Пьер Дриё ла Рошель "ДНЕВНИК 1939-1945"

ПЬЕР ДРИЁ ЛА РОШЕЛЬ И ФАШИЗМ ВО ФРАНЦИИ

Осенью 1924 г. во Франции хоронили Анатоля Франса - великого писателя, члена Французской академии (1896), лауреата Нобелевской премии по литературе (1921), "самого французского, самого парижского, самого утонченного" художника, по словам одного из основоположников французской коммунистической партии Марселя Кашена, куда незадолго до смерти умудрился вступить "классик из классиков". Словом, вся мыслящая, равно как и вся прогрессивная Франция, должна была предаться скорби, ибо Анатоль Франс был, согласно несколько высокопарной формуле Михаила Кузмина, "классическим и высоким образом французского гения".

Скорбели, правда, не все. Нашлась горстка отщепенцев, которые были готовы не только переступить через труп Франса, с пеной у рта доказывая, что вся его слава, как и слава Франции, яйца выеденного не стоит, но и сплясать на его могиле, лишний раз подтвердив, что нет и не может быть ничего святого там, где в святых ходят писатели. "Труп" - так назвали свой коллективный памфлет молодые писатели-сюрреалисты, откликаясь в октябре 1924 г. на смерть того, на кого чуть ли не молилась (благо)мыслящая Франция. Заголовки составивших "Труп" пасквилей говорят сами за себя - "Обыкновенный старикашка", "Не подлежит погребению", "Вы уже дали пощечину мертвецу?" и т. п. Сюрреалистический памфлет нельзя рассматривать лишь как орудие в сведении счетов одного литературного поколения с величайшим представителем другого. В лице Анатоля Франса сюрреалисты хоронили, отвергая и проклиная, Целую эпоху, хотели поставить крест на времени, которое, бросив некоторых из них (и многих современников) в великую бойню 1914-1918 г., заставляло чувствовать себя ненужным, лишним, загубленным поколением.

Эта боль целого поколения, выплеснувшаяся на страницах "Трупа", не оставила равнодушным даже такого далекого от крайностей литературного авангарда писателя, как Ромен Ролан. Отзываясь в письме к Максиму Горькому на выход в свет "Трупа", автор "Жана Кристофа" писал: "Этот памфлет, озаглавленный "Труп", принадлежит перу Пьера Дриё ла Рошеля, Супо, Луи Арагона, Андре Бретона, Полл Элюара и Жозефа Дельтея. Дело тут вовсе не в злобной критике, с которой люди обрушиваются порой на пережившего себя великого человека после его смерти. "Труп" действительно вырыт из могилы, осквернен, смешан с грязью. Самым свирепым из шести писателей (среди них нет ни одного незначительного, а по меньшей мере трое - первостепенные величины) оказался Луи Арагон, статья которого озаглавлена "Вы уже дали пощечину мертвецу?". Автор самой горькой (и самой сильной) статьи - Пьер Дриё ла Ро-шель; у него чувствуется нравственная боль поколения, выбитого из колеи войной, впавшего в отчаяние, смотрящего на будущее как на разверстую бездну и мстящего за все старшему поколению".1 Трудно сказать точнее о начале творческого пути Пьера Дриё ла Рошеля, одного из самых характерных писателей Франции первой половины XX века - тогда, в начале двадцатых годов, будущее действительно уже рисовалось ему "разверстой бездной", где, правда, ему во что бы то ни стало хотелось узреть силы, способные принести спасение уходящей в небытие любимой Европе, и где уже маячили два призрака, - призрак коммунизма и призрак фашизма, которым было суждено завладеть всеми помыслами поэта и романиста и в конце концов свести его в могилу, точнее говоря, заставить его свести счеты с призрачной жизнью, которую он вел в 1945 г., скрываясь от возмездия победителей или, как показал ход истории, победы одного призрака над другим.

"Разверстая бездна" - в нее низвергнулся не один Пьер Дриё ла Рошель, хотя во Франции он, наверное, был единственным из значительных писателей, кто в открытую на

1 Горький М. и Ролан Р. Переписка (1916-1936). М.: Наследие, 1996. С. 113-114. Фрагменты памфлета "Труп" см.: Антология французского сюрреализма. 20-е годы. Сост., вступ. ст., пер. с франц. и комментарии С. А. Исаева и Е. Д. Гальцовой. М.: ГИТИС, 1994. С. 80-83.

звал себя "фашистом", кто рискнул прожить "фашистскую" жизнь, понимая ее прежде всего как творческий и экзистенциальный поиск жизненной силы, испарившейся из одряхлевшего тела буржуазного индивидуализма и режима либеральной демократии, мягкость которого лишь потворствовала неистовым исканиям других возможностей существования.

Бездна, которая манит из грядущего, и злость, которая душит из-за бездарною прошлого (индивидуального, семейного, национального), - вот два рубежа, между которыми пролегают, порой пересекаясь, порой расходясь, пути и блуждания Пьера Дриё ла Рошеля и фашизма во Франции. Не заходя в дебри запутанных отношений между французской литературой и политикой в 20-40-е годы слишком далеко, попытаемся в этом этюде восстановить какие-то исходные точки, главные линии, ведущие ориентиры и конечные результаты этой "дружбы-вражды", одним из самых ярких свидетельств которой является творческий путь Дриё и его "Дневник 1939-1945 гг.", перевод которого предлагается русскому читателю.

Мечтательная буржуазия

Пьер Дриё ла Рошель родился в Париже 3 января 1893 г. в семье исконных нормандских буржуа, сумевших благодаря деловой хватке и удачливости прочно обосноваться в столице. Воспитание, как это тогда и было принято в набожных буржуазных семьях, он получил в иезуитском коллеже. Родители, искренне уверовавшие в то, что нет ничего более благотворного для подрастающего мальчика, чем чувство дома, семейных уз и традиций, старались делать все, чтобы он был окружен заботой, вниманием, любовью. Результат, как это часто бывает, был прямо противоположным. Семья быстро перестала казаться подростку надежной крепостью. Ему пришлось убедиться, что кровь древних норманнов в его жилах безнадежно отравлена желчью, которая душила его родителей. Будучи глубоко несчастливой семейной па-Рой, они вынуждены были жить вместе ради сохранения внешних приличий и общего достояния. Наблюдая семейные сцены, обиды, примирения, обман и неспособность взрослых освободить друг друга от этого ярма повседневности, юный Пьер проникается, с одной стороны, глубоким презрением к самому образу жизни буржуа, в котором видит прежде всего торжество безволия и лицемерия, с другой - болезненным чувством собственной раздвоенности, своей принадлежности к этому кругу и своей оторванности от него. Об этом он расскажет в одном из самых лучших и одном из самых автобиографичных своих романов "Мечтательная буржуазия" (1937) - пронзительном повествовании об умирании любви в обыденной жизни.

С крушения иллюзий семейной жизни берет начало неприятие лицемерия буржуазного существования вообще; здесь пробиваются ростки того личностного вызова обществу, семье, женщине как своего рода "семейной угрозе", который звучит во всем литературном творчестве Дриё и который самого его в личной жизни бросает от одной женщины к другой, от первой жены ко второй, от нее - к несчетным любовницам, гонит из холостяцкой постели в захудалые или шикарные бордели. "Мужчина, на которого вешались женщины" (1925), - так назвал Дриё один из первых своих романов, каждый из которых можно рассматривать как очередную страницу нескончаемой и нелицеприятной исповеди достойного сына того века, чьим девизом мог бы стать знаменитый клич Андре Жида "Семьи, я вас ненавижу".

Однако в случае с Дриё (да и не с ним одним) "мужчина, на которого вешались женщины", кроет в себе "мужчину, который вешается на женщин", отчаянно цепляется за них, а то и садится к ним на шею, словно бы надеясь обрести не в одной, так в другой то, что отвергается им во всех женщинах скопом или, что то же самое, в одной единственной: обещание покоя, опоры, силы. "А еще была борьба с женщинами, - вспоминал Дриё об особенностях своего психологического становления. - Любовь, лихорадочная охота на женщин отдаляли меня от мужчин и превращали в невнимательного и рассеянного друга. И здесь я позаботился на сколько достало сил о собственной независимости. Я бежал от Женщины, гоняясь за женщинами, когда же сталкивался с самой лучшей из них, то отступал в отчаянии".2 Начиная с Колетт Жерамек, первой жены, единственной наследницы богатого еврейского семейства, и заканчивая последней любовницей Кристиан Рено, женой основателя французской автомобильной промышленности и едва не самого могущественного предпринимателя довоенной Франции, Дриё не упускает случая связать себя с женщиной, у

2 Drieu La Rochelle Р. Sur les ecrivains. Paris: Gallimard, 1964. P. 58.

которой уже все есть, которая может принять его таким, как он есть, не требуя от него никакой иной заботы, никаких других усилий, кроме собственно любви, которой он и отдавался насколько доставало сил, за что, наверное, и был так любим.

Позже сам Дриё, используя известные психоаналитические установки и, возможно, не без влияния общения с Жаком Лаканом, с которым он сблизился в межвоенные годы, вскрывает в себе на страницах "Дневника" пресловутый "эдипов" комплекс. Действительно, в структуре его личности, равно как в типе основного персонажа его литературного творчества, дают о себе знать влечение к матери и отчаянные, заведомо обреченные на провал попытки замещения образа матери другими женщинами; ненависть к отцу и бессознательное самоотождествление с отцом, лихорадочный поиск Отца, роль которого с переменным успехом исполняют разного рода "сильные люди", мужественные или кажущиеся таковыми Командиры и Вожди.

Случается, что внешняя, бросающаяся в глаза сила мужчины, культивируемое обаяние, нескончаемое искание успеха у женщин скрывают какую-то внутреннюю слабину, надлом, с которым никак не может смириться новоявленный Дон Жуан, утешая себя скоротечными победами. Альбер Камю, рассуждая о донжуанстве в своем эссе "Миф о Сизифе", говорит, что вечный соблазнитель "...исповедует этику количества, в противоположность святому, устремленному к качеству".3 Иначе и чуть жестче эту горькую истину можно было бы выразить так: не будучи способным удовлетворить одну женщину, Дон Жуан бежит от одной к другой, прикрывая тем самым, если и не полное бессилие, то неспособность любить.

В новелле "Капризы ревности" из книги "Дневник обманутого мужчины" (1934) Дриё устами одного из своих персонажей без всякого сожаления развенчивает миф Дон Жуана, хотя тот явно мотивировал и его собственное поведение: "Нет, Дон Жуан не был любим... Ему было жалко времени на любовь, он и женщинам не давал времени себя полюбить... Женщины жалели и оплакивали свою любовь, а не его".4

3 Камю А Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М.: Изд-во полит, лит. 1990. С. 63.

4 Drieu La Rochelle P. Journal d'un homme trompe. Paris: Gallimard, 1992 (1934). P. 224.

Драма нелюбви лежит в основе всякого поиска любви, бывает, что как раз неспособность любить ввергает в соблазн казаться идеальным любовником.

Отсюда же берет начало нездоровая тяга к чрезмерной мужественности, мужской силе, которой ты лишен, несмотря на вся старания, и которую так хочется видеть в жизни, рядом с собой. Морис Мартен дю Гар, один из самых близких друзей писателя в 20-30-е годы, вспоминал, с каким восторгом Дриё в середине 30-х годов отнесся к знакомству со знаменитым Жаком Дорио, основателем и вождем "Французской народной партии", занимавшей самую непримиримую позицию в отношении буржуазно-демократического режима: "Самец! Настоящий самец!".5 Психологическая драма и политическая трагедия Дриё лишний раз свидетельствуют, что политика - это сцена, на которой разыгрываются прежде всего любовные страсти; история политики неотделима от истории сексуальности, отношения человека к своему и чужому телу.

В корне фашистской сексуальности, как подметил У. Эко в своем знаменитом докладе "Вечный фашизм", прочитанном в Колумбийском университете в канун празднования гштидесятиле-тия победы над Германией, лежит некая неестественность, предопределенная узким пониманием половой жизни. "Поскольку как перманентная война, так и героизм - довольно трудные игры, то ур-фашизм (вечный фашизм, как подоплека любой конкретной исторической формы фашизма - С. Ф.) переносит свою волю к власти на вопросы секса. Здесь - корень его маскулинства (подразумевающего презрение к женщине и нетерпимость к нонконформистскому сексуальному поведению - от целомудрия до гомосексуализма). Поскольку в секс играть тоже трудно, фашистский герой играет с оружием, подлинным Ersatz'eM фаллоса: его военные игры происходят на почве Individia Penis".6 Наиг-

5 Martin du Gard M. Memorables. Т. 3. Paris: Grasset, 1978 И Le Monde. 1978, 17 novembre. P. 20.

6 Эхо У. Пять эссе на темы этики. СПб: "Symposium", 1998. С. 44. В перевод Е. Костюкович внесены небольшие изменения с учетом авторизованного перевода текста доклада на французский. Ср.: Eco U. Totalitarisme "fuzzy" et fascisme eternel ff Magasine litteraire. 1996. № 346. P. 150-160. Несмотря на ряд общих мест в толковании феномена фашизма, которые всегда лежали на поверхности, а к настоящему времени теряют очевидность, доклад У. Эко ценен своим внутренним взглядом, как свидетельство очевидца и даже малолетнего участника фашистского движения в Италии.

ранность фашистской сексуальности, равно как и нарочитость фашистской мужественности, можно объяснить с психоаналитической точки зрения через комплекс кастрации: фашист стремится быть фаллосом или по крайней мере таковым казаться, играя в свои замешанные на сексе военные игры, но не иметь его. Будучи, точнее, выставляя себя идеальным фаллосом, фашист мало чем отличается от ребенка, который боится его потерять. В такой перспективе фашизм - это вымученный, нездоровый фаллоцентризм, судорожная эрекция умирающего, дряхлеющего тела. Важно заметить, что уже в самом начале жизненного пути у Дриё возникает этот мотив искания сзерхсилы и сверхмужественности, подталкивающий его к самым рискованным идеологическим предприятиям и естественно сливающийся с тоской по сильной руке ( Ersatz'y фаллоса), которая распространялась по Европе в первые послевоенные годы и пронизывала все движение фашизма.

Мотив этот нельзя объяснить, исходя из одних лишь индивидуальных или семейных обстоятельств формирования личности писателя. Драма Дриё - это драма целого поколения, вынужденного переживать, с одной стороны, невозможность исповедания старых ценностей, не отвечающих уже шуму и стремительному бегу времени, с другой - шаткость всяких новых построений, лишенных сколько-нибудь твердой почвы. "Беспочвенность" - вот одно из названий внутренней болезни века, которой страдали многие современники Дриё и симптомы которой обнаруживались во многих сферах духовной и общественно-политической жизни начала XX века.

Среди симптомологов этой болезни во Франции выделяется Морис Баррес (1862-1923), глава патриотического и антидемократического крыла французской литературы. Его литературное творчество было своего рода поэтизацией национализма, парадоксально сочетавшейся с воспеванием сильной личности, нонконформистского индивидуализма. Роман "Лишенные корней" (1897), первая часть трилогии "Роман национальной энергии", является замечательным литературным памятником умонастроения рубежа веков: семь лицеистов из провинциального Нанси приезжают в Париж искать счастья, поддавшись авторитету и интеллектуальному обаянию своего преподавателя философии. Тот научил их понимать философию Канта, верить в возможности человеческого разума или, точнее, подчинять свою жизнь абстрактным идеям. Оказавшись вдали от родной земли и подчинившись власти безумных идей, молодые люди сталкиваются с разрушительными искушениями столичной жизни. Один из них кончает жизнь на гильотине, тогда как его духовный наставник становится обладателем заветного депутатского мандата.

Романы Барреса, разоблачавшие духовную неукорененность современников, указывавшие на необходимость возрождения ценностей "почвы", национального духа, были настольными книгами молодого Дриё. В них он находил выражение страсти "национального Я", питавшейся культом Земли и Предков. Особая прелесть этой страсти заключалась в том, что носителем ее в творчестве Барреса выступал рафинированный декадент, герой, особенно остро чувствующий упадок нации и национальной культуры. Кроме творчества Барреса с этой традицией во французской литературе XIX-XX веков так или иначе связано творчество Ш. Морраса, Ж. Сореля, Ш. Пеги, Ж. Бернаноса, Ж. Жи-оно и некоторых других писателей, видевших в возрождении Франции основную творческую задачу.

В призыве Барреса к усилению "национальной энергии" явственно звучали и погребальные, окрашенные трагическим чувством смерти нотки: "Мое чувство смерти и это копошение червей в трупе, которым стала вся моя потаенная жизнь..".7 Смерть, как всенепременная возможность избежать любых тягот существования, с раннего детства вторгается в сознание Дриё, став на долгие годы самой верной спутницей его духовной жизни. Рассказывая в "Потаенном рассказе" об искушениях "лишить себя жизни", которые преследовали его начиная с семилетнего возраста, писатель дает почувствовать, что смерть была для него не каким-то пределом, концом, венцом существования, а своего рода побуждением к жизни. Отсюда общий для Дриё и всего фашизма культ смерти, однако в творчестве и существовании французского писателя культ этот ведет не к умерщвлению других и даже не к призывам умерщвления, а к жизни "со смертью в душе" и книгам, написанным самой смертью.8 Дриё мечтает о смерти, жаждет

7 Barres М. Mes carriers. Paris: Plon, 1929. P. 114.

8 Ср.: Senart Ph. Drieu et la mort II La Table ronde. 1961. № 165. P. 105-108.

ее, предуготовляет собственную смерть, о чем беспримерно свидетельствуют самые душераздирающие страницы "Дневника".

Вместе с тем "смерть в душе" убивала, насколько это было возможно, индивидуальность в ее отношениях с другими индивидуальностями: разрываясь между глубоко личной склонностью к одиночеству и непомерной тягой к самым людным политическим движениям своего времени, все время прячась в себя и мечтая лишь о том, чтобы себя преодолеть, выдавить из себя рабскую личность, бросить себя в самую гущу толпы, Дриё предощущает, что только смерть может удовлетворить одним махом все его желания, примирить наконец-то с самим собой и другими.

Сознание крушения основ повседневного существования предопределяло, с другой стороны, усиленное внимание к внешним формам жизни, вело к разработке стиля поведения, манеры одеваться, относиться к окружающим. Как блестяще показал Шарль Бодлер, в основе дендизма лежит не что иное, как декаданс, творческое сознание упадка. Дендизм - "последний всплеск героизма в эпоху декаданса".9 Дендизм представляется возможностью создания нового "благородного сословия", которое зиждется уже не столько на принадлежности к роду или семье, сколько на личном усилии самого человека, который созидает себя. Современный денди, которым так старался быть Дриё, не желает иметь ничего общего ни с родовой аристократией, вырождение которой он чувствует как никто другой, ни с псев-доаристократизмом преуспевшей буржуазии, предполагающим игру по правилам буржуазного общества; для денди важно, чтобы он был признан в качестве самоценной личности, для достижения этого признания он не остановится ни перед чем. Дендизм Дриё сказывается прежде всего в изысканных манерах, старательно усвоенных им с младых ногтей, и умении хорошо одеваться - "нацист в твидовом костюме", как назвал его один из критиков.10 Очевидно, что этом плане Дриё, как и многие его современники, испытывает настоящую тоску по форме, которую сумел использо

9 Baudlaire СЛ. Dandy// Curiosites esthetiques. L'art romantique et autres ouevres critiques. Paris: Gamier, 1962. P. 485.

10 Poirot-Delpeche B. Nazisme en tweed // Le Monde. 1978, 17 no-vembre. P. 19-20.

вать фашизм, создав свой стиль в одежде, востребованный в то время чуть ли не по всей Европе. Как замечает в уже цитировавшемся докладе У. Эко, итальянский фашизм "...установил моду на одежду", которая за пределами Италии имела "...больше успеха, чем любые Бенеттоны, Армани и Версаче".11 Фашистская мода (черные рубашки, темный галстук, полувоенный френч и т. п.), равно как и чопорный английский стиль, которого придерживался Дриё, призваны подчеркнуть мужественность, выставить напоказ исключительно мужские черты фигуры: важно, как уже отмечалось, во что бы то ни стало казаться героем.

Правда, дендизм Дриё, в отличие от современной эстетизации грубой силы, характерной для фашизма, проявлялся и в неподдельной любви ко всему английскому, настоящей англофилии, которая также выражала его тоску по былому европейскому величию. Дриё казалось, что в противоположность умирающей Европе, зараженной демократической чумой и свободами, островная Англия сумела сохранить в себе по-настоящему аристократическое величие, благородную силу, которая не уступит разрушительному нашествию варварских толп. Молодой Дриё с упоением читает Шекспира, романтиков, он без ума от Карлейля с его теорией стоящего над массой героя, гениальной исторической личности, от Киплинга с его провозвестиями необходимости Закона и тоской по нерушимой Империи; из современных авторов выделяет Честортона. Уже после первой мировой войны крепкая дружба свяжет его с Олдосом Хаксли, он напишет также глубокое предисловие к одному из романов Дэвида Герберта Лоуренса, с кем помимо обостренного внимания к отношениям мужчины и женщины его роднило резкое неприятие демократии и желание раздавить "гидру равенства".

Вместе с тем чисто английское стремление уничтожить различие между "быть" и "казаться", при котором последнее зачастую подменяет первое, поворачивалось иной раз и смешной стороной. В начале 30-х годов Дриё по инициативе блистательной Виктории Окампо, аргентинской писательницы и меценатки, тесно (главным образом через романы) связанной с литературным Парижем, приезжает в Буэнос-Айрес с лекциями о судьбах европейской демократии. Там он

11 Эко У. Цит. соч. С. 34.

знакомится с Хорхе Луисом Борхесом, ранним творчеством которого он живо интересовался, став едва ли не первым его пропагандистом во Франции. Почти пятьдесят лет спустя в ответ на вопрос философа и публициста Бернара Анри-Леви, в чем же была загадка очарования Дриё-мужчины, Борхес не без язвительности заметил: "А, Дриё! Все очень просто... Дриё - он был аристократом... или по меньшей мере заставлял в это поверить... А вы же знаете, как вы, французы, неравнодушны к аристократии".12 В самом деле, Дриё выстраивает свой творческий миф на зыбкой почве индивидуального аристократизма; он, как задолго до него Шарль Бодлер или Жюль Барбе Д'Оревильи, глубоко переживает разлом времени, оказывается во власти ностальгии по форме, которая исчезает прямо на глазах. Быть или казаться денди - значит тосковать по сложившимся формам жизни; в то же самое время - лелеять мечту об основании новой формы аристократии, существование которой поддерживалось бы отличными от буржуазных ценностями.

Дендизм предопределяет, наверное, и виды на будущее: перед войной Дриё поступает на юридический факультет Школы политических наук, престижного высшего учебного заведения, предназначенного в основном для подготовки дипломатических кадров, и одновременно - на отделение английского языка и литературы в Сорбонне, какое-то время занимается в Оксфорде, изучая главным образом труды английских философов и историков. Вовсе не думая тогда о писательстве, он видит себя консулом-сибаритом в какой-нибудь Богом забытой стране. Вместе с тем карьера дипломата как ничто другое должна была бы подойти для психологического типа Дриё. Дипломат - это человек, который не может быть самим собой, принадлежа по рождению и воспитанию к одному кругу, а жизнь проводя в другом. Дипломат - это вечный гость, даже у себя дома, даже внутри себя самого. "Дипломаты не имеют отношений ни с одним народом - ни со своим, ни с тем, у кого гостят",13 - замечает один из персонажей писателя, и в этом замечании нельзя не почувствовать глубокого понимания самой сути того удела, к которому готовил себя Дриё.

Несмотря на неудачу на выпускных экзаменах, которая становится лишним поводом для внутренних сомнений и причиной очередной попытки "свести счеты с жизнью" (то-

12 Levy В. -Я. Les aventures de la liberte. Paris: Grasset, 1991. P. 129.

13 Drieu La Rochelle P. Journal d'un horame trompe... P. 118.

же неудачной), политические науки открывают перед молодым человеком как вожделенные для многих честолюбцев двери известных столичных домов, где собираются влиятельные политики, красивые женщины и творческая интеллигенция, так и неровные горизонты европейского политического ландшафта начала двадцатого века.

Ни правые, ни левые: фашистские веяния во Франции 10-20-х годов

Ко времени учебы в Школе политических наук складывается если и не платформа, то некая почва мировоззрения писателя. Сам он так характеризует эпоху собственной политической юности: "...Очевидно, что некоторые элементы фашистской атмосферы сложились во Франции к 1913 г., раньше чем где бы то ни было. Уже тогда имелись молодые люди из различных социальных классов, которых вдохновляла любовь к героизму и насилию и которые мечтали разбить на двух фронтах то, что они считали злом: капитализм и парламентский социализм; они хотели поживиться и на том, и на другом. Кажется, в Лионе была группа молодых людей, которые называли себя "социалистами-монархистами" или как-то очень похоже. То есть планировался союз национализма и социализма. Да, во Франции вокруг "Аксьон франсез" и Пеги витали туманные идеи своего рода фашизма". Сколь неожиданным и вызывающим ни казалось бы это заявление, сделанное на страницах "Нувель литтерэр" в начале 30-х годов, следует признать, что ростки фашистской идеологии действительно появились во Франции несколько раньше, чем, например, в Италии или Германии. Важно и то, что политический выбор Дриё объясняется таким образом не только и даже не столько субъективной предрасположенностью, в основе которой при желании или с психоаналитической точки зрения можно распознать некий "комплекс неполноценности" - заложенное в структуру личности старание перебарывать страх, вымученную волю, глушить показным героизмом внутреннюю тревогу.15 Необходимо осознать, что эта субъективная

14 Цит. по: Sternhell Z. Ni droite, ni gauche. L'ideologie fasciste en France. Paris: Complexe,1987. P. 35-36.

15 Психологические мотивы политического выбора обстоятельно прослежены в следующей работе: Balvet М. Itineraire d'un intel-

предрасположенность, отрицать наличие которой в мировоззренческой позиции писателя невозможно, вполне органично накладывалась на определенные идейные устремления эпохи. Во французском фашизме следует видеть прежде всего неистовое неприятие демократически-либеральной современности, всепоглощающую ностальгию по былому величию и весьма расплывчатые мечты о каком-то новом общественном устройстве.

На рубеже веков собственно националистическая доктрина находила выражение в деятельности "Аксьон фран-сез" и признанного вождя этого крупномасштабного политического движения Шарля Морраса (1868-1952), выдающегося публициста, писателя и поэта, члена Французской академии (откуда он будет исключен в 1945 г. после приговора к пожизненному заключению за поддержку пронацист-ского режима Виши). Сложившись в основных своих элементах в ходе знаменитого "дела Дрейфуса", доктрина "Аксьон франсез" делала упор на необходимости укрепления национального единства путем усиления или возрождения традиционных социальных институтов: семьи, профессиональных корпораций, католической Церкви, армии и монархического государства. Очевидно, что идеология "Аксьон франсез" не отвечала политическим реалиям начала XX века; мысль Морраса, отличавшаяся в эстетическом плане культом классицизма, традиции, оставляла без внимания новые веяния французского общественного сознания и отсекала то, что было внесено в него Великой французской революцией и развитием европейского политического либерализма XIX века. По существу, движение "Аксьон франсез" не имело никакого будущего, поскольку было обращено исключительно к прошлому; политический консерватизм не мог быть ни сильным союзником, ни достойным соперником "политического футуризма", который выходил на сцену европейской политики в первые десятилетия XX века.

В противоположность политическому консерватизму "Аксьон франсез", ранний французский фашизм делает

lectuel vers le fascisme: Drieu La Rochelle. Paris: PUF, 1984. См. также: Косиков Г. К. Может ли интеллигент быть фашистом? (Пьер Дриё ла Рошель между "словом" и "делом") И Сквозь шесть столетий: Метаморфозы литературного сознания. М.: МГУ, 1997. С. 258-276.

ставку на революцию, почему настоящие фашисты 20-30-х годов, в том числе Дриё, и отходят от крайне правого крыла националистического движения.16 Фашист, таким образом, не столько погружен в дремучую древность, которая может якобы вдохнуть жизнь в обездушенное настоящее, сколько одержим идеалами модерна, современности, молодости мира; дело за тем, чтобы выковать нового человека, настоящего мужчину, воина, спортсмена, жителя большого города, ценителя нововведений Ле Корбюзье и Маринетти.

Отходя от политического консерватизма, фашизм сближается с радикально настроенными левыми силами, привлекает их на свою сторону. Левое крыло французского фашизма исходит из ревизии марксизма, ставшей неизбежной после победы большевиков в России, исходит из того, что пролетариат не может быть революционной силой, что ниспровержение капитализма возможно на почве национального единения. Социалистическая революция становится своего рода вечной идеей нации, переставая быть связанной с определенными социальными или экономическими структурами и историческим моментом. Зерно этой идеи в том, что ничто, кроме последовательного насилия, не может противостоять современному буржуазному миру. Таким образом национальная идея, выдвигавшаяся, согласно сложившейся традиции, крайне правыми, консервативными силами, переходит в русло социалистических движений, одержимых идеей революции, направленной против ослабевшего буржуазно-демократического режима.

