенная памяти.

• Мы счастливы весь день, но бывает проснемся среди ночи, и на нас обрушиваются тысячи причин для несчастья, они скапливаются на этом коротком отрезке сознания, словно морские птицы, которые целыми стаями садятся на островок.

• Я не могу провести больше часа или двух с кем-нибудь в кровати, ни тем более спать в комнате, где кто-нибудь мог бы увидеть меня спящим (обладание) и мог бы прикоснуться рукой к моему телу (безмерное оскорбление!)...

Я задаюсь вопросом, стремятся ли в старости поменьше терять свое время, ведь оно вам строго отме-ряно, или же наоборот, согласны терять его больше чем прежде, поскольку есть ощущение, что ставки уже сделаны и делом больше делом меньше... Например: чаще ли валяются по утрам в кровати в семьдесят лет, чем в сорок (если отбросить фактор физической усталости) ?

Дамочки из штаба или медсанчасти, твари из социальных служб, амазонки, перетянутые ремнями, в форме и при орденах - как хорошо я вас знаю, с вашими белокурыми локонами, просящимися в медальон, вашими пальчиками, истосковавшимися по перстням, вашими шеями, изнывающими по гильотине. Да еще и благородные, благороднее некуда или... есть куда, - я вас чую за двадцать шагов своим орлиным носом (орлиный нос - это главный признак знатного происхождения, не будем об этом забывать). Я обожаю наблюдать, как вы усаживаетесь в ресторане с вашим шофером (какое великодушие!), наливаете ему вина (какое великодушие!), считаете это верхом благородства, вы "разбираетесь в народе", "так все тонко чувствуете", но не настолько, чтобы уловить, что в трех метрах от вас, за соседним столиком, на ваших глазах я пишу все это, чтобы сказать вам, что я смеюсь над вами, и мне на вас на...

Мое отвращение к одураченным сравнимо лишь со своего рода любовью, которую я к ним испытываю. Разочарованные меня возбуждают.

Принято уважать старость отдельных людей. Почему бы не уважать старость целых народов?

Наши друзья и наши слуги принадлежат к одной породе людей, в том смысле, что они нам не преданы.

ДНЕВНИК XXXI

Париж:

9 марта 1936 - 25 декабря 1936

Сердце, его нужно много, чтобы любить чуть-чуть.

Г-н X... забыл дать своему слуге ключ от кладовой, и тот не смог попасть в кладовую, за что г-н X... на него смертельно рассердился, решил даже, что тот повредился в уме, и вскоре уволил его за другие провинности подобного рода, будучи не в состоянии привыкнуть к мысли, что из-за него он все время оказывается виноватым.

15 марта. - Когда подумаешь о тех, кто сейчас в казематах, этот беспечный парижский люд1... Потом говоришь себе, что эти парни в казематах, если бы их туда не загнали силой, как раз и были бы теми самыми, кому в Париже на все наплевать.

Сен-Жюст: "Обстоятельства бывают трудны лишь для тех, кто страшится могилы". Можно было бы также сказать: "Обстоятельства бывают трудны лишь для тех, кто страшится стыда". Какой силой обладал бы тот, кто искренне думал бы: "Стыд? Для меня такого слова не существует".

Все боялись мобилизации.

Для некоторых значение болезни уже прошло переоценку. В...г слегка покашливая, уже заручился целым ворохом медицинских справок, как другие заручаются алиби (несомненно, что он будет их накапливать и дальше): "О! Вот бы у меня оказался хронический бронхит!".

В то же самое время, словно желая доказать самому себе, что он не трус, он более чем неосторожен в личной жизни.

"Я не чувствую себя настолько уверенным, чтобы иметь какое-нибудь убеждение" (Бодлер).

Принимая во внимание то, сколь мало во мне снисходительности к Франции, я склонен думать, что я люблю ее, поскольку к тому, что любишь, никогда не питаешь снисходительности.

Три человека марта 1936-го. (для какого-нибудь романа?)

Одиночка. - Теперь он расплачивается за то, что не обзавелся связями. Он вновь оказывается в самом начале 1914. Соломинкой на ветру. Или животным, которого ведут на бойню. Он не умеет говорить, не умеет рассмешить, не умеет убеждать, ни даже просто позвонить по телефону. Ребенок, не имеющий представления ни о чем на свете. У него нет ни уверенности в себе, ни влияния, ни рычагов, ни житейской сметки, ни познаний в чем бы то ни было. Из своей гордости застенчивого человека он не желает ни с кем советоваться.

Ангажированный. - "Как, вы, представитель буржуазии, как вы могли связаться с коммунизмом? Что он вам такого сделал, ваш класс? За что вы его так ненавидите? Вы просто озлоблены, как и все революционеры". Они, бедняги, никак не могут понять, что есть поступки, которые совершают по убеждению, что можно бороться и рисковать своей жизнью ради дела, которое может победить не иначе, как за ваш счет, если верить в то, что дело это правое. Тех, кто участвовал в ночных событиях 4 августа,* постоянно осыпают упреками и насмешками, потому что они действовали в порыве великодушия.

Ангажированный всегда будет под подозрением и умрет по недоразумению, просто потому, что у него такой вид (будь он даже переодет рабочим), что рабочий никогда инстинктивно не скажет ему ты. Он умрет как Олиньи, убитый арабами, из любви к которым он собирался пожертвовать своей карьерой;1 как Франсуа де Монтерлан и еще многие, которые были, по сути, на стороне тех, кто их убивал: "и свои его не признали".

Индивидуум. Он может действовать только в сугубо и непосредственно личных целях. Ради "дела"?Он и шагу не сделает. Он вовсе не трус: ножевые и пулевые шрамы свидетельствуют, что он привычен к исполненной опасностей жизни. Но он не хочет быть одураченным. Из трех позиций, которые можно выбрать в марте 1936: внутри страны - за национальный фронт или за коммунизм; вне страны - за отечество, - нет ни одной, которая не заставила бы его пожать плечами. На смерть идут ради того, чтобы вызволить женщину, которую держат взаперти, чтобы убить человека, который тебя оскорбил, но ради какого-то дела - нет.

Что такое для него война? Это: "Они меня не проведут". Они? Кто? Немцы? Нет, те, кто завтра, надев военную форму, будут выше его по рангу. Война для него заключается в том, чтобы ускользнуть от них любыми средствами. Тут-то и начинается настоящая борьба.

Как себя искалечить? Растянувшись в кресле-качалке, он часами строит планы.

"Песчаная роза".

Там, где все довольны, нет никакого преступления.

Например утверждали, что во время войны 1914 статьи, которые Баррес посвящал в "Эко де Пари" благотворительным обществам, были написаны кем-то из этих обществ и что Баррес только ставил под ними свою подпись. Так вот, если такая комбинация и имела место, то все были довольны. Баррес, который получал гонорар за статью. Благотворительный комитет, потому что о нем говорили. Нуждающиеся в помощи, поскольку такая статья всегда вызывала сбор пожертвований. Главный редактор газеты, поскольку заполучил статью Барреса. И читатели, которые не видели никакой разницы между статьей, написанной самим Барре-сом и статьей, написанной секретарем благотворительного комитета, разве что статья, действительно принадлежащая перу Барреса, вызывала порой их неудовольствие, так как в ней было нечто ценное, тогда как они обожали статьи секретаря, потому что они были совершенно пустыми. Вот я и говорю: Да здравствует обман, который стольких делает счастливыми!" И есть и другие примеры.

Быть смиренным дблжно не иначе, как по своей воле.

Гордиться собой при мысли, что у тебя никогда не было семейных сцен с женщинами, с которыми спал. Но улыбаться при мысли о том, что семейные сцены, в которых ты участвовал, были с женщинами, с которыми ты не спал (а они этого хотели).

Часто бывает так, что кто-то берется оказать нам услугу и делает это столь неловко, что только вредит нам. Например: когда тот, кто согласился принять от нас что-нибудь на хранение, а это обременительно и даже рискованно, теряет эту вещь. Смесь вынужденной благодарности и сдерживаемой ярости, которую нам приходится проглотить, являет собой одно из самых горьких слабительных средств, которые нам только могут быть предписаны.

Я не вижу, кому я мог бы сыграть на руку, разве что себе самому.

Одна газета приписывает высокопоставленной английской особе такие слова, направленные против франции: "Нас замучили логикой". Я не пристрастен в отношении Франции, Бог тому свидетель. Но я полностью согласен с "юридической" позицией французского правительства в плане нарушения договоров. Если договор не соблюдается, ни о какой цивилизации не может быть и речи.

Что до утонченного стиля, если я порой и прибегаю к нему для общения с вами, то делаю это лишь ради того, чтобы действовать вам на нервы. Но вы знаете, что я обречен на то, что мне все прощают.

Ох эта ужасная жизнь! Мы любим тех, кто нам предан, за те услуги, что они нам оказывают. А любим эгоиста просто так, ради него самого.

Жизнь становится восхитительной вещью, как только решаешь не принимать ее больше всерьез.

Жиголо 1936-го: в Испании хорошо начищенная обувь все равно что у нас помада для волос. Здесь оборванец с напомаженными волосами, там оборванец в ослепительных ботинках.

Гадость о Барресе. С... своей жене: "Что за идея читать "Тетради" Барреса. Не думаю, чтобы в этих отбросах было много пользы для ума".

Она говорит, что Баррес был несчастен. Он: "О! Это всего лишь вид, который эти люди на себя напускают! "

Заметим, что С... принадлежит к правым, националист и т.п., как раз из тех, кто должен был бы поддержать Барреса, - из тех, кого порой столь трудно, в итоге столь тщетно, он пытался завоевать.

Сравнить со словами моего дяди Ги, он директор страховой компании, крупный влиятельный буржуа, и т.п.: "Баррес? Он же дурак".

17 апреля. - Без четверти шесть утра. Отправляясь на поиски Ж. Б.

Ночные сторожа возвращаются домой. На пустынном асфальте сияют пешеходные дорожки.

Прогулки наудачу, в полночь возвращаешься мертвый от усталости. А в половине шестого утра - снова на улицу.

Если ждать на тротуаре, на вас меньше обратят внимания с 6 до 7 утра, чем после 7 часов.

В час, когда девочки идут за молоком.

После 9 часов уже никто не выходит из дома. Будто жизнь в нем замерла.

Мятая шляпа, нечищеные башмаки, чуть помятое пальто. Возвращаюсь с такой вот жизненной добычей. И мне все удалось, хотя я не начистил башмаки!

Когда кто-нибудь дал тебе приют, живешь как в тюрьме. Где питаешься в десять раз хуже, чем дома, потому что боишься показаться невежливым, съев лишнего. Где не осмеливаешься отдать распоряжение. Где беспрестанно испытываешь смущение.

Французское простодушие весны 1936-го. Новобрачный в метро держит клубок ниток своей жены.

Л... преследуют враги, ему предлагают убежище у одного из Пикколомини.* Но он должен бежать туда немедленно. Л... ищет словарь, чтобы блеснуть перед Пикколомини какой-нибудь фразой насчет своих предков: кем, черт возьми, были его предки? Пока он ищет словарь, к нему приходят, вышибают дверь и убивают его.

Черные очки. Они привлекают внимание. И все же - ощущение, что ты видишь, а сам остаешься невидимым. Все, что ты скрываешь, скрывая свой взгляд. Свои глаза, исполненные опасности, которую представляешь и которой подвергаешься.

Эти люди, живущие лишь литературой. Они пишут статьи о книгах, проводят опросы, создают журналы, собираются, чтобы поговорить о литературных делах, варятся с упоением в этом ужасном соку. Я же живу и пишу свои книги, вот и все. Писать книги - и то уже для меня слишком.

Шлюхи, которые выпускают мужчину, выходят в дверь первыми, потому что боятся, что если пропустят его вперед, он смоется не заплатив.

"Я была бы очень рада, если бы ты пошел со мной в Луна-Парк. Ты бы и заплатил".

Бульвар Себастополь, рядом с Сеной, магазин подъемных механизмов. Да, вот что может понадобиться: механизмы.

Привычка всегда объяснять тем, кого я нанимаю. Если бы мне нужно было отдать какое-нибудь распоряжение папуасу, я бы и ему стал все разъяснять, я бы стал оправдываться за то, что я отдаю ему это распоряжение.

Стена Коммунаров. - Арагон, гибкий, колышущийся над траурным шествием, черные круги под глазами, будто подведенные, эта "пронзительная грация в жестокости", которую Сюарес приписывает кондотьеру Гаттамелате.

Лошади, которые жадно и в то же время степенно пьют воду.

"Заканчиваю свое письмо, но моя любовь к вам не знает конца".

След ненависти, что тянется за этим сен-сиранцем* на больших бульварах.

Проворство, с которым Р... находит во мне какую-нибудь слабость и ею наслаждается. Например, когда я испытываю легкую тревогу, потому что автобус подается назад, спускаясь по склону.

5 июня. - Всеобщая забастовка. Смятение и т.п. А мы, мы работаем над литературным образом в духе вечной женщины, i

Д... просит меня писать "архивист-палеограф" под его фамилией на конвертах писем, которые я ему посылаю, это должно придать ему солидности в глазах хозяев дома.

Он был недоверчивым, и несмотря на это его не предавали.

У древнего бога славян Святовида было четыре лика, чтобы смотреть одновременно на все четыре стороны света.

Я всегда думал о том, что двуличия явно недостаточно.

В пользу объявлений. - Г-жа С. рассказала мне, что ее брат женился на одной из этих бесчисленных фронтовых "крестных", по объявлению в газете "Парижская жизнь". "Моя невестка женщина очарова-

Андре Акебо, из "Девушек".

тельная, умная, превосходная мать семейства". А г-жа С... дама довольно строгих правил.

Пятидесятилетняя женщина. Это неистовое дикое желание все разворотить, чтобы вновь стать свободной.

Бывает такой неприятный почерк, обычно у светских женщин, - острый, вытянутый, сухой, с набегающими друг на друга строками, - что даже если письмо и интересно (хотя бы и по своей глупости), сразу перестаешь его читать, настолько противен тебе почерк.

Никогда не говорить тому, кто, отдавая вам долг, протягивает чек, каким бы ни было при этом ваше восхищенное удивление: "О! Да я вижу, вы честный человек".

Один очевидец начала гражданской войны в Испании (в Барселоне) пишет в газете: "Правительственная гвардия переходила на сторону врага, используя как отличительный знак белый носовой платок, который они повязывали на левую руку. Никто из очевидцев не мог разобраться, к какому лагерю принадлежал тот или иной боец. Я видел одного гвардейца, который за день трижды менял лагерь. Должно быть, именно благодаря этим непредсказуемым поворотам мятежникам и удалось проникнуть в ратушу и укрыться там".

Когда долго не прибегал ко лжи и должен снова лгать без подготовки, чувствуешь себя так, будто двадцать лет не садился на велосипед: как бы не грохнуться!

Мужчина, публично заявляющий о своих амбициях - стать министром того или сего, директором того или сего - приводит меня в такое же замешательство, как женщина, начинающая при всех "наводить красоту".

Жизнь любого человека для романиста подобна клубку ниток. Он дергает за понравившуюся ниточку и разматывает, ничуть не заботясь о других нитях.

Иногда хватает сущего пустяка, чтобы привязаться к какому-нибудь существу. Малышка Люсьенна Б..., говоря о самой себе, всегда скажет: "Лулу". И одно это не дает мне ее бросить.

Раздражение С, когда люди, не евшие два дня, не улыбаются и не радуются, как он.

"Несерьезный человек": о том, кто не принимает всерьез того, что этого никак не заслуживает.

Именем дилетанта клеймят всякого, кто любит все то, что заслуживает любви.

"Это уж ни в какие ворота!" - вульгаризм, который слышен на каждом углу и которому, как считается, от роду неделя, встречается у Бомарше.

А.С... и Э.Ж... не способны, строго говоря, ни на что, кроме как писать. Говорят, будто при переезде на другую квартиру Э.Ж... заканчивал рукопись, разложив ее на одном сундуке и начинал другую, разложив ее на другом. А.С... встает из-за письменного стола, только чтобы походить по музеям, а Э.Ж... - чтобы походить по салонам. И это жизнь? Не знаю. И знать не желаю. Я на такое не способен.

Все посредственное, что французы XVII века, и в особенности XVIII века, создали, вдохновившись Персией.

В предисловии к своему чрезвычайно посредственному переводу "Нескольких од" Хафиза, Никола пишет, что восточный читатель придает одам мистический или чувственный смысл в зависимости от собственного расположения духа в момент чтения и, таким образом, "находит на одной и той же странице яд и противоядие". Не должна ли подобным образом каждая страница какого-нибудь писателя иметь двойной смысл или, скорее, множественные смыслы, которыми наделена любая вещь в природе? Читатель вряд ли найдет там "яд и противоядие", зато найдет различные стороны одной и той же истины.

Джами, "Бахаристан", с предисловием Анри Массе.

81. Гость обворовывает Нушривана, затем приходит к нему в новом одеянии. Нуширван дает знать, что все понимает. Человек улыбается. Нуширван распоряжается, чтобы тому дали сто золотых монет.

80. У халифа Мамуна был паж. Вдруг время от времени стали пропадать кувшины и чаши. Однажды Мамун говорит своему пажу: "Эти кувшины и чаши, которые ты уносишь отсюда, Богу угодно, чтобы ты мне их перепродал!" Паж ответил: "Так я и сделаю. Купите вот эту чашу". - "Сколько ты за нее хочешь?" - "Два золотых". Мамун приказал, чтобы тому дали два золотых и сказал: "Эта чаша, будет ли она таким образом от тебя в безопасности?" - "Конечно", - ответил паж.

Обожаю эти истории и их нравоучительный смысл.

Заключение истории с Мамуном все же кажется мне сомнительным и сниженным: "Не скупись на серебро по отношению к тому, кого ты покупаешь на вес золота, тогда душа его достигнет желанного. Не бойся уничтожить из-за него состояние, а то он разрушит в конце концов твою жизнь".

"В этом человеческом саду сердце мое сжато, будто бутон розы". (Хайям. Четверостишье 201.)

"Что означают эти слова: нечестивость, исламизм, грех? Моя истинная цель - это ты" (Четверостишье 126).

Джами, "Юсуф и Зулейка", с. 19. - "Волк, изнуренный ночной погоней, видит, что овца не прочь, чтобы он преклонил свою голову на ее хвостике".

23 ноября. - Не стоит быть слишком любезным с тем, кого не любишь по-настоящему. Ибо нужно любить кого-то по-настоящему, тогда будешь довольствоваться уже тем, что доставляешь ему радость. Старание ради кого-то всегда оборачивается против тебя самого: мало того, что он тебе нисколько не признателен (что не имеет большого значения), но и радость его никогда не бывает столь безусловной, как мы того ожидаем, и остается одна лишь досада. Все эти порывы неизменно завершаются спадом, и если бы не эти порывы, не было бы никакого спада. Так не лучше ли сидеть и не высовываться? Но всегда все начинаешь сначала.

Так, почти всякий раз, когда приближаешь к себе какого-нибудь человека (например, на несколько дней совместного путешествия), а потом от него отдаляешься. Так не лучше ли сидеть и не высовываться? Но всегда все начинаешь сначала.

23 ноября. - Обветшалость нижнего этажа Эйфе-левой башни. Будто ты на какой-то бедной окраине. Старые жетонные аппараты, по-видимому, еще времен торжественного открытия (1889). Облезлая краска, трухлявое дерево. Сторожа, столетние старцы, чтобы согреться, жгут какие-то деревянные щепочки, словно клошары. Ощущение (которое я испытываю на французских теплоходах и которое удерживает меня от полетов французскими самолетами), что все это небезопасно. Теряясь между этой умственной беспомощностью, беспомощностью физической (во время недавнего пожара в "Опер?" там оказался лишь один охранник, столетняя развалина) и беспомощностью моральной, понимаешь, что все это держится лишь каким-то чудом, что башня столь же прочно стоит, сколь опрятно выглядит.

Всеохватность. - Гобино: "Азиаты обычно не ищут какого-нибудь строго ограниченного, строго определенного состояния истины. Их не пугают противоречия, их восхищает необъятность просторов, неопределенность границ, или, скорее, отсутствие пределов является, по-видимому, для них первой необходимостью".

Почти как я сам! Всегда одной ногой в противоположной траншее.

Б..., который , скрываясь от своих врагов, прятался в одном доме, говорил мне: "Это невыносимо! Они ничего не понимают". Он был обязан им хлебом, свободой, безопасностью, жизнью. Тем не менее зачастую все это не шло ни в какое сравнение с тем раздражением, которое они ему причиняли, поскольку были неумны.

Добавить к этому, что позже они, судя по всему, будут связаны в его мыслях скорее с тяжелым воспоминанием об этом испытании, чем с благодарностью за доброе к нему отношение, и в конце концов он выбросит их из головы заодно с этим испытанием.

Познер, "Толстой умер".

С. 110. Толстой не колеблясь публикует "Сонату", понимая, что люди узнают в ней его жену.

Соня: "Для него вселенная - это то, что окружает его гений, его творчество. Из окружающего он берет лишь то, что может послужить его таланту и его работе". (Это важно. В другом месте, как кажется, она говорит, что он "противопоставляет всему остальному лишь вялость и безразличие", также очень важное уточнение).

С. 169. Толстой при смерти. "Он медленно водил по простыне правой рукой, сжав вместе большой, указательный и средний пальцы. Он писал".

Умирающий Гете чертит в воздухе знаки письма. Присутствующие видят, что он ставит запятые.

Они умирают в том, что составляет само их существо. Великолепно.

Баррес, "Тетради", том X. - Он важничает всякий раз, когда начинает поучать, и нелепость его слов, и в особенности интонации, составляет контраст с превосходным и часто наивысшим качеством его мысли и его мечтаний частного человека. Его письмо к лицеистам, с. 66, - его письмо к Деруледу, с. ПО. Он записывает высказанные ему любезности: "Я очень рад, что посетил столь знаменитый замок". - "Знаменитым он станет после Вашего посещения". К чему приводит важность*.

Зато я не думаю, что стоит обращать против него все эти поздравительные письма, которые он получал и которые были опубликованы как рекламные гарантии каких-нибудь чудодейственных пилюль. По-видимому, он заносил эти письма в свои тетради просто так, как если бы засовывал их в какой-нибудь ящик, вовсе не думая о публикации, и их опубликовали, потому что никто этого не осознал.

Вложить в уста Косталя слова: "Как раз воспоминание о том зле, что я вам причинил, и удержит меня от мучений в аду".

Секретен, о "ставрогинском" безразличии Косталя. "Жалость", с. 112: любит его Соланж или нет - ему безразлично; - с. 65: придет или не придет Соланж на свидание - он будет рад и в том и в другом случае; - с. 135: "Андре была ему безразлична, и из этого безразличия могло родиться все, что угодно", и т.д. Но в этом ли Ставрогин?

Один адвокат говорит мне, что в молодости брался только за те дела, которые казались ему правыми, а теперь за те, которые считает неправыми.

Еще он говорит мне: "Проявлять интерес к детям? - Они ведь ужасны, когда вырастут; к больным - они ужасны, когда выздоровеют; к фронтовикам - они ужасны, когда вернутся к гражданской жизни; к бедным - они ужасны, когда выйдут из затруднительного положения; к обвиняемым - они ужасны, когда их не преследуют по закону".

В ресторанном меню: "Куропатка на канапе". - "Мне не надо канапе", - говорит Л... совершенно серьезно.

Простые люди всегда считают, что ты не "искренен". И потом, это завуалированное обвинение. Что ответить, когда тебе говорят, что ты не искренен?

Сколь напрасны страдания. И сколько раз не следовало их испытывать.

Странные слова Наполеона, обращенные к адъютанту, который во время сражения приносит ему плохую новость: "Вы что, хотите, чтобы я потерял хладнокровие?" Как! Наполеон и эти слова бесхарактерного человека?

Эта болезнь - хотеть, чтобы твои идеи разделяли. И этот бич.

Есть реальность. И еще есть польза, которую индивиды или кланы извлекают из этой реальности: искажение, то есть ошибка. Все сводится к какой-нибудь ошибке. Даже чей-нибудь труп. Даже много трупов.

Иные люди лучше умрут от зависти других, чем станут изображать из себя страдальцев, чтобы обезоружить эту зависть.

Мелкие люди путают грубость и вульгарность. Грубость - это могущество. Вульгарность - это они сами.

- "Они сами, легко сказать. Приведите нам хотя бы один пример вульгарности. Дайте нам понять..."

- Пример вульгарности? Ладно, - например, путать грубость и вульгарность.

ДНЕВНИК XXXII

Ницца, Пейра-Кава: 25 декабря 1936 - 21 февраля 1937

Париж: 23 февраля - 22 июня 1937

Ницца, 6 января. - Праздность и глупость этих людей из роскошных отелей. То, как они убивают время. Те из рода человеческого, кто ничего не достоин: ни чтобы им помогали, ни чтобы их воспитывали, ни чтобы их просвещали, ни чтобы раскрывали им глаза.

Освящение кораблей. По-видимому, чтобы стереть следы их первородного греха.

Апельсин после дождя: капельки полукрутом, словно бриллиантовое колье.

Даже собака или кошка, которая хочет, чтобы ее начинает с разных ужимок.

12 апреля 1937. - "Кафе де Брест", вокзал Монпар-насс. - Для "Песчаной розы". Всякий раз, как он "снимал" какую-нибудь женщину, г-н де Гискар потом нажирался, один. Причем это был не какой-нибудь изысканный ужин, а чудовищное количество еды и питья. Нажраться в Алжире обходилось ему в 29 франков, в Париже - в 43 фанка 25 сантимов . Все это происходило так: г-н де Гискар ел и пил до тех пор, пока не терял ясности мысли, после чего принимался писать в манере Людовика XIV: пиршество, чреватое толстыми и тонкими линиями букв. Поминутная запись каждого момента пиршества была средством, с помощью которого шевалье (г-н де Гискар) предполагал, в своих собственных глазах, сохранять трезвость ума. Вот тот божественный миг, когда говоришь себе: "Вот уже ноги не слушаются". Он пичкал себя разными блюдами, пока глаза не лезли на лоб, и только взгляд мог бросить вызов окружающим, - точно так же он пичкал себя и женщинами.

Этот голос умирающего, которым он просил: "Нож принесите, пожалуйста".

Титул шевалье, со всем, что он вызывает в памяти: хлыщ и сводник.

Корова и проклятая бычья попойка.

И вот он на седьмом небе, но всячески старается показать, что еще не попал туда, еще один обман. Клевать свой торт. Запихивать и запихивать в себя еду, но не попадая в рот, так же очень скоро, когда он вернется к себе, ему будет не попасть ключом в замок.

Любая мелочь, будоражащая вашу жизнь, будоражит и ваше воображение и посему влияет на все, что вы пишете. Если, находясь за городом, вы писали о действенной благодати, а потом едете развеяться в город, испытанное вами там возбуждение день или два будет питать вас в работе о действенной благодати. Если, сверх того, в городе вы немного пораспутничали, - по возвращении вы уже великий теолог.

Лицемерие никоим образом не сводится к превознесению пороком добродетели. Это лишь признание действительного обстоятельства (а именно того, что добродетель внушает доверие).

Великие испытания порождают леность у тех, кто не знал ее в своей жизни. Зачем просыпаться к безнадежной деятельности, к тому чтобы сознавать, когда сознание страдает?