Одним из главных идейных вдохновителей фашизма во Франции со стороны левых становится Жорж Сорель (1847-1922), публицист и социолог, видный теоретик революционного синдикализма, автор знаменитых "Размышлений о насилии" (1908). Никоим образом не претендуя на такую роль и главным образом уже посмертно, Сорель своим ре

16 Подробнее аргументацию см.: Sternhell Z. Ni droite, ni gauche. L'ideologie fasciste en France... Концепция израильского историка Зеева Штернелля переворачивает традиционные представления о развитии фашистской идеологии во Франции. Бурная полемика вокруг работ Штернелля заставила французских историков пересмотреть многие положения собственной науки в отношении 10- 40-х годов XX века. Ср.: Winock М. Nationalisme, antisemitisme et fascisme en France. Paris: Seuil, 1990.

шительным антидемократизмом и неистовым антисемитизмом, своим гимном насилию как главному орудию революционной борьбы внес существенный вклад в становление националистического социализма во Франции. Видя в насилии основную движущую силу истории, не приемля картины упадка западной цивилизации, он под конец жизни восхищается в равной степени Лениным и Муссолини, замечая в письме к Бенедетто Кроче: "Приключения фашизма являются, наверное, самым оригинальным социальным феноменом Италии: кажется, они намного превосходят все нынешние комбинации политиканов".17 Расходясь с русским большевизмом, ряд французских социалистов, занимая националистические позиции, отказываются видеть революционную силу только в пролетариате, делают ставку на буржуазию и возможности союза между классами. Уже упоминавшийся Жак Дорио, глава "Французской народной партии" фашистского толка, членом которой стал Дриё в 1936 г., пришел к национальной идее со стороны идеи коммунистической: это был рабочий, который ни за что не хотел "обуржуазиться", который больше года прожил в послереволюционной Москве, общаясь с Лениным и Троцким, и который, наперекор ортодоксальному коммунистическому интернационализму, ставил Францию превыше всего. Социалисты-националисты мечтают о преодолении классовых противоречий внутри нации, о мобилизации жизненной энергии наиболее динамичных социальных сил, которая позволит объединить решительность и неистовость рабочих с предприимчивостью и культурой буржуазии ради достижения истинного национального величия.

Первым собственно фашистским объединением во Франции оказывается "Союз бойцов и производителей" (1925). Во главе его стоит Жорж Валуа (собственно Жорж Грессан), ветеран первой мировой войны, публицист и оратор, снискавший себе известность статьями и выступлениями в защиту национальной идеи. "Союз" объединял несколько тысяч мелких предпринимателей, служащих, представителей технической интеллигенции и ветеранов войны; целью его было создание истинно национального государства, которое сняло бы партийные и классовые противоречия, раз

17 Цит. по: Winock М. Nationalisme, antisemitisme et fascisme en Prance... P. 334.

рывавшие послевоенную Францию. Несмотря на очевидную связь "Союза" с итальянской идеей "Фасции" (по-французски он тоже назывался "Faisceau" - "Пучок") Валуа отстаивал оригинальность своей организации, подчеркивая, что "Союз" заимствует у итальянских собратьев лишь отдельные элементы организации: "Наши заимствования у итальянского фашизма сводятся к рубашке, как отличительного момента униформы, и концепции революционного действия, в основе которой лежит марш на Рим,., и это все".18 В книге под названием "Фашизм" (1927) Валуа определяет своеобразие возглавленного им движения через слияние двух остававшихся до тех пор противоборствующими движений: национализма и социализма. Последним следует прекратить воевать, поскольку у них есть общие враги: индивидуализм, либерализм, парламентаризм. Иначе говоря, фашизм ни на стороне правых, ни на стороне левых, точнее, он воспринимает коренные моменты той и другой стороны: он стремится удовлетворить "нужды народа", защитить его от произвола "денежных воротил" и власть имущих; в то же время - установить режим сильной государственной власти.

Вокруг еврейского вопроса

Формирование национального социализма не могло пройти мимо "еврейского вопроса", который встал во Франции особенно остро в период "дела Дрейфуса", ставшего очагом для разгара антисемитизма. В это время появляется главная книга французского антисемитизма XIX-XX: памфлет "Еврейская Франция" (1886) Э. Дрюмона, имевший скандальный успех и способствовавший распространению антиеврейских настроений среди широких слоев французского среднего класса. Тогда же создается "Лига французских патриотов" (1898) - политическая организация националистического толка, во главе которой стоит ряд французских литераторов-антидрейфусаров (Морис Баррес, Фердинанд Брюнетьер, ЖюльЛеметр, Франсуа Коппе), к которым вскоре присоединились Жюль Берн, Пьер Луис, Фредерик Мистраль и др. Хотя "Лига" просуществовала всего четыре

18 Winock М. Op. cit. P. 249.

года, она собрала в своих рядах около 40 ООО французов, что, конечно, является важным показателем общественных настроений.

В начале века французские социалисты, вдохновленные универсалистским проектом Просвещения, полагают, что "еврейский вопрос" может быть снят ассимиляцией, к которой склоняется и неортодоксальная часть евреев Франции.19 Однако такое разрешение проблемы предполагало добровольный отказ евреев от национальной идентичности, неверность в отношении религиозных и социальных традиций, на которых и зиждется национальное чувство. Социализм, устремленный к обществу без классов и наций, не мог и не хотел принять в расчет национального своеобразия еврейского сообщества, обрекая его либо на растворение в новом типе общества, либо на исключение из него. Противоречие лишь усиливается, когда ядром социализма становится национальная идея: тогда еврей становится поистине мифологической фигурой разрушителя чаемой национальной гармонии.

Дриё, как и многие его современники - выходцы из среднего класса, был "заражен" антисемитизмом еще с юношеских лет, которые пришлись на время самых неистовых баталий вокруг "еврейского вопроса" во Франции. Однако первая мировая война несколько сбивает антиеврейский пыл французских националистов, идеология которых в качестве основного связующего звена использует уже не антисемитизм, а ценности воинской доблести, которые выковываются против другого национального противника. Парадокс заключается в том, что позднее, уже в годы другой войны, немецкий нацизм всячески содействует высвобождению застарелого, глухого раздражения французов в отношении евреев, которые выставляются виновниками неслыханного национального унижения. Один из мемуаристов, вспоминая о своих встречах с Дриё во время второй мировой войны, объясняет: "В оккупированной Франции антисемитизм был хроническим. Находя свое оправдание в христианстве, опираясь на попустительство католиков, он принимался как своего рода наследие... Дриё, который был таким же наивным человеком, как и я, ни о чем не подозревал". В ответ на вопрос корреспондента газеты "Монд", значит ли это, что Дриё был виновен ничуть не более и ничуть не менее большинства французов, Люсьен Комбель добавляет: "Не

19 Ibid. P. 186-223.

более и не менее... Как и все, он был не чужд государственного антисемитизма, но ничего не знал о страшной реальности "окончательного решения"".20 В то же время своеобразие позиции Дриё в этом движении определяется тем, что он, одержимый идеей сильной Европы, признает право евреев на развитие собственной национальной идеи, о чем недвусмысленно говорит его "Религиозное и политическое завещание": "Я умираю в католической вере, которая в гораздо большей мере наследует античной, греческой и арийской религиям, нежели иудаизму. Я умираю антисемитом (уважая евреев-сионистов)". Важно и то, что за исключением романа "Жиль", который в одном из новейших исследований по истории французской интеллигенции назван "одним из самых антисемитских романов" французской литературы,21 антисемитизм Дриё не находит сколько-нибудь связного и последовательного выражения в довоенные годы.

В случае Дриё "хронический антисемитизм" обретал особенную глубину в силу того, что писатель отвергал в Еврее не только угрожающий национальной гармонии элемент, но и в некотором роде самого себя. Дриё что есть мочи ищет силу, которой лишилось французское общество: в этом поиске он и обнаруживает, что евреи - прежде всего благодаря культу традиции, национального чувства, духу предприимчивости, наконец, деньгам - обладают реальной властью в этом обществе. Евреи в глазах Дриё - истинные аристократы современности, истинные господа декадентского мира, сплошь населенного рабами.

Такой взгляд на вещи объясняет то парадоксальное обстоятельство, что Дриё, чье неистовство в отношении евреев на страницах "Дневника" порой перехлестывают самые злобные антисемитские диатрибы Селина, имеет множество друзей среди них, вращается в кругах богатой еврейской буржуазии, не упуская случая связать свою жизнь то с одной, то с другой их представительницей: он ищет в общении с евреями и еврейками те опоры, которых так недостает его самосознанию. Евреи помогают Дриё чувствовать себя доподлинным, настоящим французом.22 Более того,

20 Les souvenirs de Lucien Combelle ti Le Monde. 1978, 17 novemb-re. P. 19-20.

21 Winock M. Le siecle des intellectuels. Paris: Seuil, 1997. P. 370.

22 Ср.: "Антисемит охотно признает, что еврей умен и работящ; он готов даже признать, что сам уступает ему в этом отношении... Чем больше у еврея добродетелей, тем он опаснее" [Sartre J.-P. Reflexions sur la question juive. Paris: Gallimard, 1988 (1954). P. 24-25).

опасность, от них исходящая, помогает Дриё ощущать себя древним норманном, викингом, призванным спасти мир воинских и национальных ценностей от засилья торгашеского духа. Сила еврея, реальная или мифологическая, делает его идеальным воплощением мира буржуазии, который мечтает ниспровергнуть Дриё. Как справедливо отмечает Жюльен Эрвье в своем предисловии к французскому изданию "Дневника" Дриё, "...Еврей является для него своего рода мифологическим монстром, который воплощает все, что он ненавидит...".23 Вместе с тем, это чувство враждебности усиливается глухим, но непрестанным и болезненным ощущением своей виновности в отношении евреев, точнее богатых евреек, состоянием и расположением которых Дриё пользуется: здесь антисемитизм выливается в неприкрытую агрессию, которая, правда, из словесного бичевания всех и вся переходит время от времени в самобичевание.

Почему Дриё соблазняется еврейками? Потому что соблазнен самим собой. Точнее говоря, не самим собой как таковым, а искомой, желанной своей самостью. Он смотрится в них как в зеркало, где видит самого себя, точнее возвышенный свой образ. Еврейка возвышает его в собственных глазах. "Еврейка вселяет в него уверенность в себе. Она обнаруживает в них то, как он видит самого себя. Нет, он не жалкий буржуа-декадент, каких кругом миллионы, он, как ему и думалось, великий и могущественный ариец, защитник. Еврейка облагораживает Дриё, удовлетворяет его ностальгию по аристократии и феодальному обществу. В отношении этой несчастной девушки, этой подпорченной плоти он обладает правом первой брачной ночи, которое опьяняет его. Настоящее чудо: он обладает ею, даже ею не овладев. В благодарность за то, что он так снисходителен к ней, Еврейка должна завалить Дриё дарами: старинная посуда, мебель, картины, роскошные книги, деньги, ценные бумаги и т. п.".2< Еврейка для Дриё - это женщина, которой можно обладать, не испытывая к ней никакой любви. Более того, обладая еврейками, можно овладеть всем этим обществом, которое столь ненавистно Дриё. Отношение Дриё к буржу-

23 HervierJ. Introduction ff Drieu La Rochelle P. Journal 1939-1945. Paris : Gallimard, 1992. P. 54.

24 Frank B. La panoplie litteraire. Paris: Flammarion, 1989. P. 134.

азному обществу, в котором царит Еврейка, является прежде всего отношением сексуальным: он хочет не столько его уничтожения, сколько обладания им через свою мужскую силу или, по меньшей мере, он хочет заставить думать, что он им (или ей) обладает.

То же самое и в отношении с проститутками: он любит их, потому что может в свое удовольствие их презирать. Кроме того, бордель является для него своего рода убежищем, куда он скрывается от неприемлемой современности: в нем он может чувствовать себя феодалом, аристократом, либертеном, этаким маркизом де Садом, замахнувшимся на нравственные и политические устои буржуазного существования. В общем, психологическая драма Дриё, увенчавшаяся его политической трагедией, является драмой все той же "мечтательной буржуазии": отвергая современный режим, она была не в состоянии противопоставить ему ничего, кроме туманных мечтаний о "золотом веке", кроме старого, отжившего свое мифа, который был обречен уйти в небытие.

Эти мечтания только усилились, когда современный буржуазный режим сам устремился к этому небытию, развязав в начале века войну, которая стала свидетельством того, что западная (буржуазная) цивилизация смертна и может исчезнуть, как это произошло, например, с цивилизацией инков или крестоносцев.

Большая война

В ходе первой мировой войны европейское общество решительно порывает с XIX веком. Не что иное, как война, становится апогеем промышленного переворота, под знаком которого двигалась жизнь в минувшем столетии. На военных заводах разрабатываются самые передовые технологии, которые сразу же становятся на службу смерти. Создания человеческого гения (пулеметы, самолеты, танки, подводные лодки, нервно-паралитический газ и т. п.), нашедшие широкое применения в этой войне, изменяют общественное сознание. В этом смысле война обусловливает настоящую психологическую революцию, главной силой которой стало острое сознание смерти. Смерть теряет в мыслях европейского человека всякую исключительность, она заполняет собой сознание, рассредоточиваясь в нем цепочкой многих незатухающих очагов. Это нашествие смерти влечет за собой нарушение более или менее устойчивых представлений о границах существования и несуществования. Лишаясь романтического флера, которым окутывало тему смерти декадентское искусство рубежа веков, смерть, однако, не сразу находит себе место в литературе французских фронтовиков, в рамках которой начинает свой писательский путь Дриё ла Рошель. Она остается как бы на заднем плане, оказываясь не столько тематическим источником, сколько неким психологическим "зиянием".23 Все выглядит так, словно французские писатели-фронтовики страдают своего рода афазией в отношении смерти, не находя слов ни для чего, кроме воспевания воинского братства и мужественной силы, единственных, наверное, ценностей, которым удалось выжить на полях сражений Большой войны.

"Огонь" (1916) Анри Барбюса - самый известный французский роман о Большой войне, написанный очевидцем кровавой бойни словно бы в укор обществу, которое не только допустило, но и некоторым образом способствовало повальному безумию. Характерной в этом плане является выписанная с редким сарказмом и горечью сцена, показывающая посещение передовой расфранченными столичными журналистами, которые разглядывают покрытых окопной грязью солдат словно каких-то экзотических животных. Между солдатами, которые гниют в окопах, и теми, кто "окопался" в тылу или послал их на смерть, простирается бездна "великого гнева". Роман Ролана Доржелеса "Деревянные кресты" (1919) также показывает фронтовую жизнь без всяких прикрас, используя для более достоверной характеристики персонажей местные говоры, арготизмы, крепкие солдатские словечки, которые как ничто другое отличают их от "гражданских" и их пустых речей, представляющих войну согласно устаревшей героической литературной мифологии XIX века. В конце романа автор приносит извинения за возможное искажение военного опыта, за измену, которую он, быть может, совершил в отношении своих погибших товарищей, взявшись рассказать то, что

25 Green М. J. Visions de mort, de dissolution, d'asphyxie // De la literature fran^aise / Sous la direction de Denis Hollier. Paris: Bordas, 1993. P. 795-801.

противится всякому описанию. Сходная ситуация возникает и в повести Жана Полана "Прилежный воин" (1917), где рассказывается о военном опыте, в котором, вопреки диктату пацифизма, главенствует серьезное, ответственное, прилежное отношение к войне. Объясняя впоследствии свой замысел, писатель говорил: "Нельзя сказать, что я был за войну, но если мы собираемся воевать, к этому надо готовиться, надо иметь известный вкус к войне!".26 Прилежный воин Жана Полана старается честно делать свое дело наперекор безмозглости генералов, выряжающих солдат-зуавов в такую форму, что их видно за десятки километров, наперекор пацифистским настроениям товарищей по оружию, наперекор, наконец, самому себе, ибо, несмотря на все свои старания, он так и остается прилежным учеником воина, тогда как война требует искусства побеждать. Мало того, война предъявляет особые требования к литературе: вернувшиеся с фронта солдаты не рассказывают, а молчат о войне. Позднее, размышляя о том феномене военной и послевоенной жизни, который он назвал молчание отпускника, Жан Полан писал: "Всякий знает, что солдаты 1914 г., приезжавшие домой в отпуск, упорно молчали. К большой выгоде пацифистской пропаганды, которая приводила такие причины этого молчания: с одной стороны, ужасы войны, которые якобы собственно и невыразимы; с другой стороны - дурной настрой семьи солдата, которая якобы все равно отказалась бы его понять. Коротко говоря, причинами молчания считались те самые два мотива, которые и побуждают всякого нормального человека говорить (а то и болтать): странность того, что он собирается сказать, и трудность того, чтобы ему поверила мать или жена. Честнее было бы увидеть в этом просто-напросто великую тайну и парадокс войны".27 Неизрекаемость военного опыта, немое сознание смерти обусловливают, с одной стороны, неистовость в отрицании того общества, которое развязало войну, с другой - неудержимое воспевание ценностей самой войны, которые представляются куда более достоверными

26 DhotelA. Jean Paulhan. Qui suis-je? Lyon: La Manufacture, 1986. P. 114.

27 Pculhan J. Les fleures de Tarbes ou La Terreur dans les Lettres. Paris: Gallimard, 1990 (1941). P. 36.

и приемлемыми, нежели ценности покойного буржуазного мира.

Настоящий гимн войне прозвучал в романе Анри де Мон-терлана "Сон" (1922). Альбан, основной персонаж романа, воплощает опыт многих двадцатилетних парней того времени, ринувшихся на войну не столько по обязанности, сколько из внутреннего побуждения испытать себя, оценить собственную силу. Речь идет не о патриотическом порыве, влияния которого, правда, особенно в первые месяцы войны мало кто избежал, а об индивидуальном поступке, своего рода вызове смерти, состязании с ней. Война кажется ему некоей опасной игрой, ставкой в которой выступает человеческая жизнь, игрой, в чем-то сходной со спортом (другая тема романа и последующего творчества писателя), но гораздо более рискованной и потому гораздо более мужественной. "Война будет всегда, ибо всегда найдутся двадцатилетние дети, которые будут порождать ее силой любви".28 Кроме собственно военной тематики, книга Монтер-лана по-новому освещает тему мужской дружбы, которая предстает своего рода аскезой, постригом, обетом, подразумевающим определенный образ или стиль жизни, основанный на некоем кодексе мужественности. Несмотря на ярко выраженные мотивы наваждения, в котором пребывает герой, будто бы зачарованный смертью, роман воспринимался современниками как правдивое свидетельство о военном опыте французской молодежи начала двадцатого века. Пацифистские настроения послевоенной Франции приглушили воинственное звучание первых книг Монтерлана, да и сам писатель в дальнейшем отходит от военной тематики, однако непритязательная и порой неловкая искренность "Сна" делает эту книгу одним из самых знаменательных памятников Большой войны.

"Путешествие на край ночи" (1932) Луи-Фердинанда Селина показывает войну с другой стороны, с изнанки, где героизмом даже не пахнет. Но книга заключает в себе безжалостное обвинение современности вообще - в таких ее составляющих, как европоцентризм, американизм, сама структура французского общества - и потому может рассматриваться как доскональное, почти клиническое исследование тех элементов западного сознания, которые в неко-

MonterlantH. de. Songe. Paris: Gallimard, 1934 (1922). P. 96.

торых отношениях были в ответе за войну. Мало того, исключительное положение романа Селина во фронтовой французской литературе определяется тем, что он, в отличие от большинства произведений, написанных непосредственно после войны, заключает в себе беспримерное по жестокости и откровенности описание отношений человека со своей собственной смертью, подрывающее уже структуру человека. Не смерть Бога, но смерть человека, столетиями выстраивавшего себя по образу Божьему, задает трагический пафос письма Селина. Не пресловутая ломка литературного языка, не стихия разговорной речи повествования, которая, в сущности, роднит автора "Путешествия..." с тем же Барбюсом или Доржелесом, но тотальный показ бесчеловечности человека делает Селина выдающимся свидетелем агонии гуманистического идеала. Сознание смертности, бренности, ничтожества удела человеческого уже не опирается на христианские понятия смирения, униженности человека перед Всевышним; напротив, оно становится началом того человеческого содружества, дружбы человека с самим собой и ближним, что только крепнет от усиления человеческого ничтожества. "Путешествие на край ночи" - это путешествие на край человечности, встреча с тем, что на находится по ту сторону человека, непрестанное сообщение между жизнью, что опускается на самое дно человечности, падшей так низко, что дальше некуда, и оправдывающей все, даже самую что ни на есть низость, смертью.

Между жизнью и смертью, или От героического до посредственного...

Летом 1942 г., готовя к переизданию свой главный роман "Жиль", который вышел в свет в 1939-м с большими купюрами, сделанными французской военной цензурой, Дриё пишет предисловие, в котором как нельзя более точно характеризует свое место во французской литературе 20-30-х годов: "Я располагаюсь между Селином - и Монтерланом и Мальро. Я рассказал строго о том, что видел собственными глазами, как Монтерлан в "Холостяках", хотя и с определенным движением в сторону диатрибы Селина, удерживая себя в строгих рамках, так как, хотя я и являюсь большим любителем и защитником некоего рода безмерности в истории французской литературы, на практике я нормандец, и как все нормандцы, неукоснительно подчинен уставам Сены и Луары. Было во мне и стремление сойти, подобно Мальро, с французских стержней, но я был излишне захвачен драмой Парижа чтобы искать чего-то за границей; и если мне случалось отправиться в Испанию, Германию или Россию, то лишь для того, чтобы укрепиться в своих предвидениях, целиком и полностью сосредоточенных на Франции. Зачастую я горько посмеивался, размышляя об узости, мелочности драм, которые рассмотрел под микроскопом в "Жиле", сравнительно с размахом тем у Мальро, Жионо - размахом, для которого, казалось, я был рожден. Франция - страна художников, где Домье выражает насущную необходимость в точности так же, как и Делакруа".29 В этой самооценке нет ни одного случайного или необязательного определения: подобно Монтерлану, Дриё-писатель появляется на волне французской фронтовой литературы и говорит в первых своих книгах только о том, что ему самому довелось увидеть - война, смерть, сопротивление человека смерти и его зачарованность смертью, искание силы, дружбы, ценностей, разочарование в мирной жизни, которая знать ничего не хочет (да и не может) об опыте войны; с самого начала творческого пути в этих темах мелькают сатирические нотки, которые действительно не дотягивают до высот беспощадной сатиры Селина, хотя нацелены на те же отжившие свое ценности буржуазного мира - индивидуализм, либерализм, гуманизм; несмотря на глубокий, неподдельный интерес к величественному, грандиозному во французской литературе, к тому, что как-то связано с ломкой сложившихся эстетических концепций, сам Дриё в общем остается в рамках классического письма, никак не затронутого современными ему модернистскими (сюрреалистическими) поэтическими исканиями, что, правда, следует объяснять не только приверженностью идеалам Сены и Луары, но и определенной сдержанностью в отношении собственно современной (модернистской) литературы, в которой он видит прежде всего выражение и продолжение того же самого декаданса, полного упадка западной культуры; несмотря на известный вкус к литератур

29 Дрие ла Рошель П. Жиль. СПб.: ИНАПРЕСС.1997. С. 10. В перевод М. Н. Ваксмахера внесены небольшие изменения. Ср.: Drieu La Rochelle P. Gilles. Paris: Gallimard, 1986 (1942). P. 18-19.

ной экзотике, к перенесению героев в "иные дали", сближавший его с Мальро и выражавший все то же неприятие современной Франции, Дриё-писатель сосредоточен на парижских драмах, в 30-годы он полагает, что судьба современного человека решается не только в героических схватках, но и в обычных присутственных местах, в кабинетах и коридорах учреждений, кафе, а главное - в супружеских постелях, в изменах, случайных встречах, неудавшихся любовных историях; в общем, не обладая, конечно же, размахом творческого гения Делакруа, с полотнами которого можно сопоставить наиболее патетические сцены "Удела человеческого" или "Надежды" Мальро, Дриё несомненно близок Домье, изобличавшему в своих политических и бытовых карикатурах торжество посредственности в буржуазной жизни. Можно было бы даже сказать, что Дриё остается посредственным писателем или, точнее, замечательным описателем посредственности, который, отнюдь не мня себя гением, ни на миг не забывая о собственных слабостях, делает посредственного человека, в коего многое вкладывает от себя, персонажем своих сочинений, заставляя вспомнить о том, что в человеческой жизни далеко не все могут быть героями. Правда, необходимо еще одно уточнение: это глубокое понимание психологии посредственности приходит к Дриё по завершении почти двадцатилетнего поиска героических идеалов.

Первая книга Дриё - сборник стихотворений в прозе "Во-прошание", который выходит в свет в 1917 г. и который почти полностью составлен из стихов, написанных в госпиталях: оказавшись с первых дней войны на фронте, Дриё был трижды ранен. Эти стихи, в которых сам писатель, а вслед за ним и исследователи его творчества усматривали влияние религиозно-мистической символики и возвышенной ритмики Поля Клоде-ля, представляют собой своего рода фронтовой "лирический дневник", в котором наряду с "божественным порывом первых дней войны" звучат темы глубокой подавленности простого солдата окопной жизнью. В книге раздается пронзительный крик страдающего маленького человека, его отчаяние перед неумолимой смертью, непонимание, которым его встречает мирная жизнь, но главное в ней - гимн войне, как возможности революционного обновления общества и человека: "Война оглашает подобное девственности величие молодого народа или укрепляет взрослый народ, дабы тот достиг вершин".30

30 Drieu La Rochelle P. Interrogation. Paris: Gallimard, 1941. P. 45.

Вместе с тем в книге слышны нотки неприятия современной Франции, которая, несмотря на победу, терпит сокрушительное внутреннее поражение, поскольку отказывается поддерживать в себе воинственный дух галлов и норманнов. Сам Дриё говорил впоследствии, что "Вопрошание" поняли бы скорее в Германии, России или Италии, то есть в государствах, где война стала импульсом глубоких социальных преобразований.

Не что иное, как резкое неприятие современной Франции, сближает Дриё с группой поэтов-сюрреалистов, заявившей о себе в первые послевоенные годы (А. Бретон, Л. Арагон, П. Элюар и др.). Французский сюрреализм начинается с войны - как в буквальном смысле, поскольку история литературного движения берет свое начало с 1916-1918 г., так и в фигуральном смысле, поскольку сюрреализм, по определению, есть открытая война реальности буржуазного мира. Эта война ведется поначалу чисто литературными средствами: (вспомним о скандальном "Трупе"), вместе с тем требует сближения литературного авангарда с авангардом политическим, который был закреплен вступлением ведущих поэтов движения в компартию (1927). Дриё, поначалу разделявший бунтарство сюрреалистов и даже разжигавший его ("Труп" во многом именно ему обязан своей жизнью), отходит от поэтов, распознав с присущей ему восприимчивостью, что сюрреалистической революции суждено остаться революцией сугубо эстетической: он пишет ставшую знаменитой статью "Главная ошибка сюрреалистов" (1925), которая знаменует его принципиальный разрыв с литературным авангардом, хотя следует отметить, что Луи Арагон останется на некоторое время одним из самых близких его друзей.

Будучи близок к сюрреализму в неистовом отрицании современности, Дриё, в отличие от них, подкрепляет это отрицание углубленным анализом социально-политической ситуации в послевоенной Франции. Вдохновляясь биоцентричными концепциями Ф. Ницше и Г. Спенсера, задействовав свой собственный военный опыт, он определеннее и острее многих современников ставит проблему численности и качества народов Европы, Востока и Нового света, значения этих показателей в политической жизни.31 В книге "Масштаб Франции" (1922)

31 НоШег D. Fascisme: natalite et instinct de la mort II De la litterature iran^aise... P. 861-865. В статье прослежена тема вырождения нации н* примере произведений Дриё, Мальро, Арагона, Арлана.

он представляет на суд читателей демографические уроки Большой войны, выражая глухое, невротическое переживание упадка витальной силы нации, характерное для общественного сознания первой трети XX века. Согласно концепции Дриё, Франция в 1914 г. была подавлена именно числом немецких войск и их организацией, победа 1918-го была обеспечена опять-таки вмешательством многочисленных американских соединений. Эта победа лишь прикрывает внутреннее поражение французов: представляя собой старую нацию, с одной стороны, уповая на классические ценности "меры", с другой стороны, погрязая в моральном и физическом декадансе, она принуждена уступить авансцену политической жизни молодым, варварским народам Америки, России, Китая. Но если Франция гибнет, ставить приходится на Европу. Однако спасение Европы заключается отнюдь не в поощрении плодоносности отдельной нации: "Следовало, чтобы кто-нибудь в Европе - кто не так, как Франция, забыл об античных регулирующих законах - остановил бы это слепое семяизвержение".32 Европа призвана брать не числом, а умением, рациональной организацией европейских народов, внутренней иерархией, которая только и может остановить разрушительную внешнюю силу: "Нельзя плодить европейцев так, как плодятся на Востоке. Мы не кули. Нельзя без конца плодить работников и воинов".33 Европа нуждается в европейской аристократии, касте героев, которая, невзирая на национальные противоречия, сумеет противостоять повальному господству масс.