18 апреля. - Мариетта Лидис, посещая больницу Святой Анны, расспрашивает одну безумную девочку, у которой есть сестра и брат помладше:

- Почему ты била младшую сестру?

- Потому что она не хотела бить моего младшего брата.

- А почему ты хочешь, чтобы она била твоего младшего брата?

- Потому что он маленький и не может защищаться.

Этот диалог позволяет мне думать, что девочка вовсе не безумна.

Насколько я проникся тем, что все существующее не заслуживает внимания. Мое наигранное невежество. Но в каком-то определенном вопросе, где нужно знать и знать.

Воскресные дни, полные маленьких петард, поджигаемых детьми.

Он дрожал, и от его локтя на столе дрожали бумаги.

"Вам понятно, что я говорю?" - это вежливая форма, чтобы сказать: "Вы что, идиот?" "Мы теряем время" - вежливая форма, чтобы сказать: "Вы отнимаете у меня время".

Чтобы его консьерж не видел, что к нему в квартиру приходят одни женщины, г-н де Гискар иногда давал объявление в газету, приглашая грузчиков или еще кого-нибудь в этом роде, которые шествовали мимо привратницкой, приветствуя его должным образом.

Сегодня вечером лежим с М... голыми. Она уже не поворачивается на другой бок, как делала раньше из холодности, но прильнув ко мне всем своим телом и по-детски прижав кулачки к глазам, то ли чтобы отдаться наслаждению в уединении, то ли чтобы представить себе, что она с кем-то другим, она играет бедрами, тяжело дыша, покрывшись на лбу потом. Я видел, как зарождается и постепенно формируется ее сладострастие, с того дня - год тому назад - когда она ходила жаловаться матери. Какая важная вещь!

И я всегда повторяю: самая большая услуга, которую можно оказать какому-нибудь существу, это с ранних лет научить его пользоваться своей жизнью.

Косталь у "главного редактора": сел, развалившись, в его кресло. "Сдохнуть можно в вашей конуре". Открывает редакторское окно. Подчеркнуто кладет сигарету прямо на ковер или рядом с пепельницей. Все это - чтобы показать, что даже у главного редактора главный - он.

Так это или не так, но я храню воспоминание, что вел себя с вами великодушно. Весьма вероятно, что это чистая иллюзия. Но это воспоминание не оставляет меня, и я его храню совершенно чистосердечно. Отсюда, моя дорогая, и рождается моя злоба на вас.

Кем я был? Я был авантюристом. Не литературным авантюристом, фотографирующимся с верблюдом или в вязанном свитере, но самым настоящим авантюристом, тем, который это скрывает.

Я ищу слово, которое может передать мои чувства перед лицом непредсказуемости, которую жизнь в иные дни приносит авантюристу. На ум приходит слово экстаз. Я верчу это слово со всех сторон и говорю: да, это именно то. Непредсказуемость, которую приносит жизнь, когда ее провоцируют.

(16 мая, после поисков на рынке, на Итальянской площади).

16 мая. - Я сижу на этой скамейке до последней секунды, прежде чем броситься навстречу опасности, словно боксер knockdown* который ждет, пригнув колено к земле, пока арбитр досчитает до 9, чтобы подняться.

Я бросаюсь. Откроется ли парашют? Кажется в самолете есть автоматическое кресло, которое выбрасывает сомневающегося.

Штрихи, добавленные в корректуру, - это то, чем больше всего дорожишь.

Кошки. У двух кошек появились котята, которых утопили. С тех пор они стали неразлучны. Лежа рядышком на кресле, обнявшись лапками, они вылизывают друг друга и облизываются. Им так хорошо вместе, что они даже забывают о еде. Сегодня утром отвернулись от молока, хотя их чуть ли не совали мордой в миску. И самец, самый пугливый и глупый из всех котов, не осмеливается пить один.

Когда самец исчез на три дня, обе кошки не притрагивались к еде все это время.

Она достигла того возраста, когда умного человека начинает тяготить, что в его жизни все понятно.

Дурачить главного редактора газеты - это еще куда ни шло. Но дурачить народ, который не может защитить себя умом...

Этот художник - с ленточкой ордена Почетного легиона на рабочей блузе.

Озлобление самца против другого самца, который познал в своей жизни много наслаждения, против Казаковы, объявленного глупцом; против Байрона, объявленного грубияном; против д'Аннунцио, объявленного шарлатаном; против Ретифа, объявленного краснобаем.

В зоопарке никому и в голову не придет дразнить обезьян. Но вдруг вся клетка приходит в волнение, просто потому, что им не нравится ваша физиономия. Так же и публика в присутствии иного писателя.

Тот, у кого есть собственная поэзия, совсем не нуждается в поэзии других, и тому, чья жизнь интересна, совсем не нужно ходить в театр и читать романы. Насколько бледными нам кажутся чувства какого-нибудь героя трагедии в тот миг, когда мы сами переживаем подобные чувства.

Нам не нравятся белые руки, и изнеженные, и волосатые. Но вот появляется кто-то, кого мы желаем и кем обладаем и у кого такие руки, и мы начинаем обожать эти белые руки, и изнеженные, и волосатые.

На демонстрации в поддержку Бриана 13 июня один человек несет плакат с надписью: "Лига честных людей". Но за ним никто не идет, он один. Вот те раз! - так мало честных людей!

Виньи - весь такой чопорный, прямо как Бальзак - с его буржуазностью - в минуты озарения видит другую ипостась. Это ведь он написал, что среди исторических персонажей ему больше всего хотелось бы быть императором Юлианом ("Отступником").

Это он написал ("Дневник поэта"), что за римскими императорами в их последнем бегстве перед смертью (убийство или самоубийство) следовали единственно простые люди - рабы, только они оставались им верны до самого конца. И он спрашивает себя: загадочно, что именно привязывало этих людей к своему господину. Но, возможно, нужно уточнить. Эти приверженцы чаще всего из трех разновидностей людей: солдаты, мальчики и женщины. Солдаты это делают из военного долга. Мальчики - из любезности, той любезности, что озаряет то тут, то там жестокость римского мира (у Марциала подлинное волнение звучит лишь в одном-единственном стихе - эпитафии на могиле одного мальчика; у Петрония мы находим подлинную нежность лишь в отношениях Гитона и Энколпия, которые привязываются друг к другу, чтобы соединиться в смерти). Женщины - те реже участвуют в финальной авантюре. Они приходят потом. Они хранят непостижимую преданность мертвецу, с которым они, может, даже не делили ложе, от которого, может, даже терпели оскорбления. Лишь они одни без устали поддерживают культ вокруг всеми покинутой и ненавистной урны.

Некоторые люди гонят от себя трагическое. В малом и великом. Это касается и сбитого машиной прохожего - они никогда не остановятся посмотреть - и даже бомб и стрельбы, что окружают их со всех сторон, но никогда не задевают. Они не трусливее других и не чаще других пытаются укрыться от опасности. Даже наоборот, их воображение может иметь склонность и некоторое желание к трагическому испытанию. Ничего не поделаешь: там, где они, никогда не разыграется драма. Они проходят через войны и революции, так и не увидев ни одного трупа, так и не узнав, что это такое. Неизбежно защищенные и...буржуа поневоле.

Внезапный глоток жизни, когда какая-нибудь газета по ошибке помещает ваше имя под фотографией другого человека. Поток возможностей! Какие перспективы для обмана! И как усилилось чувство безопасности!

Истинный гуманизм, который прежде всего есть свободолюбие, редок в этом судорожном мире, нашем мире, раздираемом между стадными, примитивными и ложно абсолютистскими мистиками. По-видимому, речь идет просто об изменении настроения в истории человечества. Но эта атмосфера "кто не со мной, тому не будет спасения" - совсем не благоприятствует искусству, каковое сохраняет восхитительное безразличие.

Полагать, что Косталь - это Монтерлан, значит проявлять то же самое скудоумие, которое позволяет путать желание сохранить добрые отношения с Италией с приверженностью к фашизму, или антибольшевизм с желанием разорвать франко-русское соглашение. Наша литературная критика, как и наша политика, идут на поводу у заграницы, потому что они стали примитивными и не проводят больше жизненно важных различий, что в конце концов станет причиной разрушения всей нашей культуры.

Для закоренелого преступника настает такой момент, когда его куда меньше тянет на новые преступления, чем на исповедь в прежних злодеяниях.

Откуда у этого человека такие неожиданные приливы искренности? Оттого что он слишком много и долго лгал.

Собственность помогает умереть спокойно. Глядя на свою превосходную коллекцию мебели в стиле Ампир, Ф..., которого близящаяся смерть избавляла от грозивших превратностей судьбы, говорил: "Господь сделал так, что мне не пришлось ее распродать прежде, чем я умру".

Меня интересует лишь моя частная жизнь, которая заключается в моих взаимоотношениях с существами, которые мне желанны, и в моем литературном творчестве.

Это самое творчество и оно одно. Связи моих творений с публикой мне почти безразличны. Лишь бы это было написано... Отсюда у меня эта мания не публиковать даже совершенно законченные произведения и даже предполагать, что они не появятся в печати при моей жизни ("Альмюрадьель" закончен в 1928; "Комар" в 1929; "Одинокий путешественник - дьявол" в 1929; "Песчаная роза " в 1932). Ни одно из возможных последствий моих литературных сочинений меня нисколько не интересует: ни перевод, ни экранизация, ни постановка, будь я драматургом и т.д. Эти последствия представляются мне прежде всего как в виде времени, которое я на них потрачу.

Я думаю, мало кто из современных французских писателей меньше чем я заботится о продвижении и пропаганде своих произведений; больше уклоняется от возможности получить известность, меньше показывается на людях. В этом нет никакого достоинства; просто мне все это не по душе.

Хватает уже и того, что мы зависим от людей, желая узнать, хотят они с нами спать или нет, но зависеть оттого, хорошо или плохо они отзываются о наших литературных сочинениях, это уже слишком. Так похвалы, расточаемые моим произведениям, не доставляют мне большого удовольствия, критика не причиняет сильного расстройства. Я знаю, что и то и другое мало соответствует истинному положению вещей. Можно вообразить себе картину в духе кватроченто с изображением слепых фигур Благосклонности и Недоброжелательства.

Изменять что-либо в душах людей своими писаниями мне неинтересно: 1) потому что я не очень-то уверен, что то, что я думаю, более истинно чем то, что думают другие; 2) потому что, если бы я что-то и изменил, то это изменение было бы слишком недолговечным и не стоило бы ни большого труда, ни внимания. У меня даже нет никакого желания изменять людей, которых я люблю, "лепить" их, так сказать; мне достаточно лепить свои книги.

Из вежливости я не говорю вышеизложенного на публике. И главным образом, чтобы не выглядеть слишком оригинальным: я люблю оставаться незаметным как в литературной, так и в личной жизни.

К тому же, даже если бы я ей это и сказал, публика все равно не поверила бы ни единому моему слову. Не поверили бы даже близкие люди, которые точно так же, как и другие, ошибаются на ваш счет, те, кто после тридцати лет тесных отношений так и не научились отличать, что в вас главное, а что второстепенное, те, кто вас "объясняют" или "защищают", используя аргументы, от которых у вас волосы на голове встают дыбом, те, кто ждут от вас прямо противоположных реакций и т.д. Ибо, что ни сделай, общество понимает только то, что присуще ему самому. Напрасно, например, в течение четверти века все ваше поведение "расходится" с так называемым общественным признанием, все равно люди будут думать, что в глубине души вы только о нем и мечтаете, но виноград был слишком зелен. Будь у вас все признаки и доказательства материального благополучия, люди никогда не поверят, что у вас нет автомобиля просто потому, что вы не испытываете в нем необходимости. Они, скорее, подумают, вопреки всей очевидности, что у вас нет средств, чем поверят в то, что вы с пренебрежением относитесь к предмету, по которому они сохнут от зависти.

Они дойдут до того, что будут выдумывать и совсем уже безумные вещи. Об одном человеке пустили слух, что у него есть автомобиль, но он хочет, чтобы все думали, что у него его нет, из позерства. И вот вам новая причуда этого общества: стремление предпочесть самое абсурдное объяснение объяснению правдивому.

Вокруг нас пристрастие к обману таково, что правдивое объяснение какого-нибудь поступка вызывает больше недоверия, чем какие-нибудь о нем россказни. И случается так, что бедный правдолюбец, чувствуя, что ему не верят, теряется и начинает путаться в словах, лишь укрепляя другого в его неверии (предупреждение следователям и другим инквизиторам). Что касается писателя, если он из простодушия, беспечности или по какой-то чудовищной (намеренной) наивности признает за собой черту характера, которую любой другой на его месте счел бы пристойным или уместным скрыть, этого уже достаточно: его тут же обвинят в неискренности.

(Как я устал от этого повсеместного обмана, который исходит от всех, начиная с главы государства и заканчивая последним голодранцем. Как восторгаюсь тем, кто следует неукротимой привычке казаться ниже, чем на самом деле: в социальном, умственном и моральном отношении).

Государственные мужи, вечные обманщики, вечные самозванцы, вечные кровопийцы. И они внушают любовь!

Держаться как можно дальше от всего.

Я вот думаю, можно ли испытывать интерес к душе женщины, у которой непоправимо короткие ноги?

Он стал относиться ко мне с огромным восхищением с того дня, как я отказался дать ему взаймы.

В моих глазах эти люди, погрязшие в ненависти, в мести, в заговорах, в пустой болтовне, в "резолюциях", в бесчестии, являются прежде всего людьми, которым нечего делать. Никто не занимается политикой, когда есть какое-то дело, которое, как ты знаешь, будет стоящим при любом режиме. Никто не заботится о своем отечестве, когда есть дело, которое, как ты знаешь, будет полезным и послужит этому отечеству в тысячу раз больше, чем вся эта ненависть, месть, заговоры, пустая болтовня, резолюции и бесчестие политиканов. Оно таким и будет, даже когда от этой ненависти, этой мести, этих заговоров, этой пустой болтовни, этих резолюций и этого бесчестия не останется ничего, кроме пустой суеты. Ведь либо режим останется прежним, и тогда все труды напрасны, или он будет свергнут, но будет свергнут на такое короткое время - лет десять или сто, - что об этом не стоит Даже и говорить.

Меня спрашивают, почему мне так претит обзаводиться знакомствами: интересные люди, на которых я не обращаю внимания. Но я боюсь, а вдруг они окажутся неинтересными, а у меня не будет возможности отшвырнуть их, как ненужную книгу.

Преданность ослабевает с течением времени, как и все остальное. Если вам угодно застрелиться, ограничьтесь двумя попытками. На третий раз никто не станет прятать от вас оружия.

ДНЕВНИК XXXIII

Париж:

22 июня 1937 - 12 января 1938

Меня выставляют человеком, который любит борьбу. Вероятно, из-за спорта, войны, корриды. Но спорт, война и коррида имели отношение к борьбе только в качестве игры. Настоящая борьба, та, на которую нас толкает необходимость, мне ненавистна, точно так же, как и это наивное определение: "жизнь есть борьба". И если найдется тот, кто будет в состоянии постичь мою жизнь, то он увидит, что я изворачиваюсь, как только могу, чтобы избежать всякой борьбы. За исключением некоторых строго определенных и немногих направлений, столкнувшись с первым же препятствием, я отступаю (не говоря уже о том, от чего я отступаю, даже не утруждая себя). Возможно потому, что чаще всего игра не стоит свеч. Вещь не стоит обладания, если за нее слишком дорого заплачено или если за нее вообще что-то нужно платить.

Писатели. Я предпочитаю тех, кто ничего не читает, тем, кому для разгона требуется книга-трамплин.

В какой ночи люди перекликаются друг с другом, словно трубочисты, которые пускают свое "эй" с одного конца черной каминной трубы на другой?

Собственность. - "Самый развитый человек более всего равнодушен к финансовым накоплениям.

Таким образом, ограничение права индивидуальной собственности через социальное регулирование больно ударит лишь по самым отсталым в области чувственных эмоций людям" (Алланди).

Националы. Мальчуган, который носит трехцветную кокарду, но за лацканом своего пиджака. Мужчина, который выступает на собрании ФСП, но под чужим именем.

Всякому сыну под конец месяца есть на что погулять.

Клоака пресмыкающихся служит разом для мочеиспускания, испражнения, оплодотворения и кладки яиц.

Так это или не так, можно ли на этот счет пофилософствовать?

Святая добродетель, чье имя беспристрастность.

"Полуденный демон". Но для меня вся жизнь была полуднем.

Верин, "Мать-христианка". - "Заниматься чувственным воспитанием моих детей будет означать для меня и заниматься томизмом". И ее собеседник восторженно: "Ты меня восхищаешь!"

(Мне кажется, уместнее было бы воскликнуть: "Да ты что!").

Тоска, когда выходят ваши книги. Показываться на людях, интервью, интеллектуальные дискуссии, лишенные всякого значения, все это настолько далеко от подлинной жизни. Тоска.

В августовские ночи, всегда такие печальные, часа в два, я все время слышал звон колокольчика. Колокольчика из волшебной сказки. Ночной посетитель. Я никогда не слышал этого колокольчика днем. (Наверное, кто-то возвращался каждую ночь в этот час в дом напротив, и я не слышал колокольчика днем из-за уличного шума).

Уже так давно и так прочно людям вбили в голову: как это изысканно - верить в Бога! Они не верят, но болтают о Боге в изысканном тоне, и отчасти эта болтовня и поддерживает идею Бога. Так же и поэты, явные атеисты, обращаются в своих стихах к Господу, потому что считается, что сие есть одно из проявлений высоких чувств; государственные деятели, явные атеисты, обращаясь в тяжелый час с речами к народу, предъявляют свою визитную карточку Богу. Надо бы попытаться развенчать идею Бога, равно как и страдания, как попытались развенчать идею войны (и, по-видимому, с тем же успехом!).

Ученые слова, медицинские термины, самые точные и самые натуралистичные, с легкостью употребляются в популярных книгах, издаваемых тиражами в пятнадцать-двадцать тысяч экземпляров, которые любой может купить. Достаточно употребить эти самые слова в романе, и его сочтут грубым и отвратительным - почему?

Мейбл Доддж Льюхэн, "Моя жизнь с Лоурен-сом". - Интересно в плане сопоставления с четой Толстых и моими книгами из цикла "Девушки".

Лоуренс, говоря о своей жене: "Вы не можете представить, что значит чувствовать на себе руку этой женщины, когда вы больны. Никто не может знать".

96. "С первых дней стало понятно, что Фрида вполне осознанно старалась не допусить, чтобы ее отношения с Лоуренсом развивались в спокойной обстановке. Как только она чувствовала, что его чувства притупляются, она бросала ему бомбу. Она все делала так, чтобы он никогда о ней не забывал. Эта потребность в постоянном внимании... Если в течение дня он не проявил к ней особого внимания, к вечеру она начинала на него нападать".

130. "Каким самодостаточным выглядел Лоренцо, расставаясь со мной! Тем не менее, похоже, ему нужно было что-то почерпнуть у меня в те три месяца, что он провел с нами" (совсем как г-жа Толстая).

136. Женщина наказывает мужчину, хотя он ей нужен. Потребность слабого и детская злоба. Например, автор пишет: "Мы прекратили всяческие отношения на несколько недель. Потом я сказала себе, что уже достаточно его наказала, достаточно ранила и надеялась, что теперь могу видеть его снова: он был мне так нужен". И она снова бросается к нему. Когда он отвечает, что хочет остаться один: "Ему хотелось быть одному? Я этому не верила. Ему хотелось, чтобы я думала, что он счастлив один". Комедия.

(...) "Я помню тот день, когда он сидел посреди мастерской Бретта, пока я хлопотала вокруг него, подстригая и укладывая его красную бороду. Он сидел на стуле, послушный и милый, как маленький ребенок". (Вот что им нужно!) "Я обожала подстригать ему бороду". И последнее восхитительное признание: "Старая легенда, по которой мужчина теряет свою силу, когда теряет волосы, наверное содержит долю истины".

Я раз десять цитировал, называя по имени Андре Сюареса, которого никто не цитирует и никто не упоминает. И вот Сюарес, цитируя меня самого, пишет: "Говорят". ("Говорят, что посмертная слава это пинок последующего поколения", НРФ от 1 мая 1936 г.).

19 августа. - Восхитительно смотреть, как она ходит взад-вперед, зная что теперь моя, тогда как еще час назад в этом не было никакой уверенности. Какое у нее будет лицо, когда я стану ее целовать? Как будут пахнуть ее волосы? Этот миг, когда ты уверен, что это произойдет, не зная как и когда, и есть, быть может, самое чудесное во всей этой любовной связи, да еще "в первый раз". Сказать себе: "Она моя", - при том, что это не так, тем не менее так.

"Не может быть, чтобы люди, которые отказались думать, не пришли в восхищение от аэроплана" (Толстой).

Толстой о "Братьях Карамазовых": "Как во всем этом не хватает мастерства! В нем все наоборот. Персонажи делают как раз то, чего им не следовало бы делать. В конце концов это становится пошлым: знаешь наперед, что герои не сделают того, что должны делать и чего мы от них ожидаем. Чудовищное отсутствие мастерства. И все говорят одним языком".

Г-жа Толстая: "Лев Николаевич редко покупал книги сам. Большую часть книг ему присылали".

Всякий раз, как кто-нибудь говорит мне: "Вы великодушны!", - мне вспоминается этот graeculus* или раб из одного античного романа, который всякий раз, когда какой-то патриций дает ему пинка под зад, непременно говорит: "Цезарь, ты великодушен!"

Когда мне исполнилось десять, родители отдали меня в коллеж, чтобы я там научился хотя бы онанизму, полагая, что я не смогу этому научиться в одиночку. Зря старались: я никогда не предавался этой фантазии.

В..., сидя со мной в ресторане, видит, что входит субъект, который скорее всего будет искать повода Для ссоры. Я указываю на стоящую на столе бутылку:

- У вас, по крайней мере, есть бутылка... (подразумевая - в качестве дубинки).

- Вы что! Там же еще осталось!

Он предпочитает, чтобы его поколотили, чем потерять половину стоимости бутылки.

Я часто давал почитать какому-нибудь подростку хорошую книгу о войне или водил его на фильм о войне. И всякий раз я чувствовал одно и то же смущение, которое доходило почти что до страха, когда по прочтении книги или по выходе из кинотеатра наступал момент произнести несколько слов о том, что он только что прочитал или посмотрел, и по возможности извлечь из этого какой-нибудь урок. Хорошо ли это было - "опорочить" в глазах этого мальчишки что-то такое, что ему неизбежно придется пережить с наименьшими потерями как для себя самого, так и для общества? А с другой стороны, как набраться смелости и опоэтизировать весь этот ужас? Честным и точным выражением моей мысли было бы: "Ты это увидишь. Во всем этом есть много зла; а для некоторых натур - добра. Возможно, и ты будешь принадлежать к этим натурам, а может, и нет. И позаботься главным образом о том, чтобы тебя не убили, что всегда, как на это ни посмотри, простое и откровенное надувательство". Вот что следовало бы сказать, но это слишком сложно для пятнадцатилетнего ума.

Нам совершенно справедливо советуют поддерживать отношения только с теми людьми, у кого такие же материальные возможности, как и у нас; иначе, будь они богачами или нищими, их обхождение поставило бы нас в одинаково неловкое положение. Но я также добавлю: нам следует общаться только с теми людьми, которые обладают такими же умственными способностями, как у нас. Умнее они или глупее - все равно они нас угнетают. (Если умнее - мы отделываемся претенциозным молчанием; если глупее - шутками или, когда это возможно, ложась с ними в постель).

Слежка.

Стою, не двигаясь, уставившись на дверь (заняв наблюдательный пост), обязательно кто-нибудь спросит огня или как пройти на такую-то улицу, и тогда рискуешь все упустить.

Субъект, за которым следишь, исчезает, потом всплывает в толпе, словно корабль вдалеке, кажется, что он уходит вглубь и исчезает, когда вздымается волна, затем выныривает и вновь появляется на поверхности, когда волна спадает.

Кто не следил за женщиной в большом магазине - она все трогает, без конца примеривает разные шляпки, теребит "отрезы" материи, возвращается назад, когда уже была на выходе, и все это с неустанным терпением, причем никогда ничего не покупая, - не может даже себе представить ту смесь раздражения и тошноты, которую при этом испытываешь. К счастью, я люблю и то, что меня раздражает и что мне отвратительно.

Часами стою на своем наблюдательном посту и убаюкиваю себя, плавно раскачиваясь и переступая с ноги на ногу, как это делают русские, когда поют на сцене в театре, и напеваю их походные песни.

Кошка с умирающей ящерицей. Бьет ее лапой - бац! - и сразу отпрыгивает, словно пушка, которая откатывается сразу после выстрела. Как я люблю ее боязнь! (Особенно боязнь ответного удара.)

Жестокая и пугливая: это нам знакомо.

Когда не пришел на свидание к женщине, никогда не следует рассыпаться перед ней в извинениях, если вдруг встречаешься с ней снова. Поскольку, может, и она не пришла. Если дать ей заговорить первой, это она будет извиняться, и тогда можно посетовать, что прождал ее, и потребовать какого-нибудь чудесного вознаграждения и т.п.

Считается, что женщина ходит уцепившись за руку мужчины, потому что она хрупкая. Да нет же, это потому, что она не держится на ногах (из-за своих невозможных туфель и юбки) и буквально нуждается в опоре.

Считается, что старик любит молоденьких из физиологической потребности возраста. Да нет же, дело в том, что, став безобразным, он боится отпора зрелых женщин, что молоденькие меньше отваживаются.

По поводу предыдущей фразы, где последнее "что" казалось бы относится к зрелым женщинам, тогда как оно относится к отпору : некоторые грамматические отклонения в устоявшемся стиле обладают слегка извращенным очарованием косоглазия на красивом лице.

"Я иду добровольцем...", - заявляет Баррес в августе 1914. Восторженные возгласы заглушили конец фразы, которую никто не расслышал, а звучала она так: "Я иду добровольцем на службу отечеству и обязуюсь на протяжении войны писать каждый день по одной статье в "Эко де Пари"". Откуда большое недоумение.

Предыдущая фраза, мое собственное изобретение, принадлежит к типу язвительных парижских острот, которые... Что бы сделал Баррес, пойдя добровольцем на военную службу? Один лишь жест, дешевый жест марионетки, выгодный для него, совершенно бесполезный для общественного блага (ему было пятьдесят три года, он не отличался крепким здоровьем и никогда не был в армии). Пойти добровольцем - то был легкий поступок, а вот не делать этого - то был бы поступок, достойный похвалы. И без конца обрушиваться на него с критикой - это низко.

Его идея с каждодневной статьей - он пошел на это по двум причинам. 1) Тщеславие: желание беспрерывно навязывать свое влияние, постепенно отождествить свой образ с национальными интересами и 2) искренняя забота об этих национальных интересах; он предпочел поденную работу, потому что это казалось ему более насущным, чем великое служение, заключающееся в том, чтобы отойти в сторону и создавать более долговечные произведения.

Эксгибиционизм обезьян в клетке, которые совокупляются, только когда на них смотрят.

Хищники: Желание. Страх. Безразличие. Люди-хищники: Желание. Страх. Безразличие.

Из всех молитв, произнесенных когда-либо писателями, ни одна не трогает меня так, как молитва Толстого на одной из страниц юношеского дневника: "Господи, дай мне простоту стиля".