Эта идея единой Европы или, иначе говоря, "настоящая европейская мистика",34 вырвавшаяся на свет в первом эссе, пронизывает все философско-публицистические книги Дриё, образуя своего рода подвижный центр, перемещения которого определяются чуткой реакцией писателя на исторические катаклизмы 20-30-х годов: "Юный европеец" (1927), "Женева или Москва" (1928), "Европа против отечеств" (1931), "Фашистский социализм" (1934), "Дорио, или жизнь французского рабочего" (1936), "Рядом с Дорио" (1937) и др.

32 Drieu La Rochelle P. Mesure de la France. Paris: Grasset, 1964 (1922). P. 31-32.

33 Ibid. P. 85.

34 Lemaitre H. L'aventure litteraire du XX siecle: Deuxieme epoque. 1920-1960. Paris: Bordas, 1984. P. 456.

Политический выбор Дриё определяется в 1934 г. после поездки в Германию, где он воочию убеждается в размахе нового политического движения, за которым до сих пор лишь внимательно следил из своего французского "далека". Вернувшись во Францию, он публикует этапную статью "Масштаб Германии", в которой открыто высказывает симпатии гитлеровскому режиму, выражает убежденность, что политический "масштаб" Германии сегодня - образец для Европы: "Я задаюсь вопросом: не скрывает ли бедность, которую выказывает Германия, какого-то морального богатства. Да, конечно же, в гитлеровской Германии есть какая-то моральная сила".35 Хорошо известно, что первые годы гитлеровского режима вселяли сходные надежды далеко не в одного Дриё. Мартин Хайдеггер, объясняя в 1945 г. в письме к председателю "Политического комитета по чистке" свое поведение в начале тридцатых годов, замечает: "Я полагал, что Гитлер, взяв на себя ответственность в 1933 г. за весь народ, осмелится отойти от партии и ее учения и что случится встреча вся и всех на почве обновления и единения ввиду ответственности Запада. Это убеждение было заблуждением, в чем я убедился после событий 30 июня 1934 г. В 1933 я вступился, чтобы сказать "да" национальному и социальному (но не национализму) и "нет" интеллектуальным и метафизическим основам, на которых стоял биологизм учения Партии, ведь национальное и социальное, как я тогда это понимал, не обязательно увязывались с биологической и расистской идеологией".36 Делая поправку на то, что в 1945 г. Хайдеггер вынужден оправдываться, припоминая печально знаменитую "Ректорскую речь" от 1933 г., в которой выражалась все та же убежденность в том, что пришедшее к власти движение несет в себе "возможность объединить и обновить народ изнутри ради того, чтобы найти его историческое и западное определение", невозможно не признать, что искушение быть одновременно и патриотом (встать на службу нации), и социалистом (встать на службу народу, не принимая в расчет классовые интересы) преследовало и самых прозорливых из тех, кого беспокоила

35 Drieu La Rochelle P. Mesure de Г Allemagne II NRF. 1934. Mars. N 186. P. 450-451.

36 Цит. no: Blanchot M. Les intellectuels en question. Paris: fourbis, 1996. P. 47-48.

Пьер Дриё ла Рошель

33

судьба Запада.37 Кроме патриотического и социального немецкому фашизму удалось задействовать в собственном политическом мифотворчестве и воинский элемент: из первой мировой войны Германия вышла с поражением, а затем с унижением Версальского мирного договора, что не могло не обострять национального самосознания, внося в него мотивы болезненной неудовлетворенности и озлобленности, которые и были востребованы в "нацистском мифе".38 Однако еще до того военный опыт Германии в первой мировой войне был задействован в разработке мифа Третьего рейха, он становился мотивом и более глубокой рефлексии, которая в некоторых отношениях шла вразрез с поистине "футуристическим" проектом гитлеризма. Эрнст Юнгер в знаменитой книге "Война как внутренний опыт" (1922) показывает, что в современном мире недостает "культуры войны", а именно морального сознания, что война может быть "делом чести". Невзирая на пацифистские настроения послевоенной Европы, Юнгер рисует образ нового героя, "ландскнехта", "совершенство во плоти": "Вот он новый человек, гениальный солдат, элита центральной Европы. Настоящая новая раса - умная, сильная и волевая".39 Этот гимн герою, который сражается не за что-то, а просто потому, что не может не сражаться, ибо должен это делать, оказывается, так сказать, мажорным сопровождением трагического осознания того, что в войне 1914-1918 г. боролись не столько различные государства, сколько два мира - мир аристократической, монархической Европы с ее идеологией индивидуальной чести и мир демократии с ее идеологией общественного договора. Подобно Дриё, Юнгер или Хайдеггер мечтают о новом обществе, об обновлении индивида или даже народа; историческая ситуация в Европе, как она сложилось к началу 30-х годов, не оставляет для тех западных интеллектуалов, кто действительно озабочен "социальным" и "националь

37 Подробнее анализ политической позиции М. Хайдегтера в 1933 см.: Лаку-Лабарт Ф. Поэтика и политика II ЛОГОС. 1999. № 2. С. 112-137. Там же см. ссылки на другие работы автора по теме "Хайдеггер и национал-эстетизм".

38 Ср.: Lacoue-Labarthe Ph., Nancy J.-I. Le mythe nazi. Marseille: editions de l'aube, 1991.

29 Junger E. Der Kampf als inneres Erlebnis (7/73). Цит. no: Bertran-Vidal D. Heros et Heraut dans "Der Kampf als inneres Erlebnis" // Revue du centre de recherche et de documentation Ernst Junger: Visions et Visages d'Ernst Junger. Les Carnets. Monpellier, 1996. N 1. P. 98.

ным", кто активно не приемлет сложившегося положения вещей, иного выбора, кроме вдохновленного Марксом коммунизма, в котором очевидно проступала угроза "господства рабов", и оправдывавшего свою волю к власти философией Ницше фашизма, в котором мерещилась возможность обновления Европы под знаком осознания судьбы Запада. Подобно Дриё, Юнгер и Хайдеггер, выбирают второе, однако в отличие от французского единомышленника, имея возможность изнутри убедиться, что захватившему власть движению далеко как до подлинного воинского аристократизма, так и до настоящей воли к обновлению народа, и тем более сознания призвания Запада, они отходят от фашизма, впрочем, не порывая с ним всех связей. Дриё остается верен своему выбору, правда, осознавая с течением времени, что дилемма, которая его к нему подтолкнула, была ложной: и коммунизм, и фашизм не соответствовали высоте возложенных на них эпохой насущных задач по обновлению Европы, скатившись к борьбе за национальное или идеологическое "господство", сопровождавшейся отнюдь не единением всех и вся, а уничтожением того, что этому господству угрожает.

При оценке политического выбора Дриё, в особенности в сопоставлении с фашистскими веяниями в Германии, важно учитывать то обстоятельство, что в отличие от немецкого "нацистского мифа", которому удалось воплотить, реализовать национальные, социальные и воинские чаяния народа в едином сильном государстве, в котором нация, по словам Гитлера, оказалась лицом "коллективного и священного эгоизма", французский фашизм был в основном фашизмом завистливым, ревнивым, подражательным и оттого симуляционным. Завидуя той силе, что обнаруживала себя за Рейном, французские фашисты волей-неволей хотели перещеголять своих немецких единомышленников, хотя бы на словах. Именно этим объясняется несдержанность а то и эпатажность публицистических работ Дриё 30-х годов. В 1934 г. выходит самая скандальная его книга - "Фашистский социализм". В одном из интервью того времени, объясняя свой замысел, он признается: "Что До меня, я просто испытывал потребность сказать, что я был фашистом. Мне казалось, что у меня было для этого превосходное основание - заняться самым неотложным, порвать как можно быстрее. Сегодня для большинства французов самая насущная задача состоит в том, чтобы порвать, порвать с некими предрассудками левых и некими предрассудками правых. Итак, я сказал "фашист", для того чтобы обозначить свое стремление порвать с грехами левых, которые только и способны, что на жалкую парламентскую борьбу".40 Говоря о расхождениях немецкого и французского фашизма, нельзя упускать из виду и того, что их программы при всех возможных сходствах отличались принципиальной направленностью временных векторог: если фашизм во Франции, несмотря на все его попытки отмежеваться от консервативной идеологии "Аксьон франсез", больше тяготел к прошлому, к идее великой дореволюционной Франции или, как в случае с Дриё, устремлялся к расплывчатому идеалу единой Европы, который не имел тогда никаких шансов стать связующим звеном Запада, то фашизм в Германии вдохновлялся куда более насущной и актуальной задачей воссоздания единого национального государства, которая ставилась болезненным сознанием нехватки, если не отсутствия, настоящей немецкой государственности.41 И если все равно сама идея Третьего рейха являлась в определенной мере "политической фикцией", или "эстетизацией" национального и социального, построенной на "вере в необходимость для организации национального сообщества некоей фигуры",42 иначе говоря, являлась миметической, то идея французских фашистов оказывалась дважды миметической - подражанием подражания, призраком призрака.

С другой стороны, важен еще один момент: фашизм во Франции не осуществился или же существовал в основном в словесных, литературных формах, не достигая реальной политической власти в силу того, что к этому времени в Республике сложилось обладавшее реальным политическим могуществом правое крыло. Правые не приняли Жоржа Валуа, видя в нем провокатора, активно боролись с ним, создавая всевозможные политические организации типа "Лиги патриотов", "Патриотической молодежи" и т. п. Такая же участь постигла партию

40 Цит. по: Winock М. Le siecle des intellectuels... P. 238.

41 Ср.: "...Речь на тему бедствия (исторического кризиса в Германии в послеверсальскую эпоху - С. Ф.) вписывается в традицию бесконечной жалобы, которая со времен Шиллера и Гельдерлина, если не Винкельмана и Лессинга, оплакивает несуществование Германии.." [Лаку-Лабарт Ф. Цит. соч. С. 120).

42 Лаку-Лабарт Ф. Musica ficta (Фигуры Вагнера) / Пер. с франц., послесловие и примечания В. Е. Лапицкого. СПб.: Axioma, 1999. С. 18.

Жака Дорио, который кончил жизнь лейтенантом СС. Наконец, нельзя не принимать во внимание того, что движение "Аксьон Франсез" по-прежнему пользовалось огромным влиянием в консервативно настроенных кругах общества, не принимавших крайностей фашистского движения. Вот почему на страницах "Дневника" Дриё корит себя за то, что не стал продолжателем дела Шарля Морраса: политический авторитет такого начинания был бы куда более весомым и мог принести писателю по-настоящему широкое народное признание. В принятии фашизма Дриё руководствовался среди прочего и чисто литературным сознанием "красивого жеста", отчаянного вызова большинству, о чем наглядно свидетельствует дневниковый рассказ о повторном вступлении во Французскую народную партию: абсолютно "бескорыстное действие", в котором не было ни малейшей надежды на успех. "Французский фашизм" является темой скорее истории литературы, нежели политической жизни. По существу говоря, самыми известными французскими фашистами остались писатели: Дриё, Т. Молнье, Р. Бразийак.

Тем не менее, сам феномен фашизма во Франции, стране, которая стоит у истоков либерально-демократического проекта, показывает, насколько трудно современному сознанию давалось самоотождествление с демократией, показывает, что этому сознанию определенно чего-то не хватало как в плане политических перспектив, так и в области человеческих ценностей. Важнейшим элементом идеологии представала задача снятия классовых противоречий, которая выражала потребность в ином, нежели теория общественного договора, принципе социальности. В своей книге "Фашистский социализм" Дриё обращает внимание на то, что в современном обществе вовсе не один лишь пролетариат достоин звания трудящегося: "Мы все трудящиеся. Крестьяне и буржуа тоже трудящиеся - как и рабочие".43 Подобно большинству идеологов фашизма, Дриё отказывается считать, что в обществе всего лишь два класса: никогда не было так, чтобы сцена социальной жизни была полностью занята противоборством двух классов - буржуа и феодалов, буржуа и пролетариев и т. д., всегда в ней участвовали какие-то иные социальные элементы, причем зачастую

43 Drieu La Rochelle P. Socialisme fasciste. Paris: Gallimard, 1934. P. 94.

именно маргинальные общественные группы могли играть весьма важную роль. Более того, внутреннее наполнение той иной классовой категорией не могло оставаться неизменным. По мысли Дриё, в историческом процессе важна не столько смена одного господствующего класса другим, сколько как раз захват этого господства. Предназначенная для этой цели революционная элита не может позволить себе игнорировать интересы ни одного из классов, составляющих социум: она должна пытаться их примирить. Примирение это возможно на почве национализма - национализм призван преодолеть капитализм, поскольку, по существу, является независимым от него историко-политическим фактором. Вот почему национализм должен быть последовательным и непримиримым: ведь "всякий смутный национализм - это защита капитализма".44 Однако Дриё, автор книг "Юный европеец" и "Европа против отечеств", ставит не столько на Францию, не на французскую расу, не на "кровь и почву" отечеств, а на Европу или по крайней мере на франко-немецкую дружбу, как почву единой Европы. "Европеец" Дриё - это во многом сам писатель, созерцатель, которому очень хочется быть бойцом, "философ в домашних тапочках", грезящий о насильственном перевороте общественного строя. Даже в такой программной книге, как "Фашистский социализм", он по своему обыкновению исповедуется перед себе подобными или, самое большее, пытается своими исповедями найти себе подобных. Он анализирует самого себя, рассматривает свои внутренние проблемы, анализируя и рассматривая проблемы мира, в котором ему довелось жить.

Проблематика "Фашистского социализма" сопряжена с литературным поиском Дриё "нового героя", "нового человека", образ которого в его творчестве явственно перекликается с образами "воина" у Юнгера или "революционера" у Мальро. Последнего связывала с Дриё не только известная общность в плане творческих кумиров (Ницше, Достоевский, Лоуренс Аравийский), но и глубокая, не омраченная даже полной противоположностью политических выборов (коммунизм-фашизм) дружба. В своих воспоминаниях Мальро оставил довольно примечательные зарисовки, посвященные Дриё: "Дриё обладал какой-то исключительностью при-

44 Ibid. Р. 175-176.

сутствия. Я наблюдал его среди уже "сложившихся", "добившихся своего" писателей, когда он был еще относительно молод - так вот, именно он всегда верховодил... Дриё с восхищением отзывается обо мне... дает, возможно, понять, что в наших отношениях именно он восхищался мной. Ничего подобного. Я никогда не чувствовал никакого превосходства в отношении Дриё. Это я им восхищался. Я по-прежнему считаю его одним из самых благородных людей из тех, кого мне доводилось знать".45 На страницах "Дневника" Дриё можно встретить и довольно нелицеприятные оценки творчества и политической позиции Мальро, важно, однако, почувствовать эту истинную мужскую дружбу, которая дает о себе знать даже в ситуации полной безысходности, в которую Дриё загоняет себя во время оккупации: он отказывается от великодушного предложения товарища забыть прежние расхождения и перейти при поддержке "полковника Берже" (псевдоним Мальро - участника Сопротивления) на сторону антифашистских сил. Дриё до конца остается верен своему выбору, невзирая на то, что выбор оказался неверным или, быть может, именно по этой причине. Выражая свою последнюю волю, он просит, чтобы на кладбище было побольше цветов и не было мужчин, за исключением Мальро.

В некотором смысле для Дриё сам Мальро в 30-е годы является таким героем - это "денди, эстет, мистик", который относится к революции, "как бунту против мира", а не бунту за какой-то определенный лучший мир. В образе анархиста-революционера Гарина Мальро и дает литературный тип "нового героя", для которого важно отбросить в прошлое никчемное настоящее, сражаясь на любой стороне - левой или правой, коммунистической или фашистской. "Этот герой, - замечает в своей статье Дриё, - не сам Мальро, это мифологическое представление его "я". Более возвышенный и более конкретный, чем он сам".46 Мальро, подобно Дриё, ищет возвышенного, которое могло бы преодолеть плоскость буржуазного существования. Как и у Дриё, этот поиск Мальро не может пройти мимо современных полей сражений - оба писателя являются создателями двух различных, хотя и взаи

45 Grover F. J. Six entretiens avec Andre Malraux sur les ecrivains de son temps. Paris: Gallimard, 1973. P. 28.

46 Drieu La Rochelle P. Sur les ecrivains. P. 287.

модополняющих концепций войны.47 Война для Дриё - не столько средство для достижения каких-то внеположных целей, сколько состояние души, своего рода наваждение, которое изнутри не дает ему покоя, толкает к смерти. Как замечает один из персонажей "Комедии Шарльруа" (1934), одного из наиболее значимых военных произведений Дриё, "...если смерть не находится в самом сердце жизни наподобие твердой косточки, что же такое эта жизнь - что это за дряблый и негодный плод?"48 Но это наваждение, находя выход вовне в той или иной боевой ситуации, сразу же запирает персонажа Дриё внутри войны: пространство его военной прозы всегда предельно замкнуто, ограничено; речь идет не об эпических баталиях, а о мелких схватках, которые проходят чаще всего в душах солдат в какой-нибудь траншее или воронке. Именно в такой ситуации и обнаруживается, что персонаж Дриё никогда не достигает высоты искомого героического идеала.

Здесь необходимо одно принципиальное уточнение: в уже цитировавшемся предисловии к "Жилю" Дриё замечал, что в его творчестве неоднократно речь идет о некоем Жиле, другими словами, речь идет о некоем типе персонажа, который отличает прозу Дриё. Персонаж этот может носить имя Жиля или не иметь его, может воевать в окопах или завоевывать женские сердца, важно, что он является носителем определенной авторской концепции, которая в различных обстоятельствах поворачивается различными сторонами. В основе этой концепции лежит знаменитая картина Антуана Ватто "Жиль", в образе которого писатель видел лучшее выражение народного французского характера: "Вплоть до 1750 г. человек еще субстанциален, крепок, интимно связан с самим собой, исполнен глубокой радости. Мне он кажется таким, каким нарисовал его Ватто. "Жиль" - важнейшая веха для того, кто любит жизнь и

47 Yana P. Malraux - Drieu La Rochelle. Deux pensees de la guerre // Magazine litteraire. 1996. N 347. P. 32-34. Там же см. литературу вопроса.

48 Drieu La Rochelle P. Comedie de Charleroi. Paris: Gallimard, 1934. P. 317. Существует русский перевод этой книги, правда, название несколько изменено: Дриё ла Рошель П. Комедия войны / Пер. с франц. В. Финка. Предисловие Ф. Шипулинского. М.: Гослитиздат, 1936.

следит за ее превращениями с судорожным волнением. Удачная связка между грациозной силой, пышной строгостью фигур Реймского собора и субтильностью, раздраженной нервной измотанностью человеческих фигур, нарисованных в конце XIX века, людей эпохи импрессионизма и символизма, последних и наиболее ярких романтиков. (Впрочем, импрессионисты почти не рисуют человека: конец портрета - какой мрачный знак.) А в "Жиле" - какая сила и какое здоровье! Какая уверенность в том, что он прочно стоит на ногах, какая строгая стройность, какое спокойствие в уравновешенности, какая легкость расцвета! В нем есть даже что-то от благородного сословия; это идет не от бесконечного высокомерия, не от полной надежды Реймса, а от широкодушного довольства, довольной щедрости, мудрости, которая не несет никаих ограничений. Ни единого следа скупости! ...Хороший едок, хороший питок, хороший любовник, хороший друг, хороший солдат". В своей культурологической концепции Дриё, представленной в наиболее полном виде в литературно-критических статьях, собранных в посмертно изданной книге "О писателях", и "Дневнике" Дриё обстоятельно прослеживает вырождение схваченного в портрете Ватто образа в искусстве романтиков, импрессионистов, символистов, авангарда. Привлекая этот человеческий тип в собственное творчество, он стремится не столько к тому, чтобы, грезя о "Золотом веке" Франции, его возродить, сколько к тому, чтобы поверить современную Францию былым величием Жиля. Вот почему его Жиль не есть выражение какого-то чаемого господства или тем более вариации на темы "сверхчеловека" и "белокурой бестии". Жиль Дриё - человек конченный и знающий о своей конченноеT, человек глубоко больной и стремящийся казаться отменно здоровым, человек, постоянно сознающий свое умирание и пытающийся бежать от него, бросаясь в самые абсурдные политические авантюры или нелепые любовные приключения. Словом, это не человек героических высот, а обычная посредственность, правда, порой оказывающаяся незаурядным пройдохой.

Жиль Дриё, как неоднократно отмечалось исследователями - это новоявленный пикаро, плут, своеобразный "рыцарь Удачи", который ничем не побрезгует, чтобы достичь высот Жизни, как они ему представляются. "Этот роман, - замечает Ариё о "Жиле", - сам кажется посредственным, так как он говорит об ужасной французской посредственности и говорит о ней честно, без всяких уловок и умолчаний. Чтобы показать посредственность, художник должен свести себя к уровню посредственности".49 Использование пикарескной традиции в прозе Дриё (как, впрочем, и Селина) следует, наверное, считать своеобразной реакцией на определенную идеализацию действительности в героической прозе Мальро или бегство от реальности в художественных экспериментах авангарда. Вместе с тем подобное использование пикарескной традиции и самого типа пикаро в прозе, нацеленной на действительность XX века, может говорить также о глубоком сомнении в наличии современного типа героя или, иначе говоря, о наличии современного образа человека, что, по существу, означает, что для Дриё (и для Селина) подлинной метафизической проблемой творчества является не смерть Бога, как, например, для Мальро или позже для Сартра и Камю, а смерть человека, исчезновение человека.

Итак, Жиль Дриё - отнюдь не тот "хороший едок, хороший питок, хороший любовник, хороший друг, хороший солдат", который изображен на картине Ватто. Война идет внутри него, причем война эта выливается зачастую в мелкие, а то и мелочные схватки с самим собой. Сугубо внутреннее, рефлективное, нездоровое ощущение войны, которое лишь усиливается внешней замкнутостью положения, в котором может оказаться центральный персонаж военной прозы Дриё, оставляет Жилю, точнее Жилям, весьма небогатый выбор: он вынужден либо убегать (новелла "Дезертир" из книги "Комедия Шарльруа"), либо предавать, (романы "Конник", "Соломенные псы"), либо, жертвуя собственной индивидуальностью, вверять себя священному авторитету Командира (одноименная пьеса 30-х годов). "Мы хотим общества, в котором есть командиры. Вот почему мы будем маршировать, вот почему мы будем убивать".50 Если война Мальро полностью открыта вовне, хотя эта внеположенность является не трансцендентностью Вождя, а возможностью воинского или просто человеческого братства, возможностью сообща бросить вызов судьбе, то война Дриё не просто не оставляет индивиду большого выбора, она даже не дает ему возможности выбрать самого себя, все время оставляет его один на один с собствен

49 Дриё ла Рошель П. Жиль. С. 9.

50 Drieu La Rochelle P. Le chef. Precede de Charlotte Corday. Paris: Gallimard, 1944. P. 208.

ной смертью: становясь дезертиром, он не может себя уважать и умирает для общества, в котором хотел чего-то достичь; становясь предателем, он идет на столь же презренную в глазах большинства "жертву" Иуды; делая ставку на Командира, Вождя, полностью отказывается от самостоятельности "я", не останавливаясь перед убийством. Можно было бы сказать, что отнюдь не этика революционной элиты, призванной принести обновление Европе, волнует Дриё, скорее тогдашняя реальная политика, в которой начисто исчезает всякая этика. Тем не менее персонаж Жиля, пусть и под другими именами в поздних романах, соответствует какой-то трагической готовности воина пойти на то, на что по природе способна далеко не каждая посредственность: предательство Иуды, несущее обожествление Христу (роман "Соломенные псы"). Вместе с тем сам Дриё, который не скрывал, что в его Жиле есть много от него самого, "посредственного французского писателя", который вынужден говорить об "ужасающей французской посредственности", замыкается в собственной внутренней борьбе, предпочитая верность Командиру, Вождю (Жаку Дорио) в тот самый момент, когда может перейти к противнику, "...не оставляя себе выхода, кроме уничтожения или самоубийства".51

Следует отметить, наконец, что роман "Жиль", который является самым известным произведением Дриё, заключает в себе прямой ответ на "Надежду" Мальро, появившуюся в 1937 г.: если роман Мальро завершается сценой победы испанских республиканцев, то главный персонаж Дриё гибнет как раз от пуль республиканцев, бросившись в бой на стороне фалангистов: "Итак, я всегда буду еретиком. Боги, которые умирают и которые возрождаются: Дионис, Христос. Все замешано на крови. Следует без конца умирать, чтобы без конца возрождаться".52 Так завершается этот роман, который подводит итог довоенному творческому пути Дриё и подводит его (и нас) к "Дневнику". Но не лишним, наверное, будет напомнить, вслед за американским историком французской литературы Д. Олье,53 что если читатели

51 Yarta P. Malraux - Drieu La Rochelle. Deux pensees de la guerre... P. 34.

52 Drieu La Rochelle P. Gilles... P. 687.

53 HollierD. Fascisme: natality et instinct de la mort И De la litterature fran9aise... P. 865.

Мальро в 1937 г. действительно могли радоваться победе испанских республиканцев и разделять их надежду на светлое будущее, то читателям "Жиля" такой надежды уже не оставалось: в момент его появления в Мадриде господствует Франко, а по всей Европе полыхает война. Важно и другое: Жиль в романе Дриё отнюдь не празднует победы, его фашизм, как и фашизм во Франции, - это уже мертвый фашизм. "Смерть в душе", которая не оставляла автора на протяжении тех лет, что отделили одну мировую войну от другой, и которая восторжествовала в "Жиле" со смертью главного персонажа всего творчества Дриё, с началом второй войны в Европе ищет более непосредственных форм выражения, нежели роман.

"Время сердечных откровений миновало и для Европы, и для меня", - записывает Дриё на первой странице своего "Дневника", пытаясь определить, зачем он пускается в эту авантюру письма. Действительно, исключительный характер этого литературного документа складывается из того, что едва ли не беспримерная откровенность в отношении самых сокровенных уголков и закоулков души автора, который в преддверии смерти словно бы вознамерился полностью вывернуть себя наизнанку, буквально ничего не оставив для себя, соперничает с безоглядной бесцеремонностью в отношении других, как если бы и они тоже уже перестали для него существовать. Ошибутся те, кто будет читать "Дневник" Дриё как исповедь: в нем нет и тени смирения, зато с избытком какого-то отчаянного вызова. Перед нами правдивый и вместе с тем литературный рассказ о последнем борении человека, который решает уйти из жизни, хлопнув дверью, оставляя за ней все то, что помогало или мешало ему жить, всех тех, кого он любил или ненавидел, оставшись, как ему всегда того и хотелось, один на один со смертью.

9 сентября

Иные начинают писать дневник, чтобы рассказать, что у них на сердце. Это требует необычайной близости с самим собой, иначе дело обречено на провал, кроме того необходимо владеть искусством изготовления ароматов, извлечения сущностей.

А я, к чему мне откровенничать? Кажется, я уже сказал самое главное в "Жиле" и "Белукии", в некоторых своих стихах.

И потом, время откровений миновало и для Европы, и для меня.

Мое тело так состарилось, что не может более питать мое сердце, по крайней мере в личных отношениях. Теперь оно выходит за грань человеческого, где ему открывается последний союз с миром. О боги, о Бог.

Я любил и люблю Белукию, но из-за нее я живу в какой-то нескончаемой пустыне. Ее никогда нет рядом, и вся ее жизнь отдаляется от меня.

Живя с той или другой женщиной, я в конце концов перестал мириться с тем, что она не воплощает для меня каждый день и каждый час того образа красоты, что я в ней искал. Если женщина была возвышенной, я был к ней более суров и не прощал, если она была недостаточно великолепна в своем величии или недостаточно очаровательна в своей простоте. К примеру,

Николь. Ее порывы прекрасны, но лишь когда они грому подобны. Никакого изящества.

У Белукии, у той по крайней мере есть чистота жанра. Роскошная женщина в расцвете сил.

Как мало у меня было женщин. А сколько заурядных. И как они любят все заурядное. Это вечное стремление упростить все многообразие чувств. Они цепляются за обыденное, потому что знают, что в конечном итоге это и есть их удел.

Моя мать или мой муж, или мой ребенок, или мои деньги. В былые времена - моя добродетель.

Минуло время, когда ты пел о своем желании женщине, когда ты воспевал ее, когда вы пели друг другу песни, время песен ушло, какая скука!

Или еще, когда они привяжутся к вашей работе словно крошечное зеркальце, порхающее вокруг ваших мыслей, образов, представлений.

- Как знать, может, тебе посчастливится найти себе спутницу на дороге мистических странствий. Но и здесь они подражают мужчине.

Ни одна женщина даже мельком не явила мне свою самобытность, не проявила инициативы даже в делах сердечных.

- Вероятно, великие мечтатели суть великие актеры, которые суфлируют и играют все роли одновременно - и женские и мужские.

- Я пишу все это, оттого что ничего не происходит. Оттого что мы так и не напали и даже не приняли никакого решения по Италии, оттого что не бросились на помощь Польше, пусть даже и рискуя потерять нашу немногочисленную авиацию, оттого что "демократии" снова упускают свой час, вероятно последний, оттого что Европа созрела и готова подчиниться любому господству.

У народов, пришедших в упадок, господствует воинское начало (Китай, Южная Америка), потому что малейшее проявление силы торжествует над всеми слабостями. Так же и гитлеровская когорта в Европе XX века.

Англичане бомбят Гитлера бумажными шариками, это подстать зонтику Чемберлена.

- Я любил шлюх, потому что они не болтали лишнего, а их тела, увиденные лишь раз, давали мне богатую пищу для размышлений. Очертания груди, показавшейся на мгновенье из-за кромки белья, будоражили мою фантазию.

Но если задержаться взглядом чуть подольше, намек на красоту ускользает и уступает место другой аллюзии.

- Алжирка, та тоже была молчалива, да и Белукия не страдала болтливостью. Нравилась мне и цельная натура Марсель Дюллен (Алиса).

- Каждую зиму земля умирает. Человек первобытный знает, что он зависит от полноты жизни и что полнота жизни зависит от него.

Он прибегает к магии, чтобы возродилась весна. Этому служат обряды, праздники, жрецы, короли.

Иное дело - охотник: человек зависит от животного, которое зависит от него. Его магия заключается в том, чтобы поддерживать эту двойную связь с животным. Здесь тоже смерть чередуется с возрождением. Человек умирает от голода и возрождается, когда у него есть пища, и для него животное является божеством, поскольку плоть его дает человеку жизнь. Животное то умирает, то возрождается как жертва, добытая божественным путем и данная человеку обрядами.

В-третьих, мы чтим память предков и сохраняем им жизнь, а они в обмен на это обеспечивают нам сохранение власти, которую имели при жизни, и еще большую власть, которую они имеют будучи мертвыми.

Жертвоприношение объединяет в себе и первое, и второе, и третье: возрождение природы, возрождение животного, возрождение духа предков.

Жертвоприношение обеспечивает возрождение Животного (тотем-жертва-божество), но также человека и природы, и души человека в духе его предков.

Позже все это обожествилось и стало рассматриваться как абсолютная реальность. Есть бог в природе, бог в животном, бог в духе предка. Получается много богов, вышедших из одной божественной материи. Позже человек легко откроет для себя единого Бога, потому что помнит то время, когда все боги происходили от одной материи - магической, духовной, божественной.

Основная идея остается прежней. Бог умирает и возрождается по волшебству человека, и наоборот - обеспечивает человеку постоянное воскрешение и бессмертие души.

Самые древние религии имеют в основе эту идею хтонического бога (дух предков в аду и природа, погрузившаяся в зиму), который умирает и возрождается. Сперва от общения с этим богом (через обряды, выраженные в мифах) не ждут ничего, кроме возможности выжить посредством пищи, питья, любви, победы в этой своей жизни и в той, другой - загробной.

Позже ожидание переносится на ту другую, загробную жизнь. Так рождается чистое понятие бессмертной души, жизни вечной.

С тех пор, задолго до появления христианства, определены все основы религии.

Творение - отделение добра от зла - искупление.

Бог, который создает, и Бог, который спасает.

Общность с богом, который спасает и делится с нами своим бессмертием и своей славой. Аминь.

11 сентября

Ужинаю с Бурде1 и его женой. Он говорит о моем письме Жироду по поводу цензуры моей книги.2 Мы

1 Эдуард Бурде (1887-1945) - популярный французский драматург, администратор "Комеди Франсез".

2 Речь идет о романе "Жиль".

находимся в необычном положении, которое ощущаю, по всей видимости, только я один. Почему-то вдруг книга одного писателя зависит от политической оценки другого писателя-чиновника (ср.: Когда Мальро был служащим у Галлимара1 и занимался публикацией моих книг!). Бурде, сам будучи высокопоставленным чиновником, считает это само собой разумеющимся.

А я - нет, я никогда не буду приверженцем какого бы то ни было режима, несмотря на мои политические пристрастия. Единственным близким мне по духу человеком я считаю Эрнста фон Саломона2 в Берлине. Он сражался в отряде особого назначения, отсидел шесть лет за убийство Ратно и при этом не был нацистом и отказался участвовать в триумфе Гитлера. Его идеи были схожи с идеями Гитлера. Но это сходство идей человека слова и человека дела не имеет ничего общего.

"Жиль" вне всякого сомнения является жестоким обвинением режиму и, в частности, нравам его правящей верхушки. Если Жироду и Бурде его читали, их заденет за живое.

Бурде выглядит если не расстроенным, то по меньшей мере ужасно вялым. Этот опиум. Как подумаешь, что этот человек был офицером альпийских стрелков в 14-м. Что делает с человеком мирное время!

Что касается его жены, эта профессорская дочка проявляет какое-то усердие во всем, даже в пустяках.

Она всегда плохо одета, от Пату или Ланвен, причем в готовые модели, ничего не меняя на свой вкус.

А ведь она была красоткой, которую я когда-то хотел соблазнить, но увы... Меня постигло жестокое

1 Андре Мальро (1901-1976) был художественным редактором и членом редколлегии издательства "Галлимар" (1929-1938).

2 Эрнст фон Соломон (1904-1972) рассказал о своей службе в Рядах добровольцев в книге "Отверженные" (1930) и оставил замечательное свидетельство о гитлеровской Германии в книге "Допрос" (1952).

разочарование. И я жестоко отомстил. Как-то вечером, в гостях я бросил ей в лицо: "Я не люблю пустой болтовни" - или что-то в этом роде.

Я ненавижу весь этот официальный, хорошо устроенный мир. Франция напичкана литературой. Официальное выступление Жироду по радио о событиях в Польше1 останется примером этой путаницы в сознании последних французов между литературой и действительностью.

Литература может быть действительностью даже большей, чем сама действительность, но последняя создает литературу. Ее образы не берут действительность за образец, они приспосабливают действительность к своему бессознательному развертыванию. Жироду - это преимущественно литература декаданса, риторика. Это великий риторик. Для него события, случаи из жизни - всего лишь ничего не значащий повод, для того чтобы запустить свою систему образов и метафор, и система эта наглухо закрыта, неизменна. Составить перечень его немногочисленных приемов не стоило бы никакого труда.

Это выпускник Эколь Нормаль, метр в академических кругах, шишка. Партия радикалов в полном составе. Теперь они держат в руках всю Францию, всю литературу.

А нам - буржуазным писателям, свободным художникам - остается только подыхать.

Дорогу выпускникам Эколь Нормаль! Они перекрыли все пути и справа, и слева: с одной стороны, Т. Монье, Бразильяк и Гаксот,2 с другой - Шамсон, Жироду и прочие. А еще "ученики Алена": Моруа, Прево... И Полан, это одно и то же, Птижан, весь "НРФ".

1 Судя по всему, Дриё имеет в виду выступление Жироду "О Польше" от 8 сентября 1939 г.

2 Пьер Гаксот (1895-1982) - историк и публицист, активный сторонник идей Шарля Морраса.

А еще я радуюсь, что больше не женат, видя жену писателя, которая одобряет все его мелкие дрязги и причуды, защитницу, которая преувеличивает и выставляет напоказ все недостатки своего мужика (позволяя себе в то же время изменять ему с его же учениками и вообще кем попало).

Женщина всегда предает мужчину.

Ни за что на свете я не хотел бы иметь жену, которая отдает на съедение моим друзьям (недругам) каждую черточку моего характера, всю мою подноготную. Жена словно камердинер, которого пригласили к столу и который начинает разглагольствовать: какой гений не померкнет в очах камердинера.

Такая прелестная женщина, как г-жа Мориак, с ее безмятежной красотой, полной тайной душевной силы, - стоит только завести разговор о ее несносном муже-академике, вдруг становится отражением этого мира происков и козней, злобы и мелочных нападок. На какой-то миг она становится уродиной.

Чутье меня никогда не подводило, я всегда остерегался женщин. Вот откуда - бордель.

Слишком ленив, чтобы марать руки.

16 сентября

Для меня война так и не началась, как я и думал. Меня не призвали, и я остался дома.

Меня призвали на несколько дней по ошибке. Поскольку я никогда не сообщал властям о перемене места жительства, они все еще думали, что я живу на улице Эд. Детай, откуда я съехал больше двадцати лет назад! Это краткое пребывание (как в сентябре) на сборном пункте территориальных войск укрепило мое отвращение к пересадкам в гущу возбужденного демоса.

Я очутился среди этих торгашей, именуемых народом, который еще можно терпеть под огнем, но не в тнлу. Что им сказать? Я отличный притворщик, но уж слишком жизнерадостный. Не вызовет ли у них подозрения моя чрезмерная прямолинейность, моя резкость? Может, все это звучит неискренне? Могу ли я скрыть свое глубокое безразличие к происходящему?

Я уже вышел из этого возраста и потерял вкус ко всем этим душещипательным играм. Как ужасно для человека, который писал о какой-нибудь войне (или о войне вообще), оказаться в другой войне. Вторичность просто убивает.

Я не приму никакого участия в этой войне (как и в той, которую мне навяжут), разве только найду себе хоть сколько-нибудь достойное применение, в чем я сомневаюсь, - учитывая мое невысокое звание, отсутствие житейской сметки и недоверие, которое я вызываю в офицерских кругах.

В любом случае, Жироду меня здорово кинул. Но он мне ничем и не обязан; он никогда не чувствовал с моей стороны ни особой симпатии, ни общности интересов - ничего такого, что бы могло его пронять.

Бедняга - завален работой, и вскорости его турнут! В "Континентале" он ничего не может сделать без денег, имея в подчинении 300 вшивых интеллигентов, жаждущих окопаться в тылу и хорошо пристроиться.

Но может, в конечном итоге, все обретет свой истинный смысл и Республика радикалов признает наконец своего пиита, учителя декаданса и барокко, жалкого подражателя Сенеке.

Безупречность во всем. Сообщение о Польше я смаковал как изысканное блюдо: ему понадобились все эти сложные вычурные обороты, чтобы поведать о начале поражения, чтобы после Чехословакии сказать последнее прости покинутой Польше. Нужен был именно ритор, чтобы выговорить последнюю ложь под звуки своей слащавой лиры.

Я почувствовал также глухую ненависть Моруа (которого я малость потрепал этой зимой в "Же сюи парту"), когда пришел предложить им план действий в

Испании, где меня хорошо примут как бывшего сподвижника Дорио и "французского фашиста" (sic!).

Мне в сопровождение дали этого недотепу Вильбе-фа, оказавшемуся на поверку не таким уж простым. Я высказал ему свои соображения по поводу этой командировки в Испанию, и он тут же начал тянуть одеяло на себя, хитря и извиваясь, как заправский шут.

- Подамся ли я в английскую армию? Но на хрена я им сдался? Переводчиком - так это интересно не более 5 минут в день. Удастся ли мне попасть в хоть сколько-нибудь серьезное соединение войск? Я мечтаю о работе в каком-нибудь разведывательном отделе. Художественный обман.

- Временами мне очень хочется, чтобы меня освободили от призыва (болезнь сердца в продвинутой стадии, анкилоз предплечья, болезнь печени, геморрой, грыжа - этого более чем достаточно). И вот тогда я всецело посвящу себя истории религий, оставив всякую надежду писать книги. Возврат к бесплатным мечтам, к молитве.

- Я изжил в себе прежние слабости. Пойти добровольцем, вернуться в пехоту, строчить из пулемета. Я больше не выношу этой мерзкой стряпни, этой томительной скуки, бесцельно проведенных часов. Прежней восторженности нет и в помине.

- К тому же я больше не верю в дело Франции (еще в 1914-м я перестал в него верить). Гитлер перешел все границы, возомнил себя Наполеоном. Ну и что? Таков закон, не так ли? История состоит из сменяющих друг друга излишеств.

Жизнь принадлежит людям сильных страстей, не знающим чувства меры.

И если Женева провалилась, англо-французское господство, стало быть, нужно что-то другое. Надо создавать Соединенные Штаты Европы насильственным путем. Надо непременно создать обширное экономическое пространство на территории Европы, Африки и ПеРедней Азии. Это неизбежно. Ни Англия, ни

Франция больше ни на что не способны, ничего не хотят. И что теперь? Гитлер думает. Это грубо, как и любое политическое мышление. А Наполеон лучше Гитлера? Да, настолько, насколько он сохранил в себе начатки культуры и кое-какие старорежимные манеры. Сравнить, к примеру, "Воспоминания" и "Майн Кампф". То же самое, что Жироду и Шатобриан. "Майн Кампф" тоже отдает декадансом; мышление примитивного газетчика, жадного до вульгарных сенсаций.

Надо все-таки идти на слияние культур, стремиться к европейскому синкретизму.

Он столкнулся с той же проблемой, что и Рузвельт, - миллион безработных - но при полном отсутствии сырья. И решает он ее по-старинке, как это делали Фридрих и Бисмарк, Конвент и Наполеон.

И потом этот вечный еврейский вопрос, неразрешимая проблема старых отмирающих сословий и всех старых политических форм организации, которые надобно уничтожить раз и навсегда.

Читаю высказывание еврея Людвига:1 "Когда Гитлер уйдет со сцены, Германия вернется к формированию старых партий: снова будут коммунисты, социал-демократы, центристы и проч.". И произносит он это совершенно спокойно. Очевидно, поделить все сущее на живое и мертвое может только ствол огнестрельного орудия.

Август, вероятно, был такой же посредственностью, как и Гитлер. Но Гитлер - Август ли это? Может, кто-то другой, еще до Августа. Марий?

- Афины еще за 5 минут до Херсонеса имели превосходную армию, отличный флот, нескольких союзников. Военная сила сдается последней. Броня разъедает душу. Снова одни герои, и это в то самое время,

1 По-видимому, речь идет об Эмиле Людвиге (1881-1848), который был автором книг исторического и биографического характера. Покинув нацистскую Германию, он получил швейцарское подданство.

когда интеллектуальная верхушка нации повредилась в уме.

Предположим, что мы выйдем победителями. Что мы будем делать с 80 миллионами немцев? Система Морраса устарела. Восстановить Австрийскую империю? Великую Польшу?

- Некогда я предсказывал конец Британской империи. Содружество наций? Они прибегнут к покровительству Соединенных Штатов? Индия?

Об остальном мире и говорить нечего. Итак, чем будут жить англичане? Мальтус или же "мясорубка" нынешней войны.

- Гитлер и Сталин. Ср.: Наполеон и Александр в Тильзите.

Слишком много людей заинтересовано в падении Британской империи.

- Забавно, сейчас все евреи, которых я встречаю, играют на поражение. Капитулянты. Крысы бегут с тонущего корабля.

- Общественное мнение становится все хуже и хуже. Всех подкосила история с Польшей. Мой консьерж, швейцарец, хочет уехать. Моя домработница родом из Люксембурга не знает, куда податься. Крысы.

18 сентября

Отправляюсь в качестве связного с английской армией.

Делаю это машинально, по старой привычке создавать видимость хоть сколько-нибудь мужественного поведения, но без всякого энтузиазма.

Я мечтал освободится от призыва, и мог бы сделать это без особого труда (аортит, болезнь печени, гемор-Р°й, грыжа), а потом тихо, спокойно посвятить себя Истории религий. Но человек всем обязан самому себе!

Впрочем, возможно я вовсе ничем не рискую, получив это назначение. Может, я даже рискую меньше, чем в Париже. Может, я еще отправлюсь в какую-нибудь действующую часть. Кто знает, куда меня занесет.

В любом случае, я готов и поразвлечься разок-другой, и часами маяться от скуки, водиться со всякими придурками, и я глубоко сожалею о своих занятиях. У меня в голове было несколько интересных замыслов.

Если бы можно было начать все сначала, я бы стал историком - историком религий (греческие истоки католицизма).

У меня не было ни склонности, ни четкого желания стать политическим писателем.

Что касается художественной прозы, я только-только ощутил в себе способность написать роман, который был бы действительно свободным творчеством. Мне нужно было достичь того возраста, когда возможна чистосердечная исповедь, когда я могу обозреть свою жизнь как нечто законченное, завершенное во времени (ср.: Стендаль, Достоевский).

Спасибо Белукии, которую я любил, подарившей мне самую красивую любовь. Спасибо также Николь: я хотел бы ей воздать по заслугам. Думаю, что Конни Уош меня не любила, не сумела меня полюбить.

Я прощаю Бернье1 и Арагона.2 Пусть и они меня простят.

Надо будет опубликовать:

1) ряд любовных поэм к Белукии ("Плюнь на Ангела" и проч.);

2) мои две поставленные пьесы ("Свежая вода" и "Командир");

1 Жан Бернье (1894-1975) - французский писатель и публицист крайне левого толка. Автор замечательного романа "Прорыв" (1920), посвященного войне. Близкий друг Дриё, присутствовавший на его похоронах.

2 Луи Арагон (1897-1928) - французский писатель, начинавший свой творческий путь с группой поэтов-сюрреалистов.

3) мои свежие заметки о политике и на другие темы. Отрывок из дневника за сентябрь 1939;

4) использовать всю имеющуюся правку к "Вопро-шанию", "Дну ящика", "Последовательности мыслей". По крайней мере то, что уже почти окончательно внесли в "Вопрошание".

Хотел бы я написать еще один короткий роман о крахе - "Смерть Франции".

Пьесу о Шарлотте Кордэ: "Насилие против насилия".

Том по истории религий, чтобы доказать, что католическое христианство является достойным наследием мистических верований и греческой философии, а не еврейства.

Проникновенные и злобные воспоминания, каковых заслуживает современное французское общество.

Комедию о дружбе.

И больше ничего о любви.

Религиозное и политическое завещание

Я умираю в католической вере, которая в гораздо большей мере наследует античной, греческой и арийской религиям, нежели иуда-изму.

Я умираю антисемитом (уважая евреев-сионистов).

Я умираю моррасовцем, раскаиваясь, что недостаточно послужил Моррасу и Аксьон Франсез.

Что не стал достойным последователем Морраса.

Я плюю на радикалов и франкмасонство, которые погубили Францию.

Париж, 15 сентября 1939.

30 сентября

Получил освобождение от призыва. Я начал одновременно действовать в трех направлениях: добиться отправки в Испанию через Жироду, получить назначение в английскую армию, освободиться от призыва. Болезнь сердца, к сожалению, оказалась явной: ярко выраженный аортит, который у меня обнаружили шесть или семь лет назад. Болезней набрался целый букет: сердце, болезнь печени, расширение вен, вари-коцеле, геморрой, грыжа (последние не представляют пока серьезной угрозы).

Это дает мне колоссальную свободу. Запереться дома и писать толстые книги? Или заняться политической журналистикой? Или духовной? Или вступить на какое-нибудь поприще? Это будет зависеть от обстоятельств, может, от случая.

Так или иначе - никакого желания вернуться в пехоту или в действующую армию. Полное отвращение к стряпне из общего котла, дурацкой работе и дурацкому общению. Слишком большая цена за несколько минут священного трепета, за то, что прежде меня так влекло и манило. Я слишком измучен необходимостью думать обо всем этом - гораздо больше, чем необходимостью писать. Писание - такая пустая затея. Мыслительная деятельность, будучи еще более бесполезным занятием, лучший способ бросить вызов судьбе.

- Обедал в пятницу 29 сентября с Бержери1 у Фабра-Люса.2 Не видел его по меньшей мере года два. Совершенно тот же, каким я всегда его себе представлял. Все тот же Клеранс. Четкий и ясный отчет о происходящем, выстроенный в сухую и узкую схему. Определенно внятная позиция, за которой скрыта чрезмерная осторожность и осмотрительность. Втайне от всех он страшный пораженец. Интересно, проявятся ли в нем наконец его германские корни. У меня были опасения на этот счет, сразу после войны. Не мечтает ли он стать Statthalter (наместником), оставив мысль стать председателем Совета, диктатором?..

Он говорил, не закрывая рта, и как всегда остался доволен успехом своих застольных речей. Он живет ради всех этих мелких закулисных побед. Утверждал, что днем собирался дать по мозгам Даладье в Комиссии по иностранным делам, но заседание не состоялось! И Соервен, зная об этом, позволял ему говорить!

Фабр-Люс тоже пораженец. Капитулянтство городских верхов. Известное дело. Граждане Кале всегда готовы намылить веревку, чтобы спасти свое барахло. Но о каком имуществе может идти речь? Капитализму во Франции пришел конец.

Конечно же, эта война начата из рук вон плохо. Но Франции ничего не остается, как умереть, сражаясь. Ее победа была бы столь ничтожна. Ни Франция, ни Англия не имеют жизнеспособных идей, чтобы переделать Европу. Элиты этих стран слишком ослаблены,

1 Гастон Бержери (1892-1974) - французский политический деятель, один из инициаторов Народного фронта. Будучи убежденным пацифистом, поддержал маршала Петена, после чего был некоторое время послом режима Виши в Москве и Анкаре.

2 Альфред Фабр-Люс - французский политический деятель, сторонник сильных режимов (Муссолини, Салазар).

чтобы придать форму Женеве, привнести новые здоровые и сильные идеи. Они твердят о переделе Чехословакии, Польши. Но этих государств недостаточно, чтобы уравновесить Германию и Россию, и мы имеем тому доказательство: имеем то, что имеем.

Евреи и франкмасоны не сумеют положить начало дунайско-балтийской империи. Они создадут армию Лиги Наций. Тогда Европа станет какой-нибудь Швейцарией во главе с еврейским Генеральным Штабом. Меня это вовсе не прельщает.

- Я с ума схожу от мысли, что Моррас умрет, не оставив наследника. Я мучаюсь этим вот уже двадцать лет подряд. Я должен был бы стать его продолжателем. Это дело было мне вполне по плечу. Но я не вхож в этот неведомый и, по всей видимости, закрытый мир. А. Ф. Гаксотт меня ненавидит и сторонится. А кроме него больше не с кем работать. Надо бы с ним повидаться.

- У Фабр-Люса мы только что узнали о результатах 2-го визита Риббентропа в Москву. Мои капитулянты переметнулись на сторону вражеской пропаганды: Польша уничтожена - нам незачем больше воевать! Нам нужно, заключив мир или временное перемирие, сбиться в один западный блок: Франция, Англия, Италия, Испания. Эти все еще цепляются за Италию, как другие французы еще вчера цеплялись за Россию.

С 1870 года французы надеются на союзников, чтобы все уладить. Я не пложу детей, но у меня будут союзники, которые будут сражаться вместо меня.

Бержери охотно перечислял наши слабости в бомбардировочной авиации и противотанковой артиллерии. Докладывал о поставке русских самолетов немцам.

Соервен, как заправский двойной агент, покачивал головой.

1 Речь идет, по-видимому, об эссе "Актуальность XX века". "НРФ", 1939. № 314.

Я только что написал статью для "НРФ",1 которая не оправдала моих надежд. Слишком часто я смотрю на вещи сквозь призму истории. Я мечтаю о более глубоком анализе. В противном случае надо было бы стать просто историком. Возможно, это и было моим истинным призванием. Но какой это адский труд! И что бы тогда стало с моей дорогой ленью?

- В другой раз ужинал с еврейками-полукровками. Это отродье всегда возвращается в исходную позицию. После ужина они уговаривают меня присоединиться к евреям. Таким, что хуже некуда, к этим умникам-тугодумам. Типа Блока, Пруста. При этом окопавшимся в тылу, несмотря на вполне призывной возраст, и рассуждающим о войне сверх всякой меры. Я пытаюсь их разубедить, отчего те страшно возмущаются. Как только начинаешь им перечить, они сразу думают или прямо так и заявляют, что их преследуют.

Снова подумал о книге о евреях, которую давно хотел бы написать, взяв за основу всю историческую и психологическую подоплеку и перемешав с анекдотами, воспоминаниями, характерными чертами. Все бы, наконец, увидели умного антисемита, лучшего друга евреев.

Прежде всего я испытываю к ним физическое отвращение. Конечно. Потом я нахожу их не очень умными, не очень глубокими. И совсем неартистичными. Лишенными вкуса, чувства меры.

О, это чувство меры. Эта их манера никогда не чувствовать того, что они заставляют чувствовать нас самих.

Во-первых, они не знают, что они самозванцы, что никогда ни один народ (кроме цыган) не позволил себе вот так прийти и обосноваться у другого народа.

Ибо они начали эмигрировать без особой на то необходимости. Ассирийские изгнания, возможно, введя их во вкус. Но никто их не принуждал в самом начале диаспоры (ср.: Гиньбер).

Это чудовищное самодовольство. Их взгляды - нечто непреложное. Государственный строй, из которого они извлекают пользу, всегда хорош. Здесь - либерализм. Там - социализм. Как бы им хотелось быть нацистами и отдать Европу Германии.

Кроме того, необычайная наивность Банда. Последний сдает их палачу. Но во Франции нет палача, разве что для самых старых французов. И это правильно, ибо все они маразматики.

- В очередной раз демократии ждут решений Сталина, Гитлера, Муссолини. Сформируют ли они триумвират? Мы переживаем период начала имперской эпохи в Риме.

- Когда я снова увижу хоть какую-нибудь живопись? Как мне будет ее недоставать. Я хотел бы быть художником. Самое эфемерное, самое бесполезное искусство. Когда расписываешь стены, время летит еще быстрее, чем когда ты со стеной говоришь.

- Что будет со мной и с Белукией? Как она будет выносить мое воздержание во всем? Она меня, конечно, нежно любит. Она окунулась с головой в работу, чтобы ничего этого не видеть, ни отправки своего сына, ни того, что стареет. Милая, как я хотел бы помочь ей преобразиться во времени, проникнуться Духом перемен.

- Патриотизм вспыхивает во мне, как привычная Реакция на некоторые речи, некоторые перспективы. Но нет больше никакого энтузиазма.

Как любить эту Францию, которая думает то, что я Ненавижу.

Обед у Корто. Присутствующий: Мондор. Корто сетует на безотрадность сложившейся обстановки. Мондор кажется развязнее, чем обычно - больше иронизирует, нежели рассуждает.

Отваживаемся завести разговор о евреях. Как и большая часть французской элиты, мы к ним питаем отвращение, но не решаемся обрушиться с критикой. Корто говорит, что в одной комиссии Министерства внутренних дел их пятеро на семь членов. "И так везде и всюду, - заключает Мондор, - в комитете по цензуре сидит Гомбо. На посылках - Ж.-П. Омон, то бишь Саломон..." В окружении Жироду я вижу Мо-руа, де Тарда, имеющего прямое отношение к банку Лазар и многих других.

В верхах начинают опасаться массового предательства немецких евреев-беженцев. В Министерстве внутренних дел полагают, что 90% вызывают подозрение.

Ужасно видеть, как французы у себя дома боятся говорить между собой об этих самозванцах. Многие втайне желают победы Гитлеру, который их от них избавит. Расчет подлеца. Довериться гангстеру, чтобы защитить себя от другого гангстера.

Мондор замечает, что ни у одного еврея невозможно вырвать открытого и внятного осуждения Сталина и коммунистов!

Как можно думать, что М. Сарро уполномочен очистить Францию от коммунистов!

Корто считает, что нужно заключить настоящий мир. А для него, похоже, настоящий мир означает "простить" немцев, восстановить настоящее содрУ-жество наций!

Они неисправимы, безнадежны, продажны до мозга костей. Ни тени мужественности в этих умах.

И победа приведет к окончательному триумфу мер* зости. Евреи - хозяева Европы - не скрывая больШ^

своих мыслей (если действительно скрывали), беря все, обрекая на вечное молчание своих последних противников.

Если только подумать, что антисемитизм Гитлера стал вызывать сомнения. Он поступит, как римские императоры. Непостоянство арийцев!

(Как императоры IV века, христиане, обращались с евреями? А византийцы?)

8 октября

Писать романы мне не удалось, во-первых, из-за отсутствия творческого воображения персонажей и ситуаций. В сущности, я не испытываю постоянного интереса к людям и их приключениям. Я читаю очень мало романов. Я в гораздо большей степени идеолог, нежели фантазер. И я слишком ленив, чтобы без конца оживлять повествование.

Но чуть побольше анализа, сноровки, старания, и я смог бы найти такую форму, которая бы соответствовала моему короткому дыханию, моему собственному отношению к действительности. Что-то между дневником и мемуарами. Как многие другие французы.

Но и это мне не удалось, по иной причине: отсутствие духовной энергии. Я мог бы восполнить отсутствие дарований искренностью, доведя ее до чистосердечного признания.

Или же мог бы найти такие транспозиции, которые бы ничего не убавили от остроты признания. Было ли то отсутствием энергии? Или всего лишь ленью, непостоянством? Когда я один, самые светце часы я провожу в каких-то безумных раздумьях, касающихся:

1) Политики. Я крою и перекраиваю политику Европы. Я воображаю основные законы для той или иной страны. Главное для меня в этом случае - устранить трудности и вернуть все живое в статичное состояние

3 ПьеР Дриё ла Рошель 65

вроде того, что, вероятно, удовлетворило бы коллекционеров или историков. Средней руки рационализм и интеллектуализм, стремящиеся к неподвижности.

Все это, очевидно, остатки несостоявшейся политической карьеры, несостоявшейся скорее вследствие моей лени, а не застенчивости или трусости.

2) Женщин. Я без конца вспоминаю тела всех своих женщин. Я долго разглядываю их грудь, так как я практически больше ничего не видел, кроме груди.

3) Знакомых. Здесь я просто оживаю. Я отмечаю черты характера, сравниваю. Но вновь появляется стремление все разложить по полочкам: я выстраиваю слишком строгую последовательность. Меня всегда тянет свести до минимума, упорядочить жизнь во всех ее проявлениях.