Все политические режимы хороши, поскольку все правительства, при любом режиме, в конечном счете удовлетворяют жизненные потребности своей нации; не так-то легко увлечь народ в другую сторону, противоречащую его потребностям. К тому же, все режимы переплетаются друг с другом благодаря той гибкости, которой они достигли в силу необходимости. Нужно иметь голову юнца, и не суть, соответствует это возрасту или нет, то есть я хочу сказать: нужно придавать слишком большое значение абстрактному, чтобы верить в превосходство какой-нибудь особой формы правительства.

Октябрь (1937). - Незнакомец грозится вас убить. На следующий день, вооружившись, возвращаешься туда, где ты его повстречал, чтобы найти его. Но никак не можешь вспомнить его лица. И вот вы стоите в двух шагах позади одного человека, затем второго, затем третьего - и спрашиваете себя: "Он?". - Странная ситуация. Подобное отсутствие зрительной памяти кажется невероятным, и, между тем, с нами такое случается.

Идешь ощупью, чтобы отыскать свой образ жизни. Жизнь шаг за шагом встает на место, словно пес, который, сворачиваясь клубком, десять раз поменяет позу, прежде чем угомониться и заснуть.

- Залезь на буфет и спрыгни вниз, - приказывает г-н Леви своему маленькому сыну.

- Но я сделаю себе больно!

- Залезай и прыгай! Ты мне доверяешь или нет? Малыш прыгает, падает и делает себе больно. Тогда

отец говорит:

- Это научит тебя никому не доверять.

Люди поверхностные могут принять эту историю за обычный "еврейский анекдот". Но она много глубже и показательнее.

Суетиться из-за денег - это пошло. На какие безумства меня толкала склонность или, скорее, наслаждение отказаться от денег...

"Маршал Фош лучше, чем кто-либо другой, знал афоризм Клаузевица: "Уничтожить вражеские силы - это основной принцип войны". А ведь он прекрасно знал, что немецкие войска не были разгромлены, поскольку 3 октября 1918 года он заявил: "Если враг того желает, мы можем продолжать войну до полного его поражения". И тем не менее он посоветовал подписать перемирие. Почему? Я над этим долго думал и теперь пришел к убеждению, что, если он совершил эту ошибку, то потому лишь, что будучи христианином - он сам говорил об этом - счел, что и так уже пролито много крови! Впрочем, ему это посоветовал, как мне сказали, в октябре 1918 года, некий церковный деятель, которому он безгранично доверял". (Генерал Мордак, "Л'Ордр", 12 декабря 1937 г.).

Поспешные некрологические заметки в газетах препроводили Эли Фора прямиком - как мне показалось - в этот лагерь "левых", к которому он и принадлежал.

Я никогда его не видел. Мы никогда не вели переписки. У меня не было ни малейшей необходимости завязывать с ним знакомство. Писатели - это их произведения.

Но когда несколько лет тому назад одна вечерняя газета обратилась к авторам с вопросом, какие, по их мнению, были лучшие книги о войне, я назвал пять и среди них, без всяких колебаний, - "Святой Лик".

Во всех прочитанных мной некрологических "откликах" обойден молчанием был только "Святой Лик" - великая книга, чьи идеи бьют точно в цель, тон звучит искренне, иные страницы (отец идущий в атаку вместе с сыном, женщина и курсант в метро) заключают в себе все, что нужно, чтобы навсегда запечатлеться в памяти каждого, и которую знает три тысячи человек.

Я страдаю за людей, которым не отводят должного места. Что бы ни говорили, но есть несколько таких людей в современной французской литературе. В то же время всегда отчетливо видишь причины этой несправедливости, но они всегда такие низменные. Я спрашивал у одного собрата по перу: "Чем вызвано это молчание по поводу Эли Фора?" Он мне ответил: "У него очень скверный характер, и потом, он никого не желает видеть". Разве так оценивают людей, и нужно ли быть героем, чтобы судить о произведении, просто положив его перед собой и забыв о том, был ли его автор "приятным человеком" или нет?

Но я знаю, в чем тут дело. Эли Фор был, должно быть, человеком независимым. (Ноябрь, 1937).

Понятия мудреца на современном Западе уже не существует. Не страдать - идеал мудрости, - это считается у нас не добродетелью, а пороком ("Это эгоист"), а также чем-то нездоровым, моральной ущербностью.

Гюго, Толстой, Вагнер иллюстрируют эту блестящую мысль Ницше, что гениальный человек, чтобы защитить себя от публики, - которая ненавидит в нем его гений, - должен брать жалостливый тон, изображать почтение ко всему страдающему, ко всему низменному, презренному и т. п.

Точно так же, для того чтобы защититься, великие художники-индивидуалисты, начиная с определенного часа своей карьеры, больше не осмеливались продолжать свой путь иначе, как примкнув к какому-нибудь дгелу : Байрон, Баррес, д'Аннунцио, и т.д.

Впрочем, все это так лишь начиная с XIX века.

Творцы литературы любят выставлять литературных критиков как живущих ими паразитов. Но сами творцы, - чьи произведения питаются, растут и процветают в славе благодаря трудам, которые им посвящают критики, тогда как сами эти труды в скором времени забываются, - не являются ли эти творцы в какой-то мере такими же паразитами критиков? Другими словами, критик, который умирает ничего не оставив после себя, потому что его субстанция перешла в славу творцов, - он ли является паразитом?

Федра, глядя, как Ипполит упражняется на стадионе, и ожидая, когда он к ней подойдет, так нервничала, что прокалывала шпилькой от волос листья мирта (Павсаний).

Каким, должно быть, тривиальным выглядело это замечание в глазах великих людей Версаля!

Однажды нам станет не хватать всего того, что мы дарим.

Один мудрец, видя, что его презирают из-за его мудрости, учинил над собой насилие, чтобы внушить к себе уважение. Это он был первым аскетом.

Рядовой человек создает впечатление мыслящего существа, лишь когда решает кроссворды.

"Мыслитель" Родена, который мыслит слишком уж подчеркнуто, чтобы не выглядеть каким-нибудь недоумком, явно решает кроссворды.

19 декабря (1937). - Эд... Эти незабываемые полчаса, когда она шагала под мокрым снегом. Пресный запах ее девичьих волос, полных снежных блёсток, в красивой и темной комнате. Ее закрытые глаза, приоткрытые губы, лицо а ля Мантенья, нервическое и стареющее, лицо страстное, ее полное молчание. Веснушки на пояснице.

Ламенне ("Слова верующего"), обращаясь к девушкам: "Когда мы видим вас и находимся рядом с вами, в наших душах происходит что-то такое, чему название есть только на небесах". Как это трогательно, в особенности, если знаешь, что Ламенне был педерастом.

Ночь: это великое отсутствие света, создававшее в небе пустоту.

25 декабря. - По сравнению со многими недостатками опасная жизнь имеет то преимущество, что всякий раз, как завершается какое-нибудь событие или год подходит к концу (когда переезжаешь на новую квартиру, покидаешь какой-то город), вместо того чтобы сказать себе: "Еще одна перевернутая страница... Вот и старость подступает... и т.д.", говоришь: "Еще одно удавшееся приключение... Еще один год пролетел для меня незаметно...". Досада оттого, что все закончилось, тонет в восхищении, что все закончилось благополучно. Говоришь не: "увы!". Говоришь: "уф!".

Это когда листаешь квитанции об оплате одной из этих холостяцких квартир, говоришь себе: "И что особенно счастливого я здесь приобрел?"

Отъезд с улицы Л... - Отъезд из одного из этих приютов любви, когда консьерж (настроенный враждебно) должен "осмотреть" квартиру, когда ему нужно оставить ключи и заранее убрать все компрометирую-

щие предметы. Сколько хлопот! Но насколько они были возмещены радостью покинуть одно из этих жилищ без всяких осложнений (невзирая на те, которых удалось избежать в последний момент), все со всеми уладив, не оставив ни малейшей возможности отыскать меня вновь: в общем, выражаясь коммерческим языком - дело ликвидировано, юридическим - закрыто.

И к тому же я ничуть не жалею об этих хлопотах. Всякий раз, когда я испытывал при этом легкую досаду, мне было достаточно сказать себе: "Мое удовольствие, стоило ли оно, чтобы я за него так расплачивался? - и отвечал - "О да!" - и с таким воодушевлением!

Это замечательно, что тело может без всякого вреда, и даже не чувствуя усталости, предаваться восхитительным излишествам; и его обязательно ждет невралгия после одного часа, проведенного при полном бездействии на каком-нибудь сборище идиотов.

Подойти вдруг к какому-нибудь старому господину, чтобы попросить у него закурить, увидеть как он встрепенется, увидеть его дрожащие пальцы, когда он протягивает вам сигарету. Какой муравейник я разворошил?

Андре Акебо. - Когда я смотрю на эту массу темнеющей и высыхающей хвои на соснах, у меня начинает щемить сердце.

ДНЕВНИК xxxrv

Ницца, Пейра-Кава: 13 января - 21 февраля 1938

Париж: 22 февраля - 5 июня 1938

Любовь не страшится, что человеческая красота так быстро проходит. Выходишь "погреться" на зимнем солнце, появляющемся всего лишь на полчаса; ну и что, что полчаса, ведь не лишать же себя этого удовольствия. Вишню ешь спелой, не задумываясь, что с ней станется, когда она сгниет.

Цицерон хочет, чтобы Кориолан лишил себя жизни. Довод, который он при этом приводит, - что такой конец более подобает герою. Вот что мне не по нраву. На помощь приходит Аттик: "Риторам позволительно лгать, лишь бы искусство одержало верх".

А вдруг интервью, которые брал Платон у Сократа, когда тот лежал на смертном одре, так же достоверны, как и те, что берут у нас!

Автор, слывущий женоненавистником, является отличной мишенью для иных ежедневных газет. Но журналисты из этих газет, которые систематически, несут всякий вздор и всех поливают грязью, объясняют вам, прыская со смеху - слышал я их, - что "это для женской аудитории", - отдают ли они себе отчет в том, что они тем самым выражают такое презрение к женщинам, коего у автора, слывущего женоненавистником, не было и в помине?

Один французский деятель XVII века, чье имя я не могу припомнить, написал: "Армиям нужны люди, чтобы они могли там друг друга убивать".

Когда я читаю у Гете: "Выдающаяся личность однажды неизбежно столкнется с науками", я не могу смотреть без смеха на Жида, который не может гулять, будучи в Чаде или в другом месте, не прихватив с собой котомку для гербария, которую, прямо как месье Криптограм1, открывает перед нами по любому поводу, или как Баррес посвящает свои последние дни написанию трехсот страниц - нечитабельных и никем нечитанных - о научных лабораториях Франции, к чему он призван точно так же, как я к игре на саксофоне. Полноте, мои дорогие собратья, ни к чему так себя утруждать, ибо всем уже давно известно: и тот и другой - вы самые настоящие Гете. Ваша старость - что того, что другого - это гетевская старость.

Гете в виде белого слона, каким его представлял Баррес; Баррес в виде ламы - черный, черный-пречёрный, будто вымазанный ваксой, и Жид в виде "месье Криптограма" - разве не веселая картинка для какой-нибудь занятной газеты?

Гете обвиняет Гюго в том, что тот пишет ради денег, как обвиняли и Жида (он сам показывал мне письма) после "Возвращения из СССР", как обвиняли и меня самого после "Девушек".

Каждый человек становится самим собой лишь в тот день, когда умерли родители.

Думая вновь об "Отеле де Факульте" в Алжире. Ничто не вечно: здание разрушено, женщина умерла,

1 Персонаж из одного иллюстрированного альбома Тёп-фера.

моя любовь к ней развеялась и гонорея, которой она меня наградила, полностью излечена.

Настоящий художник может вычеркнуть из своего искусства все, что утратило новизну. Художник, который стремиться оказывать воздействие, ничем не брезгует, даже материалом из вторых рук.

В горах настолько чистый воздух, что человека, который, находясь метрах в двадцати от тебя, выходит на дорогу, хотя его еще не видно из-за поворота, чуешь по запаху (по его дурному запаху).

Матисс, у которого есть великолепная вольера с птицами со всех краев света, говорит мне, что европейские птицы изящнее и умнее птиц из экзотических стран.

Он говорит мне, что установил иерархию несчастий, и что самое большое несчастье, которое могло бы с ним произойти, - это если пропадет желание работать.

Я отвечаю ему: "А как же труд других людей? Вы бы имели время изучить его и насладиться тем, чего вы еще не знаете, и что для вас, равно как и для каждого из нас, наверняка остается необъятным. Nulla dies sine linea. "Ненавижу читающих лентяев" (Ницше). Одному Богу известно, руководствовался ли я этими принципами. Но берегитесь того, чтобы благородная, восхитительная и спасительная страсть к труду не превратилась в манию. Начиная с определенного возраста, одной картиной больше или меньше... одной книгой больше или меньше... Было бы гораздо хуже, если бы эта страсть к собственному ТРУДУ лишила нас значительной части творчества других.

Он говорит мне: "Когда я собирался умирать, то сказал жене: "Посмотри, как я правильно сделал, что доставил себе такую радость, купив этих птиц"".

Жалким я был бы человеком, играя на поле публики, вместо того чтобы принимать ее на своем.

Пейра-Кава,* 16 января. В отеле (горном) графиня. Ее вечно ледяные конечности - вечные снега, - голубая кровь, прозрачный вид. Мало того что она разбавляет вино водой - минеральной, разумеется, - так она еще и не допивает, оставляя в бокале это пойло: благовоспитанность или отсутствие таковой?. Впрочем, мы лишь однажды видели ее в столовой: столь благовоспитанная особа может принимать пищу только в своей комнате, особую пищу, которая главным образом состоит - все та же благовоспитанность - из фирменных фармацевтических блюд...

Приехав сюда подышать воздухом, поскольку сюда приезжают лишь за этим, она выходит из своей комнаты в полдень, делает три робких шажка по снегу, едва держась на своих выгнутых ножках графини, и поднимается обратно в комнату, откуда уже не выйдет до следующего полудня, и где постоянно закрыты окна. А ты говоришь о лечении целебным воздухом. Каковы же ее болезни? По-видимому, запор, а еще ипохондрия, положение в обществе, конформизм, христианство. - Да чтоб она сдохла!

Слышу, как на улице кричат: "Новые законы о страстях!" Вот дьявол! Да нет же, это о пенсиях. Уф!

Писатели, которые жалуются, что не могут работать в Париже. Это вопрос воли и организации. Это все равно как следовать правилам гигиены в Пейра-Кава. И те, кто не могут работать в Париже, принадлежат к той же породе людей, которые не могут лечиться в горах: породе, которая может принудить себя лишь наполовину.

Человеческий эгоизм, гнев, буйная сила, противоречивость - все это считается слабостью. Но все ее так боятся: посему ее нужно опорочить.

Лиоте, равно как и Барреса я упрекаю в том, что они не добились своего. Ладно еще, что они поучали и несли всякий вздор вместе с официальными лицами, пока не получили всю эту столь желанную для них ерунду: один - свой жезл, другой - свою треуголку (хотя есть и другая порода людей...). Но потом! Если бы они были поистине великими людьми, тогда для них настал бы час, когда не нужно больше лгать. Только вот все начинается с "не смешите меня", а заканчивается высокомерным "смешно? Что в этом такого смешного?"

Жена одного американского издателя, которой я рассказывал, что собираю заметки для книги о детях, о вопросах воспитания и т.д., сказала мне: "Почему бы вам лучше не заняться кинематографом? По крайней мере, там есть жизнь".

Сегодня одна женщина (француженка), после того как я дал в одну газету статью, которая на сей раз более или менее касается текущих событий, говорит мне: "Как приятно видеть, что вы действительно интересуетесь жизнью".

Если бы у людей спросили: "Что именно вы понимаете под жизньюЬ>, большая часть ответов нас сильно озадачила бы.

Поистине большая редкость, как мне кажется, встретить человека, которому совершенно наплевать на то, что к нему относятся с пренебрежением или презрением. Я всегда был таким, и если мне, бывает, и приписывают иные особенности, каковые вовсе и не так особенны, то эта - самая подлинная из всех.

На протяжении 1936-1937 года, опасаясь военного вторжения или социальных волнений, я больше не покупал предметов античного искусства. После смерти д'Аннунцио я прочитал в одной газете, что, находясь в Париже в сентябре [19] 14 года, когда немцы были в

Компьене, - он покупал персидские вазы. Это послужило мне уроком, мне стало стыдно, и увидев первую же красивую вещь (то был римский мраморный бюст), я приобрел его себе в подарок.

Как тоскливо себя чувствуешь в богатых кварталах: Елисейские Поля; ужасный XVI район (где, будь у меня дом, я бы его сразу продал, не стал бы в нем жить), мрачный район Вилье, площадь Ваграм, с нескончаемыми авеню, где нет ни единого магазинчика, зато в каждом доме по врачу, разумеется, для богачей, живущих в роскошных квартирах или, скорее, якобы роскошных (лишь бы подтвердить высокие гонорары). Кварталы, в которых нет души, нет мелкого люда, нет улицы : пустые и замкнутые, как и люди, что их населяют.

В буржуазном квартале улица, где живет рабочий люд: единственная привлекательная улица во всем квартале. Удивительная улица дю Драгон в квартале Сен-Жермен-де-Пре.

Прохожая, замеченная в пасмурный и холодный день на одной улице, где, как кажется, она часто бывает. Через несколько дней я возвращаюсь в это же самое место в надежде встретить ее вновь. Но очутившись там и вдруг осознав, что светит солнце и тепло, я уже предчувствую, что не встречу ее (и*в самом деле).

Никто не может быть хорошим советчиком все время и во всех делах.

Для дона Федериго.*

Напутанный до смерти преследователями, он, открыв вдруг ларь, обнаруживает в метре от себя мышь, которая давно не давала ему покоя. Она замерла на месте от испуга, и он, стоя перед ней близко-близко, тоже замер. Так они и стоят, уставившись друг на друга. Затем ему приходит в голову, что он тоже напуган, как и она. И закрывает крышку ларя.

Федериго, узнав от Индалесио, что Карлафуенте мертв - ему отрубили голову, - приходит в такое возбуждение от радости, что протягивает к Индалесио обе руки. Тот отступает, то ли потому что не понял этого жеста, то ли потому что этот жест его напутал.

Нужно бы показать, на протяжении III и IV актов, что Федериго гибнет из-за своего страха показать, что ему страшно. Он не хочет просить убежища при первой же угрозе, из страха прослыть малодушным. Чтобы никто не видел, что ему страшно, он принимает меры предосторожности лишь в последний момент, когда уже слишком поздно и они уже становятся напрасны.

Объясняя Индалесио, что он вынужден делать, чтобы прятаться от врагов, угрожающих ему смертью, он видит, что тот глядит по сторонам: Индалесио его не слушает. Федериго внезапно умолкает, словно ему нанесли - уже - смертельный удар.

Когда он видит, что партия его врагов приближается к власти, то внутренне преображается; он больше не хочет быть только кем-то, кто хочет сохранить свою жизнь при враждебной власти; он хочет занять место при этой власти; он хочет большего, чтобы избавиться от меньшего. Из напутанного до смерти человека он превращается в человека алчного, переходит от защиты к нападению и благодаря смелости, красоте и трудности этой игры вырастает в собственных глазах.

Ее осмотрительность подсказала мне, что прежде она много путешествовала и по-прежнему путешествует.

После того, как я убил мышь, наступает минута покоя, расслабленности, и я невольно вспоминаю такой же миг эйфории, наступивший после того, как я убил первого немца на войне 1914 года. Эта эйфория пугает, как немного пугает эта связь между мышью и человеком. Но я говорю то, что есть.

Как я восхищаюсь этими людьми, перегруженными всякими делами, встречами, поручениями, которые никогда не выглядят спешащими, приветливо вас встречают, когда вы заходите без всякого предупреждения, не дают вам почувствовать, что разговор слишком затянулся и т.д. Великая общественная добродетель, которая у меня блистательно отсутствует.

"Надежда" Мальро.

Об этой книге рассказывают чудовищные вещи. "Это отдает репортерством".

"Никакой композиции". Всегдашняя ностальгия по "Принцессе Клевской"*, сочинению, отличающемуся скверной композицией, но неизвестно почему представляющемся в сознании французов именно французским романом, то есть "отлично выстроенным произведением". (Оценка 16 из 20).

"Небрежность письма". Чудовищно. Но... все та же ностальгия по "Саламбо".**

Его упрекают в "нудных рассуждениях". Нудными рассуждениями они называют все умное и глубокое и, в особенности, беседы персонажей. Этим беседам я бы, скорее, поставил в упрек чуть заметный налет неправдоподобия. Целая армия интеллектуалов, как в этих довоенных пьесах, где все персонажи без исключения отличались "остроумием". Увы! Мальро, как и все мы на войне, наверняка имел дело с офицерьем, которое приятным не назовешь. Но он обошел молчанием дураков, тогда как одна из драм войны заключается в том, что всегда воюешь бок о бок с идиотами (драма, которая сегодня отравила бы для меня, а то и полностью разрушила бы, всякое иное чувство, кроме нетерпения в отношении этого идиотизма ) или, по меньшей мере, с товарищами, которые сражаются не по той же причине, что и ты (нарыв, который необходимо сохранить или же вскрыть?).

Внимательность у Мальро. Как правило, красота описательного искусства происходит по большей части из точности, то есть внимательности. Делал ли он предварительные записи? Или же писал сразу? Его точность сказывается в мелочах. Пример: приближающийся строй ополченцев (с. 50), грузовики (с. 76).

Отсутствие литературщины. В этом он часто напоминает Толстого (пример толстовской простоты, этот конец главы, с. 18). Не прибегает к нажиму. К фразеологии: почти нет открытых изложений своих взглядов^ дай Бог, чтобы вся наша антифашистская литература питала такое же отвращение к риторике!).

Никакой иронии.

Ни местного колорита - Испания случайность. Предвосхищает войны будущего, в которых вопрос будет не в нациях, а если и так, то разве что для отвода глаз: классовая борьба, замаскированная под борьбу патриотическую, на потребу доверчивым людям, это как нынешние арабы, чтобы заинтересовать Европу, маскируют под национальные свои застарелые и исключительно религиозные страсти.

Незабываемо: рука на баране (с. ...), пот на усах (с. 63), стенные часы (с. 105), доносящаяся из радиоприемника музыка на главной площади, тогда как в Толедо еще продолжается бой (с. 179). Страницы о расстрелянных (с. 184) - это вершина искусства описания. Но этого никто не замечает. "Отдает репортерством!"

Старый интеллигент в Мадриде, когда мавры вот-вот придут и расстреляют его. Не шелохнется. Высокомерие, достоинство и усталость. "Нет, эти люди не заставят меня бежать". Все это было уже в том попустительстве, с которым принимали смерть дворяне 1894 года.

(Я перечитываю и вижу, что персонаж примерно так и говорит: "Вы дали бы себя убить из безразличия? - Нет, не из безразличия. Из презрения...").

В Мальро примиряются разум и действие, одно из самых редких явлений.

До какой степени он верит? Если все это игра, то игра тщательно сокрытая: vere Deus absconditus.*

Угодлив со своими врагами, высокомерен с теми, кто делал ему добро.

1 июня. - Я видел этой летней ночью светящиеся окна больших домов вдоль Сены, а выше - звезды. И говорил себе, что, как бы ни прекрасны были звезды, я еще больше люблю человеческий свет.

Коль скоро наши достоинства никто не признает и не ценит, зачем они нам, когда по-человечески они причиняют нам только вред? Зачем характер? Зачем деликатность? Зачем бескорыстие? Зачем все время от чего-то отказываться, все время терпеть ущерб? - Затем, чтобы не было стыдно за себя; ответ так прост, но в иные часы он кажется столь безумным...

Как они все желают сытой и теплой старости! Ваты перед саваном.

"Будьте немногословны", - говорят человеку, который пишет защитную речь, чтобы спасти себе голову.

Влюбленные или просто сентиментальные женщины, которые хватаются за перо или телефон, как наркоман хватается за шприц, - и дня не могут без этого прожить.

Обожаю этот анекдот, который прочел у одного военного автора. Дело было во время осады Севастополя. Один русский гренадер вдруг вылезает из своей траншеи, взбирается на бруствер и начинает отплясывать русскую. Напротив него, во французской траншее, все смеются и аплодируют, очарованные его дерзостью. Русский ныряет в траншею, но через несколько секунд вылезает и снова начинает плясать. Легкий холодок во французской траншее. Еще несколько минут. Новый выход и новые антраша; в одном порыве, не сговариваясь, французы стреляют и убивают его. Мораль: нужно уметь вовремя остановиться.

В восьми случаях из десяти особа, которая испрашивает совета, дает понять, что собственно ожидает услышать: "Вы ведь думаете, что... не так ли?". И в восьми случаях из десяти, по бесхарактерности или только по легкомыслию, советчик говорит то, что требовалось. Но если бы поставить вопрос прямо: "Как вы думаете: так... или так...?", - ответ был бы прямо противоположным.

Политические тугодумы, которые по части собственных интересов необычайно проворны: тут - канарейки, там - лисы, наводят меня на мысль о прислуге, что донимает нас своей глупостью, но по части собственных делишек просто мастера вымолить себе что угодно.

"Было время, когда некоторые цвета, особенно индиго, считались зловредными. По свидетельствам английских летописцев, английский король Генрих IV якобы был отравлен при помощи синей бархатной мантии, окрашенной в индиго, которую предательски занес в гардероб монарха сын герцога де Монтерлана, чей отец был убит шерифом Йорка по приказу Генриха ". (Д-р Кабанес, "За кулисами истории", с. 89).

"Сильно сдать". Ужасное выражение для обозначения приближающейся старости. Мужчины применяют его по отношению к своему отцу. Мне не нравится это французское неуважение к старости. Французское неуважение к старым девам. Французское неуважение к детству. У французов с языка не сходит "человеческая личность", а они столь гнусно с ней обходятся.

А..., застав Б... в объятьях откровенной шлюхи, обижается, ибо по его представлению, составленному двадцать лет назад, Б... виделся исключительно со светскими женщинами. А... обижается за то, что нарушилось его представление, которое он о нем составил, хотя сам часто порицал его за то, что тот виделся исключительно со светскими женщинами.

Оказание услуг вредит полудружбе, потому что наступает момент, когда не спешишь их оказывать.

Женщина изумленная и любопытная - это женщина наполовину павшая. Павшая на одно колено, как тот боксер, который стоит на колене, пока арбитр не досчитает до девяти.

Женщина, которая тебя любит, о глупый самец, не столько показывает твою власть, как ты это думаешь, сколько свое величие.

Все время тавромахия. - Сколь бы долго она ни колебалась, ни раздумывала, ни отступала, ни просчитывала, как бы она ни старалась, все равно она неизбежно окажется там, где я ее поджидаю, как бык, который - несмотря на всю свою отвагу, всех израненных им лошадей и даже людей - все равно обречен на смерть. И в этом напрасном (и столь искреннем) сопротивлении есть что-то разом трогательное, смешное, жалкое и величественное.

Мне попала в руки старая испанская газета. Как жалок этот узкий взгляд, формируемый политическим неистовством. Политическая партия, это ничтожество, которым является обычная политическая партия, проливает крокодиловы слезы по поводу "стыда", "позора", "унижения" генерала (из партии противника), разжалованного по решению ее трибунала. Словно бы было хоть сколько-нибудь стыдно и унизительно претерпеть оскорбление со стороны "правосудия", которое к правосудию не имеет никакого отношения и является всего лишь лицемерным фасадом пристрастия и ненависти! В том, что во время гражданской войны тебя осуждает "правосудие" партии противника, стыда ничуть не больше, чем если бы ты был ранен врагом на поле боя.