4) Сквозь меня проходят живые картины людей, событий, философских проблем. Я впадаю в лирику, поэзию. Но редко. Только когда я долго хожу один, притом в не очень веселых местах, что со мной случается все реже и реже. Мне кажется, что я мыслю лучше, чем прежде, но не так часто.

5) Думаю немного о своем творчестве. Сейчас я совершенно свободен. У меня нет никакой конкретной темы. Смутное представление о том, чем мог бы стать этот дневник. Полная картина моих умонастроений как в прошлом, так и в настоящем: одно проясняет другое. Портрет дегенерата и декадента, воспевающего упадок и вырождение.

Еще составить сборник свежих политических эссе, объединив и переделав множество старых статей: "Якобинство и фашизм" - "Крах либерализма во Франции".

Вернуться к моему большому сборнику эссе "Мысли XX века".

1) Революция тела.

Переписать две пьесы: "Командир" и "Свежая вода".

Написать "Шарлотту Корде".

Написать длинную повесть о крахе.

Опубликовать любовную лирику.

Переиздание "Вопрошания", "Дна ящика" и т. д.

"Юношеские записи" с длинным предисловием (почти готово).

- Вернемся к ежедневному содержанию моих мыслей. Лет до тридцати я сохранял детскую привычку представлять себя в будущем. В той или иной ситуации. В сущности, это почти всегда было одно и то же. Я представлял себя просто-напросто рантье - живу один, работаю по своему усмотрению, не утруждаясь... Нет, думаю, это мои нынешние мечты. Тогда я мечтал, что женат на обеспеченной хорошенькой женщине, очень зависимой, очень чувственной.

Ужасная неподвижность моей реальной жизни, у меня - теоретика действия, бурной насыщенной жизни. Почему бы нет? Художники XVII века находили это раздвоение вполне естественным. Расин не помышлял быть королем. Стоит ли бросать камень в Ницше? Нет, но надо заменить героизм святостью. Моя лень служила бы мне вместо святости.

Моя лень, все, что я вкладываю в это слово: мою горечь, мое презрение, мое безразличие, мое недоверие, мои страхи, мою ненависть.

Мое недоверие к женщинам, их счастью, их восхищению, их потребности воплощать идеал мужчины.

Мое недоверие к успеху, закреплению моего образа мыслей успехом.

Мое отвращение к миру, к глупости людей, этот мир населяющих; моя ненависть к подлому миру политики.

Я был довольно безгрешен, но не до конца. Мои пороки очевидны, то были нравственные перепады характера, а не сделки с совестью.

Я никогда ничего не делал ради денег. Даже в любви!

Сколько горя мне доставляет Белу, которую я ^блю, но сама она не любит то, что люблю я. Как она воспримет мое внезапное и окончательное старение? Как будет выносить мое целомудрие? Как она его выносит теперь?

13 октября

Время от времени я вновь открываю слабину своего характера. Не так часто, ибо я так мало контактирую с людьми.

Встречаю Шамсона1 в одном ресторане, затем Кайзера2 в другом ресторане. Мое первое движение - пожать им руку, что я и делаю.

Теперь я об этом сожалею, мне это видится проявлением слабости. Они были удивлены и явно меня осуждали; и были правы, потому что я ненавижу то, чем они являются, что они делают. Я им враг.

Я это делаю, потому что у меня нет склонности, нет ощущения личной борьбы. Борьба идет лишь в моих мыслях. Если я кого-нибудь ненавижу, то это случается редко и длится очень недолго. Точно так же, ведя одинокую жизнь, я радуюсь появлению знакомого человека. Мое первое движение - это симпатия, понимание, а также любопытство! И только потом, поразмыслив, или же просто от долгого общения, я прихожу в себя, и ко мне вновь возвращаются и все мои упреки, и недоверие. Я сам себя к этому принуждаю.

Когда я был в ППФ3 и регулярно писал в "Эманси-пасьон Насиональ", мне и в голову не приходило с кем-то полемизировать. Я считал это занятие беспо

1 Андре Шамсон (1900-1983) - французский писатель протестантской традиции, в предвоенные годы активный сторонник Народного фронта.

2 Жак Кайзер - французский публицист и политический деятель.

3 ППФ (Парти Попюлер Франсе) - Французская народная партия.

лезным и бесплодным. Иначе пришлось бы постоянно и сйСтематично нападать на всех людей, принадлежащих к одной группировке. А это сразу бы привело к потере объективной оценки.

Доде1 и Моррас, олицетворявшие собою А Ф., часто скрывали свою полную безобидность по отношению к режиму. То была диверсия. Пока они то высмеивали одного, то делали вид, что порочат другого, никто не подкладывал бомб режиму. Этому отвратительному режиму.

Кого я ненавижу? Никого. Даже тех, кто ненавидит меня. Даже Арагона. Я чувствую, что он так слаб, так тщетно, так по-детски, так жалко пыжится играть желаемую роль. Он так ничего и не понял в политике, и все в нем одна сплошная поза, литературная пародия.

Он отчаянно стремится возвыситься над собой, отделаться от себя самого. Чем объяснить этот дух взбунтовавшейся парии? Только тем, что он родился вне брака? Или примесью еврейской крови? А есть ли в нем еврейская кровь? Ох уж эти евреи! чье семя можно обнаружить всюду, если это не интрига, если это не способность мыслить.

Филон,2 писавший во времена Иисуса, заявляет, что еврейская нация по своей численности составляет половину рода человеческого.

Еврей должен выполнять биологическую функцию в организме человечества. Функцию микроба или лейкоцита.

Я снова думаю об этом Шамсоне, протестанте и 0 Жаке Кайзере, женатом на родственнице Дрей-Фуса, о которых говорят, что они в доверии у Да-ладье.

1Леон Доде (1867-1942) - французский писатель и политический деятель, один из основателей "Аксьон Франсез".

' Филон (Александрийский, ок. 25 до н. э. - до 50 н. э.) - иудей-°-эллинистический философ, пытался научно обосновать иудей-У10 Религию и соединить ее с греческой философией.

Весь этот мир радикалов и социалистов проникнут заразой евреев и евреек. Что думает какой-нибудь франкмасон, ощущая себя во власти евреев? Он набирается решимости, храбрости и научается их любить. Однако порою его заставляют вопить от ужаса. Андре Лебей1 перед смертью, - я встретил его как-то раз на авеню дю Буа, - поведал мне о своих страхах. Говорят, что его убрали, отравили.

Я сам, когда тяготел к левым, пришел к мысли, что в конечном итоге они постепенно исчезнут, растворятся, что нужно лишь дать разлиться этому потоку, что мы увидим их конец.

Но это не народ, это каста.

Вчера приходит ко мне одна еврейка. Я не сразу замечаю, что она еврейка. Она сидела ко мне лицом в моем кабинете. Затем она начинает говорить. Утверждает, что Франко убийца. Я содрогаюсь, присматриваюсь к ней получше. И вижу этот большой глаз, немножко расширенный, немножко выпученный, слишком голубой, неподвижный (почти как у Бернштейна2), эту овечью горбинку, эту тяжеловатую бесформенную челюсть, эти чуточку африканские зубы, эти ляжки, плохо прилаженные к тазу. Симпатичная, впрочем. Меня от них дрожь пробирает.

Я вижу вокруг себя всех этих друзей, которые привязаны к режиму, чтобы извлекать из него пользу. Как же их всех туда заманили, откормили, привязали. И евреи тут как тут. Пеньо вторым браком женился на еврейке-полукровке, которая водит его к евреям. И сразу же - заказ на Выставку 37-го года, орден Почетного легиона, служебное назначение в тылу, крупная сделка с одной еврейской фирмой. Клеман использует Блюма, родственника жены. Полезно для финансовых кругов. Франкмасон, должно быть. Служебное назначение в тылу.

1 Андре Лебей - французский писатель, поэт, драматург, автор многочисленных этюдов о франкмасонах.

2Анри Бернштейн (1876-1955) - французский драматург.

По-моему, Жюльен Кэн1 пытался меня завлечь. Один раз он мне выписал из бюджета сумму в 3000 франков. По какой статье? В то время я не придал этому никакого значения. У него в приемной есть франкмасонская символика.

Как-то вечером у него дома де Монзи2 спрашивает у Блюма: "Каково численное соотношение франкмасонов среди социалистов?" "Добрая треть", - отвечает Блюм. И краешком глаза оба поглядывают на меня.

Они должны быть сильно на меня сердиты за то, что я приблизился к ним на такое близкое расстояние.

Я часто писал: "Республика - это старая тоталитарная система, которая прошла серьезную черновую обработку силами якобинцев и мало-помалу застыла в своей незавершенности, но которая в любые времена способна на глухую оборону, а в иные моменты и на грубую полицейскую реакцию". Фуше никогда не дремлет.

Надо бы сравнить состояние полиции в конце монархического режима и двадцать лет спустя, в 1809-м.

В настоящее время деятельность цензуры отлично демонстрирует ту легкость, с которой режим скатывается к своим диктаторским, тоталитарным, полицейским способностям. И так на всем континенте. За исключением, разве что, небольшого уголка на Северо-Западе.

Англичане создают дистанционную полицию вокруг своего острова: Intelligence Service.

И все же франкмасонство, евреи ничему не препятствовали. Они не препятствовали оппозиции между Веймаром и нами. Ни пришествию Муссолини и Гитлера. Они даже частично способствовали фашизму.

1 Жюльен Кэн (1887-1974) - член административного совета Национальной библиотеки. В 1940 г. стал секретарем Министерства информации, однако с приходом немцев был снят с этого поста и вскоре арестован.

Лнатоль де Монзи (1876-1947) - французский политический Деятель, сенатор и министр при III Республике.

И узы, связующие английское и французское франкмасонство, не воспрепятствовали революционному разрыву и английской реакции. Причем разрыву между Великим Востоком и шотландским ритуалом.

- Долго ли мне еще осталось? Мой аортит принял достаточно внушительные размеры, и у меня давление. Стенокардия отсутствует. Или же эта боль справа - может это она и есть? Врачи меня обманывают? Что написать перед смертью? Этот дневник. Но я не могу добраться до самого главного. Никакой близости с самим собой. Все о политике, да о политике. Может, смириться?

Не хочу писать на манер Стендаля, потому что он столь же поверхностен, как и я сам.

14 октября

Я также приложил все усилия к тому, чтобы моя жизнь быстро стала печальней некуда. Я попустительствовал развитию своей слабости, затем я о ней сожалел, с каким-то нежно-вялым и циничным сладострастием наслаждаясь родившейся слишком рано мыслью о том, что "слишком поздно".

Так, например, я всегда забывал развивать в себе физическую силу и тем не менее очень рано я осознал эту свою забывчивость и сразу же начал ставить это себе в вину.

В общем и целом я элегический поэт. Почему не принимать себя таким, каков ты есть? Чтобы мой рассудок не утратил хотя бы значения тех жизненных устремлений, которые я не пытался реализовать. Тогда нужно было стать художником, который переносит и воплощает свои противоречия в вымышленных персонажах.

Я, у которого было столько женщин, который, вероятно, мог бы иметь любую, какую только пожелал бы (но желал я очень немногих, отворачиваясь при малейщей трудности, при малейшем запоздании), тех, что я дк>бил, я любил, лишь будучи охваченным манией преследования.

Пока я их любил, я думал, что они меня не любят, что они меня обманывают, что они всего лишь удовлетворяют на мне свой ничтожный и мелкий каприз. Моя ревность, не было ли это опять все тем же духом преследования?

Я не смог жениться на Колетт Жерамек только благодаря этой неотвязной мысли, что со дня на день она откроет глаза и предпочтет мне кого-нибудь другого; я не женился на Олесе Сенкевич только благодаря мысли, что она была лесбиянкой и не могла меня любить по-настоящему. Так оно впоследствии и оказалось, но тем не менее в то самое время это было совершенно не так.

Обаяние Констанции Уош заключалось в том, что она презирала меня как француза, алжирки - в том, что она презирала меня как обывателя, как простофилю. Я забыл Марсель Жаньо: та должна была презирать меня как обывателя, женившегося по расчету, и неопытного юнца.

Убедившись, что все эти предположения были ошибочными, что я был любим, обожаем, лучше всех, я ощущал ужасный дискомфорт, как человек, которому мешают заниматься важным делом. Я был совершенно выбит из колеи, оказываясь центром внимания, господином, мужем, распределителем благ. Мне было странно, что я должен все давать. Я был испуган, словно мнимое божество, в котором вдруг пробудилась порядочность. Я заводил руку за спину и не чувствовал никакой поддержки, никакого оправдания.

Я стыдился быть человеком, который нравится женщинам.

Я прекрасно знал, что я не настоящий мужчина, мне недостает физического здоровья.

Я знал, что множество других мужчин могли легко одолеть меня в борьбе. А мужчина, который не может отстоять, защитить свою бабу - не мужик.

Я зналг что в глубине души я был полон показной отваги, которой было или слишком много, или слишком мало.

И с давних пор к воспоминаниям о драках, которых удалось избежать, примешивается горечь поражений, уверенность, что мое семя не было слишком обильным.

Затем родилось ощущение, что мне недостает таланта. Любили ли они меня, потому что питали иллюзию, что у меня есть талант? Или без всяких иллюзий, как какого-нибудь альфонса.

В сущности, не мания преследования, но чувство собственной неполноценности.

Или неполноценности всякого существа, от которого что-то требуют.

Мучимый сомнениями, я жил в тени другого человека, которым я никогда не был.

Так же, как для "Комедии Шарльруа", написать серию новелл, чтобы проявить себя в самом главном. (Я - живописец одной картины.) г Драки в коллеже

Демонстрации

Фронт Книга будет называться

Демонстрации "Заячье сердце"

ППФ k Вторая война

Вовсе не страх заставлял меня покидать фронт, после того как я проявил свое мужество, а скука, которую на меня навевает физическая работа. Подобным образом я покидаю сад, бросаю неисправную машину, отдаляюсь от политической партии и ее повседневной "кухни". Едва очутившись на фронте, я видел, как проступает во всех деталях рутина самых ответственных дней, рутина атаки.

А еще я покидал фронт от бешенства, что занимаю столь низкое положение на иерархической лестнице.

Короче говоря, "Комедия Шарльруа" - это книга, если не считать...1

В этом месте страница дневника была оборвана.

Коротко говоря, я жил как сибарит, и я устроился, чтобы жить так. Именно устроился; я не слишком себя утруждал, но, идя по линии наименьшего сопротивления, я достиг и ухватил ту малость, которая мне и требовалась.

Я в любом случае был бы сибаритом, нищим или сказочно богатым, ибо моим главным богатством были свобода, одиночество, лень.

Мне никогда не нужно было ни много денег, ни славы. Денег у меня почти всегда было больше, чем нужно. Что касается славы, то, несмотря на редкие сетования, я был вполне доволен тем, что время от времени находились все же отдельные ценители.

Женщины - я не мог себе позволить иметь тех женщин, которых заводят, когда имеют доходную профессию: молоденьких девушек - бедных или богатых, кому как нравится. Но у меня были шлюхи и богатые дамы, которые отдают вам свои часы досуга. Будь у меня побольше темперамента, мой выбор был бы безграничен. А впрочем, если я себя чего-то и лишал, то по беспечности или капризу. Многие мне казались дурами или слишком легкомысленными, они утомляли меня.

Я бесконечно наслаждался: тем, что поздно вставал, читал в постели, гулял по Парижу, ходил в кино, в бордель, редко виделся с друзьями, мог быть со своими любовницами только два-три часа в день, предаваться бесконечным мечтам, читать, писать, когда больше нечего делать, иногда путешествовать. Путешествовал я, конечно же, мало. Но ведь я видел Грецию, Испанию, Италию - самое главное. Недостает только Египта и Мексики. Я получил громадное удовольствие от Лондона и даже Берлина, но не от Нью-Йорка.

Только я сибарит в духе Жан-Жака. Наряду с одиночеством другим моим великим богатством была меланхолия. На сей счет люди явно ошибались, считая меня угрюмым, скучающим. Я и сам иногда ошибался.

Бесконечная и сладостная грусть, взращенная на почве сожаления о том, чего у меня не было, все время смягчавшегося радостью, которую мне приносило то, что я имел.

Я грустил оттого, что бездействовал, ничего не предпринимал, и грусть эта оборачивалась наслаждением своей медлительностью й почти что неподвижностью; грустил оттого, что не женат, а потом, после неудавшегося брака, эта грусть сменялась радостью освобождения, грустил оттого, что живу в стране упадка и разрушения, и радовался изобилию обломков, спасенных безобразием времен; грустил оттого, что я не художник и не поэт, и радовался тому, что напичкан историей; грустил оттого, что не политик, и радовался тому, что написал несколько свободных строк.

Я мог бы сожалеть только о том, что не признавал и не ценил себя таким, каков я есть, что осуждал свои наклонности. Весь этот дух неполноценности, самобичевания и виновности просто извел меня, обезобразил и в моих собственных глазах, и в глазах других людей. Но в конечном счете мне не на что жаловаться, потому как без этой стихии тревоги и горечи я действительно был бы тем, за кого меня некоторые и принимают: гнусным искателем наслаждений, у которого нет ничего за душой.

Я наслаждался даже тем преимуществом сибарита, в силу которого он чуточку мистик. Все тот же Жан-Жак. Я вовсе не лишал себя общества богов. И я узрел Бога через земные дела.

Иногда меня все же посещала жалость, тревога, и я знал, что плыву над бездной упоения, в сравнении с чем осязаемая красота ничего не стоила.

Да, глядя на картину Ватто, я знал, что это все, но вместе с тем я знал, что это ничто.

Но что поделать, даже в этом я не могу отделаться 0т своей природы и вот с приближением смерти я опять наслаждаюсь игрой света и тени.

16 октября

Получаю письмо от Морраса в ответ на то, которое я ему написал, с множеством возражений против его старого тезиса о том, что Германию надо разорвать на куски. Письмо, полное нетерпеливой гордыни, потрясающего самодовольства.

Узнаю свой характер: я полон снисхождения и почтения к величию "Я" у других, и в то же самое время отказываю себе в удовольствии и могуществе этого величия применительно к своему собственному "Я", В глубине души я отказываюсь ему ответить в том же духе неискоренимой самоуверенности.

Дело вовсе не в какой-то субординации и уважении, каковые мог бы внушать признанный гений Морраса. Нет, ибо моя позиция часто была такой же и по отношению к самым незначительным умам и характерам.

У меня нет желания играть в эту игру, меня больше прельщает другая.

Я также получил за свою жизнь два или три письма от Клоделя, написанных в том же духе. Мне думается, что Клодель и Моррас отвергают друг друга с той же самой гордыней. И тот и другой дуются на меня за то, что я часто соединял их имена в одной похвале, публичной или частной.

Дело вовсе не в мудрости, здравом смысле, в которых я якобы нуждаюсь. Я знаю, что кроется за этими словами. Нет, просто я говорю, что они избрали один пУгь, а я - другой.

Стало быть, учитывая презрение Морраса к моим Доводам, я готов их поставить под сомнение... равно как и его собственные. Что мне, по всей вероятности, не помешает упорно придерживаться своих, так же как ему своих, потому что я уже порядком возмужал и постарел, порядком изменился и много чего перепробовал, так что знаю, чего мне придерживаться.

Однако это не значит, что я еще не изменю свою точку зрения по тому или иному вопросу. Моррас наверняка не изменится. Он никогда не менялся. Он просто чудо.

Каждый писатель, таким образом, прикрывается своей совестью, словно мелкий феодал, который купается в безвластии королевства. Каждый из этих бравых молодцов горит доблестным желанием сразить всех остальных. Пронзенный чьей-то стрелой, он всякий раз стенает, сокрушается, погружается вглубь себя, полный сомнений и тревоги, затем снова забирается на свою бойницу и в свою очередь выпускает отравленную стрелу. После чего то весел, то угрюм, начинает хорохориться у всех на виду. Вот и все.

Я помню, в какое бешенство пришел этот маньяк Сюарес в 1920-м, когда я в своей статье упомянул его в одном контексте с Барресом и Моррасом.

Отчаянное стремление к шумному успеху у многих есть не что иное, как бегство от сомнений, уныния. "Аплодисменты нужны, чтобы заглушить возмущенный ропот моего сердца".

Я видел Морраса только дважды. Один раз во время войны. Один приятель показал ему мой первый сборник стихов "Вопрошание". Он сказал мне, что стихотворения в прозе - это надуманный жанр. Коротко и категорично.

Вновь я с ним увиделся после выхода "Масштаба Франции". Он сказал мне, что после столь поспешного обобщения, мне следует прибегнуть к более тщательному анализу. Все это было совершенно справедливо. Но если бы я тогда его послушал, я бы предал свое естество.

Его литературное влияние было ограничивающим. И тем не менее в его стихах пробивался какойт0 огонек - едва различимый, мерцающий, ускользающий - который придает им жизнь и собствен-дую трепетность. И вот этого огонька - его не было нИ у кого, кто окружал Морраса. Он погасил его у других.

Каким образом я мог бы поладить с этим провансальцем, этим чуть ли не марсельцем? Но провансальцам присуще какое-то неистовство. Взять, к примеру, Пюже, Фрагонара; Моррасу нужно было что-то подавлять. В этом все дело. Жионо, боясь задохнуться, упивается негой убывающего переизбытка сил, хотя по природе своей просто безумец. В Доде тоже есть кое-что, кроме Прованса. Еврейская кровь? Парижский круговорот страстей? Сифилис? Мать? Он один из тех лентяев, которые не могут ни на чем сосредоточиться. Что можно выудить в его творчестве? Мемуары. Мемуары - последнее прибежище графоманов, борзописцев. Только здесь они могут остановиться или закрепиться. Или, скорее, их последователи, отчаянно нуждаясь в них, придают им важности и значения.

17 октября

Меня навестил Бертран де Жувенель.1 Он в Париже проездом, приехал из Будапешта, где находится на так называемой секретной службе. То, что я не на фронте, придает ему уверенности, укрепляет в желании держаться от фронта подальше. Думаю, он сильно напуган. Уверяет меня, что в Венгрии ему грозит какая-то опасность. Как столь нескромный и болтливый, столь

1 Бертран де Жувенель (1903-1987) - французский политический деятель и публицист. В довоенные годы - активный сторон-Ник антидемократического нонконформистского движения, 21 фев-Р^ля 1936 г. брал интервью у Адольфа Гитлера, которое наделало во фРанции много шума.

бестолковый молодчик может состоять на какой-то службе? Если у него действительно ответственная должность, он обязательно сделает какую-нибудь глупость.

В гораздо большей степени как еврей, нежели как сын одного из видных радикалов,1 он выступает за войну и против Германии. И так повсюду, всякий раз еврей. Интересно, какой была бы Франция без евреев в отношениях с Германией. Вероятно, французы, став апатичными, перекладывают на евреев эту агрессивность: если бы не было евреев, некоторые французы играли бы их роль.

Враждебность Морраса по отношению к Германии в большой степени объясняется тем, что он, как говорят, своего рода метек, потомок греков. В любом случае марселец может постоянно чувствовать презрение и угрозу со стороны северных народов.

Я с наслаждением изучаю волнения смешанных кровей в душе Б. де Жувенеля. Каждую минуту он поочередно то еврей, то француз. То он вспоминает, что он французский дворянин и презрительно отзывается о демократии и 89-м годе, но не может решиться и окончательно осудить режим. Будучи в ППФ, он воздерживался от связей с радикалами. И Бог знает, какую такую роль он играл в партии, если посмотреть с этой точки зрения. Кто в партии не состоял на секретной или же государственной службе у радикалов? То он вспоминает свою еврейку-мать, и вот уже он весь дрожит перед угрозой антисемитизма. В его поведении есть много той слишком легкой фамильярности, того плохо сдерживаемого любопытства, той рабской почтительности, которые свойственны евреям. Поистине еврейская сущность обволакивает сущность арийскую. Последняя проявляется лишь тогда, когда он оказывается лицом к лицу с евреями и, глядя

1 Анри де Жувенель (1876-1935) - французский политический деятель и публицист, главный редактор "Матен", сенатор.

на них, судит о своих недостатках. Так же и Пруст. И сами евреи, даже чистокровные.

Когда присмотришься повнимательней к его жизни и характеру, видишь, что отныне парижское общество заслуживает того, чтобы его называли иудео-париж-ским. Словно избалованный ребенок, он блуждает в гуще политики и светской жизни. Безусловно, его слегка грубоватые манеры неотесанного интеллектуала нравятся далеко не всем, и сами журналисты считают его ум поверхностным, талант бесприютным, мысли беспорядочными. И никто даже краем глаза не взглянул на его скверные романы. В общем и целом его оценили, как он того и заслуживает. Но в политике у него есть свои лазейки, и он может резвиться на окраинах.

Он нравится женщинам. У него неярко выраженный тип. (Как-то раз поздно вечером на улице он смотрится в зеркало и говорит мне: "В одиннадцать вечера я похож на старую еврейку"). Он темпераментный и хороший любовник, говорит мне Николь, которая при всем ее антисемитизме всегда рада возможности залучить его к себе в постель. Его нынешняя любовница Поль де Бомон хороша собой, но глупа, как пробка. Какие красивые глаза, красивая кожа вокруг глаз. Красивые зубы. Великолепно одета, недурно сложена. Глупа, конечно же, как все остальные.

Единственная женщина, которой он якобы был сильно увлечен, как сам утверждает, это одна американка, наполовину еврейка, которую я нахожу совершенно заурядной и ничем не примечательной, развязной и немного циничной. Она его бросила и теперь живет с Хемингуэем, что вынуждает меня иметь невысокое мнение о последнем. Но можно ли судить о мужчинах по их женщинам? (...)

В сущности, женщины сами показывают, что это за человек. Почему я с ним вижусь? Потому что он меня пРеследует. Моими единственными "друзьями" были ^Ди, которые мне звонили, меня преследовали: Арагон, Берль, он. Арагон, следовательно, должен быть евреем.

Есть в нем эта очевидная смесь ума и изящества, которая завораживает меня минут пять, при случае. В сущности, я точно такой же, только лучше. Стендаль, Бодлер, должно быть, тоже отличались снисходительностью.

В глубине души я не могу не думать, что я великий непризнанный писатель, который ждет своего часа. Все неудачники думают, что они Стендали: их читатели ждут их сорок лет и более. Но Стендаль был признан своими современниками, Мериме, Бальзаком, Ламартином. А я? Баррес, Клодель во мне, похоже, сомневаются. Моррас слишком на меня сердит, чтобы его мнение принимать в расчет. Жид поведал Мальро, что он находит превосходной мою "Комедию Шарльруа", но что до всего остального... Наверно, это моя единственная книга. Я полагаю, однако, что "Вопроша-ние" довольно сильная вещь. Остальное - рассыпанный, растраченный понапрасну талант или же вдруг замечательное отсутствие таланта среди отдельных его проявлений.

Чего мне не хватает? Слишком умен, мало артистичен. На полпути между двумя-тремя возможностями, двумя-тремя жанрами. Я перепробовал почти все жанры, я не достиг завершенности ни в одном. Я ленив, слаб, рассеян. Не слишком одержим самим собой, своим внутренним миром, своими химерами, чтобы быть романистом. Я беспрестанно думаю о себе, но как о персонаже, за которым я наблюдаю извне, фигуре, к которой прилагаю свои размышления о психологии, морали и истории.

Я не написал почти ни одной интимной страницы, которые, например, можно встретить у Рильке. Моя точка зрения, в конечном итоге, точка зрения журналиста.

Я мог бы написать беспощадную новеллу о Бертране. Взяв его за прототипа, но превратив в романного персонажа, наделив этим неощутимым и невыразимым характером призрака? Нет.

Знаю, что мое творчество умрет вместе со мной, что оно умирает раньше меня. И что же? К чему все это? Зачем продолжать? Если бы я молчал, то добился бы, по-видимому, гораздо большей внутренней правдивости, большего напряжения. Я сомкну уста, и душа моя сосредоточится, соберется. Из-за того, что я не буду кем-то особенным, во мне что-то произойдет. Возможно, я стану вместилищем духа, где найдет завершение крупица божественного.

Лучшие мои часы пропадают в чтении газет и книг по истории.

Напишу ли я "Выкидыш" или "Шарлотту Корде"?

- Ходил к доктору Лобри по поводу своего сердца. Он говорит мне: "Ваша аорта в прежнем состоянии. Но ваше сердце, похоже, бьется учащенно из-за повышенной восприимчивости вашего сознания. Если бы вы были землекопом, вы бы ничего не чувствовали". Полагаю, что сердце беспокоится в основном из-за табака. "Табак ослабляет ваш организм и ставит в зависимость от волнений вашего сердца". А еще, похоже, табак и сифилис болезненно взаимодействуют в нервной системе. Он трясет рукой, чтобы вызвать в представлении ужасные "метаболизмы". Я всегда полагал, что моя импотенция вызвана табаком, по крайней мере в той же степени, что и сифилисом, и истощением от излишеств. Забавно, что я больше люблю табак, нежели женщин? Нет.

Сколько сифилитиков! Бодлер, Верлен, Рембо (но только в Африке), Шамфор, Ницше. И что это доказывает? Ничего.