По красивой туфельке узнаешь куртизанку. Но меня, меня зажигает стоптанная туфелька.

В 3 часа толпа женщин у дверей типографии "Интран": ради свежей газеты. Они набрасываются на последнюю страницу (объявления), даже не взглянув на более или менее сенсационные новости на первой полосе, ни даже на фотографии. Видишь, как они отходят в сторонку, в подворотню, чтобы лихорадочно прочесть эти крохотные послания с островов Фортуны: "Греб., треб., треб.". Затем прямиком к метро: нужно первой добраться до вероятного нанимателя (галопом к денежному мужчине).

Понятны причины, из-за которых эти бедняжки, зачастую юные и привлекательные, не хотят заняться распутством. За редким исключением немолодой мужчина вызывает отвращение (да и среди молодых немного тех, кто не внушал бы отвращения). Ощущать, что все это навалилось на тебя - волосатое, пропахшее табаком, с вонью изо рта, напомаженными волосами - это же крестная мука. Посему по-настоящему возвышенной идеей было совмещение в некоторых древних обществах проституции и религии. Дама не только не испытывала никакого стыда, но - так как все было делом воображения - и само отвращение ее преображалось вследствие сакрального характера акта, который она совершала.

Только по выходе из больницы изрядное число женщин, прежде благонравных, решаются на последний шаг, становятся куртизанками. Беду они знали всегда, но в больнице изведали ее в такой чудовищной форме, в какой прежде не знавали.

"Там была одна блондинка..." "Луи переспал с восхитительной брюнеткой..." В общем и целом, мужчина может распознать в женщине только одно - брюнетка она или блондинка.

Авторучка течет. Ничего не делаешь, через несколько дней она перестает течь. Полагаю, что и болезни должны порой точно так же излечиваться, и точно так же разрешаться трудные дела.

Позволяя одним надувать других, наивность является слишком важным элементом человеческого счастья, чтобы к ней не проявляли снисходительность.

Уже одно ощущение обновления, которое посещает нас, когда мы решаем не делать того, что нам неприятно, должно убедить нас в том, что мы правы.

Я отлично знаю все мужские недостатки, потому что изучаю их в себе.

Самая благородная обязанность ума та, что задействует характер, - это воздавать должное всякой идее и всякому существу.

В... высказал все, что он думает об У..., в тот день, когда он был раздражен не им, а И... Огонь с одного перелеска перекидывается на другой.

Восхищение публики отклоняет в сторону дым, поднимающийся от нашего произведения. А безразличие публики позволяет ему подниматься в естественном движении, ведущем его к небу.

Для некоторых людей мои произведения блистают вечной молодостью, тогда как в моем сердце они мертвы, словно стволы деревьев, покрытые зеленеющим мхом, под которым скрывается высохшая кора.

Иной раз кажется, что наша мысль движется без нашего участия. Мыслится - как на деревне рассветает.

Вы действительно верите, что при социалистическом или коммунистическом режиме во французских больницах будут врачи и медсестры, которые станут добросовестно и почтительно обращаться с обездоленными, французские административные органы и армия, которые не станут над ними глумиться, сиротские приюты для их детей, которые будут отличаться от тюрем, и т.д. - словом, что и без денег с ними будут обращаться так, как если бы они у них были'? Есть у нас что-то такое, что нужно изменить и что гораздо глубже, чем какая-нибудь социальная структура и законы, и это что-то - человечность. А ведь нет никаких свидетельств, что такое изменение готовится, пусть даже в самом отдаленном будущем. Наоборот, готовится именно усугубление бесчеловечности.

Натуры с ярко выраженными чертами - как нельзя более грубые, словно географические карты размалеванные детьми, где вся внутренность страны бесформенна, и только края, четко обведенные синим карандашом, являются твердым очертанием рисунка.

Мы раздеваемся с такой поспешностью, что я швыряю без разбора на ковер всю свою одежду и в то же время слышу, как рвется какой-то предмет ее гардероба.

- Почему вы такой порядочный?

- Из духа противоречия. -

Такая девушка, как Ж..., своей решительностью склоняет меня в течение всей нашей связи к такому мировоззрению, в котором на первое место ставились бы моральные качества. Когда она уйдет из моей жизни, я вернусь к своей естественной склонности ставить на первое место одаренность.

В речи одного литератора, произнесенной на могиле одного из ему подобных, я читаю такую фразу: "Он и руками всплеснуть не успел, как прилив нового поколения затопил тех, кто принадлежал к его поколению и еще ждал чего-то от будущего".

И я восхищаюсь, как обожание умеет объяснить отсутствие таланта.

Эта морская метафора, на первый взгляд столь банальная, не лишена, если присмотреться, величия. "Поколения людей - как листья деревьев". Да, но наш оратор прав, они также и как морские волны.

Волнительное зрелище - наблюдать, как на горизонте рождаются, словно волны, эти поколения, пришедшие после всех. Эта волна, что вздымается, будет ли она ниже других? Или наоборот, не настигнет ли она предыдущую, раздавит ее и оставит позади? Какая из них выбросит на берег сокровище? И какая - обломки кораблей? Какая зайдет дальше всех? Мы еще следим за ней, но уже родилась новая волна, она тоже полна желания вырасти и одержать победу. А на песчаном бреге извечно находящиеся под угрозой и извечно неуязвимые крепости смотрят на то, что приходит умирать к их подножью.

Передай это своему соседу или - Между собой.

Стендаль о Шатобриане: "Наш великий национальный лицемер".

Барбе д'Оревильи о Стендале: "Какой-то интеллектуальный Тартюф. Начал с того, что ломал комедию для других и превратился, как и все Тартюфы, в добряка Оргона для себя самого".

Фонтан о Ламартине: "Это лицемерный талант, ложная гармония. Все просчитано; никакого вдохновения" (к Шендолле).

Ламартин о Шатобриане: "Я видел его как-то на мессе; лицо якобы великого человека; с какой стороны не посмотришь - одна гримаса".

Шатобриан о Ламартине: "Вот болван!" (г-же Ре-камье).

Гете о Гюго: "Теперь г-н Гюго пишет ради денег".

Гюго о Гете: "Я его не читал, но я читал Шиллера. Это одно и то же".

Сийес о Шатобриане: "Возвращаю вам эту дребедень г-на де Шатобриана с его потугами на философию. Какой шарлатан! Вам удалось дочитать его до конца?" (к Редереру).

Я мог бы, если нужно, указать, откуда все цитаты.

Примечательно то, что чаще всего эти господа обвиняют друг друга в лицемерии. Ибо, когда талант неопровержим, в чем же еще обвинять? Обвинять в неискренности, означает действовать без всякого риска, так как искренность недоказуема.

(И еще: "Боссюе, отзываясь перед аббатом Ледье о Фенелоне, говорил, что это лицемерный талант" (Сент-Бёв).

"Нужно иметь веру!" - вопят хорошо вышколенные молодые люди. "Энтузиазм!" вопят вонючие идеалисты. "Любить!" - вопят христиане. "Служить!" - вопят хозяева. "Умереть!" - вопят правительства. Среди всех этих завываний, тот, кто хочет видеть вещи такими, какие они есть, остается холоден. Ибо вещи, такие, какие они есть, являются слишком порочными, чтобы можно было особенно увлечься хотя бы одной из них. Этот уравновешенный человек вызывает, разумеется, подозрение, затем - ненависть. Ему приходится жить среди возбужденных простаков, как Отцу де Фуко среди дикарей, т. е. полагаясь на милость Божию. До того самого дня, как Отец...

Один незнакомый корреспондент присылает мне пять страниц цитат из Ж.-Ж. Руссо, чтобы показать мне наше сходство. Я вытаскиваю две странички, только они и остались; сначала я все выбросил, но потом пораздумал и решил, что это небезынтересно.

(В молодости) ... беспрестанно занят Римом и Афинами, живя, так сказать, вместе с великими людьми...

("Исповедь", книга 2, с. 11). ...Я потратил все свои доходы, не стараясь их приумножить... Я обожаю свободу. Я ненавижу стеснение, затруднения, зависимость...

(Там же, с. 56).

Любовь к воображаемым предметам и та легкость, с которой я ими занимаюсь, окончательно отвратили меня от всего, что меня окружает, и предопределили вкус к одиночеству, который меня с тех пор не покидает.

(Там же, с. 60-61).

...Меня обвинили в желании быть оригинальным и поступать не так, как другие. Сказать по правде, я вовсе не помышлял поступать ни как другие, ни наоборот. Я искренне желал поступать исходя из блага. Я изо всех сил избегал ситуаций, которые могли бы вызвать у меня интерес, противоположный интересу другого человека и, соответственно, тайное, хотя и невольное, желание зла этому человеку.

(Там же, с. 84).

Повествуя о своих путешествиях, я веду себя так же, как когда их совершал: мне не пристать к берегу.

(Там же, с. 263).

... хотя я и родился мужчиной в некоторых отношениях, я долгое время оставался ребенком и остаюсь им доныне во многих других.

(Там же, с. 267).

...я чувствовал вопреки себе самому какое-то тайное расположение к этой нации, которую находил раболепной, и к этому правительству, которое я подчеркнуто критиковал... Я поднимал на смех французов за их поражения, тогда как мое сердце обливалось кровью больше, чем у них.

(Там же, с. 279).

...но мне не нравилось ни вынужденно следовать собственным наставлениям, ни чтобы мной командовало время.

(Там же, с. 291).

...и я, кому было так трудно чувствовать себя непринужденно с новыми лицами...

(Там же, с. 325).

...вынужденный жить с ними по соседству, в меблированной комнате в довольно дорогом квартале и оплачивать другое жилище на окраине Парижа, в самом конце улицы Сен-Жак, куда почти каждый вечер при любой погоде я ходил ужинать.

(Там же, с. 184).

В моей комнате не убавлялось людей, которые под разными предлогами приходили отнимать мое время. Женщины использовали тысячи уловок, чтобы заманить меня на ужин.

(Там же, с. 223).

Я швырял публике свои книги с уверенностью, что писал их ради общего блага, ничуть не заботясь об остальном. Если произведение было отвергнуто, тем хуже для тех, кто не пожелал им воспользоваться: мне же не было никакой нужды в их одобрении, чтобы жить.

(Там же, с. 280).

X... говорит мне, как нельзя более спокойно, что литературный критик из не стал писать о "Надежде".

- "Почему? Потому что это написал политический противник?" - "О! нет-нет. Думаю, что он (критик) решил, что оно того не стоит, это произведение. Но если вы, вы захотите написать статью о "Надежде", мы ее охотно возьмем". Таким образом, газета обходит молчанием одно из самых великих произведений современности, но готова опубликовать хвалебную статью о нем, хотя автор этой хвалебной статьи и ее объект принадлежат к числу политических противников, потому что у автора есть "имя". Просто оторопь берет.

1 Крупная реакционная газета, в которой X... был главным редактором.

То, как встретили "Надежду", вовсе не соответствует ее значимости и просто продиктовано желанием помешать Мальро занять слишком большое место. Я это чуял и вот получил подтверждение.

М-ль X..., от которой я смертельно устал, звоня мне по телефону и слыша мой измученный голос: "У вас неприятности? У вас такой недовольный голос..." После чего она трезвонит по всему Парижу, что у меня неприятности, тогда как это она мне доставляет неприятности.

ДНЕВНИК XXXV

Париж:

5 июня 1938 - 3 сентября 1938

Лондон: 4 - 8 сентября

Лотарингия: 24 сентября - 3 октября

Париж:

4 октября 1938 - 10 января 1939

Ницше мыслит судорожно; он страдает даже в радости.

Его приемчики, к которым он в конце концов привык: подцепить кого-нибудь, не глядя. Затем - к примеру (питая отвращение к кафе и чайным) - кино, то есть силуэт в ночи. Потом езда в автомобиле, "рядышком", где плохо видно. Потом совокупление во мраке. Так что проходит встреча или две, а он и не замечает, что увлекся и целовал какую-то уродину. И порой осознает это, лишь увидев фотографию.

Во Франции, если уже почти и перестали смешивать ум и образование, ум и память, то еще продолжают сильно путать ум и спекуляцию.

И пробудиться среди звонких птиц, в самом начале утра.

Налаживание каких-то особенно трудных дел требует притока сил, который может стать чрезмерным, если дело сразу пошло на лад, и тогда ему некуда будет вылиться, кроме как в крик. (И если он не залаял, так только потому, что не был собакой).

С марсельским акцентом: "Если я ее поимею, ох, я ее так поимею, черт возьми! Я продырявлю ей сердце".

Бульвары, пустеющие в обеденный час, стихают, переводят дух.

Кот играет со своим задом.

Я назначил свидание женщине, но я не хочу ее пользовать сегодня, потому что у меня нет желания. Я иду на свидание и отменяю его. Едва она уходит, как желание появляется (Раймонда).

Когда хочешь подцепить женщину в каком-нибудь общественном месте, надо наступить ей тихонько на ногу и тут же попросить извинения, чтобы посмотреть, что будет. Или обругает и гордо отвернется. Или улыбка: "Ну что вы! Пустяки!". А затем - по обстоятельствам.

Родители, если вы хотите, чтобы ваши дети не занимались проституцией, дайте им немного карманных денег. Не оставляйте их без ничего.

Позволь мне делать тебе добро все то время, пока я тебя люблю. Это не будет длиться вечно.

Название: "Мемуары одного фавна".

Мы беспрестанно в руках других людей.

Если мне случается столкнуться с неприятностью, граничащей с унижением, нередко следующей ночью она переносится в моих мыслях в область тавромахии, соединяется с тем острым унижением, которое я испытывал в лет пятнадцать или шестнадцать, не только от насмешек публики за то, что плохо убивал бычков, но и оттого, что осознавал свою неумелость. Два раза, в 1932 и в 1938, я имел неприятности с "комплексом неполноценности". Оба раза, на следующую ночь - сон на темы тавромахии. Мой первый сон - просто муки тореадора, который не может заколоть своего быка. Второй сон - трагическо-бурлескная коррида, где мои пеоны были с усами, где забыли мою шпагу, где бой начался раньше времени и где я кричал распорядителю: "Еще нет трех часов!" В обоих случаях, на фоне двадцати двух и двадцати семи лет прошлого, мое дневное огорчение отправлялось на поиски больших огорчений юношеской поры и облекалось в форму, которая была - наряду с сексуальным удовольствием - самой бурной страстью моей жизни. (Ночь с 30 июня на 1 июля).

30 июня. - Бремер (немец, мой переводчик на немецкий) говорит, что у нас не будет войны раньше, чем через три или четыре года.

Схватка голубей. Они подходят друг к другу, наскакивают друг на друга, поднимаются в воздух в тридцати сантиметрах один от другого. И так раз двадцать подряд. О! Какой вихрь! Какое хлопанье крыльев! Но ни единого раза они не касаются друг друга клювом. - По правде, это ужасная схватка. Одна из этих схваток кондотьеров, когда в конце никого не убивают.

24 июня, поджидая Ш. де Бордо. - Какая пытка, стоя невдалеке, на противоположном тротуаре, наблюдать за подворотней, из которой вот-вот должен появиться милый сердцу объект. В час дня думалось, что все будет отлично: тротуар почти что пуст. Но без четверти два, в два часа!... Когда половину всего времени вид на подворотню загораживают автомобили, прохожие. Вот в таких обстоятельствах и начинаешь ясно понимать, что любое человеческое существо, которое тебе не желанно, просто сволочь.

Это ожидание связано со следующим образом. Отблеск солнца на стекле проезжающего автомобиля запускает вдоль стены его дома большую светящуюся птицу. Затем другой автомобиль. И от каждого отлетает солнечная птица. Одна за другой, как голуби, вылетающие из ящиков в Голубином Тире.

Еще одно место Парижа, которое запомнится мне навсегда. Этот город, который беспрестанно обогащается всеми теми местами, где я снимал кого-нибудь, или е..., или поджидал, подобен какой-нибудь невыразительной местности, которая возвеличивается по мере того, как снаряды испещряют ее своими воронками.

День отчаяния , когда вся надежда только в литре белого вина, которым накачаешься за ужином. Оказаться потом за письменным столом - это вернуться в человеческое состояние.

Если мы правдивы, - не спорим, - не торгуемся, - позволяем себя обижать, - то добродетель тут ни при чем, это просто, чтобы не тратить попусту время.

Для мужчины иной раз менее достойно выстрелить (из своего револьвера), чем удержаться от выстрела.

Парижане в ресторане требуют, подзывают официанта, но так робко, что говоришь себе, что для них самое важное - потребовать, а не получить. Томно постучав по бокалу, они считают себя удовлетворенными, даже если официант, что совершенно очевидно, их не услышал.

9 июля, для "Песчаной розы". - Ему случалось, когда он сомневался, стоит ли соблазнять женщину, поскольку она ему не очень нравилась, спрашивать Каккавелла (своего слугу), стоит ли это делать: "Что ты об этом думаешь?"

16 июля. В.Р. - Жизнь авантюриста - это как игра на аккордеоне сжатие осторожности и расжатие неосторожности. Все то же чередование.

Отправляясь на поиски приключений, постараться одеться как можно безупречнее, на тот случай, если остаток дня проведешь в комиссариате полиции. (Защищая себя, будешь выглядеть полным идиотом, если знаешь, что у тебя брюки мятые). Ешь круассан : "Вот что обнаружат в твоем желудке при вскрытии".

Револьвер: вероломный прислужник (всегда может заклинить).

Я никак не могу понять, как человек, который любит жизнь так же, как я ее люблю, рискует ею с такой легкостью. В самом деле, это выше моего понимания.

Всегда иметь при себе мелочь. Как много можно упустить из-за того, что в какой-то момент, когда нельзя терять ни минуты, у тебя в кармане только тыся-чефранковые купюры.

Будьте внимательны! Городские полицейские, эти изверги, не стоят на одном месте. Только заприметишь их в каком-нибудь месте, где они, казалось бы, стоят на своем посту, сразу говоришь себе: вот здесь и найду их в случае чего. Но возвращаешься и видишь, что их уже и след простыл и что если бы они вам понадобились...

Когда бдительность оказалась напрасной, мир возвращается нам (по крайней мере, определенный мир; ибо прежний, мир загнанного человека, был тоже интересен). Прежде это означало быть настороже, прятаться, лавировать, а то и лгать при необходимости, строить какую-то систему, какое-то оборонительное сооружение и благоразумно в нем отсиживаться. Теперь же - какое отдохновение! Полная свобода и беззаботность. Люди, которые больше не опасны... Порхаешь в воздухе. Идешь по водам.

Ночное небо молочного цвета, словно покрытый инеем луг.

22 июля. - Люди, которых нельзя держать подле себя больше полугода, - если дольше, они становятся невыносимы. Если это "ужасно", напомнить себе, что выходишь погреться на зимнем солнце, которое появляется всего лишь на полчаса. Ведь не лишать же себя этого удовольствия, только потому что оно длится всего лишь полчаса.

Авантюра. - Он любит и ведет такую жизнь, для которой у него недостаточно крепкие нервы.

28 июля. - Сопротивление Виолетты. Сон о ней на следующую ночь. Что это за чувство? Не желание, не нежность, не любовь. Что-то вроде спазма воображения и чувственности, которые приходят в возбуждение и набрасываются на это препятствие, как волна набегает на риф.

Ее приоткрытый рот, словно Жемчужница Ватикана.

"Противоречивые" крайности. Смешаны воедино, как смешаны воедино на море прохладный ветер и палящее солнце.

Нашу жизнь меньше изнуряют великие трагедии, чем мелкие неприятности и потери времени. Наши враги изнуряют нас меньше, чем наши друзья или, скорее, эти полудрузья, эти равнодушные люди, которые всегда желают с нами увидеться, когда желание это не является взаимным.

Тем, кто мне расхваливает брак, как и тем, кто мне расхваливает Французскую академию или какое-нибудь сногсшибательное путешествие-за-казенный-счет, я отвечаю, что мое предназначение не в этом, и что уже вполне достаточно усердствовать ради того, что вызывает у вас желание, чтобы при этом еще и надрываться ради того, что желания у вас не вызывает.

Законы противоречат общественному мнению не более, чем правительства: все зависит от человека.

Словари закрепляют речевые употребления; законы - употребление правил морали.

Идиллия. - Сквер Национальной школы искусств и ремесел, я улыбаюсь шестнадцатилетней девочке. "Вы находите меня красивой?" -"Да, очень..." - "Тогда купите мне арахиса".

Право - это оценочное суждение, которое одна сила выносит какой-то другой силе, более слабой.

Литературных критиков хлебом не корми, но дай им убедить публику, а еще лучше -авторов, что они, литературные критики, знают авторов намного лучше, чем те знают себя сами.

"Полуночные женщины". С ними приходится иметь дело, если никого не подцепил за весь день. Чудовищно безобразны.

Я говорю Ж. Ж.: "Чего тебе думать о будущем, все равно тебя через год убьют на войне". - "Вот и мать мне говорит то же самое", - отвечает он.

Во время долгого поцелуя всегда начинает урчать в желудке или хочется чихнуть.

Своим мечтам я предпочитаю свою действительность.

4 августа. - Этот вечер, когда мне было так грустно; и вот гроза, ночной августовский дождь, и вновь появляется надежда. Ибо я знаю свое предназначение.

Л..., его деньги позволяют ему оказывать помощь лишь деньгами, что легче всего сделать, когда они у тебя есть.

Те крохи интереса и понимания, с которыми люди подходят к чтению того, что вы пишете, могли бы внести отчаяние в вашу жизнь, если бы ваша жизнь была только в этом.

Теплая ночь, что опустилась на крыши домов.

Я останавливаюсь перед человеческим существом и думаю, какая изумительная вещь - человек. Вот он е... до упаду, но плотно пообедал и снова полон сил. Вот он выпил лишнего, но прогулялся и снова полон сил. Вот он находился до устали, но поспал и снова полон сил. Вот он сломлен каким-то испытанием, но через пару дней все забыто. Кажется, будто он опустился на самое дно, а он выплывает и выплывает самым простым способом. Всегда находит какую-нибудь философскую систему, которая его защищает; всегда снова встает на ноги; всегда из всего извлекает пользу. Когда он нормален и здоров, он удивительно вынослив, и морально и физически.

Что до его слабостей, недостатков и пороков, даже общественное мнение признает, что это-то и есть в нем самое симпатичное. (11 августа).

Человек или целая нация отдают предпочтение себе, а не собственному опыту. Каков бы ни был риск, уроку, извлеченному из собственного опыта, они предпочитают удовольствие, которое испытывают, отдавшись во власть своего темперамента.

Жители города Катины, в "Большом марокканском Атласе", с. 5. Каид Ал Бахлулу - Гуру: "Я старый солдат. Я всю жизнь служил наемником у многих господ, служа им и предавая их одного за другим, когда они переставали мне нравиться или служить моим интересам".

"Научитесь заставлять других работать. Это один из главных секретов жизни". Секрет, которого я не знаю, и которого мне не хотелось бы знать.

Молодая женщина упрекает свою старуху мать, живущую в доме престарелых:

- Ты думаешь только о себе...

- А о чем мне, по-твоему, думать?

Как себя выдаешь. - Узнать имя типа, который был вашим предшественником в этом приюте любви, по его подписи внизу описи.

Женщина, которой положил руку на какое-нибудь место, и она ее мягко, словно кошка лапой, отталкивает.

Нужно приберечь причины не любить людей на тот день, когда их потеряешь.

Мысль, захваченная в плен самовыражением, и не мысль вовсе. Тем не менее именно эта мысль и является - по всей справедливости - той, которую самым естественным образом порождает писатель.

В природе не бывает аномалий.

Британский Музей.1

Траян с отколотым лбом. Лик борца.

Неповторимое изящество женской головки № 1987.

Бык № 1254, барельеф, украшавший сцену в театре Эфеса, похож на моего отца. Такой же круглый и запавший глаз, та же постановка носа.

Голые юноши, проходящие отбор перед Артемидой, один строго позади другого, положив руку на плечо идущего впереди, барельеф № 2155.

1 Большая часть записей, сделанных в Британском Музее, была изъята из этого "Дневника" для каталога собрания предметов античного искусства.

Рембрандт меня оплодотворяет.

Произведения искусства. - Нужно быть трудным. А когда мы трудны для своих современников, что от них остается?

Забота о том, чтобы все было доступно пониманию посетителей: таблички, которые им все объясняют. Тогда как во Франции создается впечатление, что администрация музея хочет дать вам понять, что нужно купить каталог.

В вавилонском зале такое ощущение, будто находишься в полной золота пещере. Просто дуреешь от всех этих богатств.

В этом зале - кошка из смолы, глины и соломы высовывает кончик языка из красной яшмы, как сандвич высовывает свой мясной язык.

Крохотный протокоринфский лекиф (700 лет до Р.Х.) с надписью, грубо выцарапанной резцом: "Я сосуд благовоний Татайи. Кто меня украдет, тот ослепнет". Это: "Пусть милосердный Боже ослепит мои глаза, если я совершу это пригрешение" современных североафриканцев.

И опять Северная Африка, маленькая этрусская бронзовая статуэтка приблизительно 460 г. до Р.Х., изображающая негритенка, чистящего башмак.

Насколько редкой кажется мне эта маленькая этрусская ваза в форме погребальной урны (Тс G 213). Возлежащий (во время пира) мужчина; перед ним возлежит женщина; он положил ей руку на бедро. А та повернула к нему голову и они слились в поцелуе. А ведь в похотливой античности изображения поцелуя в губы или просто поцелуя не часто встречаются, как мне кажется.

Насколько человек, у которого (после "Камо гряде-ши") напоминание о римском цирке всегда заставляет биться сердце, взволнован этой мраморной плитой с ворот Портезе в Риме (витрина 57 в зале Greek and Roman life) и с такими словами: Circus plenus. Clamor ingens. (Januae clausae?)* Должно быть речь идет о дате board.

Полагаю, ощущение относится к тому, кто находится вне стен цирка. Я нахожу это ощущение намного более волнительным и для себя самого - волнительным до мурашек по коже, - т. к. испытал когда-то подобное ощущение в Испании.

Тот же зал, витрина Reading, writing, painting;** деревянная табличка для письма, испещренная греческими письменами. Одна строка стерта на три четверти. Эти подчистки волнуют меня так же, как скелет доисторического человека в Музее естественной истории волновал Барреса: "О, мой предок!". Я скажу то же самое: "О, мой предок!", - о том, кто столько веков назад уже вносил правку в свои письмена...

Египетский зал. - Стоя перед фотоснимками мумий, или перед рисунками мумий римской эпохи (III век) (где обнаруживаешь искусство портрета римлян), я думаю об их оргазмах, так как прекрасно знаю, что только это имело значение в их жизни.

Будь то эстампы Рембрандта или персидские миниатюры, меня всегда поражает профессиональная честность художника. Какая разница по сравнению с современными французскими иллюстраторами!

И профессиональная честность этих англичан-хранителей из Британского Музея. С этой точки зрения, тот кто "сохраняет", приравнивается к тому, что сохранено.

Под стеклом письмо Вольтера, написанное одному англичанину в 1760 г. : "Во всяком случае, вы не можете пасть так низко, как пали мы. У бедной Франции нет ни флота, ни денег, ни славы, ни разума. Мы упали ниже некуда".

Значение осмеяния в греческой религии, единственной, которая не всегда принимает себя всерьез. Поэтому на нее и клевещут; даже те, кто якобы восхищается гением греков, делают исключение для их религии. Слишком уж удобно потешаться над этими добродушными богами, которые сами дозволяют над собой потешаться - причем без всякого богохульства - своим современникам, авторам греческой драмы.

Ум - это способность, которая заставляет нас воздерживаться.

В подобных обстоятельствах люди любят говорить о текущих событиях, чтобы оказывать друг другу взаимную поддержку. Я же, я предпочитаю ни с кем об этом не говорить. В таких обстоятельствах я стараюсь, больше, чем когда-либо, никого не "видеть".1

24 сентября. - Как узнаешь о мобилизации. Когда, просыпаясь утром, я слышу на улице женский смех, то говорю себе, что нет, еще не началось.

Я болею душой за чехословаков, у которых отобрали их войну.

Нам то уж известно, что эти ничего не сулящие братания не имеют никакого значения.

30 сентября. - Гражданская война, это что-то неведомое, я не чувствую в себе сил совладать с ней. А

1 Десять дней, проведенные в Лотарингии в период мобилизации, которая предшествовала Мюнхенским соглашениям, дали повод для заметок, вошедших в "Сентябрьское равноденствие". Поэтому здесь они крайне немногочисленны.

война против другого государства, это старые штучки, с которыми, думается, можно совладать.

2 октября. - Кажется, что в этом лесу раздается неясный рокот колоколов, словно то поют деревья.

Падали остатки дождя.

Услышал на улице: "Я никогда особенно не верил в войну. Я знал, что Гитлер не станет наступать".

Франция красива. Но и в других местах есть много таких же восхитительных красот. Ни пейзажи, ни произведения искусства не являются единственными в своем роде - ни тут, ни там.

Француз 1938 года не говорит: "Это хорошо", "Это прекрасно". Он говорит: "Неплохо".

Несколько торных дорог Великой Глупости: "Страшная меланхолия сорокалетнего человека". - Вера в то, что все люди, без исключения, нуждаются в деньгах (Жан Прево). - "Чтобы быть счастливым, не надо искать счастья". - Самоубийство того, кто осознает, что он гомосексуалист. - "Я заплакал и уверовал". - "Ты сердишься, значит признаешь себя неправым". - Я наконец-то понял этого человека в тот день, когда понял, что он несчастен". - Автор не должен слишком много читать, потому что тогда он подпадет под влияния, и т.д. (Банальные истины следуют одна за другой, словно утки).

Быть двоеженцем - это не большее правонарушение, чем забыть включить красную фару на своем велосипеде.

Важно отличаться не от других, а от себя самого.

Книга Антонини о д'Аннунцио: из всех известных мне книг, написанных секретарем о своем патроне, только в ней звучит подлинная дружба. Как это отличается от французских сочинений, написанных о писателях их коварными прислужниками.

Добавить в список патриотов, которые в какой-то момент отвернулись от своего отечества. - Когда Джиолитти бомбит д'Аннунцио в Фиуме,* д'Аннунцио восклицает: "О, старая Италия! Береги свое старье, оно тебя достойно. Мы же, мы из другого отечества, и мы верим в героев". (Антонини, с. 620).

Я стыжусь, что слишком много написал. На страничках "Произведения того же автора" в моих книгах, я сокращаю насколько возможно список своих произведений, не упоминая тех, что изданы малым тиражом.

Как я люблю в ней это столь непосредственное и столь наивное стремление к счастью, это убеждение, что жизнь создана только для того, чтобы быть в ней счастливым, и что все то, что не относится к счастью, просто ужасно. Как - в шестнадцать-то лет! - она уже с ужасом думает о том времени, когда ее мать постареет и окажется на ее попечении; за двадцать пять лет до этого она уже дрожит от одной только мысли об этом. Как степенно и как вежливо она отвечает, когда я ей говорю, наблюдая ее совершенную праздность: "Ты могла бы заняться хоть чем-нибудь полезным". - "Мне не нравится быть полезной". С какой энергией, бьющей вдруг из ее томности, она отталкивает саму мысль , что позднее у нее может появиться ребенок, из-за тех хлопот, которые он ей доставит или просто малейших усилий. Все это она усвоила не из книг и не из каких-нибудь разговоров. В ней это так естественно, как естественна тяга к жизни у животного или растения.

Я думаю, что маленькие французские девочки XVIII века, маленькие возлюбленные Казановы, были такими же.

23 декабря. - Я писал в "Равноденствии" о белоте, национальной карточной игре французов. Я и не думал, что так верно попал. Сегодня вижу объявление в газете: "Большой национальный конкурс по белоту, организованный под патронатом Пенсионного общества взаимопомощи ветеранов войны ... и при поддержке Французского акционерного общества X..". Этим все сказано. Белот, объявлен "национальным", как я имел честь указать. Патронат одной марки аперитива, равным образом национальной организации. Патронат ветеранов войны, чье отсутствие в подобном деле меня бы крайне удивило. Не удивляет даже то, что иностранная фирма (итальянская) выдает себя за французскую. Когда я вам все это говорю, вы смеетесь. А мне совсем не до смеха, ибо до чего же доведет нас весь этот смех?

23 декабря. - Есть годы, которые я до себя не допускаю - как я умею не допускать до себя определенные вещи - гражданская война в Испании. Потому что они могут слишком меня захватить. Сунешь мизинец и уйдешь с головой. В апреле прошлого года Арагон мне сказал, что испанское правительство высказало пожелание, чтобы я приехал выступить с публичной лекцией в Барселону. В тот момент я был болен гриппом. Но даже будь я здоров, я все равно бы отказался, предчувствуя, что как только я там окажусь, меня заставят поехать с выступлениями на фронт, и когда я окажусь в окопе, это окажется выше моих сил, - я возьму винтовку и останусь. А ведь гораздо важнее, чтобы я написал роман "Мальчики".

Сегодня вечером в ресторане на улице Тронше по радио поют андалузскую песню. Песню, совершенно непонятную для француза. Страна мужества и серьезности. Здесь глупая бабенка; там - женщина. И мне приходят на память слова, сказанные сегодня утром Л. В..: "Хотите поехать в Испанию? У меня будет для вас прекрасная возможность". Я ему ответил: "Примерно в том же духе, как высказался Лиоте - "Не говорите мне больше о Марокко", - я вам отвечу - "Не говорите мне больше об Испании"".

Ренессанс напоминает людям, что в жизни каждый человек одинок.

Почему этот французский авиатор попытался осуществить свой перелет, будучи к нему столь неподготов-лен, что сам себя обрекал на неудачу, которая и не преминула случиться? Просто потому, что крупный приз, который разыгрывался в этом чемпионате, необходимо было выиграть до конца года, а был уже декабрь месяц: через две недели - плакали денежки; раз так, рискнем наудачу всем, даже жизнью механиков. А другой пересекает Атлантику, прихватив с собой платье от дорогого модельера, хороший рекламный трюк.

18 декабря. - Для человека, который вдруг почувствовал первые уколы ревности, нет ничего лучше, как сразу же защитить свою жизнь. Это как выпустить гной, надавив рядом с садиной.

Мне говорят: "В 1935 вы писали: "Люди не так уж и злы. Я им за это признателен", - а теперь: "Я порядком насмотрелся на людей"". Я отвечаю: "Я порядком насмотрелся на их глупость и низость, но не на злобность. И продолжаю считать их не такими уж злобными".

Отечество. - Гете против своего отечества. Д'Аннунцио (смотри выше). Шопенгауэр: "Предвидя близкую смерть, я признаюсь, что я презираю немецкую нацию по причине ее бесконечной глупости, и что я краснею от того, что к ней принадлежу".

Насколько в Париже все фальшиво. Бойскаут, чья фотография фигурирует на первой странице "Альманаха французских скаутов", не был настоящим бойскаутом, а просто мальчиком, одетым по случаю в бойскаута. Мальчик, который в футбольной форме символизирует отличного футболиста в "Олимпийской Панораме", никогда в жизни не играл в футбол. И т.д.

Литературная жизнь в Париже - это как гонки за денежный приз на велодроме, где дружки договариваются, чтобы каждый из своих выиграл один круг (и получил соответственно приз) по очереди. Наши собратья ставят на нас в течение нескольких лет, потом бросают и ставят на кого-нибудь другого, потом на следующего. Через несколько лет они снова на нас ставят на какое-то время. Нужно любить этот ритм и спонтанно отдаваться ему, что довольно легко сделать, когда любишь не только шум, но и тишину, уединение, труд.

Нужно сказать прямо: сумма знаний, которую мы получаем, пройдя какое-нибудь испытание, не пропорциональна злу, которое оно нам причиняет.

Так вот! Скажем сильнее. Наперекор учению, проповедующему пользу страданий, наперекор христианству, наперекор стихиям, нужно сказать: нет! нет! и нет!, - из испытания не рождается ничего хорошего; это лишь потерянное время, пустая трата сил, непоправимый ущерб для жизни, напрасный труд.

Единственно, что из него рождается хорошего - так это то, что оно заставляет нас сочувствовать испытанию других людей, - с ним же и исчезает, ибо едва мы выходим из этого испытания, этот источник сочувствия иссякает.

В жизни есть один лишь смысл : быть в ней счастливым. Если жизнь не является синонимом счастья, лучше не жить вовсе.

И я скажу еще больше. Я скажу, что даже малейшее усилие, малейшее принуждение - это тоже потерянное время, пустая растрата сил, непоправимый ущерб для жизни, напрасный труд. И даже пришить самому пуговицу, потому что никого не оказалось под рукой, кто бы это сделал, - это значит безвозвратно вычесть это время из вашего дня, вашего года и, в час вашей смерти, безвозвратно вычесть его из вашей жизни.

Если не вопишь, никто не поверит, что тебе больно.

Сколь банальным было мое становление. Сперва у меня был период лирический ("Утренняя смена", "Сон"), потом "объективный" ("Холостяки", "Девушки"), затем "моралистический".

Точно так же и в чтении. Я, как и все прочие, достиг того возраста, когда интересуют только мемуары.

Нас губят те, кто нас спасает. Потому что добродетели сердца и добродетели разума редко идут рука об руку. Они спасают нас своей преданностью, потом губят нас своим легкомыслием или глупостью.

Я всегда откладывал на завтра неприятные дела, и всегда оказывался прав, поскольку в половине случаев необходимость в них тем временем отпадала.

У меня на столе стоит маленькая круглая коробочка из душистого экзотического дерева, крышка которой была расписана в конце XVIII века. Красивое дерево, речка, мостик дугой, рыбак, "живописные руины". И тем не менее, несмотря на всю тонкость рисунка, несмотря на восхитительный золотистый свет, которым окутан весь пейзаж, эта композиция оставила бы меня равнодушным, если бы в ней не было также идущих по мосту молодых парня и девушки. Такие крохотные - высотой меньше сантиметра - и однако же благодаря им все преображается. Это двое, это любовь, это отплытие на Киферу.* В этом унылом декабре я подолгу смотрю на свою коробочку, которая освещает мой рабочий стол, и случается - да, да! - что я прижимаю ее к сердцу. Я еще верю, еще надеюсь: О Боже! Все еще возможно... Я улыбаюсь своему будущему и своему прошлому.

Иметь склонность вставать на защиту людей может быть не столько делом сердца, сколько ума: всегда можно понять их мотивы.

В глазах англичан подмышка мужчины - непристойное место. Спортсмены-бегуны других стран, повсюду бегающие в майках, оставляющих подмышки открытыми, отправляясь на соревнования в Англию, вынуждены брать с собой майки с коротким рукавом.

Мишле: "Мольер не знал народа. Но что он знал?"

Сообщая хорошие новости, становишься любезным. Плохие - важным. Выбирайте.

Во французских литературных кругах нет недостатка ни в таланте, ни в уме, ни даже в храбрости. Чего в высшей степени недостает, как мне кажется, так это великодушия. Выражаясь простым языком - чтоб они были чуточку добрее.

Это такое захватывающее испытание - когда видишь, что все вопросы, на которые нам предлагают ответить в газетных опросах, являются вопросами, на которые лучше не отвечать. Либо они слишком фривольные и не стоят того, чтобы на них отвечали, либо слишком экстравагантные, и на них невозможно ответить, либо слишком серьезные, и ответ на них был бы или легкомысленным, чего совсем не хотят, или серьезным, и нам нет нужды размышлять, отложив все дела, по любому предложенному нам вопросу - по той же причине, по которой нет нужды объясняться, отложив все дела, когда нас атакуют по какому-то конкретному вопросу, касающемуся нашего поведения или характера: нам нет нужды отклоняться в сторону от своего пути. Кроме того, я тысячу раз повторял: 1) не следует думать обо всем на свете; 2) когда наши мысли достигли зрелости, нет нужды высказывать их все без разбора.

Молчание Иисуса перед Пилатом. - Необходимость может неожиданно выявить, - столкнув друг с другом двух людей, которых социальная рутина плавно привела в соприкосновение, - такое глубокое несходство их натур, что оно ничуть не меньше, чем разница между человеком и животным. Тому, чье достоинство выше, ничего не остается, как молчать, стоя перед другим, рискуя тем самым потерпеть поражение. Это открытие всегда наводит страх, потому что оно показывает, что лишь недоразумения нам помогают жить; потому что оно показывает, над какой бездной мы беззаботно лавируем, и достаточно легкого крена, чтобы она нас поглотила.

Плохо воспитанный человек из буржуазной среды вызывает у меня такое же отвращение, как какой-нибудь слизняк.

ДНЕВНИК XLII

Париж: 1 января 1942 - 5 мая

Грае: 6 мая - 14 июня

Париж: 15 июня - 31 декабря 1942

Она молилась, зевая.

Провинциальная серьезность. Провинциальные дома, где женщина действительно стесняет себя, экономя электричество. Как я это уважаю.

Вдруг беспокойный вопрос: "Как я выгляжу?" Но зеркало отразило спокойное, бледное, почти еще красивое лицо. Успокоилась на один вечер.

(На следующий день, в то же время, в том же месте она сочтет себя уродиной!)

Кровать, которая не напомнит ни часа любви, ни даже непринужденности.

Химера стряхнула меня со своей спины и исчезла.

Женщины. - Многие девушки, предупрежденные своим инстинктом, с животным страхом борются с мыслью о замужестве.

"В столь неудачной войне, из которой они (французы) выходят, я видел, как их писатели и философы поддерживают славу французского народа, потускневшую из-за воинов". (Руссо, "Исповедь").

В такие эпохи, как наша, писатель, перечитывая каждую написанную им фразу, должен задаваться вопросом: "А не будет ли она казаться смешной через десять лет?". Он это делает, уверяет себя, что все в порядке, и год спустя находит себя смешным.

Быть в состоянии положить перед собой написанную вчера страницу и при этом не покраснеть...

Чтобы показать, что они они могущественны, иные люди дают понять, что они интригами добились какой-то милости, хотя обязаны ей случаем или даже своими способностям.

В храмах Синто* есть простое зеркало, это главная часть убранства. Японцы объясняют это по-своему. Для меня же это означает: человек идет искать Бога и находит, глядя в это зеркало, себя самого, то есть как раз того Бога, которого он и искал.

Эти моменты, когда в нашей жизни слишком много народа. Табличка: "Свободных мест нет". В такие моменты преграждаешь путь всякому новому человеку, каким бы он ни был приятным, из-за этого "отсутствия свободных мест". Более того, чтобы в жизни была ясность, равно как и чтобы вдосталь посвятить себя себе самому, нужно изгонять из нашей жизни других людей. Точно так же, как время от времени производишь чистку в своих бумагах, в своей библиотеке или в своих лесах. Они удивляются. Как объяснить им, что ничего против них не имеешь, что они просто представляли собой перегрузку?

Да, но правда лучше обманывает.

Вы хотите войти в кинозал, идя по пятам за одной очаровательной особой, но у кассы мешкаете, теряете полминуты, пока вам отсчитывают сдачу. И вот вы в зале, разыскивая ее глазами, вертясь по сторонам, всем мозоля глаза, пересаживаясь наудачу с места на место, и все понапрасну, проклиная фильм, кадры которого как назло слишком темные (тогда как в другие дни проклинали льющиеся с экрана "просветы", не говоря уже о внезапно зажигающемся в зале свете, когда с показом фильма что-то не ладится), ожидая курильщика, который, презрев все божественные и человеческие законы, чиркнет спичкой.

Власть чистой совести. Когда мужчина идет на опасное свидание с одной лишь целью не допустить на этом свидании противоправного поступка, которого от него ждали, он идет на него без всякого страха, потому что идет на него с чистой совестью, хотя и знает, что самой встречи с тем человеком будет достаточно, чтобы его сцапали, причем совершенно не принимая в расчет заверений в том, что намерения его были чисты.

Стоит жуткий холод; мы не обращаем на него внимания. Мимо нас друг за другом проходят два человека с одними и теми же словами: "Какой холод! Это ужасно!". Мы начинаем дрожать.

Мне бесконечно нравилось показывать людям, что я могу обходиться без них.

Настоящий литератор при мысли о своей смерти грустит не о том, что умрет, а о том, что не сможет породить об этой смерти хотя бы одну оригинальную мысль.

Мои предки по линии де Гуркюфф избрали себе такой девиз: "В конце концов правда побеждает" (А 1а parfin [enfin], verite vainc). Я его встретил в одном историческом словаре. Но из-за опечатки или, может, из-за какого-нибудь типографа, который был философом по натуре, конечное с превратилось в е: В конце концов правда тщетна (Л la parfin, Verite vaine) - есть над чем подумать. Это напоминает мне марокканскую пословицу: "Одна блажь - и ложь, и правда". Которая в свою очередь напоминает мне слова монсеньора Дар-буа, которые я уже цитировал: "Ваше заблуждение в том, что вы верите, будто человек должен что-то сделать в этой жизни".

Берет уныние, когда понимаешь, что некоему драматургу из Версаля понадобилось искать вдохновения как минимум у четырех авторов (Сафо, Феокрит, Еврипид, Вергилий), чтобы описать чувство любви (у Федры), которое любая горничная испытывает, не задумываясь и не нуждаясь в чужом вдохновении.

А еще уныние берет, когда понимаешь, что во французском общественном мнении он неизменно чтится за это описание, в котором нет ничего своего.

Когда мы хотим быть любезным с кем-то в письме, то начинаем описывать наши моральные и физические невзгоды, действительные или даже воображаемые, полагая, что и его они не обошли стороной и что ему пойдет на пользу, если он узнает, что не одинок в них.

Приснилось что ли мне, будто Баррес написал, что, начиная с сорока семи лет, писателю нечего больше сказать, и он лишь делает переработки из написанного ранее?

(В каком году ему исполнилось сорок семь?)

Блоху обычно ругают. Но когда Робер напевает: "Одна любезная блоха..." (это из басни, которую он учил в школе), - блошиный укус сразу приобретает что-то приятное, что-то сходное с той приятной досадой, которую доставляет вам молодая жена или ребенок. Уже то, что блоха может быть "любезной"...

А еще это выражение "искусанный блохою желанья", принадлежащее какому-то персу и воздающее блохе должное почтение.

Инцест. - "В Персии, в эпоху Сасанидов,* браки между братом и сестрой, отцом и дочерью, сыном и матерью были не только обычными, но и предписывались свыше и даже прославлялись. Леданкар говорит о божественном сиянии, освещавшем брак между братом и сестрой и о содержащейся в нем очистительной силе. Уже то, что такое установление могло просуществовать в течение многих веков, пользуясь покровительством религии и не оказывая никакого пагубного влияния на население, доказывает, по всей видимости, что соображения здравоохранения, возведшие инцест в христианском и магометанском праве и морали в ранг величайших преступлений, являются несколько иллюзорными". (Артур Христенсен, "Сасани-ды", с. 53).

Е..., в 1925 г., мне было двадцать девять, а ей двадцать два; испытывая оргазм, она кричала: "Папа!". И всякий раз, когда я спрашивал, почему, отвечала, что не знает.

Перейти от одной женщины к другой. - "Политеисты (у арабов, в доисламский период) своими богами дорожили столь мало, что те из них, кто обожествлял простые камни, без конца их бросали, по всей видимости, ради других, более красивых камней". (Фарес, "Честь у арабов в доисламский период", с. 175).

Фарес, с. 22. До Ислама у арабов нет ничего подобного европейскому рыцарству. Перечисление различий.

Всеми фибрами души я ощущаю в себе эту привычку, которую приписывают англичанам: противиться тому, чтобы тебя торопили. Делать все неспеша, когда следовало бы поторопиться, и невзирая на возможные последствия. (Английский "Премьер", играющий в критический час в гольф). Что это? Высокомерие? Или всего лишь апатия?

Разглядываю ножницы у себя на столе и переношусь мыслями к тому дню, когда, немощный и больной, лежа в своей постели, я буду смотреть на них как на какой-то недостижимый рай, ожидая до бесконечности, когда кто-нибудь придет мне их подать.

Правило приличия: не жаловаться при постороннем человеке (так как мы принуждаем его разыгрывать сочувствие, стало быть, смущаем).

Что бы ни говорило сердце, наперекор ему я все время убеждаюсь, что мы всегда спешим оказать услугу, о которой нас попросил посторонний человек. Пока ее оказываешь, он перестает в ней нуждаться. Напрасно потраченные время и труд.

"Я счастлив умереть, так как перестану, наконец, лгать себе". Сказавший это трогает меня несказанно.

Когда Карл V узнает, что Франциск I был пленен при битве в Павии, он удаляется на время в свою опочивальню и преклоняет колена перед изображением Мадонны. Он запрещает все празднества.

Какая непоследовательность - желать славы и презирать тех, кто ею наделяет; это то же самое, что не бояться смерти, считая, что жизнь - единственное благо. Там - безумие из чрезмерной слабости, здесь - из чрезмерной силы.

И...: по тому, как он спешит из чистой преданности отправиться для меня за покупками, посвятив этому вторую половину дня, я заключаю, что ему просто нечего делать, и не предоставляю ему этой милости.

Этой ночью, в полудреме, я захотел вдруг подсчитать сколько мне лет и получилось, что двести девять. Я был этим очень доволен. Пробудившись окончательно, я пересчитал, и оказалось, что мне всего сорок шесть. Ну и пусть: правильным был тот подсчет, ночной. Так вот: в двести девять лет я все еще что-то узнаю, чему-то удивляюсь. Но то, что меня удивляет и то, благодаря чему мне это становится известно, я почти всегда нахожу в себе самом. Другие тут почти что не при чем.

Я могу допустить, что человек может стерпеть, выслушивая похвалу одному из своих талантов. Но когда хвалят его характер!

Есть какое-то наслаждение в старении, как оно есть, наверное, в смерти, при определенных обстоятельствах.

Говоря на языке разума, всегда кого-нибудь разочаровываешь: человека сильных страстей, чувствительного или глупца.

Отсутствие угрызений совести все же отмечено склонностью к посягательствам и приноравливанию, как физическая немощь отмечена мягким альтруизмом и безумным эгоизмом.

Если вы оказываете какое-то влияние, старайтесь, по крайней мере, делать вид, что вы об этом даже не подозреваете.

Чтение "великих произведений", или считаемых таковыми, приводит вас к мысли, что их можно превзойти. Чтение других - что без них можно вполне обойтись.

5 марта. - Наблюдаю за тем, как эти великие атлеты - Германия, Англия, Япония, Россия - наносят друг другу страшные удары, зная, что каковым бы ни был конечный результат, мое спасение заключено во мне самом, исходит только от меня самого.

Моя консьержка меня недолюбливала, но вдруг полюбила, когда мне отключили газ, видя, что и я стал человеком, у которого есть трудности.

Ни для кого не секрет, что я был воспитан в иезуитском коллеже. - А ведь меня никогда не воспитывали иезуиты.

Я получил письмо от одной молодой женщины, где рассказывалось, что она видела меня в Афинах вместе с дамой легкого поведения; она подробно описывала мои оплошности, неуместность поведения. - А ведь я никогда не был в Афинах.

Один из моих друзей был снова принят на работу в административное учреждение, откуда его раньше уволили. Ему сказали, в высших сферах, что все это благодаря мне, и назвали имя особы, которой я, похоже, написал настоятельное письмо. - А ведь я никогда не писал этой особе, в жизни ее не видел, и даже пальцем не шевельнул, чтобы моего друга вернули на работу, о чем он меня и не просил.

Примерно в 1928 и в последующие годы в Алжире ходили упорные слухи, так что это даже попало в прессу, будто я еврей. Об этом с легкостью говорилось, как мне передавали, в кабинете генерал-губернатора. Называли даже фамилию: Мейерсон. Я дал опровержение в той же самой прессе, приведя доказательства. Семь лет спустя я опять мог прочесть в одной алжирской газете хронику, в которой меня называли евреем. - А ведь ни по отцовской линии, ни по материнской, ни по прямой ветви, ни по браку, во мне нет ни капельки еврейской крови.1

1 Недавно президент общества Красного Креста в Бове сказал мне, что в Бове показывают дом, где я прожил "четыре месяца" и где якобы написал "Бестиарии". - А ведь я никогда не был в Бове - даже проездом - до того дня, когда он мне об этом говорил.

То, что случается с нами, случается и с другими. О людях судят по чувствам, которых они не испытывали, поступкам, которых они не совершали, словам, которых они не произносили, по их отношениям друг с другом и с миром, которых вовсе не существует. Если они что-то принимаются доказывать, не думайте, что эти доказательства их защитят. Писатель может на протяжении трехсот страниц повторять: "Это черное", - все равно найдутся люди, которые станут во всеуслышание заявлять, что он повторял: "Это белое". И никто не удосужится проверить, все им поверят.

То, что случается с людьми, случается и с событиями, проблемами, со всем что угодно. По тому, как судят о нас, можно знать, как судят обо всем. Обо всем судят по каким-то россказням, недоразумениям, недопониманию, приблизительности, по непроверенным данным.

Но люди желают обо всем иметь свое мнение, сколь бы жалким ни было основание для этого мнения. Им хочется продолжать убивать и убиваться ради каких-то иллюзий. Тем самым они этим убивают и нас - знающих.

"Башня и Меч, шествующие единым монолитом" (Клодель, "Атласный башмачок"). Вот где мое оружие.

Люди искусства, как старые девы: они засыхают и умирают, если их не восхваляют, и вновь расцветают, когда на них проливается влага любого комплимента: засыхают и расцветают не только физически, но и в своем таланте. "Насколько я был бы талантливей, если бы мне почаще говорили, что он у меня есть, этот талант!", - вздыхает человек искусства. И старая дева: "Как я похорошела бы, если бы мне почаще говорили, что я хороша!".

Критик оскорбляет автора: это считается критикой. Автор оскорбляет критика: это считается оскорблением.

Положение полного бессилия, к которому движется Франция, - это положение Испании при Филиппе IV (1621-1665).

Когда жизнь наносит тяжелый удар, люди обычно напиваются. П..., тот много ел; чтобы подкрепиться, чтобы не было ощущения, что он живет на нервах. От этого объедания его клонило в сон. И какая победа, ему никогда еще так крепко не спалось, как в ночь после тяжелого испытания!

7 марта. - Новый закон: "Будут подвергнуты административной ответственности все лица, не только уличенные в совершении абортов, но и просто подозреваемые на основании серьезных косвенных доказательств в намерении их осуществлять". Подвергнуты ответственности за то, что их "просто подозревают".