Тьебо1 в "Ревю де Франс" отказывается взять статью, в которой я показываю якобинское происхождение коммунизма и фашизма. Боится шокировать официальные круги.

Сколько статей мне точно так же завернули в разных местах. Конечно, я неумел и не закругляю углы. Но ни один редактор во Франции не любит прямых фраз - вот что важно. Они все время боятся кого-нибудь шокировать, а ведь на самом деле невозможно жить, дышать, думать, говорить, чтобы при этом кого-нибудь не шокировать.

Правда и то, что я всегда проявлял некоторое непостоянство в выборе своих политических платформ. Из-за этого у меня сложилась репутация человека неугомонного, опасного, которого невозможно поддержать и при этом не попасть в какую-нибудь передрягу. Но суть моих воззрений никогда не менялась: я всегда соединял Европу с Францией, социальное великодушие с аристократичностью, иерархией, я всегда выступал свободомыслящим, но благодетельным апологетом католицизма, всегда осуждал радикальный режим и рационализм XVIII века.

За исключением этого какое мне дело до партий, общепринятых мнений! Ничто из этого не стбит моего внимания, моей заботы, моего почитания, моей верности, Дудки.

Я слишком презираю и разного рода людишек, и старые идеологические арсеналы, между которыми распределяются эти бедные французы, чтобы хоть на секунду сожалеть о том, что я убрался по-добру поздорову отовсюду, где я хоть чуточку рисковал.

1 Марсель Тьебо - французский литератор, главный редактор традиционалистского журнала "Ревю де Пари", где некогда печатались Ренан, Лота, д'Аннуцио, Баррес, Роллан.

Даже Аксьон Франсез, этот союз утомленных и упорных молодцов, последователей, лишенных таланта, но отнюдь не высокомерия, жалкого соперничества под гнетом дряхлеющей диктатуры, не стоит того, чтобы я тянул эту лямку.

Что касается демократий - народных, радикальных, социалистических и коммунистических - горе мне! - если бы я не был столь рассеян и беспутен.

Мне уже давно отказывали в публикации статей на том основании, что они плохо написаны. И вот опять! Потому что если бы они рискнули опубликовать три предыдущих, четвертая была бы хорошей и даже лучше, чем все то, что я могу сделать сейчас, когда я старею и теряю первоначальный задор.

Мне отказали в успехе, который какое-то время подстегивал бы мою беспечную и небрежную натуру. После этого я мог бы от всех отвернуться, обретя ббль-шую уверенность в себе, и посвятить себя главному труду

- Не путать резкость и глубину. Тот факт, что я рассказываю здесь о своем сифилисе или разных штуках, что я выделывал в армии, чтобы порвать с жизнью в окопах и казармах, когда она меня доставала, ни на шаг не продвигает меня к моей тайне. Все это только показуха.

Могу ли я в дневнике разобрать себя по косточкам? Или же я складываю в ящик свои разрозненные останки?

Громкие нравственные заявления почти ничего не значат ни в плане психологии, ни даже в плане морали. Когда бы я сказал и доказал, что был шалопаем, вот тогда бы мой читатель сильно продвинулся. Ему захотелось бы узнать, как шалопай уживается с нелюди-м°м, а нелюдим с кем-то еще, и как эта дружная семья всегда шагает в ногу.

А достичь этого можно, лишь рассказывая здесь всякие занимательные истории, в которых схвачен переход от одного персонажа к другому и краткий диалог в момент обмена местами.

- Вот уже двадцать лет я ищу сюжет романа за пределами собственной жизни. Соединить себя с кем-нибудь, кто на меня совсем не похож. Тотчас я чувствую, как теряю дар воображения, и меня одолевает скука. Описывать обыкновенных людей, какое унылое времяпрепровождение. Преображать их, какая нелепость! Бальзак навевает на меня смертельную тоску. Большинство его героев я нахожу скучными, его честолюбцы чудовищно заурядны. Слава Бальзака раздута. От его честолюбцев, единственных, кто хоть как-то отрывается от земли, слишком попахивает школьными сторожами и приказчиками. С его аморалистической пошлостью может сравниться только его сентиментальная глупость (его девушки, его святые).

Я люблю только Стендаля, потому что Стендаль - это Расин, это высокий роман, хотя он и притянут к земле словно Гулливер, привязанный сотней лилипу-товских нитей.

Хотите, я опишу вам жизнь какого-нибудь промышленника, врача, инженера такими, какие они есть? И если я одолжу им свой лоск, это будет смешно. Разве что уподоблюсь Мориаку с его отвратительными буржуа, с его раздраженными женщинами.

Бернанос и Грин - это хорошо, потому что все происходит в мире, который не поддается контролю. Жионо - тоже, когда не проповедует, в "Песни Мира" (единственный его роман, который я прочел до конца), Мальро - это репортерство на потребу самому невзыскательному читателю.

24 октября

Ужинал с Жоржем Ориком.1 Давно с ним не виделся, еще с довоенной поры. Много лет подряд я встре

1 Жорж Орик (1899-1983) - известный французский композитор, в 1924 г. Дриё посвятил ему одну из своих новелл.

qaio его мельком раз или два в год. Он знает, что я ненавижу его опий и дружбу с коммунистами, знает, что я осуждаю его несостоятельность. Я любил его раннюю музыку, ту радость, веселую иронию, которые в ней только-только нарождались. Но лень, нужда сделали свое дело, и теперь он лишь жалкий поставщик кинематографа.

Интересно, в чем основная причина его творческой гибели. Есть в нем одна разновидность лени, которая хорошо мне известна и которая угрожает мне самому: пестрые интересы, разбросанный ум. Он читает до умоисступления, беспорядочно, бесцельно. Его это доводит до полного бессилия. Говорят, что и в сексе он импотент. В любом случае, в нем нет никакой способности к живому опыту, никакой чувственной активности, которые могли бы питать его талант. Он был рад-радешенек, что в безденежье нашел хороший предлог писать что попало. Хотя в его партитурах иной раз и мелькает прежний блеск. Ну а подражания в них просто сверх всякой меры.

Это типичный простофиля от авангарда, хотя в оценке людей и вещей имеет достаточно свободный взгляд. Он поддался влиянию сначала Кокто, потом Бретона, а теперь коммунистов. Он чрезвычайно труслив и опаслив. И боязнь левых или того, что он под этим разумеет, тянет его влево.

Будучи неспособным четко выразить свою позицию в разговоре, он все время увиливает и какими-то окольными путями вновь возвращается к своей симпатии левым.

Несмотря на несколько шуток по поводу той участи, которую русские уготовили французским коммунистам, я почувствовал, что он все еще верит в будущее коммунизма. Он верит, что в мире еще есть какой-то коммунизм или, по крайней мере, партия людей, называющих себя коммунистами, способная завоевать м**р. Может, он и прав: Сталин может одержать победу над расколотой Европой. Я чувствую в нем эту смутную и непобедимую наклонность, которую чувствую в каждом еврее и оевреенном: его жена - еврейка и наивная юдоборка. К тому же извращенка, да хорошенькая, только и мечтает о любви с каким-нибудь красивым арийцем. Она пишет картины1 с какой-то чуть ли не смехотворной слащавостью, без тени мастерства и таланта.

Все это зловонная парижская среда, где тесно сплетены еврейство, деньги, развращенный свет, опиум, левые. Узкий кружок, полный высокомерия и самодовольства, полагающий, что имеет монополию на живую мысль, искусство и все прочее. Самым непреложным и самым неоспоримым образом в нем царят предрассудки. Из этих предрассудков и образуется самое противоречивое, самое комичное и самое гнусное сборище.

Все эти тайные братства смыкаются здесь и помогают друг другу с неприкрытым фанатизмом: опиум, оба вида извращений, еврейство, салонная аристократия, декадентское искусство. И все окутано политическим франкмасонством. Всякий наркоман знает, что всегда найдет кого-нибудь, кто защитит его от властей, высокопоставленного чиновника министерства внутренних дел или полиции, какого-нибудь Сарро.

Они находят опору в радикализме, социализме и коммунизме.

Они достигли триумфа в период Народного фронта. Все еще держат в своей власти некоторые тайные пути. Ждут победы Сталина над Гитлером. И погибнут от этой победы. Вот что забавно.

Безусловно, и в правом крыле есть педерасты, лесбиянки, любители опиума: Гаксот, Бразильяк и другие, Бернан Фэй.2 - Их поддерживают их же очевидные противники.

1 Нора Орик оставила портреты ряда французских писателей (Элюара, Коктс, Кревеля и др.).

2 Бернар Фэй - французский политический деятель, активный сторонник сближения Франции и Германии, профессор Коллеж Ав

Такой человек, как Бурде, который раньше ненавидел педерастов, теперь их защищает, а все из-за опиума и своей жены, которая пристрастилась и живет с ними.

Дакретель, педераст, который увлекся ПСФ,1 академик, попавший под влияние евреев. Долгое время он был на содержании у одного еврея, Робера Бернштей-на, брата Эдуарда.

Таким образом расширяется без конца и без края эта сеть пособничества и потворства, которая и составляет парализующее всемогущество Парижа.

Орик, который любит деньги, вольность нравов и духа, тоскует по коммунистической строгости.

Ужинал также с Элизабет де Ланюкс, которая утверждает, что полностью изменилась, преобразилась. Она уже не лесбиянка. В красной Испании, где она пробыла полгода, она открыла для себя настоящую мужскую любовь с помощью какого-то испанца 28 лет. Вполне возможно. В Париже, в этой среде женщина не может найти настоящего мужика. Отсюда и опиум, и лесбийская любовь, и скверная живопись. Она тоже писала дрянные картины, как и Жермен Малансон- Бержери-Борис.2

Я любил ее когда-то, это продолжалось несколько месяцев, но мне не достало сил вырвать ее из тисков мужа-импотента, лесбиянства, всего прочего. Она казалась мне слишком глупой. Где-то в глубине в ней живет простая славная американка.

Франс, при режиме Виши - член административного совета Национальной библиотеки, во время оккупации способствовал преследованию евреев.

1 ПСФ (Парта Сосиаль Франсе) - Французская социальная партия, была основана в 1936 г. знаменитым полковником де ла рокком.

Жермен Борис-Малансон - популярная художница, автор аогочисленных пейзажей, выставлялась в Осенннем салоне в 1935 и 1936 гг.

Испытав когда-то мое влияние и набравшись испанской простоты, теперь она говорит о полном упадке Парижа, Нью-Йорка, неизбежном конце всего.

Теперь она понимает, что с Пикассо живопись кончилась. У нее есть хорошенькая дочка, которую она, должно быть, дрессирует как собачку.

Поразительно наблюдать этот крах всего и вся, что было в Париже 20-х годов, иод оглушительными, сплоченными ударами коммунизма и фашизма. Теперь все они признаются, что были вычурны, нелепы, бесплодны, безумны, повергнуты в трепет этой таинственной властью безответственности.

Париж завершается в гротеске этого конца века. Сюрреализм составляет последнюю главу во французской литературе.

Этот румынский еврей Тристан Тцара (как его настоящее имя?), который кричал "дада" в 1918-м.

Но в завтрашней Европе, какой бы она ни стала - фашистской или коммунистической, или одновременно и той, и другой - вся эта нищета появится снова, в какой-нибудь другой форме. Потому что дух упадка и разрушения, неизлечимо больной и немощный, не может породить ничего, кроме беспомощных монстров,

Собираю наброски для "Шарлотты Корде"...

26 октября

Я независим, свободен (на вчерашнем жаргоне это звучало - нонконформист). Я настороже, готов к обороне против главного предрассудка, который заключается в левых взглядах, предрассудка, который зрел в моей стране в течение двух веков и более. Большинство французов привыкло думать и чувствовать в этом направлении, уже не прибегая к сомнению, каковое им, однако, предписывает "их" же собственный Декарт. Но это декартово сомнение может, равно как и что-либо еще, оказаться предлогом, побудительной причиной лицемерия.

Но испытывая также недоверие к некоторым установкам правых, моррасовским - хотя в целом я разделяю философию Морраса, ее кипучий, в общем и целом гетевский дух, захватывающий и природу, и общество, божественное и человеческое, - я повисаю в воздухе, оказываюсь в полной изоляции. Я не принадлежу ни к одной секте - как умный пес, я уже обнюхал каждую и с головы, и с хвоста, что постоянно создает массу неудобств. В первую очередь, невозможно зарабатывать на жизнь. Так как меня не боятся, мне всегда могут отказать в публикации статьи, и никто при этом не будет виноват. Я не включен в систему обмена услугами ни в правом, ни в левом крыле.

С другой стороны, у меня нет никакой административной либо иной синекуры; я давно проел ту мелочь, что мне досталась от деда и матери. И наконец, мои книги никогда не продаются (ни одна из них не была продана в количестве более 7000 экземпляров).

Однако же я нашел выход. С помощью женщин. Благодаря этой восхитительной слабости своей натуры я отсюда никогда не знал отказа. Сперва - моя первая жена, которая была довольно богата - женившись на ней в 1917-м, я получил в приданое 400 000 или 500 000 франков. Расставшись с ней в 1920-м, я жил на эти деньги до 1926 года. Потом было немного денег от Галлимара, который мне платил в месяц около 2000 с 25 по 28-й год. Я снова женился, и тесть поддерживал наше унылое семейство. Когда Галлимар перестал платить, продажа дома на улице Виктор-Массе, 8 принесла нам с братом каждому по 300 000 франков. Эти Деньги я потратил за два года.

Затем пошли женщины-меценатки: Виктория Окампо,1 за ней Анжелика Окампо, потом Белукия. Благода-

1 Виктория Окампо (1890-1979) - известная аргентинская писательница и меценатка, воспитанная во Франции и проводившая Там много времени, основала журнал "Сюр", на страницах которого платались многие писатели тех лет. Сестры Виктории - Анжелика Сильвина - также имели отношение к литературе и искусству.

ря этому чуть крамольному провидению я всегда мог жить, следуя своему правилу лени и бездействия, покоя и мечтательности, неспешного чтения и несколько торопливого письма.

У меня была великолепная возможность писать шедевры, но нерешительность характера, отсутствие практического воображения мешали мне прояснить замысел моих произведений и найти в них плодотворное начало. Я вязну в предварительных обдумываниях и не могу решительно пойти по какому-то одному пути.

Я никак не могу найти принцип, с которым все должно быть связано. Сочиняя рассудком, я недостаточно рассудителен.

Можно было бы пойти другим путем: отдаться беспорядку и полностью отказаться от какой бы то ни было композиции, а также от всякого преобразования, и ограничиться лишь отрывочными наблюдениями и повествованием. Одна из не самых плохих моих книг - это "Комедия Шарльруа", потому что в ней я двигался именно в этом направлении, впрочем, сам того не зная. Эта книга из нескольких новелл ускользнула от меня, так же как и "Вопрошание". Война - это, пожалуй, единственное, что меня по-настоящему взволновало и тем самым позволило взять верный тон. Два или три любовных увлечения меня сильно всколыхнули, но я так и не сумел взять верный тон, чтобы описать свои чувства. Я запутался в дебрях высокопарной риторики и слабой иронии. Может, я сумел-таки себя выразить в "Жиле"?

Возвращаясь к вопросу о меценатстве, следует, пожалуй, сделать некоторые разграничения. С Викторией Окампо я вел себя крайне бесчестно. После того как она мне стала неприятна, явно не следовало просить у нее денег, что я делал в течение еще двух-трех лет.

Белукия - совсем другое дело. Я любил ее страстно, самозабвенно, я и сейчас люблю ее, отдавая всю свою нежность, свою страсть к нежности. Она - единственная женщина, которая сумела остаться в моей ясизни благодаря своей восхитительной естественности (качество, которое в ней больше всего ценил ее муж).

28 октября

Мне трудно будет продолжать этот дневник, потому что я целиком и полностью ушел в работу над пьесой о Шарлотте Корде. Несмотря на то, что я так мало заботился о своем творчестве, меня всегда больше тянуло написать роман, новеллу, пьесу, стихотворение или эссе, нежели копаться в своей душе или судьбе.

Я уже очень давно собираюсь написать о Революции. Сперва я мечтал об исторической, национальной драме, которой так не хватает Франции. У нас нет ничего подобного Хроникам Шекспира или даже Фаусту. Вместо этого мы имеем "Сирано" и "Госпожу Бесстыдницу".

Хотел написать о Робеспьере или С<ен>-Жюсте. И тут мне пришла мысль о Шарлотте Корде. Так хотелось найти героиню. К тому же нормандку. Дворянку без предрассудков. Эта мысль пришла мне, когда я читал скверную книгу о Марате. Почти сразу возникла параллель. И я нашел превосходную книгу Э. Альбер-Клемана.1

Смогу ли я вложить в нее всю глубину своего сердца. Как можно меньше истории, как можно меньше предвзятости.

30 октября

Б. Парэн в порыве благородного откровения говорит, что все меня действительно считают сумасбро-

1 Имеется в виду книга Э. Альбер-Клемана "Настоящее лицо Рлотгы Корде" (1935).

дом, по крайней мере, в политике. И он поверяет мне это после того, как я сам прокричал: "Вот уже двадцать лет я пытаюсь установить связь между литературой и политикой, чего уже никто не делает во Франции. Это стоило мне репутации сумасброда". Не думал, что был так прав, и вот я в отчаянии. Отличная возможность рассказать в этом дневнике о том, как скверно я думаю о своем "творчестве". По правде говоря, творчества как не было, так и нет. Я прекрасно знаю, что от меня ничего не останется. Более удачные вещи канут в лету вместе с самыми слабыми.

Не будучи мыслителем, я не являюсь в полной мере и художником. Не будучи художником, я не являюсь в полной мере и мыслителем. Местами у меня были лирические озарения, в которых мне удалось ухватить несколько характерных черт эпохи. Но ни один мой роман не закончен, и вся моя эссеистика - груда развалин.

Однако же я продолжаю писать с тем однобоким и слепым упорством, благодаря которому каждый год сотни талантливых людей выпускают в свет книги, не считая тысяч неудачников, которые накапливают неизданные рукописи.

2 ноября

Иногда в своих политических эссе я принимался пророчествовать. Это легко удается тому, кто остался не у дел и не поддался всеобщей текучке жизни. И астроном может свалиться на дно колодца.

Иной раз я страшно ошибался. Но меньше всего, когда был вдали от партий и предвзятых мнений, и там, где то, что я по глупости позволил называть своими сомнениями, позволяло мне окинуть одинаково беспристрастным взглядом все стороны жизни общества.

В "Масштабе Франции" основная точка зрения по вопросу народонаселения была верной, так же как Я по поводу устойчивости национализма. В "Европе против отечеств" я неплохо анализировал причины и следствия политической незрелости Восточной Европы и невозможности для Германии установить господство. В "Женеве или Москве" я отмечал недостатке Женевы и то, каким образом влияние Москвы было связано с развитием этих недостатков.

Но в те времена, будучи более пристрастным, я совершил ряд серьезных ошибок в оценке событий. Я полагал, что Москва пойдет бок о бок с демократическими государствами. Правда, вместе с тем я подозревал, что, подтолкнув их к войне, она не окажет им существенной поддержки, постоянно мечтая об их поражении, так же как и о поражении Гитлера. То, что происходит, имеет равную силу и в обратном порядке.

Я думал также, что Муссолини продал душу Гитлеру, смирился с ролью блистательного помощника и с тем, что получит какое-нибудь наместничество в Европе и Африке. Верно и то, что жребий еще не брошен. Но в любом случае можно сказать, что Италия в конце концов ослабит Муссолини.

Как все это тускло и туманно. Настоящий упадок Европы. Большая резня времен Гальба и Огона.

Муссолини, Гитлер, Сталин - этим сыновьям рабочих явно не хватает блеска.

3 ноября

Хватит политики. В самом деле, довольно политики. Я не раз себе это говорил. И в этом сказывалась моя банальность. Но движимый скромностью, благоразумием, чувством меры, я был просто вынужден держаться за это свое качество. Потому что его-то я менее всего рисковал утратить.

Нет, все же лучше упустить то малое, что у меня есть, чтобы отважиться на нечто большее.

...Стало быть, я только и буду, что ныть да хныкать в этом своем дневнике. Но когда я берусь за перо, со мной это часто случается, когда я берусь за перо, не зная точно, что я хочу сказать. Однако нет никого счастливее и довольнее меня в часы лености и одиночества. Сладость мечтаний, медленно переходящая к фантазиям и работе. Я люблю писать час или два ближе к концу дня, пресытившись чтением, беспечностью, гуляньем.

Раньше ожидание любви или усталость от нее заполняли почти весь день. Почти каждый день я ходил в бордель или принимал у себя любовницу.

- Приоткрываю дневник Жида. К чему исписывать столько страниц заметками, которые зачастую столь кратки, что ни о чем не говорят или же станут совершенно непонятными из-за упоминания такого количество ничтожностей?

- Его злоба не знает границ. Если смотреть по указателю имен, он пишет о Мальро раз двенадцать. Читаю текст: или он просто упоминает имя, или это не что иное, как завуалированное вероломство. Вот как он обходится со своим лучшим другом в этом поколении.

- Но сам-то я смогу ли удержаться, когда погружусь в эту толщу, где все так хорошо распределено.,

Я уверен, что "Шарлотта" не будет политической пьесой.

18 ноября

Как и следовало ожидать, этот дневник на время прервался. Я не мог вести одновременно работу над "Шарлоттой Корде" и этой летописью. Забавно, что Я" как человек, который так мало создал, как говоря* молва, довел до победного конца так мало произведений, тем не менее всегда вынашиваю в голове не* сколько обширных и глубоких замыслов, которые мешают мне вести летопись текущих событий.

Я сразу же набросал план "Шарлотты". У меня это быстро получается, даже слишком. Сначала возникает сценический замысел, затем появляются смутные или иной раз даже точные образы, я ясно представляю отдельные сцены. Но как только дело доходит до диалога, до выписывания сцен, меня охватывает разочарование, мне кажется, что язык мой становится малопонятен, что нехватка воображения не позволяет мне выстроить сюжетную линию, описать поступки героев, добиться выразительного богатства эпизодов. Чтобы извлечь пользу из этих недостатков, я хотел написать очень книжную пьесу, что-то вроде трагедии. Но если реализм и не стал рефлексом моего пера, то он всегда со мной как состояние ума. Я не могу перескочить в область возвышенного, как Кло-дель. Коротко говоря, я всегда буду сидеть между двух стульев.

- Атмосфера войны становится все более невыносимой. Мы живем в состоянии мира.

Я говорю одному американцу, который пристает ко мне с вопросами: "Мы не вступаем в войну, потому что не хотим воевать. Как и в 1938-м, в сознании французов живет этот глухой и незримый заговор против войны. Может, мы никогда и не вступим в войну".

Если бы мы хотели воевать, мы бы это сделали в первый же день, напав на Италию... или Бельгию. Мы содействуем новому Мюнхену, правда, с пушечной пальбой, как мне предсказывал Фабр-Люс в августе.

Где мы будем воевать? На голландско-бельгийском Фронте? Весной это будет уже невозможно: Бельгия и Голландия укрепятся. На Востоке? В Румынии? Сможем ли мы привести туда достаточное количество людей? И как к этому отнесется Италия? Россия? давный вопрос - это снабжение. "Нью Стейтмен"1 пишет, что блокады нет.

е "Нью Стейтмен энд Нейшен" - английский политический *енедельник, основанный в 1931 г.

Пьер Др

"иё ла Рошель 97

Муссолини бережет силы, то ли чтобы сдержать Сталина, то ли чтобы вытянуть из нас, что он хочет. Англия вынуждена была оставить восточное Средиземноморье Германии и Италии и удовольствоваться Индией и Южной Африкой, этой прекрасной империей Индийского океана (прощай, Китай).

Коммунисты возьмут реванш, если Россия действительно достаточно слаба, чтобы не скомпрометировать себя еще больше. Впрочем, это будет жалкий реванш.

- Если бы не "Шарлотта", я бы умер от скуки. Люди в Париже чудовищно вялы.

Достаточно пойти в театр и посмотреть возобновленную постановку Ноэля Коварда. Эту дребедень играли евреи. Почти все актеры были евреи, и половина зрителей. Какая страсть к посредственности, мелкобуржуазной слащавости. Хранители слабоумия. Педерастия и еврейство идут рука об руку. Какое жалкое декадентство. И даже не высокого класса.

Куда бы я хотел поехать? Никуда. Весь мир переживает упадок. "Модерн" - катастрофа всемирного значения.

19 ноября

Ужинал у Бурде с Жуве и Мадлен Озерэ.1 Еще был какой-то посредственный пианист, сын посредственного композитора, педераст и сутенер, прихлебатель, тыловая крыса, в остальном же - лучший сын в мире. Этот представитель полусвета совершенно вывел из себя Жуве, который был во время ужина словно адская машина. Похоже, он пожалел, что пришел, и его скверное настроение обернулось против всех, о ком заходила речь: актерах, авторах, живых или мертвых.

1 Мадлен Озерэ - популярная в то время драматическая актриса. Дриё, высоко ценивший ее творчество, рассчитывал, что она будет исполнять роль Шарлотты.

Не щадил он и присутствующих и отпустил в мой адрес две или три оскорбительных шутки.

Он в пух и прах разнес Ашара, показав его низость, вероломство, позорную слабость его искусства. В сущности, у него, как выходца из низов, гораздо больше темперамента, чем у тех, с кем он общается в Париже. Послушать его в частной беседе, так можно подумать, что он хочет работать только ради здорового и простого искусства. Тогда как на самом деле этот человек делает все, чтобы французское искусство пришло в упадок, так как занимает положение, при котором он мог бы сделать все, но при этом выбирает самое легкое. Поддержав махровую пошлость Ромена, он увлекся дребеденью Ашара, и вот, пожалуйста, - теперь он служит вычурной, велеречивой и коварной музе Жироду.

Он знает об этом, но думает только о деньгах и давно уже не хочет ничем рисковать. Он стареет вместе со своими авторами, как "НРФ" со своими.

Плохой актер, словно бы не от мира сего, ленивый, неспособный к живому наблюдению и обновлению, ему бы не сыграть в театре, который был бы лучше того, где он теперь служит. Однако в "Школе женщин" он достиг довольно высокого уровня интеллектуального подражания правде жизни. Но чувствовалось напряжение, и он с трудом вытягивал эту роль.

Я почувствовал себя как никогда слабым, столкнувшись с таким количеством злобы и блеска, но в то же время - очень сильным и спокойным по сю сторону своей слабости, которая только на поверхности. Я не Из тех, кто за словом в карман не полезет, зато крепок задним умом, что без пользы пьянит мою одинокую Аупгу.

Я, такой эгоистичный и беспощадный при случае, я просто столбенею перед самодовольством и жестокостью других.

Я с горечью улыбаюсь, вновь принимаясь после ЭТого вечера за "Шарлотту". Мне не дано преуспеть в театре, где все суета, преданность успеху, жертва пре-ходящему. Стало быть, нужно писать "Шарлотту" без всякого принуждения, как будто ее никогда не будут играть в театре.

Жуве и Бурде заметили, что от XIX века остались лишь Мюссе и Мериме, которых никогда не играли при жизни.

А сегодня останется один Клодель.

23 ноября

Я чувствую резкую смену погоды. Кончились первый период войны и прекраснодушные порывы, которые, впрочем, не сильно задевали людей. Зима начинает оказывать свое пагубное влияние на все. В тылу, на призывных пунктах растет подозрительность. Коммунисты поднимают голову. Насколько я их знаю, они не должны были отступиться. И будут стоять на своем. Даже еще больше, если Сталин сойдется с Гитлером, чего он, впрочем, не сделает.

Медленно, но верно готовится самая низменная жакерия. Мне кажется, что буржуазия так или иначе обречена. Если союзники победят, они столкнутся с коммунистами в Германии, и те одержат верх. Если проиграют, Гитлер позаботится о том, чтобы низы уничтожили элиту и все остальное, прежде чем он оккупирует Францию.

Если в Англии будет плохое снабжение, там вспыхнет еще худшая жакерия, чем здесь. Та самая английская жакерия, которой давно уже пора было развязаться.

Если правительство не воспользуется этой короткой передышкой, чтобы избавиться от двух-трех тысяч коммунистов, все будет потеряно. Чувствую, как меня снова охватывает трепет пророчества. И это не столько страх, сколько озноб предвидения.

Не пойму, как, но точно знаю, что жизнь моя обречена. Французская литература закончилась, гак же jcaK и вообще вся литература, все искусство, все творчество. Человечество состарилось и спешит организовать свой сонный быт на манер муравейника или пчелиного улья. С другой стороны, закончилась моя личная жизнь. Ни женщин, ни чувственных удовольствий.

Мой роман появится во время всеобщего разброда.

Остается собранность, изыскание последних величин. Но эта медитация, которая могла бы заполнить долгую старость, может превратиться в молниеносное видение последних часов, предваряющее "преждевременную" кончину.

Самое невероятное, что никто, похоже, не чувствует, что чем больше события запаздывают, тем они будут ужаснее.