18 марта. - Нет издателя или главного редактора газеты, который бы не считал себя вправе вертеть писателем как ему вздумается, каково бы ни было моральное положение последнего. Каково бы ни было материальное положение писателя, ему то и дело предлагают деньги с таким выражением, будто это само собой разумеется и не терпит возражений. (А у нас в стране отказаться от денег значит нанести оскорбление). Полагают, что можно ему заказывать книги или статьи на определенную тему, предъявляют ему оглавление будущих журналов, где он видит чуть ли не готовое название статьи, которой от него ждут. Его просят писать рекламные тексты для какого-нибудь ресторана или парфюмера. Приглашают поехать через неделю с публичной лекцией куда-нибудь за 500 километров, словно ему больше нечего делать и он подыхает от желания туда отправиться; при этом уверяют: "Мы вам все оплатим", словно он клоун какой-то. Ему посылают рукописи, не спрашивая, есть ли у него время их читать, к нему приходят, не договорившись о встрече. И т.д. - Я не знаю, кто мог внушить французам это неискоренимое убеждение, что в их стране писатели являются поденщиками или лакеями. Разумеется, я отвергаю мысль, что это сделали сами писатели. Так что вопрос этот остается туманным.

У человека, не очень-то признательного по натуре, но которому оказали громадную услугу, признательность может превратиться в настоящую страсть.

"Какая дикость - невежественный старик!" - восклицает Монтень. Но какая прелесть - семидесятишестилетний старик (Ф...), который бодрится изо всех сил!

Нужно выбирать - или покой, или говорить всю правду, и я выбрал: буду говорить лишь часть правды (чего будет достаточно, чтобы навлечь на себя тьму неприятностей). В метафизическом, политическом, социальном планах, в плане идей и нравов истины, которые мне необходимо высказать и которые очевидны для любого разумного человека, - но и этот "любой" уже стал большой редкостью, - настолько противоречат расхожему мнению, я сказал бы даже всеобщему, словом, настолько взрывоопасны, что моя личная жизнь может сгинуть под обломками. Я не пожертвую своей личной жизнью. Я дорожу ей больше, чем своим творчеством.

Значит ли это быть трусом? Нет, ибо я более чем убежден, что выражение истины не только не будет воспринято обществом, но вызовет у него одно лишь возмущение. Не будем ввязываться в просвещение мира, который не желает быть просвещенным. "Если уста твои содержат истину, держи их на замке" (персидская пословица). Следует быть разумным лишь для себя самого. Боюсь даже, не слишком ли мы рискуем, желая во что бы то ни стало просветить тех, кого любим.

С горечью думаешь о тех нескольких сотнях свободных умов (на всю нацию), которые будут думать обо мне: "Как, и только?". Но это нужно проглотить.

МАРШАЛ ПОСЕШАЕТ ПОСВЯЩЕННУЮ ЕМУ ВЫСТАВКУ. - Виши, 5 апреля 1942 г. - "Торжественно открыв в субботу днем выставки новой авиационной и армейской техники, маршал Петен в конце дня отправился посмотреть третью выставку, целиком посвященную ему. На ней представлены фотоснимки, картины и сувениры, создающие захватывающую панораму жизни и деятельности Маршала.

Она будет открыта для публики в главном зале городской ратуши, начиная с 14 часов завтрашнего дня, и ее можно будет посетить до закрытия во вторник 7 апреля в 14 часов".

"Большая часть экспозиции проедет по всей Франции". (Из газет).

Наш брат, средневековый рыцарь. - Прочел в одной древней хронике: "Я словом и честью обещаю это вознаграждение, когда настанут лучшие времена, и когда Господь даст мне возможность выполнить свои обязательства".

Pundonor* - Гонзальво Кордуанский, будучи не в состоянии выплатить жалованье своим наемникам, слышит в ответ: "Отдай на позор свою дочь: у тебя будут деньги!"

Очаровательные слова Людовика XIV о юном Вил-ларе (двадцать лет) во время осады Маастрихта: "Кажется, как только где-нибудь начинают стрелять, этот мальчишка прямо вырастает из под земли, чтобы именно там и оказаться".

"Комеди Франсез", созданная, как считается, чтобы сохранить в чистоте французский вкус, извращает теперь этот вкус репертуаром из отвратительной "стряпни", образчиков глупости и посредственности, наподобие "Грингуара", "Прохожего"*, и т.д.

Простые люди имеют счастливую (счастливую для следователей) привычку бесконечно хранить в своем бумажнике полученные письма. Своего рода фетишизм. К этому стоило бы привлечь психиатров.

Я очень жестоко разговариваю с чувствительной женщиной, которая к тому же меня любит. К моему великому удивлению она не плачет, сохраняет хладнокровие и, похоже, не слишком беспокоится. Меня в ней это восхищает, и я смягчаюсь. Она почти что вернула мою симпатию, показав, что не так уж за меня и держится.

Некоторые говорят об "измене элиты", потому что один человек имел порядочность не высказываться определенно по вопросам, в которых он не разбирается.

22 апреля. - Античные древности в Лувре. Несмотря на то, что оставили примерно один экспонат из десяти, да еще из самых посредственных, такое впечатление красоты, что оно меня угнетает. Да, ощущение, которое внушает мне красота, всегда сродни подавленному смятению. (Ср. "Фонтаны желанья").

Кончик ее носа всегда обжигающе горяч, в отличие от здоровой собаки.

Бальзак написал, что самое сильное чувство в мире - это любовь женщины к женщине.

Мы настолько тщеславны, что после совершенного убийства больше всего нас огорчает то, что никто не знает, что это сделали мы.

Цезарь Франк: "Я начинил эту партитуру одними диезами, чтобы передать светлое воздействие Искупления". (Фа диез мажор представляет Рай).

Рабские народы. - Локман, Эпиктет, Эзоп, Плавт - рабы. (Объяснить, в частности Эпиктета, исходя из этого положения).

Женщина, которая звонит вам по телефону, хотя ей нечего сказать, просто потому что она "нервничает", "чтобы услышать ваш голос". И всегда в тот момент, когда вы за столом, в постели, в ванной или с другой.

Шумно бодрствующий, шумно спящий. Кто рыгает, тот храпит.

Все, что есть жизнь - неуловимо. Искусство схватывает это, лишь прибегая к обману.

Нет людей осторожных и неосторожных, есть люди, которые тут осторожны, а там неосторожны. Один осторожный человек может своей храбростью привести в ужас другого осторожного человека. Границы их осторожности не совпадают.

Художник, который не желает быть повязанным женщинами, детьми, партией, идеями, и т.п., не желает и быть повязанным одним из своих произведений. Он безжалостно бросает произведения, как только они написаны, отпускает их попытать счастья, как они того сами желают и как Богу будет угодно, отказывается посвящать их жизненному преуспеянию то время, которое было бы отнято от работы над новым произведением.

Бедные люди, во всем такие никчемные, ведь надо же, чтобы хоть где-то они могли использовать свои так называемые преимущества. Резать мясо, держа нож только большим и указательным пальцами, оттопыривать мизинец, когда поднимаешь бокал, и т.д.

Грае* - Раздавленная собака. Мужчины бросают взгляд и проходят мимо. Останавливаются : женщины и дети. Остаются смотреть : горстка женщин, пригвожденных зрелищем. Когда собаку накрыли брезентом, приподнимают его, чтобы еще посмотреть; подзывают других женщин, чтобы те тоже подошли посмотреть. (Это мне напоминает того парнишку на бойне в ла Вилетт: смотрит на агонию баранов, а рука так и шевелится в кармане). Мужчины стойко сопротивляются удовольствию, состоящему в том, чтобы тоже остановиться и посмотреть.

Кот, который украдкой лакает кровь.

Какая наивность - восхищаться театральными выкладками, в которых сразу открывается характер (Тартюф, Андромаха). Ведь в жизни характер проявляется не сразу, а постепенно (если вообще есть характеры).

Грае. - Я видел муравьев, которые тащат соломины в четыре раза больше, чем они сами, - и с каким упорством! И восхищался ими. Но вскоре я заметил, что они ползут вперед, возвращаются назад, направляются в другую сторону, снова возвращаются, и все это откровенно не имеет никакого смысла, они даже не знают, что делают. Вся их суета была бесплодной, как и все их старания. Глупы, как и люди. (Если только это для них не спорт!).

Когда разражается война или революция, всегда находится кто-нибудь, кто вскочит на труп и начинает топтать его ногами, чтобы его самого было лучше видно, когда он начинает вещать.

Мнимое благородство, на словах или на письме, присуще политикам и литераторам. Но когда оно исходит от политиков, это никого не вводит в заблуждение; когда же от литераторов - многие покупаются. На нем делают карьеру.

Острые камни ранят ручей, когда он по ним течет, и он тогда издает легкий стон.

Луч человечности среди всех ужасов Библии. Езе-кия болен, Исайя объявляет ему, что он умрет. Тогда он поворачивается лицом к стене, призывает Иегову и плачет. Иегова говорит ему: "Я слышал твою молитву. Видел твои слезы. И вот я прибавляю к твоим дням еще пятнадцать лет".

Ad nauseam.* - Кокто говорит мне, что Гюго в своих списках приглашенных на премьеру "Эрнани" пометил также места, где каждый из них должен аплодировать.

У Эсхила Клитемнестра, совершающая приношение манам Агамемнона, столь же пикантна, как г-жа Б..., хранящая на каминной полке бюст убитого ею мужа.

Надежда. - Агамемнон, в "Агамемноне": "Все в чашу крови положили против Трои свой жребий разрушенья и резни. Другая чаша, где спала надежда, пустой осталась. К ней никто рукой не прикоснулся". Вот эта-то, сведенная к своему истинному смыслу, весьма конкретному и простому, "надежда, оставшаяся в чаше, к которой никто рукой не прикоснулся", и заставляла нас слишком много фантазировать.

В греческой античности, до философов, существовала догма, провозглашавшая достоинство женской стихии. Именно философы превратили женскую пассивную стихию в принцип зла в природе.

Солнце сверкает вокруг ее ямочек, словно вокруг темных впадин на гладкой поверхности моря.

Жизнь прекрасна. - Одно благотворительное учреждение попросило меня прислать им книгу с автографом, и я откладываю это дело со дня на день, по лености, пока вдруг не получаю от них благодарственное письмо, так ничего им и не послав.

Студенты. - "На университетском приеме многие студенты сидели за маленькими отдельными столиками. Приглашенные: г-н Андре де Фукьер, президент Объединенного студенческого союза; г-н Требор, директор Театра де ла Мадлен; ослепительная Пари-зис, Эдит Пиаф и весельчак Мильтон". ("Пти Паризь-ен", 31 мая 1941 г.).

Типичный пример французского убожества и слащавости: молодые люди из "Молодежного движения", которые собираются со всех концов Франции для участия в "общей дискуссии о Силе"!

14 августа. - Сколь ни оправданным было бы мое желание иногда прилечь, ведь у меня семь осколков в пояснице, я не могу победить свое стеснение работать лежа, в то время как мой камердинер делает уборку. Лежать, когда он нагибается.

Один человек знал, что он застенчив. Он взял в привычку говорить: "Я такой застенчивый...". При этом все стали перемигиваться: "Ну и хитрец!", - и он стал вызывать восхищение.

Благодаря уму, характеру, осторожности, мудрости, храбрости, хладнокровию нам удается избежать драм. Затем привязываешься к какому-нибудь существу, не наделенному этими добродетелями, и все драмы разом возвращаются в нашу жизнь, потому что принимаешь близко к сердцу драмы этого существа. Все ваши личные достоинства оказались бесполезны: сердце, такое проницаемое, все упустило. Надо бы следовать до конца тем мудрецам, которые говорят, что, если уж на то пошло, не надо никого любить.

Мне бы хотелось, чтобы нашим саваном была та же простыня, что вобрала в себя самые восхитительные наслаждения нашей жизни. Быть преданным земле в том, что стало для нас оправданием земной жизни!

Раздумывая о народе и буржуазии, я вспоминаю одну персидскую притчу. Мудрец говорит: "Блудница и кажется блудницей. А ты, монах, разве ты тот, кем кажешься?" Вот что говорит в пользу народа - его естественность, - когда начинает надоедать, что у него ее слишком много.

Тетя Мариано Андре умирает, ей суют в руку свечу: "Читайте предсмертные молитвы". Она говорит: "No! No/", - и роняет свечу.

Нужно быть также готовым оставить цивилизацию, как нужно быть готовым (согласно философам и монахам) оставить семью и богатство. И потом, будем откровенны: какое мне дело, что исчезнет какая-то цивилизация, когда я сам должен исчезнуть!

Самая большая жертва, которую может позволить себе коварный человек, это скрыть свое коварство. Убийца - скрыть свое убийство.

Никто никогда нам не показывал разницы между упорством и упрямством. Об упорстве говорят, если человек вызывает симпатию или если ему удалось сделать над собой усилие; об упрямстве, если он не вызывает симпатии или если его усилие оказалось напрасным.

Тот внушает опасение людям своего круга, кто, случись его прачке ответить чуточку резко, стоит разинув рот.

Улица, где словно лучи в пробирке, пересекаются страсти, желания, капризы и одурь.

"В жизни все остается непонятным, пока не поймешь, что в ней все перемешано" ("Холостяки").

Ненависть женщины, которая занимается стряпней, к женщине, которая занимается любовью.

- Он не опасен.

- Человеческое существо всегда опасно. Если не злобой, так глупостью. Если не глупостью, так умом. -

О милосердии победителя. - Когда противник признает: "Он меня одолел", - хранить ясный взгляд, не настаивать и напустить такого туману, чтобы никто не мог поверить в ваше вероломство. Тем более, что нужно еще подумать о будущем.

Когда все запутывается. - Уже не помню, где я пленил эту молодую особу.

Ее свежее дыхание у меня на ладони, - в 28 градусов жары.

Эти чучела лягушек, что вошли в моду, как было в эпоху романтизма с горками для безделушек, стоят на своих лапках, одетые под мужчин и женщин, и так живо напоминают нам о том, кто мы такие (их крупные головы и выпирающие животы буржуа с полотен Домье), что можно подумать, что это человеческие тела в уменьшенном виде, полученные теми же способами, к которым прибегают некоторые дикие племена, чтобы довести до малых размеров черепа убитых врагов.

Гюго, "Вильям Шекспир".

С. 32. Любопытное перечисление произведений Шекспира, показывающее, какие исторические события происходили в тот или иной год, когда Ш... создавал один из своих шедевров.

С. 37. Цензура приостанавливает три пьесы Ш...

С. 41. Ш... в своих сонетах много говорит о том, что его оскорбляют. Как Мольер, он ищет защиты у покровителя. Сразу после смерти он впадает в безвестность, и все принимаются кромсать его пьесы.

С. 175. Шум в Афинах вокруг пьес Эсхила. "Позже, когда Эсхил будет мертв или изгнан, все умолкнут".

Волнение столь глубоко, что у вас на руке останавливаются часы.

Герцог Инфантадо ранит своей шпагой альгвасила,* хотя тот только и сделал, что дотронулся до уздечки его коня. (1538).

Он всегда держал в ящике письменного стола конверты пневматической почты, уже надписанные и с марками, чтобы отменить свидание с Р...

Печальная судьба политических деятелей. Сегодня они - пышные вельможи, принимают парады, им салютуют и т. д. Потом открываешь газету и читаешь: "Г-н X... выведен из состава правительства". Точка. И все вытирают о них ноги. Вот тут-то и начинаешь ценить - в который раз - это райское состояние, когда твоя ценность определяется только твоим творчеством, ты ни от кого не зависишь, никто не может тебя уволить. "Блажен тот, кого ничто здесь не держит".

Я слишком стар, чтобы меня хвалили. Похвалы следует оставить молодым, которым они доставляют столько удовольствия. Зачем мне то, от чего я не получаю удовольствия? (29 сентября).

Человек учтивый, просвещенный, "порядочный", едва вступив на общественное поприще, где он себя чувствует могущественным, защищенным сверху, снизу прикрытым своими канцеляриями, может почти безнаказанно быть тем, кем он является на самом деле. И в один прекрасный день мы видим, кто он такой: хам и подлец.

Г-жа Д..., говоря о немецкой оккупации: "А я нахожу это забавным".

Есть противники, которых после победы ставят на ноги с одной лишь целью снова повалить их на землю.

Один мой знакомый примирился со своим врагом, когда тот был на пороге смерти, чтобы его пустили к постели умирающего, и он мог бы насладиться его агонией.

Мы не питаем ненависти к тому, кого презираем, если у него скромное положение. Но питаем ее, если у него высокое положение. Тогда презрение обращено на то, что он собой представляет, а ненависть - на то, что он узурпировал.

Мы сваливаем на "остатки ушедшего духа" (Республики) все пороки, присущие французскому народу; а на евреев - все пороки среднего француза.

Французский XVIII век, век женщины. И в этом веке нация изнеживается. (Монтескье).

Так же и стиль. Вольтер, Монтескье, Руссо, Дидро не обладают тем сильным стилем, который был у Паскаля, Сен-Симона, Ларошфуко, Боссюэ и даже у Лаб-рюйера и Вовенарга.

Можно ли говорить о "чудовищном эгоизме" женщины, когда эта женщина дарит такое плотское наслаждение мужчине, что жизнь его от этого преображается? Даже если она эгоистка во всем остальном.

Люди говорят, что не понимают такую-то мысль, потому что она "слишком тонкая".

А вот и нет. Они не понимают ее, потому что она слишком логичная.

Я даю монетку нищему, еще не достаточно проникшись проповедуемым ныне, а то и уже расхожим мнением, что это безнравственный и неблаговидный поступок. Он настаивает, чтобы взамен я взял одну из этих записочек, где предсказана ваша судьба. Я беру ее, чтобы показать, что ничуть его не презираю. Читаю: "Большинство начинаний не имеет успеха, потому что мы беремся их осуществлять в тот самый миг, когда только рождается их замысел".

Каково мое изумление! Какая глубокая мысль! Да еще и написана хорошим французским языком! Стиль этой фразы не оставляет никаких сомнений: эти записочки просто переписаны из какого-нибудь альманаха XVIII, а может даже XVII века. И нет ничего более странного в Париже 1942 года - тем более, что странность эта еще больше поражает тем, что лишь вы воспринимаете ее таковой, - нежели этот нежданный голос, доносящийся до вас из времен Людовика XIV или XV через какого-то клошара, чтобы предложить вам мысль, взывающую к размышлению.

Я продолжил чтение записки. Десяток строк всякой галиматьи (ибо галиматья была во все времена), и потом я нашел вот это: "Опасность и великолепие судьбы связаны между собой, как две стороны одной медали".

Тогда я подумал о судьбе Франции, той, что еще могла бы у нее быть, если бы французы этого хотели. И сказал себе: "Нищий - посланец Бога", - и это слова не из Евангелия, а из Гесиода, который жил за девять веков до Иисуса Христа. Ибо даже до Иисуса Христа было еще что-то хорошее.

Великий писатель - это тот, кто оставляет незабываемые фразы. Гюго о Иезекиле: "Его искусство отмечено глубокой усмешкой безумия". С таким же успехом можно сказать, что Лабрюйер второстепенный писатель. Тот, кто написал: "Рожденный гордым, честолюбивым, и обладая отменным здоровьем, он (Юлий Цезарь) не мог сделать ничего лучшего, как завоевать весь мир", или о Лозене, поистине незабываемое: "Как он жил, не всем дано даже мечтать", - великий писатель, по меньшей мере, местами.

"Не всем дано..." Вечером, с этой фразой, которая подобна длинной лилии, которую усопший король держит у себя на груди, я лежал, склоняясь над ней, чтобы вдохнуть ее аромат.

Моя жизнь, что была вечным уединением, то в работе, то в удовольствии.

Не потерять нить. - Он всегда держал перед собой на письменном столе листок из блокнота, где было записано для памяти, что нужно солгать в ответ, если ex abrupto* на него нападут по телефону по какому-нибудь деликатному вопросу.

X..., сидит, развалившись, за столиком литературного кафе: безобразная губка, напитанная желчью и ничто.

Танец со скальпом Робера д'Аркура - человека, который столь достоин уважения и которым восхищаются в стольких местах; в одной газете, вышедшей на следующий день после перемирия, он объясняет, что мы проиграли войну, потому что отец мальчишки, ходящего в подмастерьях у булочника, захотел, чтобы его сын выучил латынь. Разве это не показательно - человек, который в столь великом и столь сложном потрясении видит лишь свой класс, все объясняет с позиции своего класса и мечтает лишь о том, как его сохранить? Чем не зрелище - этот самодовольный аристократ, который зверски колотит по голове маленького булочника, чтобы тот не высовывался? "Нет, ты не будешь более достойным человеком! Нет, канальей был, канальей и останешься!" А ведь он правоверный католик, или считает себя таковым, и т.д.

Я говорил и писал, что ключ к сегодняшнему французскому народу в его стремлении к счастью, и я имел удовольствие тогда же или чуть позже прочесть ту же самую или приблизительно такую же мысль, которую считаю очень важной, у Бенда. Из стремления к счастью и исходит эта добродетель или этот порок сегодняшнего французского народа "переживать самые великие трагедии на буржуазный манер" (фраза, которую я написал в "Служении" или в "Равноденствии").

Стремление к счастью сегодняшней Франции объясняет ее неподготовленность к войне. Оно, возможно, объясняет провал революции 1936 года. Оно объясняет выжидательную политику, которая в восьми случаях из десяти проистекает из эйфорической инертности. Оно объясняет также оптимистические прогнозы относительно судьбы Парижа и Франции, которые являются прекрасным способом успокаивать самих себя, то есть продолжать быть счастливыми. Оно рискует провалить революцию, которая придет на смену "национальной": горе ей, если с наступлением мира ее опередит возврат к благоденствию!

Мой ум не восприимчив к политической и социальной проблематике. Не то чтобы он вовсе не испытывает к ней интереса, сочтя чем-то неважным. Вовсе нет: напротив, он считает это важным, по крайней мере все, что касается социального (что до политических вопросов, я полагаю, что форма режима не имеет большого значения, поскольку опыт доказывает, что при любых формах правления жизненные потребности нации всегда были удовлетворены: потребности и создают в конечном итоге закон). Но мой ум - это что-то физиологическое - не в состоянии, даже если он их понимает (что далеко не всегда бывает), удержать в себе со всей ясностью и точностью политические и социальные данные. Я неоднократно просил, чтобы мне разъяснили, в чем суть того или иного политического режима. Мне объясняли это утром. Вечером, голову даю на отсечение, я был бы не в состоянии этого повторить: я все путал. Буквально, как в известной поговорке: в одно ухо влетает, в другое - вылетает. Есть в этом какая-то умственная неполноценность, о которой я всегда сожалел, не делая, правда, из этого трагедии, так как, в конце концов, ведь не требуют же от музыканта, скульптора, художника и даже ученого, чтобы у них были какие-то политические идеи; так почему их требовать от литератора? У нас есть другие способы служить и отечеству, и обществу. "Для нашего брата артиста, нет кокард", - сказал Обер одному юному музыканту, который зашел к нему во время Коммуны.

То была ошибка - писать книги, в которых я затрагивал подобные вопросы ("Служение", "Равноденствие", "Солнцестояние"). Но мое сердце волновали социальные интересы, равно как и интересы национальные. И оно увлекало за собой плохо осведомленный ум. И потом, если бы я их не написал, разве не стали бы говорить о башне из слоновой кости? Лучше было рискнуть и наговорить глупостей, чем уклониться и продемонстрировать свое безразличие.

Шпилевский, советский матрос, в своей книге "Товарищи" рассказывает, что на корабле, где он служил, вдруг в будний день служат обедню. Затем объявляют, что разразилась война (1914 г.). Не любопытно ли, что первым актом войны, тем самым, с которого она и начинается, была обедня? Религия, как и люди, наступает на пятки: есть чем поживиться.

С. 90. Они берут в плен женский батальон Керенского: "Но никто из наших матросов не хотел сопровождать их в Москву. Никто не хотел иметь дело с женщинами".

С. 90. "В городе был женский монастырь. Днем монашки молились. Вечером наряжались, выходили через заднюю дверь и, рассевшись по тройкам, мчались в город, где заполняли кафе и кабаре". В отношении такого чередования я всерьез задался бы вопросом: а почему бы и нет? Другая точка зрения, требующая совершенной чистоты религии, равно приемлема.

Членам ордена Почетного легиона надлежит принести присягу, начиная с 15 октября. "По закону члены ордена Почетного легиона обязаны принести присягу, начиная с 15 октября.

В соответствии с этим, те из французских граждан, которые обладают правами, соответствующими статусу члена ордена Почетного легиона, обязаны в самый кратчайший срок сообщить свою фамилию, имя, дату и место рождения, свое настоящее звание в Почетном легионе, дату декрета или постановления министерства о присвоении им этого звания и свой адрес (для проживающих в Париже указать административный округ).

Эти сведения следует направить почтовым отправлением, освобожденным от почтовых сборов, на имя г-на Великого канцлера ордена Почетного легиона, по адресу: д. 1, улица де Сольферино, Париж (7 округ).

По получении сведений, каждому члену Ордена будет выслан текст присяги, которую им надлежит подписать и немедленно отослать в канцелярию Великого канцлера". (Из газет).

Я комментирую это фразой из Эпиктета: "Не давай торжественных клятв, если это возможно, ни при каких обстоятельствах. В противном случае, делай это в пределах возможного".

Из всех лиц, с которыми мы имеем дело, меньше всего мучений нам доставляют те, с кем мы спим. Водопроводчик, слуга, секретарь, господин, что приходит натирать полы, дама, что приходит менять белье, привносят в нашу жизнь куда больше неприятностей, помех, споров, надувательства, потерянного времени и т.д., чем существа, благодаря которым мы получаем такое удовольствие, которого одного бы с лихвой хватило, чтобы оправдать жизнь.

В саду Тюильри я часто смотрю на деревянных лошадок, которые движутся то вперед, то назад благодаря механизму, ввинченному им вовнутрь. На вывеске они значатся как "Гигиенические лошадки". Так как мне не особенно верится, чтобы в этих клячах было что-то гигиеническое для детей, которые на них садятся (за исключением разве что благотворного воздействия на пищеварение малышей), то говорю себе, что по всей видимости речь идет о гигиене зрителя, на которого они, должно быть, благотворно влияют. Иными словами, гигиена в том, что начинаешь философствовать на этот счет, причем, не останавливая себя, под тем предлогом, что пошло все-таки думать по любому поводу.

Тогда мне подумалось, что эти лошадки были символом человечества, которое вечно делает шаг вперед, затем шаг назад; здесь выигрывает, там теряет; набегает и откатывает назад, как Средиземное море на прибрежный пляж. Никакого прогресса. Замечательное топтание "на месте". Все всегда ставится под сомнение.

Всего один пример. Если бы два года назад какому-нибудь французу сказали, что скоро "Федра" и "Тартюф" станут "нежелательны" во Франции по причине своей безнравственности, тот только бы пожал плечами: "Да нет же, есть вещи, которые установлены раз и навсегда, и к этому уже не надо возвращаться. Что бы там ни было, определенного рода обскурантизм во Франции давно уже отошел в прошлое".

Ничуть не бывало. Скачок вперед, скачок назад, как лошадки Тюильри. И как у них, скачок "гигиенический", по крайней мере для ума, которому все это позволяет не слишком уж надеяться, равно как и не слишком сожалеть.