26 ноября

Пожертвовав всем ради любви к шлюхам, своей жизнью, своим счастьем, своим здоровьем, своими детьми, своими страстями, своими любовницами, я не предал свою нежность. Потому что нежность появлялась в моих и в их глазах, как только мои губы, мои руки вызывали первые приливы тепла. "Как ты нежен!" - восклицали они, даже не успев лечь на кровать; затем они это выражали вздохами.

Иногда мне хочется написать книгу, в которой, создав длинный ряд оттисков, я мог бы воскресить тот чеканный профиль, который запечатлелся благодаря им в моей памяти. А еще я вспоминаю тех, которых я лишь раз держал в своих объятьях. И страшно жалею, что не остался с некоторыми из них подольше. Но я боялся, что буду видеть их где-то еще, помимо этой Уединенной комнаты, где они всегда полураздеты. Боялся их болтовни, их слезливой чувствительности, езумной надежды меня удержать.

Помню то волнение, которое я испытал однажды в °АНом довольно отвратительном борделе - но так ли уж отвратительны парижские бордели, где столько учтивости, доброжелательности, такта, тишины, стыдливости? - когда женщина спросила: "Почему ты берешь меня? Почему меня, а не X (к примеру, Марсель)?", - "Почему ее, а не тебя?", - "Потому что она тебя любит, разве ты не знаешь? Она просто с ума сходит, когда ты выбираешь другую. Один раз она даже плакала. Мы смеемся над ней". По тому, как это было сказано, я понял, что их насмешки были не злобными, скорее, сочувственными.

Однако я так и не вспомнил, кого из них как звали. Потому что я никогда не обращал внимания на имена, ни в борделе, ни вообще, в моей памяти не остается от них ни следа.

Она покинула бордель, и я ее больше не видел. Если только она не была одной из тех, что кочуют из борделя в бордель.

Восхитительный Париж борделей, какую сладкую тайную жизнь я вел среди твоих таинственных огней.

Иной раз я захаживал туда слишком часто, и сквозь пресыщенность проступала горечь. Я входил, потом выходил, так и не выбрав женщины. Это было бестактностью, святотатством, которое они очень хорошо ощущали, чаще всего скромно отмалчиваясь, иной раз бранясь.

Мой маршрут был не очень протяженным. Порой я спрашивал себя с каким-то болезненным любопытством, а не пропускаю ли я иное из этих столь заманчивых логовищ. В 1920-1926 гг. я отдавал предпочтение заведению на улице Прованс, дом № 122, потом там открыли какой-то современный цех. Там было недорого, но все дышало респектабельностью буржуазного отеля, который наверняка там и был до того, как открыли увеселительное заведение.

Примерно в том же духе бордель на улице Паскье, дом № 12.

По улице Ганновер заведения были попроще. Я не столь прилежно посещал бордель на улице Святого Августина. Но где-то в 1930-м я стал там встречаться с

исключительно целомудренной девушкой, это длилось два года. Она была из басков, тонкий профиль, восхитительные полные и нежные груди, как отборные виноградины. Она была столь чиста, что не хотела сосать ясенщин, не хотела чтобы ее сосали, и никто не покушался на зту ее особенность. Со мной она обходилась довольно просто, хотя и изысканно. Полагаю, что, оставшись крестьянкой, она доила бы коров с таким же забавным достоинством и привычной заботливостью.

А потом она вкушала наслаждение с той непосредственной самоотдачей, которая напоминала мне отрешенные глубины моей алжирки, Эммы Бенар (ее мать была испанкой). Однажды она сказала мне голосом столь же чистым, как и ее поведение: "Я хотела бы с тобой встретиться". Это значило, что не в борделе, когда у нее будет выходной. Они все мечтали об этом, те, кого я соблазнил, - встретиться со мной в более романтической обстановке. Они, но не я. Я назначил ей свидание в кафе напротив Галери Лафайет.

Я пришел, но, вдруг испугавшись, стал бродить возле кафе, чтобы посмотреть, в чем она придет. Как я и боялся, в этот день отгула она была ужасно бледна. Она заметила меня, я же сбежал. Когда я вновь с ней увиделся, то наврал с три короба, она вроде не сердилась.

Потом она уехала, я справлялся о ней. Меня уверили, что она вышла замуж в Швейцарии. Такое с ними иногда случается. Та, что о ней рассказывала, не могла скрыть своего восхищения. "Она была так мила, так Добра. Настоящий товарищ. Никому не вредила, ни о ком не злословила... Да-да, у нее была красивая грудь".

О, эти отборные виноградины.

3 декабря

Я бездельничал всю прошлую неделю. Мне хватило АвУх недель напряженной и достаточно регулярной Работы. Я никогда не мог работать более часа-двух в

юз день в Париже и двух-трех за городом. По крайней мере, если говорить о настоящей работе, о писательском труде. Прибавьте к этому час размышлений перед письмом. И два часа чтения, прерываемого раз- < думьями. И так может продолжаться десять-пятнад-цать дней. Потом мне нужно два-три дня, чтобы отдохнуть, отвлечься, забыться.

Мне нужно дождаться часа, когда насыщение ленью, мечтами, забавами, чтением начнет вызывать угрызения совести, которые вернут меня к работе.

Как плохо я зачастую (не всегда) использовал свои прошлые часы безделья! Я все время думал о Бальзаке, о его титанических трудах. Не мне одному это, должно быть, вскружило голову. А что от него осталось? Сколько халтурных, плохо выстроенных, бессвязных книг. Есть творчество Бальзака, которое внушает почтение всем, но, быть может, нет в этом творчестве ни одного конкретного произведения, ни одной книги. За исключением разве что "Кузины Бетты". Несколько лет назад этот роман показался мне более завершенным, чем все остальное. Надо бы перечитать. Но боюсь заскучать. "Поиск Абсолюта" мне смертельно наскучил в прошлом году. Все тот же избитый прием несостоявшегося успеха.

Или же романы, рассчитанные на эффект, парижские, на манер раннего Бурже: "Отец Горио", и т. д. ...Я не все читал.

Серия Рюбампре тоже хороша. И отдельные новеллы.

В сущности, я плохо знаю литературу, так как в основном читал книги по истории да всякую пошлятину.

Что я действительно хорошо знаю? Стендаля, да и то вряд ли.

Очень плохо знаю Золя. Только "Нана". Отличная работа, отменная порнография. Редко удающийся жанр. Тут нужна подлинная наивность. В тюрьме Сад вновь обрел наивность. Может, стал импотентом? Или мастурбировал в процессе сочинительства? Или же, сочиняя, боролся с желанием?

Многие писатели, притом из лучших, никогда не трудились больше, чем я. Но следует знать свою меру Труда и привести в соответствие с нею свои амбиции, свои замыслы.

Откажись я писать, вот тогда я написал бы несколько стоящих страниц.

Начал "Шарлотту" в полной эйфории безделья, безразличия, отрешенности. На беду снова включилось сознание. Стал прикидывать, что уже сделано, что осталось сделать.

Все время думаю о Жуве, когда пишу для театра. И это неизбежно: пишут для какого-нибудь театра, труппы, актера. Жуве презирает все, что он играет, но у него не достанет смелости играть что-нибудь более сильное, чем то, что он играет сейчас.

Я никогда не буду иметь успеха в театре, потому что никогда не сумею внушить доверие труппе. Так же и с критиками, никогда не вызывал их одобрения.

Ну и дела... Я недостаточно систематично вношу беспорядок в свою карьеру.

Уничтожить все вокруг, растянуть мистические пространства.

Я никогда не пробовал надолго покинуть Париж. Но я живу в Париже примерно так же, как жил бы в Венеции, никого не зная. Я живу в Париже ради площади Согласия, Сены, борделей, подруги.

Вот уже много лет у меня нет друзей. И какие у меня были друзья? Заурядные личности вроде Жера-мека1 и Бернье. Арагон меня презирал или ненавидел. Аефевр2 был все время занят и отдавал предпочте-

1 Андре Жерамек - друг юности Дриё и однокашник по "Высшей школе политических наук", погиб в самом начале Первой мировой войны.

2 Раймон Аефевр - французский писатель, публицист левого уолка, погиб в октябре 1920 г. после возвращения с 11 Конгресса коминтерна.

ние... Вайяну-Кутюрье.1 А теперь никого. Раньше меня упорно преследовали несколько евреев: Берль, а еще Б. де Жувенель.

Не путать желаемое и осмысленное одиночество и небрежность, которая оставляет на потом иные дружеские отношения, которые нужно было бы возделывать ценою неимоверных усилий еще и в моем возрасте. Жид? Клодель? Бернанос.

С Мальро я сам искал сближения, часто бывал у него, довольно быстро ему наскучил. С возрастом начинаешь все делать слишком быстро.

Вне литературы я дружбы особенно и не искал.

- В эти дни невозможно работать еще и по причине вторжения русских в Финляндию и чтения "Нигилистической Революции" Германа Раушнинга.2 Эта книга, равно как и само событие, производят на меня сильное впечатление. Подтверждает мои статьи в "Ла Насьон"3 об отсутствии идеологии в XX веке. Ср. пророчества Достоевского и Ницше.

Я написал в "Фашистском социализме", что фашизм был выражением европейского декаданса. Это не реставрация. Реставраций не бывает. Собирание и склеивание осколков. Но и это наступит гораздо позже.

А сейчас - великие общественные волнения времен Мария и Суллы или Александра. Великое крушение устоев, культуры. Высылки, погромы. Позже придет Август и зацементирует обломки.

1 Поль Вайян-Кутюръе (1892-1937) - французский писатель и политический деятель, один из основателей Французской коммунистической партии, с 1932 г. главный редактор "Юманите".

2 Герман Раушнинг - немецкий политический деятель и публицист, вступив в конфликт с национал-социалистами, в 1936 г. вынужден был покинуть Германию и укрыться в Швейцарии, где и написал свою знаменитую антигитлеровскую книгу "Нигилистическая Революция" (1938).

3 "Ла Насьон" - аргентинский политический еженедельник, в котором в 1936-1940 гг. Дриё опубликовал ряд статей, посвященных политической ситуации в Европе.

Давайте дойдем до самой сути декаданса. Тогда мы снова обретем почву под ногами. Не будь нашествий, что стало бы с Римской империей? Это был бы какой-нибудь застывший Китай с его вечным полуобновлением, выраженным в тех же застывших формах.

Судьба человеческая прекрасна в любые времена. В сущности, несмотря на мои жалобы и проклятья, я наслаждаюсь нашей старостью, как и самим собой. Слава настоящему.

Я тот, кто знает, старик, который не забыл свою молодость или же превращает ее в почти что откровенную утопию.

- Кто одержит верх в этой войне? Немцы или евреи? Новая Лига Наций будет окончательным триумфом евреев, которые открыто приберут ее к рукам. Только они и могли бы это сделать. Но они такие слабые, такие отвлеченные, такие бестолковые, столь непригодны к политике, столь разобщены, так стыдятся себя самих. Они себя уже израсходовали.

Не думаю, что победят русские. Их победа приведет к раздроблению, как было с готами и вандалами.

Однако движимый своим инстинктом буржуа, своей порочной страстью к всякого рода боязни, я опасаюсь скорой жакерии во Франции, своего рода восстания чужеродной массы.

5 декабря

Получил наконец первый экземпляр "Жиля". И те несколько белых пятен, которые появились благодаря Цензуре, создают своего рода орнамент - причудли-Вь*й, яркий, чарующий.

Если эта книга нехороша, моя литературная жизнь Не состоялась. Я уверен, что она хороша. Я уверен, что она отвечает двум условиям хорошей книги: создает МиР, который живет сам по себе, приводимый в движение своей собственной музыкой.

Я правильно сделал, что выждал время. Больше я ждать не мог. Но мог ли я ждать чего-то большего, погрузившись в еще более решительное и непроницаемое молчание. По примеру настоящих мастеров: Не-рваля и Бодлера, Стендаля и Ницше.

Эта книга - памфлет, и в то же время живет своей отдельной жизнью.

Все мое поколение волей-неволей увидит в ней себя.

Книга должна жить полной жизнью своего времени и в то же время отстоять от него как можно дальше.

С этой книгой, плюс "Комедия Шарльруа", плюс "Вопрошание", я могу видеть приближение... Времени... Является ли моя сегодняшняя уверенность обычной эйфорией автора, который держит наконец в своих руках напечатанную книгу? Кто знает?

Спасибо Белукии, моей дорогой и мудрой любовнице, которая, как бы то ни было, помогла мне ее написать. Эта женщина, которую боги уберегли от чтения, знает, в чем сила мужчины и как ее нужно беречь.

б декабря

Помнится, уже в 1914-м я верил в конец Франции. В Шарльруа я был тотчас убежден в поражении. И победа на Марне застала меня врасплох. Верно и то, что там, где я находился, в Довиле, в госпитале, с легким ранением, я мог без всякой передышки снова окунуться в энтузиазм первых дней августа.

После Марны я никогда не мог снова поверить в поражение. Сегодня я также нисколько не верю в военное поражение, во внезапную катастрофу - но как никогда раньше я предчувствую конец Франции.

Я чувствую, как иссякают ее кровь и ее мысль. Дворянство и буржуазия отслужили свое время, но У народа, который управляет страной с помощью такого количества выпускников Эколь Нормаль и всякого рода выскочек, недостает больше ума, чтобы все обновить. У этих чиновников от науки, рабочих, которые поднялись наверх на волне профсоюзов, будь то Торез или Дорио, ничуть не больше смелости и решительности, чем у нас, буржуа. Они утратили активность, перестали дерзать, рисковать - и так и не научившись думать, они не могут оценить обстановку, родить замысел. Бедняга Даладье1 весь в этом, он измотан событиями, этот воклюзский бык, ожидающий последнего удара ножом - под взбесившимся от разочарования и презрения взором еврея Манделя Ротшильда,2 великого вербовщика негров и северо-африканцев.

И кое-где русские эмиссары держат про запас другого мнимого быка, Тореза, у которого даже не хватит сил выполнить их кровавые приказы, если удача обернется в их сторону.

Эта готовность всего народа отдаться произволу русских суеверий есть верный признак тотальной дегенерации. Когда у народа больше нет господ, он их ищет за границей.

В то время как другие французы втайне поджидают немцев. Что касается широкой публики, она всецело отдалась англичанам.

Нет больше французов в полном смысле этого слова, которые мыслят и хотят, как французы. Французская жилка полностью разделилась на центральную или английскую часть, крайне правую германскую и крайне левую русскую.

А еще есть те, кто хотел бы, чтобы мир свалился им на голову, то есть облил их потоком нечистот.

1 Эдуард Даладье (1884-1970) - французский политический декель, военный министр с 1936 г. и глава правительства (1938-1940).

Жорж Мандель (1875-1944) - французский политический де-ЯТель, министр колоний в правительстве Даладье, впоследствие ми-истр внутренних дел, в июне 1940 г. был арестован представителя-^ режима Виши и передан немецким властям, был казнен 7 июля

Кто теперь верит итальянцам? Они не успеют опомниться, как немцы заберут у них Балканы, стоит только наступить холодам и дороги станут получше.

Затем они набросятся на Бельгию и Голландию, Япония и Америка столкнутся лбами. И тогда русские будут вынуждены поддержать немцев. И две империи сольются в имперском, кнуто-германском большевизме. Стоит Соединенным Штатам в ответ на захват Швеции и Голландии и успехи японцев в Китае вступить в войну, как русские будут бояться уже не побед Германии, а ее поражения. Несмотря на их страх перед войной и боязнь потерять себя в войне, им надо будет идти на Персию и Ирак, к нефти, чтобы отрезать от нее франко-британцев и насытить немцев.

Но что произойдет, если Германия не станет атаковать Голландию, если никто не тронет Швецию, если Япония будет сдерживать себя и будет сохранена Румыния (но разве такое возможно?)? В январе-феврале Германия окажется на линии Мажино.

Вот тогда и зашевелится Россия. Тогда Германия, потерпев неудачу на линии Мажино, повернется против России, и у нее еще достанет сил на Украине.

Мы же, в изнеможении, будем сидеть сложа руки.

Это и будет мир. Два блока столкнутся лицом к лицу. С одной стороны - Франция-Англия-Италия-Испания (и мелкие северные демократии, Запад и Средиземноморье), с другой стороны - Германия - владычица центральной и восточной Европы от Дании до Румынии, от Софии до Данцига.

Такая Германия, завладев голландскими колониями, сможет существовать и заставить сложить оружие.

И оружие будет сложено.

И в один прекрасный день Германия, каких-нибудь сто тысяч человек, возьмут голыми руками ФранциЮ| добитую последним подъемом демократии. И сдадут ее евреи.

но

6 декабря

Восхитительная самовлюбленность, удивительный субъективный идеализм способствовали тому, что в борАеле мне не было дела до других, всех тех, кто был с женщиной до меня и будет с нею после. Она жила только в моих руках и в моих глазах. Цвет ее чувств, взращенный моими ласками, моими заклинаниями, моей нежной сентиментальной обильной болтовней, распускался лишь в моем сознании.

На полчаса я вырывал ее из объятий мрачной судьбы, отдавая другой - немыслимой, бесполезной, излишней, абсурдной, в которой она изгорала, как свеча.

Она меня не забывала. Я шагал по улицам Парижа и в памяти сотни женщин. Сотни теней, сотни трепещущих колонн, сотни огоньков. Мое состояние исчезло в кружках нищих.

8 декабря

1) Германию разделить невозможно, нет ничего, что могло бы этому содействовать. Благодаря войне нацистская революция довершит разрушение или обесценивание династий, аристократии и дворянства, буржуазии, церкви и духовенства, интеллигенции. Упадок культуры, беспорядочное смешение людей доведут дело до конца.

2) Победы Германии не будут подлежать пересмотру. В своем продвижении на Восток Гитлер стремится Установить различия между германцами и славянами, которые уже нельзя будет изменить, разве что в мирное время предпринять массовые переселения. Во всяком случае, сильное решение проблемы меньшинств Через переселение остается за ним.

3) Расширение войны покажет, что малые нации НеЖизнеспособны. Их нейтралитету грош цена из-за Их неспособности оплачивать современное вооружение (самолеты, танки, артиллерия). Или же им надо фор. мировать блоки - балтийский и балканский. Швейцария и голландская Бельгия должны будут примкнуть к франко-английскому блоку.

Это было бы не так уж плохо, хотя следует опасаться, что эти блоки, которые еще не окрепли бы, даже сплотись они как следует, так и не появятся.

Нынешние колебания Швеции и Норвегии окажутся фатальными. Равно как Румыния и Венгрия жизнью заплатят за неспособность договориться между собой, с Болгарией и Югославией.

Италия после пагубных событий в Эфиопии и Испании с головой увязла в своих хитростях и страхах, как во времена Борджиа.

- Германия должна с облегчением вздохнуть при виде того, как Россию сдерживают, с одной стороны, скандинавы, с другой - балканцы при поддержке Италии, не говоря уже о Турции и мусульманских государствах. Пусть даже эти преграды просуществуют недолго. Все равно они докажут слабость СССР.

И чем слабее будет себя чувствовать Россия, тем сильнее она будет стремиться к союзу с Германией.

1 / декабря

С нетерпением ожидаю результатов русского вторжения в Финляндию. Не определятся ли наконец русско-германские отношения?

В первые месяцы войны я был совершенно убежден в двурушничестве России по отношению к Германии. Теперь я склонен думать, что между ними существует тайный сговор. Пертинаксу,1 по-видимому, все труднее защищать так или иначе свой тезис о неминуемом повороте в политике России.

1 Пертинакс - литературный псевдоним французского публициста Андре Жиро, который вел отдел внешней политики в ряде изданий правого толка.

Теперь русских должна страшить не победа Германии, а ее поражение. Волнения в США в защиту скандинавов и голландцев, волнения в Италии показывают им готовность их общих врагов вступить в коалицию!?).

До Испании, Германии и России куда меньше дела, чем Италии.

Не произойдет ли большевистский путч в рядах фашистской партии?

Не будут ли нейтральные страны поглощены Германией под действием механизма двойной блокады, родственных нацистам партий, страха перед еще более разрушительным варварством русских, боязни войны?

Гитлер, становясь все более полновластным хозяином континента, будет иметь в своих руках иные, нежели Наполеон, средства его объединения против Англии. У него будут социализм, антисемитизм, сокровенное стремление к единству, к европейской атараксии.

Любопытно было бы знать, не симпатизируют ли уже коммунисты нацистам. В этом плане характерна книга Раушенинга, как, впрочем, и новость о отъезде Тиссена1 и Хугенберга.2

Уже давно я мечтаю о том, чтобы франкмасонство сцепилось с Церковью!

Тем не менее, во Франции существует русская партия. Однако буржуа находятся в ней из-за ненависти к Германии. Думаю, что они будут против русских. А коммунисты в душе станут гитлеровцами, из трусости - германофилами, совсем как их старшие братья

1 Фриц Тиссен (1873-1951) - немецкий промышленный магнат, покинувший Германию в начале войны и укрывшийся во Франции.

2 Альфред Хугенберг (1865-1951) - немецкий политический деятель, один из основателей "Шталхельма", влиятельной организации ветеранов первой мировой войны, способствовавшей приходу

итлера к власти, впоследствии оказался не у дел.

в Киентале1 и пломбированном вагоне. Занятно, как сегодня Фланден2 и Торез играют с победой Гитлера.

Теперь точно доказано, что русская армия ни на что не годна, о чем все и твердили. И это тоже подтолкнет Сталина под каблук Гитлера.

Все мы словно крысы на линии Мажино. Надо было сразу атаковать Муссолини. Если он не с нами, уже ничего не поделаешь. Гитлер оставит нас плесневеть в нашем уголке.

Понятно теперь, почему он напал на Голландию, Продолжение блокады задушит нейтральные страны, которые и так уже в идиотском положении.

13 декабря

Приближаюсь к плачевной легкости пера взрослого человека; в восемнадцать лет, в том возрасте, когда Рембо уже почти перестал быть поэтом, я с превеликим трудом мог написать пару страниц, теперь же я без устали, ну разве что от скуки, мараю страницы дюжинами.

Закончил первый набросок "Шарлотты". Все время меня губит эта лень довести мысль до конца, я пишу на скорую руку. Работая над черновиком, я даю себе клятву не быть во власти написанного, переделать все от начала до конца, но из-за лени исправляю лишь мелочи, оставляя нетронутой случайную композицию.

В каждом из своих произведений я чувствую, что из-за этой первоначальной лени от меня ушло что-то важное.

1 Киенталь - небольшой городок в Швейцарии, где в апреле 1916 г. состоялся съезд представителей социалистических партий Европы, выступавших против войны.

2 Пьер Этьен Фланден (1889-1958) - французский политический деятель, один из лидеров правых сил, министр иностранных дел в 1940-1941 гг.

И при всей этой лени я мог бы быть поэтом. Но поэт - это самый сосредоточенный, самый работящий человек.

Достанет ли у меня мужества сделать из "Шарлотты" совершенно несценическую пьесу? Мне не следовало бы ни в чем себе отказывать в расширении и углублении замысла, поскольку у меня все равно не будет этой обеспечивающей быстрый успех сноровки.

Я знаю все свои недостатки, но дорожу ими.

Переписать "Свежую воду", может быть, "Командира". И вместе с "Шарлоттой" опубликовать том драматургии, чтобы всем рассказать о своем отчаянии, обидах, а также презрении.

В театре любой неудачник воображает себя Мюссе и Мериме, чьи пьесы не ставили, а в романе - Стендалем. Но Стендаля оценил Бальзак и еще кое-кто.

Затем, написать "Два товарища" - пикарескную комедию. Всегда мечтал написать рождественскую сказку. Написать ее в сочельник, на исходе наводящего скуку года.

- Ох уж эти шведы! Ну и трусость! Самый буржуазный народ Европы. А голландцы? Чтоб они все сдохли.

- Белу ускользает от меня. Постепенно ее рана разрастается. Может быть, она уже понимает весь ужас той роли, которую я сыграл в ее жизни. Я ее любил и теперь люблю. Я в отчаянии, думая о том, чего не сумел взять от нее. Я всерьез думаю, что я мог бы добиться от нее большой любви, будь я нормальным человеком. Не ее вина, что она не могла любить больше. И что за нежность просыпается в глубине моего сердца всякий раз, когда я думаю о ней.

Я знал, что придет день, и я дорого заплачу за разврат. Но в жизни все оплачивается жизнью.

Между ней и мной зияла прекрасная бездна - бездна ее невинности.

А может быть, в глубине своего сердца она всегда все знала? И пусть тайна, в которую мы оба, возможно, посвящены, останется тайной.

И все же мне кажется, что мучился только я. Ее восхитительная мудрость отвлекала ее от этих бесполезных мучений, даже если она и знала.

15 декабря

Война ничего не изменила, даже наоборот. Французы разобщены больше, чем когда бы то ни было, хотя с виду царит всеобщее согласие, делающее их вялыми.

Всегда есть русская партия, немецкая, английская и даже итальянская.

Английская партия столь многочисленна и заправляет всем так давно, что она себя не замечает, да и никто ее не замечает. Она предала в Лондоне нашу международную политику, все наши начинания, стремления и надежды.

В русской партии состоят буржуа, соединяющие московскую химеру с шаткой лондонской действительностью, и рабочие, которые, будучи не в состоянии совершить революцию, полагаются на Сталина, а уж он им ее или подарит, или навяжет. Немецкая партия прячет свою трусость под маской антикоммунизма.

Все полагаются на иностранцев, чтобы те сняли с них бремя обязанностей, мышления, воображения, воли.

Наш отказ сражаться в начале войны продиктован этими различными уступками, для которых всякий раз находится свой предлог, но которые, в сущности, одинаковы.

Даже теперь Франция колеблется между войной против Германии, боясь сыграть на руку России, и полным разрывом с Россией и коммунизмом, боясь сыграть на руку Германии. Она не чувствует в себе необходимых сил, для того чтобы развести риск и удачу, связанные с каждой из этих альтернатив.

16 декабря

Декабрь выдался мрачным. Впрочем, декабрь всегда мрачен. По возвращении из отпуска в Париже не чувствуется ничего, кроме рутины. Мысль о весне еще не приходит. И вот наступают ужасные рождественские праздники, когда неспособность народа радоваться городу кричит о себе в звоне посуды за рождественским столом. Не говоря уже о ночных мессах и отвращении при виде того, как столь прекрасный миф оказался в столь бездушных руках.

Но этот декабрь побил все рекорды. Европа агонизирует: в Женеве можно наблюдать эту низость Европы малых государств, они кладут голову под топор палача, надеясь словно идиоты, обезумевшие от страха, что если они сделают это с покорностью, палач умилится. Сталин и Гитлер должны бы все-таки слегка посочувствовать этой Швеции, которая притворяется мертвой и скоро действительно умрет. Следует сказать, что трусость малых государств вполне объясняется гнусностью больших. С каким сожалением Англия и Франция ссорятся с Россией. Впрочем, насколько серьезна эта ссора? Сомневаюсь, что Сиано порвет сейчас с кем бы то ни было.

Русская партия предпринимает здесь отчаянные усилия и, конечно же, она не сказала своего последнего слова.

Примечательна позиция Полана, который вводит Арагона в "НРФ". Я устал повторять: Франция будет плясать под дудку России до последней минуты, до того дня, когда всем станет ясно, что Россия из-за своей внутренней слабости находится в руках Гермами. Даже тогда, когда Гитлер войдет в Москву, здесь найдутся упрямцы, которые будут упорно ждать спасения России или победы коммунизма.

Различные категории французов закоснели в своем Маразме. Да и сам я, не попадал ли я иной раз под Влияние немецкой пропаганды? Но в глубине души я всегда знал, что сближение с Германией означало провал. Германия даровала Франции положение Шотландии в Соединенном Королевстве: положение весьма уважаемого... и весьма натруженного прислужника.

В последнее время я уже не верил в наступление немцев на линию Мажино, теперь снова начинаю верить. В рассказах фронтовых товарищей нет ничего утешительного: по-видимому, немцы одерживают верх во всех перестрелках. Это можно увидеть и в газетных репортажах, если вчитаться повнимательней.

Весной у нас, может быть, будет больше самолетов и пушек, но никак не больше хороших дивизий. Стало быть, Гитлер может спокойно дожидаться весны, а потом бросить на нас два миллиона солдат, измотав за зиму французскую пехоту и английский флот.

Впрочем, если у него хватит припасов, он будет ждать, пока мы покроемся плесенью. Первые признаки заплесневения уже ощущаются.

- Ужинал с Б. де Жувенелем, который никак не может отправиться в свой пехотный полк, где он будет связным. Он изнывает от досады и страха. Этот баловень режима (сын еврейки и министра-радикала), этот любимчик всех легких удач, этот страшно поверхностный талант поставлен к стенке: он вынужден хотя бы делать вид, что сражается за свой режим, вынужден вступить в эту скверную войну, в которую его режим втянул Францию. Ужасно смешно.

Его брат, также женатый на еврейке, освобожден от призыва. Коммунист-миллионер.

Многие недовольны, что я не на фронте. Даю им понять, что мне до смерти осточертела эта грязная политика Европы. Все это подернуто неясной дымкой дежа вю. Невозможно лечь с женщиной, с которой переспал двадцать лет назад. Мальро и Монтерлан тоже сидят в своих норах.