Когда воображают себе романиста, экспериментирующего на живом, то всегда видят его каким-то монстром, который глядит безучастно, заставляет страдать ради собственного удовольствия и т.д. И такое возможно. Но возможно также, что к наблюдению примешивается человеческий интерес к субъекту, симпатия к нему, если даже не подлинное дружелюбие. Участливое отношение художника и безучастное отношение человека безнадежно переплетаются, его увлекает то одно, то другое, до тех пор пока первое все же не увлечет по-настоящему, поскольку произведение искусства живет, в то время как симпатия, всегда недолговечная, имеет все шансы улетучиться.

Я не очень-то прощаю бестактность.

Среди изделий из слоновой кости из Арслан-Таш (Верхняя Сирия, IX в. до н.э.), - коровы, вылизывающие языком задний проход телятам. Ох уж этот языческий мир! И как же необходим был Иисус Христос!

...и до чего же скромными мы можем себя ощущать перед тем, что мы сами создали.

31 октября. - О имя, запавшее мне в сердце, тогда как лицо его обладателя еще не запечатлелось в моей памяти!

Манерность или естественность? Крылышко или ножку? - как вас спрашивают в ресторанах. И то и другое, разве непонятно? Манерность и естественность сменяют друг друга, но в довольно быстром темпе, так чтобы не было ни малейшей возможности несправедливо отрицать только что оставленное состояние в другом, как бывает, когда темп чередования слишком замедлен. Порхать от одного к другому, как птицы порхают между небом и землей. Будучи всегда в каком-то одном мире и одновременно в другом, я всегда могу более или менее искренне заявить: "За кого вы меня принимаете?"

Если бы люди могли оценить в полном объеме то благо, которое приобретаешь, относясь с безразличием к своей смерти, они попытались бы достичь этого безразличия посредством не суть важно какой гимнастики ума, предпочтя умереть раньше, не пытаясь спасти свою жизнь, чем жить дольше, пребывая в страхе.

Нет! Нет! Я не могу больше ждать и дня! Она живет уже целых двадцать лет: мне нужно наверстать эти двадцать упущенных лет.

Виши, или искусство латания камзолов (поражение, украшенное глазурью).

Одна молодая дама говорила мне: "Я так люблю свободу, что мне невыносима сама мысль о том, что мужчины могут обо мне думать и владеть мною в своем воображении". Я ей отвечал: "Мне как литератору это хорошо известно".

В обществе, утратившем привычку к учтивости, проявление учтивости воспринимается как своего рода аванс или лесть, или обязательство, или раскаяние. Нужно хорошенько подумать, прежде чем быть учтивым. А то сильно рискуешь.

Если сложить в кучу все деньги, которые я раздавал кому попало исключительно ради собственного удовольствия, то из них получилась бы целая гора, с которой Титаны могли бы добраться до неба.

Эти минуты моральной слабости, которые всегда соответствуют одной и той же невралгической точке в душе, совсем как те моменты физической депрессии, которые всегда соответствуют одной и той же уязвимой точке тела (легкая сыпь, выступающая по краю губы при каждом физическом breakdown*).

9 ноября (англо-американское нападение на Алжир). - Великие события не вызывают у меня новых реакций. Реакции все те же, они проходят как фигурные мишени в ярмарочном тире, исчезают за задником, затем снова проплывают вереницей, всегда одни и те же.

9 ноября. - В тяжелые часы мы бываем оскорблены хладнокровием, которое проявляют окружающие. До тех пор, пока мы вдруг не понимаем, что они просто ничего не осознают. А вот если бы они осознали, что бы тут началось!

Теленок теленком, а в ресторане показывает зубы, потому что сидит рядом с якобы хорошенькой женщиной.

Для меня существуют два критерия, чтобы судить о людях: 1) умны они или нет; 2) способны они на благородство или нет.

Мы отлично различаем среди людей, которые нас окружают, тех, кто способен на благородство (в основном это женщины). Такой-то и такой-то умны, порядочны, симпатичны и т.д.; но можно с ними общаться на протяжении десяти лет и ни разу не заметить за ними ничего такого, что можно было бы назвать порывом благородства.

Других же благородство спасает, пусть даже это был один-единственный порыв за эти десять лет, спасает от всего остального, ибо всегда возможен и второй. Я бы охотно сказал таким людям: "Будь благороден и делай, что пожелаешь", хотя уместнее было бы сказать: "Будь способен на благородство и делай, что пожелаешь".

(Любопытно было бы узнать, почему почти все порывы благородства сводятся к отказу от какой-то выгоды, к самопожертвованию).

Калино, чуть что не так, сразу думает, что у него перитонит и летит к врачу, который потихоньку над ним потешается. После этого Калино, почувствовав боль в большом пальце, считает, что это просто невралгия или ревматизм, не обращает на нее внимания, упорствует, ждет целую неделю, чего вполне достаточно, чтобы воспаление пальца, которое можно было остановить в самом начале, сделав укол, обострилось и стало гнойным. Всю жизнь мои отношения с Пурго-ном* строились такими вот зигзагами.

Эта девица июня 1936, дрессированная орлица, которая вместо гордости питается социальной ненавистью.

Говорят, на Востоке люди время от времени собираются вместе, чтобы помолчать. Девяносто процентов произносимых нами слов совершенно бесполезны, и если бы род человеческий онемел, ему стало бы много лучше. Поэтому-то за молчание нужно платить, как нужно платить и за одиночество. (Но опять же: более сладостное обходится дешевле).

Некий человек высказывал мудрые вещи и хвастался этим. Мудрец говорит ему: "Будь ты действительно мудрым, ты бы, конечно, подумал то, что ты сейчас подумал и сказал, но вот высказывать не стал бы".

Л... говорит мне: "Когда имеешь одни лишь ложные убеждения, все время нужно напрягать память, чтобы вспомнить, какие же у тебя убеждения".

Какая изумительная штука - жизнь, когда оборачиваешься и заключаешь ее в объятья.

Я, который пережил [...], и полон ужасных земных страстей.

Время от времени я получаю письма с пометкой на конверте "Французское государство". Еще не распечатав и даже не прочтя надпись на конверте, я знаю, как мне с ним поступить. На конверте мое имя написано через "i", а фамилия через "d", адрес указан тот, по которому я не живу уже четыре года (символ отсталости "Французского государства"). Пробегаю письмо глазами (это почти всегда до смешного нелепая писанина с кучей ошибок, даже орфографических, если речь идет о какой-нибудь "молодежной" организации) и оп! - аккуратно бросаю в корзину. Поручу своему слуге, который подписывается "секретарь", чтобы тот ответил чего-нибудь открыткой в пару строк. Блажен тот, кого ничто здесь не держит.

Стараться делать как можно лучше то, что делаешь. Но это не имеет никакого отношения к тому, чтобы тянуть одеяло на себя, выпячиваться.

Наши переживания заключены в наших словах, они как набитые соломой чучела птиц.

Персия - с ее богатой литературой, с ее религиозными и моральными трактатами, эпическими поэмами, с ее художниками-иллюстраторами и к тому же сладострастной, утонченной жизнью. И все время гражданская война. И все время завоеванная и оккупированная. И завоеватель всегда изображен на ее миниатюрах: арабы, монголы.

Расстрелянные будут, просто потому что они были учтивы. Ну что тут поделаешь? Учтивость это своего рода болезнь.

Следовало бы понимать истинные мотивы людей. Один высокопоставленный чиновник говорил мне:

"Знаете, почему я согласился управлять...? От отчаяния". (Смысл: от французского отчаяния).

П..., делая какую-нибудь подлость, восхищенно: "О! До чего же я плохая!"

21 ноября. - Государству гордость дозволена и предписана: империализм. Индивиду - нет. Государство ворует, обманывает, преследует, убивает, и считается, что это хорошо. Что бы оно ни сделало, государство всегда право: right or wrong, ту country.* А что если мы будем обходится с государством так, как оно обходится с индивидом? Но я знаю, что тогда могло бы произойти. Следуя примеру стоиков: "Разве ты не знал, что твой ребенок смертен?", - мы бы ответили: "Разве я не знал, что мое отечество смертно?"

Если сам я могу все потерять, и при этом, благодаря философии, ничуть не огорчиться, следует допустить, что философия позволит мне не огорчаться, если мое отечество все потеряет.

Чрезмерность наказания, наложенного на Францию, воспрещает нам отныне нападать на своих соотечественников.

Трагическая судьба Франции. Одна из самых трагических судеб, так что этот народ, выглядевший столь жалким на протяжении многих лет, вновь обретает своего рода величие, испив до дна чашу унижения.

Настал час великих произведений.

"Это напоминает мне о том, что ваше дело так и остается незавершенным". Как! Мое дело так и осталось незавершенным!

Женщина в ресторане: "Рыбу под винным соусом, пожалуйста, - я не люблю это блюдо, но мне ужасно хочется его отведать". Ну чем не король Ферранте, который убивает Инее без всякой охоты и без всякой причины?

Болеутоляющее действие работы. После этих недель суеты,1 этот субботний день, 12 декабря - день спокойной и меланхоличной работы.

Как ни старайся сохранить свое достоинство, все равно на тебя нападут. Какой-то журналист упрекает меня в том, что я присутствовал на генеральной репетиции! Как будто мое отсутствие, при том, что я находился в Париже, не было бы неслыханным оскорблением для директора театра, которому я всем обязан, для актеров, для всех тех, кто очень старался, и т.д.

Кто-то обратил мое внимание - и это просто поразительно, - что предводитель восставших ангелов зовется: тот, кто несет свет, стало быть тот кто проливает свет. Грех всех грехов - это ясность.

Ясность = восстанию. В сказке Андерсена все говорят, что голый король одет. Только ребенок говорит, что король голый. "Это и есть революция", - объясняет Толстой.

С каким-нибудь существом, при условии, что оно не является безнадежно подлым, вернее всего делать ставку на "возможное благородство", о котором я упоминал выше. Лучшим тому доказательством во множестве случаев является успех, этого сильного поступка - пойти и безоговорочно отдать себя в руки врагу.

Спрятанный крестик (христианский), стыдливый крестик на значке французского антиболыпевистско-

1 Репетиции и премьера "Мертвой королевы".

го легиона - как он изображен на афишах лиги. Так хорошо запрятан, что виден лишь искушенным. Словно знак отречения. И есть и нет. Неслыханно.

В морали важны лишь намерения. В искусстве важны лишь результаты.

ДНЕВНИК XLIII

Париж: 1 января 1943 - 22 февраля

Грае:

23 февраля - 13 апреля

Париж: 14 апреля - 31 декабря 1943

Небрежение за небрежение, или полупривязанности. - Мы поражаемся, видя, сколь мало сочувствия вызывают иные болезненные моменты нашей жизни у друзей (и подруг), в высшей степени достойных называться таковыми. Как! Неужели они ничего не предчувствовали? Не поняли? А что если будет то же самое, когда мы начнем умирать, - они и этого не заметят? Но в свою очередь, ясно различая в жизни друзей (и подруг) какой-нибудь болезненный период, мы ничего для них не делаем: опасности, приступы болезни, тоски, безвыходные ситуации, безденежье - мы созерцаем все это и пальцем не пошевелив; немного слов - вот и вся наша помощь. А ведь это люди, которых мы очень любим. Нас останавливает реакция Паскаля: "Нам не хватает наших собственных забот, мы берем на себя заботы наших друзей, и т.д." И потом, относя себя к немногим, мы находим, что таких много.

Покинутые и покидающие. Не вызывающие интереса и интереса не испытывающие. И все же порой, то с одной стороны, то с другой, дружба, милосердие или что-то такое, чему я даже имени не могу подобрать, вдруг приливает и делает свое дело. Но это нечасто.

Брошенные на пол черно-желтые ботинки лежат вверх тормашками, словно черно-рыжие быки в загоне для скота - с той же неподвижностью.

Сигареты "Голуаз" такие дрянные, что им стыдно за нас, когда мы их курим, и они гаснут сами собой.

Среди этого полуголодного люда меня приводит в восхищение жизненная сила кошки, играющей с пробкой.

Замечая за собой эту развивающуюся манию, привитую мне Е..., - кусать желанное мне существо, - я понимаю, что кошка, кусая меня, вовсе не хочет причинить мне боль. Доказательство: очень часто она кусает, затем перестает и начинает лизать. И так как это я, два "противоположных" действия не различаются для нее и составляют одно целое!

Поворотный момент в жизни заурядных людей: это когда они начинают выдавать скромность за высокомерие.

...потом видишь, что жизнь среди волков (я имею в виду среди злобных шавок) имеет свои приятные стороны.

Попробуйте-ка заставить человека с улицы отказаться от идеи, которую он считает трудной и полагает, что понял ее.

То, что твои мысли исполнены муки и противоречат тебе самому не значит еще, что мысли эти верны!

Эта недооцененная пружина многих человеческих поступков - праздность.

18 января. - Это беда Франции, что в неслыханном падении лишь идиотские и лживые голоса говорили с ней о величии души, в результате чего вот уже два года эта добродетель выставляется на всеобщее осмеяние, при том что ее хотели привить, и она того вполне заслуживает.

"Не стану же я кого-то спасать от расстрела лишь потому, что он приглашал меня на ужин", - говорил мне X...

Оправдывают ли себя званые ужины, как того хочет молва? Сомневаюсь. Много ли найдется людей, которые готовы оказать услугу лишь потому, что их пригласили на ужин, или считать своим другом того, кто это сделал? Сколько хозяек дома должны в наши скудные времена причитать в духе Кира: "Ах! Мое печенье! Ах! Мои сандвичи!". Как бы они им сегодня пригодились!

Губная помада, стершаяся с ее губ, которые я кусал.

Те, кто все свое время убивают на работу, чтобы не умереть с голоду.

Похоже, нам приходится, если только мы не трусим, рисковать ради убеждений, которых у нас нет.

Вся эта кинематографическая чушь (жизнь во дворцах, "крайслеры", шикарные отели, роковые женщины и т.д.), представляя народу такие условия жизни вполне обыденными, играет на руку революции.

Как проницательно, по всей видимости, это правило буддийских монахов, согласно которому им воспрещается лично подавать милостыню. Чтобы им было неведомо удовольствие давать?

- Уничтожение класса буржуазии не волнует творческую личность, достойную этого имени, ибо любая творческая личность рано или поздно найдет отклик как у народа, так и у буржуазии. Если художник на это не способен, значит ему недостает человечности, и тогда он исчезнет вместе с уничтоженным классом.

- Как вы можете такое говорить, ведь вы, в определенном отношении, ведете буржуазный образ жизни?

- Нужно проводить различие между теми, кто имеет собственность и ею дорожит, и теми, кто имеет собственность, но не дорожит ею, и мог бы лишиться ее без всяких сожалений. Творческая личность, достойная этого имени, принадлежит ко второй категории людей. В качестве собственности ей нужны лишь орудия труда, причем самые непосредственные, ибо необходимые для вдохновения картины, скульптуры или книги художник может найти в музеях или публичных библиотеках. Все остальные блага являются для него лишь обузой и влекут за собой снижение его ценности. Сколько часов, потраченных на уход за собственностью и беспокойство ею доставляемое, могло быть отдано искусству, если бы художник не владел ничем, кроме комнаты и орудий труда!

Пусть он считается виновным в глазах судей, я все равно его уважаю, так как в этом положении он все равно остается Героем, будь он при этом отверженным или просто неимущим человеком; он Герой, потому что противостоит чудовищу - социальному чудовищу.

- Вы за кого - за Синих или за Зеленых?

- И за тех, и за других.

Мадемуазель Дандийо, "которая была недостаточно умна, чтобы разделять все политические убеждения разом". ("Жалость к женщинам").

"Да здравствует тот, чьи уста делают погоду! Души праведников [и т.д.] должны равно любить и зиму и лето, скудость и изобилие, тьму и свет: нужно всего понемногу, чтобы создать человека. Во мне поочередно живут все времена года. Поочередно! Всегда поочередно!" ("Жалость", с. 216).

25 января. - Потерять бумажку, которая лежала в кармане, и не заметить этого. Возвращаясь той же дорогой, опустить глаза и вдруг увидеть эту бумажку, обнаружив разом - и по какой счастливой случайности! - и что потерял ее, и что нашел.

Искажения смысла произведения - это хлеб преподавателей, хлеб авторов, хлеб последователей... С Новым годом! С Новым годом!

Особа, досаждавшая нам просьбами о встрече, на что если мы и пошли, то против воли: мы ждем ее в назначенный час, а ее все нет и нет, теряем терпение и молим Бога, чтобы она наконец пришла, как молились, чтобы она не напрашивалась к нам со своим визитом.

Целая шкала покорности и самоотречения, возможная без участия сверхъестественного. Но только если познал другой порядок: всю шкалу злодеяний и т.д. (и это не болтовня). Не для того, чтобы привести в равновесие с точки зрения сверхъестественного; чтобы привести в равновесие с человеческой точки зрения.

Из того, что я написал, нет ничего, к чему в какой-то момент своего существования я не почувствовал бы острой необходимости написать прямо противоположное.

Как человек, у которого есть какая-то страсть - работа, творчество, честолюбие, любовь, коллекция, распутство, - находит время интересоваться текущими политическими событиями и никогда не имеет времени полностью реализовать саму эту страсть? Как, говоря конкретнее, человек, всецело преданный какому-нибудь артистическому призванию, - писатель, художник, актер, танцовщик "Оперй", - при том что известно, насколько захватывают занятия подобного рода, - имеет время и умственную расположенность интересоваться еще чем бы то ни было? (28 января).

Нет ничего более безнравственного в этом ужасающем то, что есть, чем утверждение подобного рода: с человеческой точки зрения признать свою неправоту всегда, является ошибкой.

"Шекспир воспользовался вынужденным бездействием, предоставленным ему разыгравшейся в Лондоне чумой, чтобы обогатить свое творчество". Наталкиваюсь на эту очаровательную фразу в одном современном произведении. Да проникнемся же!

День, когда нам открылось, что безвестный для нас автор является ни больше, ни меньше как гением, как это все и утверждают, - это поистине великий день. Но день, когда нам открылось, что некий автор, повсеместно признанный гением, таковым не является, тоже можно считать великим.

Довольствоваться своим собственным разумением, не поддаваясь никакому влиянию; будь то заодно с толпой, будь то против нее, не испытывая ни малейших колебаний на счет того, к чему пришел по зрелому размышлению, - полагаю, что в нашем мире это большая редкость, самая что ни есть большая и самая восхитительная.

Историки насмехаются над страхами императора Клавдия. Затем мы читаем, что Клавдий был убит. Значит страхи его были оправданы.

Н..., умирая, видит, что друзья и близкие не очень то этим опечалены, даже те, кто его сильнее всего любил. Он говорит себе: "Зачем же мне беспокоиться, если никто не беспокоится?" И конечно же, он умер с большей безмятежностью, ведь никто не воспринимал его смерть трагически.

Л. - "Ветер, проникая в мою блузку, меня забавно ласкал".

Л. - "Будь я мужчиной, я бы себя полюбила".

Откормленный кот, гордо держа голову, медленно входит в гостиную. Своей красотой он напоминает быка.

Благотворительность. - Буржуазия раздает витамины тем, кто через три года начнет ее расстреливать.

Как можно не бояться за себя самого, если нужно бояться за тех, кого любишь?

Мишле, глядя на свои ухоженные руки писателя: "Если бы я трудился с народом, я бы не трудился ради него".

Настоящий рыцарь. - Я лгу матерям в присутствии дочерей, говорю то, что они заведомо считают ложью, лишь в самом крайнем случае.

Мы ничего бы не сделали на этом свете, если бы не руководствовались ложными идеями. - А вот что было бы, если бы мы ничего не делали?

Минуты, когда говоришь себе, что жизнь прожита не зря, если о тебе скажут : "Это был шикарный парень".

Похоже, что на Севере в простонародье "протестантами" называют тех, кто протестует против религии.

Французы столь легкомысленны, что если вы хотите попросить об услуге, я вам советую выбрать того, кто с вами дурно обошелся на прошлой неделе: весьма вероятно, что он вам ее окажет. Он едва помнит, что дурно с вами обошелся, и не придает этому никакого значения.

"Цицерон, по моему мнению, является одним из самых великих умов, которые только были на свете: его душа, во всяком случае, прекрасна, если ей не овладевает слабость". (Монтескье). Браво!

Гете, "Тассо". - "Талант формируется в тишине. Характер - в бурном потоке жизни".

"Весомость - могущественная богиня".

Все как один. Лижут задницу: Шиллер своему герцогу, Гете - своему, и драматурги Версаля, и Вергилий, и т.д.

Трудно представить нечто более сухое и безвкусное, чем "Тассо". Это полотно, сотканное из штампов, написанное самым что ни есть изнеженным слогом, льющимся как приторная патока. - Создается впечатление, что он только и сделал, что облек в романическую форму скверную интрижку Веймарского двора.

Ифигения* - Даже когда Эсхил или Еврипид наводят на нас скуку, они для нас "древние", и мы испытываем к ним уважение, которое испытываем к подлинному произведению искусства древности. Когда же всякие Расины или Гете изображают древность!...

Когда пишешь о простом народе, ни в коем случае нельзя превращать его в живописный материал и залог литературного преуспеяния. Писать о нем с той предельной простотой, которая стоит его простоты.

Не будет ли часть нашей буржуазии, мелкой буржуазии, низведенная до состояния пролетариата бомбардировками, конфискациями и т.д., после войны готова к тому, чтобы лучше понять положение пролетариата? - Что-то я сомневаюсь.

Те же гнусные заботы (пропитание и т.д.), которые нам просто опротивели бы, если бы речь шла о нас самих (до такой степени, что лучше откажешь себе в чем-то), становятся для нас благом, когда мы им предаемся ради других людей.

Те, кто имели половые сношения раз в неделю в двадцать пять, в пятьдесят будут проделывать это каждый день.

Были, похоже, времена, когда можно было спасти свою голову с помощью остроты. Я гораздо лучше представляю себе время, когда острота является верным способом ее потерять.

Наполеон, который говорил, что "нужно быть самым сильным в каком-то определенном вопросе". Точно так же и в творческой жизни, дело в том, что нужно точно знать, что необходимо в каком-то определенном вопросе. Ваш предмет - произведение, которое нужно создать; остальное знать не обязательно.

Между маской трагической и маской комической - кислая маска Ментора, маска бессмертного педантизма.

Кажется, что театральная пьеса должна быть написана то так, то эдак, но никак не иначе. Мне так странно, что в драматическом искусстве нужно вновь вступать в мир обязательств, тогда как здесь более, чем где бы то ни было, единственным правилом является: "Твори, и твори, как ты хочешь".

"Тот, кто меня изнасилует, окажет мне громадную услугу". Остроумная девушка, на это я с ней и рассчитывал.

Мариво. Прелестный водевиль, сродни Бомарше. И диалоги, и, разумеется, очень красивый язык. Искусно закрученная интрига. Но насколько поверхностно! Стоит только дунуть, и от всего этого ничего не останется. Вот уж поистине образец произведений - если брать только "классиков" - из-за которых так строги к театру.

То же замечание относится и к Бомарше. И еще вот это. Нам говорят, что он подготовил Революцию и т.д. Но дело в том, что достаточно было успеть подхватить идеи, уже витавшие в воздухе. Это может представлять какой-то интерес для психологической истории нации. Но кроме этого...

Историки описывают нам церемонию коронования. Правда, они не говорят, что герцог потерял всякий контроль над собой, стал как безумный и отвечал невпопад на самые животрепещущие вопросы, потому что принцу дали право пройти впереди него; что коннетабль, который не пришел, из чего раздули целое дело, придав ему политический смысл, не пришел потому, что его подружка была в тот день особенно сластолюбива, и в последний момент (не без некоторых колебаний) он послал все к чертям и остался в постели; что аббат-регент дирижировал детской хоровой капеллой из рук вон плохо, потому что один из маленьких певчих, к которому он питал особое расположение, не известно почему не явился, и что видам* де Сент-Кю-кюфа надолго задержался после церемонии, из чего заключили, что он был занят своим делом, поэтому его стали воспринимать всерьез и возвели в следующее звание, хотя ему просто хотелось выйти одновременно со второй младшей фрейлиной и по пути приволокнуться за ней раз-другой.

К старости они должны были стать более откровенными. Но им не хватает смелости даже на краю могилы.

Она целует подушку. "Я целую то место, где ты будешь".

"Кориолан" (Шекспира) ничего не добавляет к античному тексту, скорее, даже ослабляет его, как это всегда бывало, когда драматурги Лондона и Версаля переиначивали античность на свой вкус. "Юлий Цезарь" - всего лишь ловкая разбивка на части и ничего более. В "Антонии и Клеопатре" есть красоты стиля, но в целом довольно неряшливо и не внушает почтения."Гамлет" и "Лир" довольно причудливы и по сему не располагают к мечтаниям, догадкам и толкованиям, из которых создают великие произведения.

Все мое творчество осталось позади: подобно земле, от которой отплывает корабль и которая становится все менее отчетливо видна.

Мудрец, тот упорно желает жить. Герой, тот желает умереть.

Стиль. "Хороший язык и хороший стиль поднимают и даже возвышают низменные и испорченные вещи, подобно тому, как плохая фраза портит и губит хорошие". Эту великую, малонравоучительную истину высказал святой Хуан де ла Крус.

Когда вы предо мной, я вас бегу, вас нет - я нахожу вас. И в глубине лесов ваш образ неотступно следует за мной.

Вот строки из Расина, и они великолепны по-раси-новски. Почему их не так много?

Если взять то, что мне не нравится, будь то величиной с Гауризанкар,* и то, что мне нравится, будь то величиной с бенгальского зяблика, все равно на чаше весов перевесит то, что мне нравится.

Как надоедливы существа, которых любишь! Ибо, когда их не любишь, то не так уж трудно их выкинуть за борт.

Особенно же надоедливы наши дети с их любовными историями! Пусть поврозлевший юноша расстанется с родителями - вот что нужно, я тысячу раз буду это повторять. Пусть он не посвящает их в свою личную жизнь, в свои истории с женщинами, он только сэкономит их время. Ибо - сначала цыпочка, потом красна девица, наконец мил дружок - это уж ни в какие ворота!

Носильщик в Грасе, которому я говорил, что веревку, которой перетянут сундук, могут украсть: "Еще бы! Здесь все такие практичные".

В древней Японии считалось, что чужие друг другу люди, спрятавшись под одним деревом от дождя или напившись из одного колодца, станут в другой жизни друзьями.

Напряжение, чтобы сдержать свой гнев, длилось несколько секунд - столько потребовалось для того, чтобы обменяться пятью фразами по телефону, которые нужно было произнести ровным и спокойным голосом, - но оно было столь сильным, что когда я повесил трубку, у меня чуть в голове не помрачилось. Пока я отвечал по телефону, у меня защемило глазные нервы, и эта боль не оставляла меня целый день.

Я совершенно не согласен с фразой А. Франса: "Это своего рода навязчивая идея писать в полном одиночестве, то есть для себя, и даже не надеясь воздействовать на души других людей".

Если напишешь в какой-нибудь еженедельник, причем считающийся довольно литературным, хоть одно слово против скаутского движения, тебе присылают пять или шесть писем с разъяснениями или же приглашают к участию в "дебатах". Но стоит процитировать в той же газете какого-нибудь перса, написавшего: "Будь же поочередно то болью, то лекарством от нее" - полное молчание. Ребячество вызывает интерес. Важная и жизненная фраза проходит незамеченной.

Вся мораль отцов может уложиться в одной заповеди: "Делай, что хочешь, но 1) не делай ничего против меня, 2) постарайся ни во что не влипнуть, 3) не заставляй меня тратить на тебя слишком много денег".

Восхитительное зрелище - наблюдать, как "преуспевший" пролетарий обходится с менее пронырливым собратом. Гарсон из ресторана выставляет за дверь бедняка, который осмелился войти в ресторан за милостыней - это незабываемо.

Любое выражение смирения или, точнее, ясный взгляд на себя самого в смысле собственных недостатков вызывает взрыв смеха. Столь трогательное для меня высказывание Людовика XVI: "Мы снова обманулись" - осмеяно каким-то хроникером словами, достойными Убю.* В "Ничьем сыне", когда герой говорит: "Я понимаю то, что люблю и не понимаю того, что не люблю", - эта фраза, хотя актер и произносит ее совершенно серьезно, всегда вызывает смех в зале.

Все те, кто превозносили бедность, сами будучи богатыми - от Сенеки до Толстого, включая и толстосумов от Церкви, - подвергались осмеянию или нападкам. Но тот, кому богатства достались несмотря на то, что он их не очень-то желал и словно были дарованы свыше, вдруг разом лишившись этих богатств, воспринял бы это не только с безразличием, но и с тайным удовлетворением. В этом и заключается дух бедности, который дает человеку право о ней говорить.

"Вы дурно отзываетесь о знати..., о женщинах..., о таком-то авторе..., что они вам такого сделали?" Этот низменный склад ума. Они вообразить себе не могут, что бывают объективные суждения.

Того же рода: "Как вы можете поддерживать такое дело, вы ведь не нуждаетесь в деньгах?"

И этим людям нечего ответить, ибо доводы, которые им можно было бы привести, будут того свойства, которое ускользает в самом объекте их презрения.

Мужчины более строго судят о женщинах, чем женщины судят о них.

Я всегда думал, говорил и писал: "Никакой жалости к одураченным". Подразумевая: одураченные являются людьми сведущими, то есть могут не поддаться на обман. Но когда они люди темные? К примеру, не дурачат ли пролетариат?

А ведь выходит так, что вот уже три года дурачат французскую буржуазию, которая обнаруживает такую глупость, что в тот день, когда надо будет за нее расплачиваться, она не будет достойна никакого сожаления. А (темный) пролетариат вовсе не обманывается в том, что он думает, что хочет делать и что делает.

Бомбардировки на западе страны. - В этом тяжком для Франции испытании - какая-то радость, рожденная чувством солидарности. - В чем дело? Не станем же мы любить испытания, выпавшие на долю других, за то совершенствование, которое оно вносит в нашу дражайшую душу?

Пропало также ощущение, которое не давало покоя в прошлую войну, а также немного в 1940 году, что это сугубо мужское дело.

Я не очень-то восхищаюсь теми, кто так страстно желает выиграть время, ибо я знаю на что они его потратят это выигранное время.

Наш брат средневековый рыцарь. - Когда дворяне прежних времен чувствовали себя в большой опасности, их первым движением, похоже, было заплатить свои долги. Это свидетельствует о том, что платить долги вовсе не было для них обычным делом.

Закоренелое раболепие этих высокомерных семидесятилетних старцев, которые проводят свои дни, принуждая себя завоевывать расположение мира, который им предстоит вскоре покинуть.

Меня восхищает, что столько людей, когда им самое время подумать о том, как спасти свою голову, думают лишь о том, как заработать побольше денег.

Как мудрец, я радуюсь своей нечувствительности. Как человек, ее осуждаю. Как писатель (использующий вымысел), испытываю беспокойство.

Г-жа X... могла бы помочь бежать за границу своему любовнику, которого преследовала полиция, но не сделала этого, чтобы не отпускать его от себя.

Сцена для "Дон Жуана". - Один из персонажей, завязав разговор с незнакомым человеком (незнакомым ему, а также и публике), расспрашивает его о женщинах. И незнакомец принимается причитать: "Не сумел убедить...Все эти женщины, что от меня ускользнули, меня отвергли, не пришли на свидание... Сонм утраченных возможностей...". Разговор продолжается в том же духе. При расставании незнакомец называет свое имя - Дон Жуан.

Что для него осталось в его жизни, так это женщины, которых он не получил; как и те авторы, которые в хвалебной статье о них задерживают внимание лишь на единственной маленькой оговорке.

Неисправный пылесос, неисправные стенные часы, разбитое стекло и т.д. - это всегда дело рук прислуги, а не хозяина дома. Можно вообразить себе, как далеко может завести это замечание.

Человек, который боится смерти, никогда не вызывал у меня и тени улыбки.

Войти в христианство и выйти из него; примерно так же, как с классическим авторами, которых изучаешь, а потом забываешь.

Стремление опереться на веру в момент смерти: это как боевой бык, который, чувствуя, что смерть близка, прислоняется задом к barrera*

Прекрасный порыв того, кто, почувствовав угрозу смерти и испытав слабость, вдруг становится сильным, потому что начал во что-то верить - благодаря своей воле и чтобы поддержать себя. Ухватившись за эту соломинку, он обретает всю свою силу. (Хорошо бы воплотить это в пьесе. Название: "Вера вселяет мужество"). Таким образом, долг, альтруизм, милосердие, религиозная вера больше не действуют против человека, больше не могут быть объектом возмущения, но снова входят в мудрый и достойный почитания порядок вещей, который человек совершает, потому что они ему служат или потому что они ему нравятся.

Они заурядны не потому, что они христиане, а потому что они заурядны. И оттого, что они заурядны во всем, оттого, что они просто заурядные люди, они также и заурядные христиане.

Предисловие к фотоальбому французских пейзажей (август).

Что первым делом поражает, когда листаешь страницы "Видов Франции", так это чрезвычайное разнообразие пейзажей. Франция все время предстает в каком-то новом свете. И тем не менее никто не оспаривает ее единства (горе тому, кто стал бы это оспаривать!), тогда как человеческое существо, когда бы оно представало одновременно в столь противоречивых аспектах, привело бы всех в замешательство, его бы стали обвинять в непоследовательности, если только, желая разрешить это затруднение, люди не стали бы неизменно судить о нем только по одной из его сторон, наподобие того, как если бы под словом "Франция", к примеру, помещали только Вогезы или Лазурный берег.

Почему бы не применять по отношению к индивидам те же подходы, которые применяют к нациям, и не называть, когда речь идет об этих индивидах, богатством и гармонией, - а не двойственностью и непостоянством, - то, что называют богатством и гармонией, когда речь идет о какой-нибудь стране?

Вторая мысль, на которую меня наводит это собрание фотоснимков, заключается в следующем. Наша Судьба вынуждает нас жить в то время, когда Европа находится, возможно, в стадии смены цивилизации. И куда разумнее любить или попытаться полюбить неизбежность и прийти ей на помощь, нежели сопротивляться ей и стенать. Ведь столь многообразная нация, о чем свидетельствуют эти фотографии, должна располагать, если внутреннее отвечает внешнему, достаточными ресурсами, чтобы приспособиться к любой грядущей цивилизации, приди она с моря или с континента. Неужели Франция в своем национальном характере располагает меньшими возможностями, чем те, которыми она располагает в своей физической природе? Дабы извлечь из них пользу - усилить какую-то одну черту, умерить другую, оставить про запас третью, еще какую-то изменить, - чтобы в конце концов подогнать себя под форму будущего, ей потребовалась бы лишь определенная гибкость, но кажется, если не произошло каких-то особых изменений, что она ее не лишена, ибо еще Ришелье усматривал в гибкости одно из наших главных достоинств: "Наши враги, будучи не в состоянии оценить по достоинству такие перепады (как раз те, которые я наблюдаю, разглядывая настоящий альбом), не имеют возможности использовать их себе на пользу". ("Политическое завещание").

К этим снимкам можно было написать в виде предисловия несколько незатейливых и цветистых тирад. Делая выбор между, возможно, ошибочными размышлениями и откровенно бессодержательным красноречием, я остановился на размышлениях. На тщеславие надо отвечать тщеславием, этим видам надлежало бы быть поскромнее.

Для Малатесты.

"Я никогда не прощу Пию II того, что он заставил меня возненавидеть людей".

"Злонамеренный? Дай-то Бог, чтобы я был им и дальше! Это было бы утешением моей старости".

"Действительно забавно заставлять людей выказывать малодушие. С тех пор как я в опале, мне случается попросить об услуге кого-нибудь из прежних друзей - единственно, чтобы забавы ради посмотреть, как он будет увиливать".

"В глубине ее глаз сидело упование на будущее, как сидит король на троне в глубине зала".

Под конец жизни Сигизмунд постоянно взывает к своим могущественным соседям. Не к Урбину, так как это непримиримый враг, а к Лионелю и Сфорце, на которых он возлагает свои последние надежды. Когда строят tempio* беспрестанно происходит остановка из-за отсутствия денег, когда заказывают медали, нет металла для отливки.

"А! Никто ведь за меня не боится! Когда я бежал от гнева Сиенны, оставив сиенцам весь свой багаж и переписку, те, кто пришел мне на помощь в том другом году, не захотели этого сделать еще раз, потому что моя участь больше их не интересовала: их преданность иссякла со временем. У меня было всего с четверть часа, чтобы обсудить вместе с ними, что нужно сделать безотлагательно, чтобы спасти мою голову, а они беспрестанно и без всякой нужды говорили со мной о своих собственных делах, так что я и слова не мог вставить, а то даже, словно не было более подходящего момента, начинали осыпать меня упрекам за мое поведение или характер; когда же в конце беседы я осмелился заговорить о своем положении, мне все время приходилось возвращать их к теме разговора, поскольку они то и дело уходили в сторону, а один из них так просто зевал, в то время как я упорно пытался обсудить вопрос, который был для меня вопросом жизни или смерти. Он был моим другом и зевал!"

Здесь должна быть какая-то легкая ревность Изот-ты в отношении папы.

Изотта: "Против других - булат, для меня - сама нежность, вы лежали на моем бедре, как меч благоуханный".

"Почему бы не дать моей жизни убраться ко всем чертям - с того мига, когда она перестает казаться мне великой и божественной?"

Палермец рассказывает нам, что чтение одной главы из Квинта-Курция вылечило от недомогания короля Альфонса Неаполитанского.

Ванелла. Она глупа, как пробка. (О благословенная глупость!).

Говорит Изотте: "Ты, кто знает всю свою власть надо мной и ею не злоупотребляет!"

Подписав договор с королем Неаполитанским и получив плату за услуги, которых от него ждут, Мала-теста использует полученные им деньги, чтобы организовать поход против того, кто ему их вручил.

Он помолвлен с дочерью Карманьолы, кондотьера Ве-ницианского. Но Карманьола предан венецианцами смерти за свое намерение (не совсем доказанное) изменить. После чего Малатеста отказывается жениться на его дочери ("Моя честь!"), - но оставляет за собой приданое.

Мидинеткам обоего пола видится здесь нечто "стильное", ведь все облачено в камзолы и парчу. Я же усматриваю в этом главным образом типичную вульгарность.

В молитве руки противостоят друг другу , но противолежащие пальцы переплетаются, показывая, что переплетается всё и вся и, в особенности, то, что противостоит друг другу или якобы противостоит.

Тот, в ком содержится много человечности, обнаруживает в себе зачатки или ростки всех чувств. Ему легко мысленно перенестись в шкуру другого человека и увидеть тем самым, что с точки зрения другого вполне логично делать то, что он делает, даже когда он делает это против него самого. Вот почему в любом споре он принимает сторону противника каждой из спорящих сторон. Более того, его так и тянет залезть в шкуру собственных противников и защитить их точку зрения против себя самого и, разумеется, в ущерб себе самому, ибо индивиды, слепо верящие в свою правоту, не имеют ни малейшего понятия о том, что такое объективность. Такой способ существования или, скорее, эта глубоко укорененная склонность человеческой природы представляет собой колоссальную помеху для действия, ибо она почти полностью упраздняет всякую неприязнь к людям, а ведь известно, что действие немыслимо, если не питается неприязнью к людям. В личной жизни эта природная склонность имеет свое преимущество, поскольку позволяет вам лучше разбираться в том, как устроены люди, и свой недостаток, характерный для всякой человеческой исключительности и состоящий в том, что вы тем самым отдаляетесь от людей, то есть становитесь для них подозрительным человеком.

После тридцати лет брака г-жа X все еще вынуждена спать в одной кровати со своим супругом, хотя они друг с другом и не ладят. Набраться мужества и среди ночи потребовать, чтобы они спали порознь, - это для нее целое событие. Она счастлива, чувствуя себя избавленной от всякого присутствия, ощущая себя защищенной со всех сторон пространством пустых комнат. "Только вот, несмотря на все это, мне так и не удалось заснуть, ну разве что самую малость. Тем не менее ум мой много яснее, чем обычно, потому что в полночь я почувствовала себя свободной! - и какой свободной!".

Одна лишь иллюзия заставляет нас думать, что такое-то, такое-то или такое-то существо незаменимо. Сорок девять из пятидесяти заменимы, - и я охотно добавлю: заменимы на лучших - если дать себе труд подыскать им замену. Эта истина, если взять ее на вооружение, способна существенно изменить наше обычное поведение.

Редки те слова, что стбят больше молчания. В сравнении с ним самые мягкие слова, самая нежная музыка режут слух, словно крики глухонемых.

Антим, тяжело заболев, наказал купить себе у антиквара кровать эпохи Директории, на которую зарился уже несколько месяцев, лег в нее и через две недели был здоров.

Если бы пресловутая "страсть к скандалу" действительно существовала (я не имею в виду стремления видеть и говорить то, что есть), то она бы свидетельствовала о наличии в том, кто ею был бы наделен, той же самой внутренней несообразности, того же самого характера "ничтожного человека", о котором говорят мятые штаны бездарного живописца или увешенный значками берет студента, свидетельствующие о желании их обладателей выделиться.

Одна незнакомая англичанка, которая пишет мне о Кришне, приводит следующую цитату (из "Рамаяны"?): Love, that word must be disinfected.* Вот, с опозданием в семь лет, готовый эпиграф к циклу "Девушки".

Как громогласно они стонут и возносят свои мольбы к небу, все эти персонажи Гомера и греческих трагиков! Куда уж убедительнее. Бесстрастность станет совершенно новым идеалом. Эпиктет и Сенека - это новые люди. Как позже и японцы.

"Для нас это непредвиденная удача, что мы оказались здесь как раз в тот момент, когда происходит смена цивилизации". (Слова, которые можно вложить в уста трупа на карикатуре в иллюстрированном журнале).

Литературное творчество? Прекрасно, причем без всяких оговорок. Но не должен ли наступить конец литературной игре! Желательно, чтобы литераторы после двадцати пяти лет своей карьеры сошли наконец со сцены, что было бы на пользу не только младшим собратьям по перу, но и им самим, ведь они тем самым обеспечили бы себе более достойную старость, равно как и время заняться собственным просвещением. Что вовсе не помешало бы им писать и даже публиковать свои произведения, но эти публикации будут поскромнее и как бы для себя.

Что это, любовь к Пор-Роялю? В монастырях я всегда вижу что-то потаенное, что заставляет работать мое воображение. Например, вход в бывший монастырь кармелиток, дом 284 по улице Сен-Жак (существует ли он еще?). Небольшое здание бывшего монастыря на улице Севр (почти что напротив Лаеннек), и т.д.

Всегда хорошо иметь в компании ребенка, который простодушно скажет вам то, чего не скажут другие.

Мне кажется, что я уже писал здесь или где-то в другом месте, что я подобен морю, которое бушует на поверхности, но во всем остальном неподвижно. Сегодня я записываю:

Я живу в ожидании волн, что меня подхватят: искусство, нежность, чувственность, великодушие. Все остальное время - ровный штиль, безмятежная морская гладь. Но внизу - глубочайшая бездна.

Первое замечание было идиллическим, второе - трагическим. "Писатель настроения", не так ли? А что, если мы скажем просто: человек.

В Европе мудрец вынужден рядиться в религиозного человека, если хочет, чтобы с ним считались.

Люди, которые абсолютно убеждены в чем-либо, меня всегда отталкивают, даже если их убеждение созвучно тому, что я сам думаю или люблю.

В тот день, когда он вынужден был надеть очки, г-н X... подумал, что теперь самое время прибегнуть к Богу.

Возможно, древние живописцы, греки и другие, великолепно умели рисовать и прибегали к искажению, как и нынешние извращенцы, из шарлатанства и желания получать заказы. Возможно, их искусство такое же бессовестное.

Добавить к несоответствиям с. 33 "У фонтанов". Когда грозный Симон де Монфор, переходя разлившуюся от грозы реку, видит, что его пешие воины не могут перейти на другой берег, он возвращается с несколькими всадниками и остается с несчастными, подвергая себя смертельной опасности быть настигнутым врагом (Пьер де Вол-Серне).

Уже в XII веке встречались люди, у которых обожествление женщины (а не любовь к ним) вызывало отвращение. Симон де Монфор, прочитав письмо, в котором король Арагона писал супруге одного благородного тулузца, что именно из любви к ней он изгнал французов с ее земли, и "всякие прочие нежности", говорит: "Я не очень-то боюсь короля, который препятствует божьим замыслам ради любви к женщине".

В ночь перед своей кончиной Людовик Святой вздыхает и тихо произносит: "О Иерусалим! О Иерусалим!". Наполеон произносит слова: "Глава... армейский корпус...". Гете и Толстой чертят слова, "расставляя знаки препинания", один в воздухе, другой - на своей перине: все умирают в самом главном для себя. Разве не хочется нам раздвоиться и в последний час чуть задержаться над нашими устами, чтобы узнать последнее слово, которое они произнесут, то есть узнать, ради чего мы прожили свою жизнь?

По правде говоря, что касается меня самого, разве я этого уже не знаю?

Мне нравится, когда литературные старики, отдав весь свой цвет и все свои плоды, погружаются в молчание, это все же лучше, чем окончательно испортиться, пытаясь то повторять уже сказанное, то - еще лучше, то есть хуже - искусственно "обновиться". Что может быть более естественно и более достойно уважения, когда, после того как ты выражал свои мысли на протяжении двадцати пяти или тридцати пяти лет, тебе больше нечего сказать, и что может быть еще более достойно уважения, если ты в этом сознаешься?

Мишле о Жерсоне, "История Франции". - "В каждом столетии самому великому человеку выпадает миссия выражать мнимые или реальные противоречия нашей природы. А в это время посредственности, ограниченные умы, которые видят лишь одну сторону вещей, гордо занимают эту сторону, замыкаются в каком-то уголке и оттуда торжественно изрекают..."

Отпуская грубую здоровую шутку, спрашиваю у X..., имея в виду его брата: "Он не спит с твоей матерью, она ведь еще так хороша?" Он отвечает в порыве: "О нет! С этим покончено".

У меня воспаление среднего уха? Тьфу! Говорите лучше о воспалении верхнего уха.

Как находят друг друга! Процесс может иметь место лишь в сообществе идиотов. И не случайно, что механизмы процесса сами по себе идиотские.

"Я реалист", - пишет он мне в письме, отправив его пневматической почтой, за получение которого я должен доплатить, так как на нем недостаточно марок.

Я буду неустанно повторять: никогда не упускать из виду, что все есть смешение. Зло рождается из добра ("демон добра"), добро рождается из зла. Пример того, что добро рождается из зла: редко бывает, чтобы человек не стремился, по крайней мере хоть раз в жизни, искупить свои многочисленные злодеяния каким-нибудь добрым делом. Мы восхищаемся этими прекрасными цветами: они растут из дерьма.

В расчете жизненных возможностей всегда следует учитывать возможность этого "возврата к величию души".1 Попытаться предугадать, где и когда он произойдет.

Опасно все время просить совета у других. В конце концов привыкаешь и больше не можешь сам собою управлять.

Отшельник полагает, что обрел Бога, потому что он обрел одиночество.

1 "И то был момент его возврата к величию души" ( "Диалог Суллы и Евкрата"*).

Вопросы. - Молодая девушка без всякого предупреждения посылает писателю, которого она вовсе не знает, свою рукопись. Писатель отвечает через своего секретаря, что не станет читать рукописи, присланной незнакомым ему человеком, если у него предварительно не поинтересовались, а расположен ли он ее читать, и что девушка может забрать свою рукопись у его консьержа. Девушка публично заявляет, что, поступая подобным образом, автор проявляет свое хамство. Права ли она?

Черти, став отшельниками, все время слышат голоса.

Моя "неустойчивая" сторона любит эти грезы, в которых какая-то одна вещь является в то же время другой; одно место - другим. Все есть смешение.

У каждого греко-римского божества всегда были очень разные роли и отличительные признаки, чтобы в том случае, если его не почитали и не поклонялись ему в каком-то одном качестве, у него была возможность добиться этого в другом.

Греко-римские божества были очень находчивыми личностями.

Будучи моралистом, я высказываю всеобщие законы.

Но любой всеобщий закон ошибочен.

Жид, будучи проездом в Алжире, говорит одному книготорговцу: "Не говорите, что я здесь". На следующий день в витрине магазина висело объявление: "В настоящее время в Алжире находится великий писатель Андре Жид". Жид немедля покинул город.

Грубость и вульгарность людей заставляет их думать, что знаменитый человек реагирует точно так же, как реагировали бы они, будь они знамениты. Скажите им: "Не упоминайте моего имени", - и они не будут ни секунды сомневаться, что это всего лишь поза, что вы сгораете от желания, чтобы вас упомянули; и они это обнародуют. К этому примешивается тщеславие быть знакомым с какой-нибудь знаменитостью, словесное недержание, праздность и легкомыслие. В конце концов начинаешь скрываться в своих самых безобидных деяниях, называться вымышленным именем, когда заказываешь рубашку, просто, чтобы о тебе не болтали.

Если вы жалуетесь на такое положение (считая при этом, что теперь-то не подумают, что это всего лишь поза), вам скажут с усмешкой: "Это мелкие обязательства славы". Тогда как слава - или знаменитость, или просто известность - не имеет никаких обязательств.

Одинокие пылающие башни, цитадели французского отчаяния.

Можно вообразить себе, что в человеке есть три составляющие: аполлоновское начало, которое творит, создает произведения; дионисийское, которое управляет страстями, душой, чревом; улиссово, которое руководит поведением, социальным лавированием.

Некоторые идеи держатся в сознании ровно столько, сколько держится в поле зрения выпрыгнувший из воды карп. Если их не подцепить в течение этих нескольких секунд, они снова погружаются в небытие.

В Генуе при гвельфах,* чтобы вознаградить дворянина, его возводили в плебейское достоинство.

Страдать от мирских невзгод и в то же время быть счастливым: одно из тех неразрешимых уравнений, над которыми я постоянно бился.

Недоразумения. Одна активистская (политическая) газета публикует в рамке - вместе с другими ци-

татами, напечатанными явно в целях пропаганды и примера, - мое высказывание: "Едва мы готовы, пусть даже в самой малой мере, пойти на какое-то действие или только почуяли его, как тут же восклицаем: "Счастлив тот, кто нашел повод для бездействия, - хоть какой-нибудь, а то и предлог!"".

НЕДАТИРОВАННЫЕ ЗАПИСИ, относящиеся к периоду 1930-1944 гг.

Империя Александра. - Неминуемая смерть Н... вдруг ставит меня лицом к лицу с тем, что может случиться с творчеством писателя, когда тот умирает. Все держалось в руках, все было в полном порядке. И вот в одну секунду все распадается и идет прахом. Необразованность, беспомощность, небрежность, нечестность наследников искажают как суть творчества, так и его жизнь среди читателей. Какое же тогда это безумие, когда писатель вкладывает столько стараний в руководство своим творчеством и тратит на это столько времени, если достаточно одной секунды, чтобы запустить механизм разрушения, притом что ему прекрасно известно, что это время неизбежно наступит! (Я имею в виду писателя, который, как Н..., не пожелал дать себе труда или же не сумел позаботиться должным образом о посмертной судьбе своего творчества).

Для художника творческий акт несет с собой психологическое успокоение такого же рода, как и совокупление. Nulla dies sine linea - это правило органического равновесия, достигаемого ежедневным освобождением.

Я был "спасен", взявшись в 1930 году за "Песчаную розу", - спасен от кризиса "загнанных путешественников", который отчасти был вызван тем, что в течение 1927, 1928, 1929 годов я ничем серьезно не занимался.

Но когда жизненная сила идет на убыль, это успокоение наступает также оттого, что художник забывает в акте творчества многочисленные удары, которые наносит ему жизнь: лишь в моменты работы он не страдает. Бодлер: "Я работаю от отчаяния". Семидесятилетний Матисс, который только что перенес тяжелую операцию: "Пока я могу работать...". Это бегство в работу.

Мне кажется, что для состарившегося художника вопрос заключается в том, чтобы понять: что умрет раньше - его жизненная сила или способность творить. Если способность творить, то ему остается посвятить остаток дней тому, чтобы наслаждаться жизнью, насколько это в его силах. Если это жизненная сила и если ничто его больше не поддерживает в жизни, кроме творчества, то в тот день, когда оно иссякнет, он действительно умрет, умрет во всех отношениях, превратится в живой труп.

Это одна из расхожих глупостей, дающая о себе знать как на словах, так и на бумаге, что автор не должен объяснять своего творчества. Автор совершенно прав, когда объясняет свое творчество, потому что и публика, и критика не поймут его, если им не объяснить, или же поймут только наполовину. Я и сам в своей бесконечной глупости, - но в которой я по крайней мере признаюсь, - не понимаю или же плохо понимаю какое-нибудь произведение (в особенности, театральную пьесу, которую быстро проглатываешь во время представления, а раньше не читал), если мне его не растолкуют, причем с разных точек, несколько человек, и предпочтительнее, чтобы среди них был и сам автор (1943).

В Париже есть элита подлинная, которой никто не видит, и элита ложная, которая выставляет себя напоказ. Каждый из представителей ложной элиты знает, возможно, толк в своем деле. Но во всем остальном он невежествен. Трудно себе представить беседу, которую могут вести между собой какой-нибудь именитый (...) и какой-нибудь видный (...), если оба они будут говорить о чем-то таком, что не касается их дела. В приличном обществе люди собираются как раз для того, чтобы специалисты могли обсуждать самые общие вопросы: результат просто невообразим.

Эти именитости, которым недостает широты ума, не имеют и сердца. Людская масса, которой они плотно окружены, им так же незнакома и безразлична, как жители планеты Марс.

У именитостей нет ни ума, ни сердца. Но зато они обладают общественным весом, а при случае и опасны. Если к этому прибавить, что далеко не всегда именитости являются знатоками своего дела, как я предположил в самом начале, то получается, что на деле "элита" по большей частью состоит из ничтожеств.

Несхожесть между мной и мне подобными заключается в том, что они живут исключительно ради суеты и зарабатывания денег, а я - исключительно ради наслаждения и литературного творчества.

Каламбур и веселость выявляют границы разума и границы добродетели. Мнимый разум, разум-воображалу, шокирует каламбур, точно так же, как веселость шокирует мнимую добродетель, добродетель-воображалу (1936).

Л... курит у себя в кабинете, но не хочет, чтобы там курил его секретарь. Собственный дым ему не мешает, а вот дым подчиненного еще как.

Значимость общественной жизни в Париже. - Люди, которые охаивают нас в еженедельниках, не делали бы этого, если бы хоть раз повстречали нас в каком-нибудь салоне.

Как мало человечности в парижском обществе! В литературном произведении от него ускользает как раз самая человечная его часть. Мы можем выпустить в свет тиражом в тысячу экземпляров (со всем бесстыдством, п