Вернуться к фронтовой каше? Ну уж нет. Я уже не в том возрасте, чтобы сидеть за общим столом, пусть на нем и будет печать страданий и смерти. Я ненавижу наряды, тупую работу, не могу думать о таких мелочах, как солдатская книжка и опись вооружения. Что же до оружия, я неспособен им пользоваться. Оно стало слишком точным, слишком абстрактным, или же мне недостает человечности, человеческой сноровки, чтобы оживить его в ловком обращении.

И потом, я больше не смог бы бороться со страхом, как двадцать лет назад. Мне это было бы легче, чем тогда, но за несколько дней я растерял бы последние крохи здоровья.

Я слишком люблю свои книги, мысли, работу.

А когда закончу "Шарлотту" ? Ведь это не за горами. Что же я буду делать?

Зароюсь с головой в этот дневник? Есть ли в нем какой-то смысл? Я его не перечитываю.

23 декабря

Мне не было еще и тридцати, когда эти праздничные дни стали казаться мне отвратительными. В это время человек сильнее всего чувствует свое одиночество.

Одиночество, коего я желал всей силой собственного эгоизма и могуществом собственного рока. Для меня нет никакой возможности привязаться к женщине, отдать себя ей. Я не встречал ни одной достаточно красивой. Достаточно красивой внутренне или внешне. Я все положил на алтарь безумной красоты.

Впрочем, я хорошо знал, что нет никакой красоты кроме той, которой мы сами наделяем людей, знал, что м°гу вложить красоту в какую-нибудь женщину, но 3*ился, обижался на природу, что она обделила меня тем, что мне самому надо теперь создавать.

Я отметал как иллюзию, которая никогда не сможет Меня Удовлетворить до самой глубины души, эту мужскую необходимость создать женщину. Я говорил себе устало: "Да, я сделаю себе женщину, которая будет моей женщиной, да, на ней будет моя печать. Но что из этого получится? Всего лишь мартышка, повторяющая мои жесты, идеи, чувства. Мне никогда не припасть к этому животворному и бурному источнику, которым грезит юность".

Итак, я захотел остаться один, дабы получило полное и суровое признание это одиночество мужчины, который в состоянии населять землю лишь своими заклинаниями: богами и женщинами.

Я не понял, что мужчина придает женщине форму, а она привносит в нее содержание, жизнь, этот восхитительный природный материал, который взывает к резцу. Разумеется, нужно уметь обладать ею во плоти, но ведь она помимо этого надеется на многое, на все.

И потом она дарит мужчине детей. У меня нет детей, и от этого в моем мозгу свербит ужасающая пустота. Это так противоречит всему тому, что я думаю и чувствую.

Может, детей у меня не было из-за сифилиса? Может быть, но уж точно - из-за страха перед бедностью.

Хотя была, конечно Конни Уош. Я не очень сильно, не очень долго ее желал. Я ее любил больше всех, но и ее я любил не так, как надо. Если бы я ее любил по-настоящему, она была бы моей. Когда я узнал, что отделался от нее, в глубине моей печали пробежала судорога эгоистической радости. Вот когда моя жизнь дала трещину.

Могла ли она дорасти до меня? Я бы мог взрастить ее до себя.

А теперь все кончено. Белукия отдаляется от меня. Она чувствует, как мало-помалу леденеет мое сердце подле нее. Оно и правда леденело. Она была слишком далека от меня. Эта убивавшая меня чувственность нас не сближала. И всякий раз она уходила.

23 декабря

Поражение русской армии переполняет меня радостью и гордостью. Итак, мы были правы, заявляя вместе с Дорио, что самым ужасным преступлением коммунизма в наших глазах было то, что он сводится к слабости, беспорядку, бахвальству, беспомощности.

Так ли уж нужна была Финляндия, чтобы в этом убедиться? Разве мало Венгрии, Германии, Италии, Китая, Испании - не говоря уже о самой России?

Стало быть, я правильно писал в "Женеве или Москве", что коммунизм был всего лишь тенью капитализма и существовал лишь как показатель упадка европейских сил под эгидой плуто-демократии. Марксизм - это полнейшее бессилие снедаемых духом современности евреев и бессилие этого современного духа. Точнее - современной бездуховности.

К тому же вечная русская апатия. Я всегда говорил, что русским надо было бы иметь кожу другого цвета. Будь они, к примеру, зеленокожими, всем бы было понятно, что они так же отличаются от нас, как чернокожие или китайцы.

Ничто не может родиться на этой бескрайней, безмерной равнине. Достоевский объяснил, что все в России было создано инородцами: прибалтами, немцами, кавказцами, евреями; но они мало что могут сделать, обрабатывая столь зыбкий материал... Все это как нельзя лучше отвечает замыслам Гитлера. Ясно, что он мог рискнуть и пойти на союз с русскими, будучи уверенным, что свернет шею своему союзнику. И Сталин был прав, не рискнув пойти против Гитлера!

Нам следовало бы напасть на русских, что было бы лУчшим способом ударить исподволь по Гитлеру. Напасть через Кавказ.1

1 Несмотря на всю свою нелепость, эти военные планы Дриё не и* его собственной выдумкой. Такие идеи ходили в некоторых

Если мы не выиграем во времени, Гитлер нас опередит. Сколько времени потеряно с начала этой войны.

Англичане, более бдительные чем мы, не в состоянии, похоже, разработать план мировой войны и перемахнуть через иные рубиконы.

кругах французского Генерального штаба, и некоторые члены французского правительства всерьез рассматривали возможность бомбардировок Баку с целью уничтожения советских нефтяных запасов.

3 января

Мне сорок семь. В этом возрасте Стендаль написал "Красное и черное". Все посредственные или неудачливые писатели утешают себя мыслью о Стендале или Бодлере. Для меня это не утешение. Мне прекрасно известно, что "Жиль" не шедевр.

С другой стороны, я знаю, что мне немного осталось. Но я не чувствую смерти. Неужели она настигнет меня столь внезапно, что у меня не будет времени ее почувствовать? Вероятно, она обманчива, эта эйфория, доставляющая мне наслаждение от судорог жизни перед лицом опасности.

Есть в этой эйфории все более неудержимое наслаждение, все сильнее и сильнее неистовствующая перед мыслью сладость, перед тем чтобы стать моей мыслью. Мне до дикости сладко осмыслять войну, осмыслять свою жизнь. Мое наслаждение от мысли таково, что я уже почти не страдаю, когда пишу. Моя мысль теперь знает себе цену, и письмо не диктуется Уже ни стеснением, ни усталостью. Уж не настигло ли меня старческое графоманство?

Чего стоит "Жиль"? Мне кажется, и на нем остаюсь следы лени; я не стал углублять ни психологических прозрений, ни философских идей. Интрига второй и третьей части сделана на скорую руку.

Но к чему все это? В глубине души я верю, что мой Гений сказался в этом несовершенном произведении.

Ведь хорошие произведения полны изъянов и живут лишь благодаря гению их создателя. За исключением, быть может, нескольких до совершенства выверенных поэтических шедевров вроде "Божественной комедии". Но будем считать, что я ее не читал.

Я сомневаюсь в своих произведениях, но не сомневаюсь в себе. Что может быть легче.

- Праздничный ужин с Белу. Милая Белу, какую нежность я к ней испытываю, несмотря на все то, что нас разделяет. Я вижу, как ее сердце разрывается из-за отъезда сына. Она может и страдать, и радоваться. В ней я встретил всю ширь женской натуры. Из буржуазии, но доброго, прежнего духа, когда великодушная человечность не была еще задавлена чопорностью и деньгами. Для нее деньги - это всего лишь что-то от счастья. Самая что ни есть широта женской натуры, как и Полин. Конни была куда уже. Как и я - и раньше, и теперь.

Белу плевать на приличия жить с женщиной при условии, что будешь ужасно экономить на себе или на ней, что большую часть дня будешь открыто и беспощадно посылать ее ко всем чертям.

В конечном счете я еще способен и, может быть, гораздо лучше, чем раньше, вынести присутствие женщины.

- Кажется, мои отношения с "НРФ" прервутся. Полан меня ненавидит, а мне ненавистен его склад ума. Ненавижу эту праздность ума, погрязшего в пустяках. Вся эта заумь обнаруживает совершенное отсутствие бытия. Еще один, кто в него не верит. Пешка сюрреализма. Пустота профессора, оправданная ложной теорией диковинного и невыразимого. И этот туда же - дает советы Франции.

При всем при том время от времени - видимость здравого смысла и проницательности.

В этом месте в дневнике вырезана половина страницы.

Ему бы следовало быть голубым. Все это сборище старых педерастов-протестантов: Жид, Шлюмберже,1 Полан и педераст-католик Роже Мартен дю Гар. А на подхвате старый еврей Бенда и холуйский еврей Кремьё,2 Сюарес, ложный еврейский гений. Плюс к тому несколько безымянных пешек.

Это чада импотенции Жида. Величайший импотент. Амьель и Жид - двое великих импотентов-протестантов, воздвигнувших себе дневниками памятники. Только вот Жид появился на свет в стране художников, где осталось столько следов творческого гения, что ему не составило труда скопировать его изысканные детали.

Величие Жида - это конец Франции. Жироду - карикатура на этот конец. Красиво закончить на красном словце. Искусственное роскошество, университетская память, затемняющая все уловки стиля.

А ведь я мог бы придать французской литературе лирическую силу северян, которая оформилась-таки благодаря Расину, Рембо, Нервалю! Несколько изуродованных фраз, затерявшихся в десятке необязательных томов, - вот что вылезло из моего чрева.

Повторяю, что считаю себя нормандцем, но разве не принадлежу я скорее к этим северянам Иль-де-Франс, о которых только что говорил: Расин и Нерваль с их зачехленной силой? Но от лиризма меня отвращает реализм в духе Флобера и Мопассана. Хотя был ли Флобер нормандцем? Барби остался на пороге реализма благодаря своим идеям. И Корнель. И Пуссен. И Шарлотта!

И все же я выше, чем... Октав Фейе?3

1 Жан Шлюмберже (1877-1968) - французский литератор, °Аин из основателей "НРФ".

Венжамен Кремьё (1888-1944) - французский писатель и публицист. Погиб в Бухенвальде.

тургОХ1Лав (^>ейе (1821-1890) - французский писатель и драма-

Великие революционеры были северянами: Робеспьер из Арраса (зеленые глаза, тевтонские черты лица), Сен-Жюст из Вермандуа, Дантон из Шампани (тевтонские черты лица), Карно из Бургундии, ле Ба из Арраса.

Только Эбер был, вроде бы, нормандцем. Марат --еврей.1

Южане: жирондисты, Баррас, Сьевес. Хотя вот Ми-рабо. Но так ли он велик? Вместе с тем... Кутон,2 Бийо-Варрен3 были, вроде бы, из Оверни. Баррер - южанин, да какой!

Я взбешен тем, что Полан приютил Арагона в "НРФ". От его стихов и романов как никогда несет этой невыносимой слащавостью, которая всегда внушала мне отвращение. Какой-то томный онанизм.

4 января

Несмотря на критический склад ума, люди, подобные мне, настолько прониклись окружающими настроениями, что не смогли предугадать того, что многие державы сохранят нейтралитет. Это была своего рода месть за неспособность Лондона и Парижа установить в 18-м мир и разобраться с притязаниями немцев.

"Раз вы не в состоянии разрешить немецкую проблему, оставайтесь ее заложниками".

Ключ к войне в осторожности Италии, России, Японии и других стран, на сей раз они надеются, что не пострадают в этой сваре, в которую нам хотелось бы

1 Один из лидеров французской революции Жан-Поль Марат (1743-1793) на самом деле евреем не был.

2 Жорж Кутон (1755-1794), один из лидеров французской революции и инициатор "Великого Террора" на самом деле родился в г. Орсе (Пюи-де-Дом).

2 Жан Никола Бийо-Варрен (1756-1819), французский революционер, член Комитета общественного спасения, родился в Ла-Рошели.

йх втянуть, но, наоборот, извлекут из нее выгоду с наименьшими издержками.

Но есть кое-что посерьезнее. Нейтральные державы (за исключением Соединенных Штатов, ну ясно) рассчитывают, как и Германия, на ослабление Франции и Англии. Не говоря уже о фашистском злопыхательстве.

В какой мере все это может быть компенсировано страхом перед Россией? А если России уже и не надо бояться? Нельзя ли нам подтолкнуть Италию к расчленению России, прежде чем до этого додумаются немцы. Но они должны были им пообещать Африку и часть Ближнего Востока.

Сможет ли Англия подарить Сибирь Японии? Японцы не могут там жить и хотят заполучить Китай. Их тянет на юг,

- На каких женщинах я должен был бы жениться по здравому размышлению? На Мане Хайльбронн? Она была красивой, богатой и серьезной. Но в ней была бестолковость богатых евреев, отиравшихся в высшем свете, закосневших в страхах, злопыхательстве, вечной левизне и в бессильных поползновениях на ассимиляцию. Меня бы замучила совесть. А дети, что бы со мной сталось, если бы меня снова обуял антисемитизм. Во всяком случае я не смог бы воспротивиться зову из Германии.

Самым мудрым было бы жениться на малышке Виб-рей, которую я бросил на Римском дворе. Но она не могла иметь детей, мне бы надоело спать с ней, и она была беспросветной дурой. Что за идиота она взяла себе в мужья? Какого-нибудь многоопытного любителя опиума.

Николь? Но я ее и не любил по-настоящему. Мне не нРавились ни ее шероховатая кожа, ни эта восторженная простота, отличавшая ее ум. Я уже писал, я слишком любил красоту.

Конни Уош была, конечно, лучше всех. Это была УАача всей моей жизни. Мы с ней были одной крови, она бы открыла мне Америку, мы бы терзались и муча-лись настоящей драмой. Все, о чем только можно мечтать в браке. Но у нее не могло быть детей.

Мне следовало сделать ребенка Николь. Тем самым я бы спас ее и свою душу. Но <...).*

Будь я уверен в своей неотразимости, я мог бы приударить за многими другими, которых едва знал.

Меня также останавливала невозможность зарабатывать на жизнь. Я был обречен остаться холостяком или жениться на деньгах. Я не испытываю сожаления, что не стал писакой-тружеником, который корпит над каждой строчкой, чтобы купить платье жене или штанишки сыну. Могла ли нужда открыть в моем таланте источник более здоровых сил? Как знать? Может, я слишком заигрался со своей ленью. Но я ее так любил.

5 января

Позавчера ужинал с Рене Лапортом,2 сыном весьма влиятельного у масонов человека, посредственным писателем, окопавшимся у Жироду. С помощью отца он получил освобождение от призыва. Его жена была довольно мила, но теперь подурнела от ужасной скудости их жизни.

Все эти прихлебатели нынешнего режима испытывают какой-то стыд и беспокойство, в той мере, в которой их воображение может им приоткрыть замаячившую на горизонте опасность. Их незнание мира таково, что их воображение простирается не дальше собственного носа.

Эти буржуа, всей душой принявшие Народный фронт, если и отрицают коммунистов, то с большой

1 В этом месте в дневнике вычеркнуто две строчки.

2 Рене Лалорт - французский литератор, романист, поэт и АРа-матург.

неохотой, и никак не могут поверить в недружелюбие русских.

Он лицемерно рассуждал о цензуре и уверял меня, что Жироду любят и понимают в стране. Когда я говорю, что обычный человек не в состоянии понять выступление Жироду, его блистательные, но темные за этим блеском фразы, он смотрит на меня искоса.

Впрочем, он готов говорить пакости о многом. Эти люди не хотят отвечать ни за что конкретное, что же касается ответственности за все происходящее, они и думать о ней не желают.

- Странный телефонный звонок. Мужской голос настойчиво интересуется, не у меня ли Белу. Я сначала не понял и повесил трубку. Опять звонит. Кто? Муж? Или кто-то другой?

Может, она на фронте, как обещала. А если это был другой? Еще один ревнивец? Или муж любовницы ее мужа, грязный шантажист. Или просто какой-нибудь шутник.

Тягостное чувство. Но я больше не ревную. Не испытываю ни малейшего любопытства, только очень грустно. Еще три года назад я сошел бы с ума от ревности и тревоги. Очень грустно, и больше ничего.

Стало быть, ее муж все еще ревнует ко мне? Или просто хочет знать? Но в голосе была взволнованность, ярость.

Что же заставило его думать, что она в Париже, а не на фронте? У нее появилось новое увлечение? Тем лучше для нее. Но ведь она будет страдать.

Выходит, все ее разговоры о том, как она скучает по сыну, скрывали что-то другое. Или тут все вместе.

Так что же, мне всегда в ней сомневаться...

Но как один человек может не сомневаться в дру-Гом <...).1

1 В этом месте в дневнике вырезано около двух третей страницы.

12 января

От Белу никаких новостей. Она меня больше не любит. Потому ли, что думает, что я больше не люблю ее? Или потому что сама меня больше не любит? Она мне когда-то говорила, что просто перестанет меня любить, увидев или почувствовав, что я больше ее не люблю.

К сожалению, ее нынешнее запланированное отсутствие так похоже на то, как если бы она меня оставила навсегда. Она в конце концов осознала, что она никогда ничего не значила в моей жизни, даже во времена, когда она каждый день проводила несколько часов в моей постели.

Я пока еще не отчаиваюсь, но чувствую, как во мне растет какое-то непонятное отчаяние. Но какое именно? Станет ли оно смертельным. Если любовь уйдет из моей жизни, я, вероятно, и в самом деле начну умирать.

Белу единственная женщина, которую я любил так долго (пять лет. Я встретил ее у Клодин Лост в январе 1935. В следующий раз я увиделся с нею в марте, она сразу отдалась мне). Однако все это долгое время мне так и не хватило времени, чтобы ее полюбить. Как можно любить женщину, которую видишь только в постели, с которой никогда не бывает времени просто помолчать, забыться, забыть о ней, хотя она рядом. Ненавижу адюльтер. Я был тем уморительным героем, любовником сорока пяти лет.

Смогли ли бы мы жить вместе, никогда не разлучаясь? Как бы она, такая живая, активная, практичная я чувственная, стала выносить мои слабости, мои бредни, мою полную бесполезность, мою отрешенность от всего?

Меня интересуют только живопись, дома и сады Парижа, книги, международная политика, женское тело, примитивные религии. Она любит охоту, спорь когда ей звонят, все, что касается дома и семьи, сына! легенду своего мужа, половой акт.

Неужели она думает теперь о смерти? Смерть одного любовника уже разрушила то невероятное ощущение счастья, в котором она так долго пребывала.

Это счастье состояло в ее восхитительном здоровье (которому теперь грозит опасность), в ее аппетите, в ее красоте, в ее чувственности, в ее богатстве, в мудрости ее мужа, приветливости сына, в общественном спокойствии. Она никогда не думала о Боге.

А я о нем думаю? Уже нет, но он незримо присутствует в моих мыслях, обращенных на другой предмет.

Я не имею ни малейшего понятия о том, чем она занимается. Мне кажется, она непременно должна с кем-то спать, я не мыслю ее вне этого занятия. Но может, я все это придумал.

В конце концов, она многое выстрадала, и ей стал отвратителен мой чудовищный эгоцентризм.

То, что она меня бросит, было бы вполне справедливым: я так и не сумел с ней преодолеть это ужасное препятствие, коим является одиночество.

- Люди привыкли к этой войне, которая и не война вовсе. Окунувшись в эту войну, они с гораздо большим трудом вступят в войну настоящую. От этого у них у всех разовьется болезнь сердца, от которой никто не оправится. Упадок, должно быть, неотвратим, поскольку люди все с большим трудом переносят обычный ход вещей. Старику труднее оправиться от бронхита, чем молодому. Европа выйдет из этой войны в полном упадке.

Но что такое упадок без варваров на границах?

22 января

Полное однообразие зимней кампании. Ничего нового. Мы свыклись с финскими событиями и с их последствиями: слабость русских, зависимость русских от Германии.

Во Франции по-прежнему есть русская партия, и вокруг этой партии много людей, которые боятся разрыва с Россией. Я был прав, говоря, что русские надолго сохранят возможность давления на Францию и Англию.

Мы продолжаем терять время и не хотим предотвратить скорое наступление немцев на Востоке, в Италии.

Мы так и будем торчать на линии Зигфрида, а они мало-помалу вторгнутся и изменят Россию. Может, однако, они попытаются напасть на таких же недочеловеков голландцев. Но разве они недочеловеки? Там тоже есть немецкая партия? Не думаю. Есть какая-то партия мира.

- "Жиль" пользуется успехом. Полагаю, люди признают эту книгу значительной. Письмо от Мориака, который говорит, что это главная, основная книга. Письмо от Шардонна. Резкое неприятие Жераром Бауэром1 и евреями.

Но я уже далек от этой книги, и она меня больше не волнует. Я слишком быстро отрешаюсь от своих писаний, к тому же полностью.

Я слишком быстро закончил "Шарлотту", чего я и боялся. Пока читал ее Николь, понял, что пьеса скомкана, не закончена. Сомневаюсь, что ее можно поставить, во всяком случае сейчас.

Теперь я ничем не занят. Напишу ли я роман о фантастических приключениях в Южной Америке? Пьесу о крахе? Мои размышления о духе XX века.

Перечитываю "Вопрошание". Разочарован. Слабость, присущая любому стихотворению в прозе. Говорил же мне тогда Моррас, что это несуществующий жанр. А я ведь сразу выразил всю суть своей мысли. Что с тех пор прибавилось? Исправления.

1 Жерар Бауэр (1887-1967) - французский литератор и обозреватель "Фигаро", где 16 января 1940 г. опубликовал довольно недоброжелательный отклик на роман "Жиль".

Конечно, оно того стоило. Как и само блуждание этой мысли.

- Живу у своего очага, согревая себя мыслью, что мне не грозит ни холод, ни назойливое соседство других людей.

Радуюсь также своей импотенции, которая наполовину избавляет меня от женщин. По-прежнему нежно люблю Белу, но как она далека от меня. Может, воздержание убивает ее любовь? Вопрос, который я задаю себе со спокойным и несколько отчаянным любопытством.

От меня ее отдаляет семья и все ее привычные склонности. Не приблизит ли ее ко мне старость?

Чтобы убить время, вижусь с Николь, с которой меня связывает старая дружба, что для меня как бальзам на душу, и этой малышкой из Уругвая Сюзанной Сока,1 чье откровенное уродство как бы воплощает мою половую немощь. Я могу встречаться с таким страшилищем лишь потому, что у меня не стоит.

Не могу не думать о женской груди, которую так любил, так желал, так тщетно искал. Это становится метафизическим мотивом моего воображения.

24 января

В "Фигаро" Бриссон,2 похоже, вне себя от скандала, который устроил Бауэр, написав две записки Герман-тов (скорее, две записки Сванов), направленных против моей статьи об отсутствии Барреса.3 Кажется, он

1 Сюзанна Сока - уругвайская поэтесса, принимавшее активное участие в литературной жизни Франции, была близкой знако-мой Анри Мишо, Роже Кайуа, Жюля Сюпервьеля.

Пьер Бриссон (1896^-1964) - французский журналист и лите-РатУрный критик, член редколлегии "Фигаро".

Имеется в виду статья Дриё "Добродетель молчания", опубликованная в "Фигаро" 11 января 1940 г., в которой писатель пытался "Деть Жерара Бауэра; последний продолжил полемику, опублико-ав 16 января еще более неприязненный разбор "Жиля".

боится, что я не захочу больше писать в "Фигаро". Мои статьи, по-видимому, имеют успех, что меня удивляет. Я всегда ожидаю самого худшего. Я пришел к нему с мыслью, что он принял сторону Бауэра и настроен против меня.

Я все время себя мучаю, ощущаю собственную неполноценность, черную меланхолию. Чем дальше, тем хуже. Все происходит так, словно я сам ищу повода, чтобы лишить себя покоя, напугать, унизить. Сокровенная наклонность моего характера с отчаянием, с необычайным инстинктивным неистовством бьется против нечаянного успеха, осаждающих меня удач.

Я скорблю, будто вот-вот потеряю свое привычное ощущение, что я изгой, презренный, законченный тип. Двадцать лет неудач тут ни при чем, я был таким еще в двенадцать лет в коллеже.

2 февраля

Не думаю больше об этом дневнике, вообще ни о чем. Я ноль без палочки. Сплошные разочарования и напасти. Не было ни одной одобрительной статьи о "Жиле". Никто не признает меня как романиста. Я хотел бы верить всем этим ничтожествам от критики, но они так часто ошибаются. Ну и что? Тем не менее мне кажется, что я не буду больше писать романов. Довольно рассказывать свою историю, а больше мне рассказывать нечего. Сотни раз я пытался найти сюжеты вне собственной жизни, но меня это мало интересует, и ничего не выходит.

Вместе с тем "Жиль" понемногу раскупается, но не больше чем другие, 6000 экземпляров.

"Шарлотта Корде" в руках Бурде, он отвергнет эту пьесу. Дениз Бурде, прочитавшая ее первой, отзывается о ней с отвращением. "Героиня слишком прямолинейна". Как же! "Слишком коротко", возможно и так.

Я работаю над сборником своих первых литературных опытов (стихи и малая проза. "Вопрошание", "Дно ящика", "Последовательность в идеях"). Как мало изменились мои идеи: любовь к войне и ненависть к декадансу; меланхолия разврата. Вот и все.

Я прекрасно вижу свои недостатки и причины собственного провала. Я всегда соскальзывал в несуществующий жанр или пытался оседлать сразу два: прозу и поэзию, эссе и мечтания, обозрение частное и обозрение политическое. Я редко доводил свой стиль до совершенства, или же напрочь лишал его жизни. Во всем этом сквозит какая-то сухость или излишняя сдержанность.

И это надо было бы издать небольшим тиражом, что тоже не очень хорошо.

Не получится ли так, что, пытаясь оживить, я окончательно все испорчу.

- Ужинал у Бурде с четой Мориаков и Водуайе.1

С Мориаком не виделся целую вечность. Успех не пошел ему на пользу. Он много говорил о деньгах, рассуждая обо всем с каким-то гнусным напускным цинизмом. Вечное стремление сказать какую-нибудь гадость и одновременно выказать свое дружелюбие. Его хриплый голос лишь подчеркивает всю эту деградацию. Относительную, конечно, поскольку он всегда был светским человеком.

В силу своей странной предвзятости этот буржуа рассуждает словно заправский коммунист.

И все это под отупевшим взором Бурде, тогда как Дениз только и думает о своих маленьких педерастах.

Мадам Мориак все еще хороша собой, но ее красота увядает. Губы сухо очерчены. Она по уши увязла в Успехах своего мужа. А чего они стоят? Его поэма об Аттисе и Кибеле1 довольно хороша, весьма сильна,

1 Судя по всему, имеется в виду Жан-Луи Водуайе (1883-1963), ФранцуЗСКИй романист и публицист, который во время оккупации ^администратором "Комеди Франсез".

вся пронизана чувственностью и написана твердым пером, хотя и несколько обезличена.

Я больше не читаю его романов. Бернанос намного его превосходит, хотя и не так мастеровит. Но разве лучшие всегда мастеровиты? Так же и с художниками. Значит, "Жиль" может быть хорошим романом?!

- Послал статью Бриссону, похоже, тот не хочет ее публиковать. А все из-за Бауэра. Станут ли чинить препятствия евреи из "Фигаро"? Характерно, что это светское издание находится в руках сутенера-еврея румынского происхождения, который женился на этой госпоже Коти, бывшей прислуге, вероятно. "Агентство Хавас" тоже, как мне сказали, в руках какого-то еврея (г-н Штерн). А Бюно-Варийа2 в "Матен" еврей? Но, в конце концов, они не так прочно завладели прессой, как в Германии до Гитлера. Однако же вся редакция "Пари-Суар" состоит из евреев (Лазарефф,3 Миль,4 Гомбо, и т. д. ...); много евреев в "Марианне" и в "Энтран".

Они заправляют делами во всех крупных ведомствах (Гюисман, Кэн, Ролан-Марсель), Изящных искусств, Труда, Госсовете (Каен-Сальвадор), Сорбонне, медицине.

Впрочем, там, где их нет, ничуть не лучше. Евреи предпочитают все сохранять в целости, когда могут извлечь из этого выгоду. Они отдают предпочтение условностям в театре и везде (Галеви, Бернштейн, Тристан Бернар, Порто-Риш, Блюм). Они не привносят

1 Имеется в виду поэма Ф. Мориака "Кровь Аттиса", опубликованная в "НРФ" в январе 1940 г., в апреле 1941 г. на страницах этого журнала, которым в то время руководил Дриё, появился весьма критический отклик на сочинение Мориака.

2 Морис Бюно-Варийа (1856-1944) - французский предприниматель, в 1886 г. стал владельцем газеты "Ле Матен", во время оккупации поддерживал политику коллаборационизма.

3 Пьер Лазарефф (1907-1972) - французский журналист и издатель, главный редактор "Пари-Суар" с 1937 г.

4 Пьер Миль (1864- 1941) - французский журналист и писатель.

никакого мощного, творческого начала. Во Франции нет великого еврейского писателя (Моруа! Бенда = педанты, Сюарес = дутый талант).

Однако есть Бергсон. Полуеврей, как Пруст? Они не являются истинными революционерами. В России они наставили палок во все колеса. Долгие годы Троцкий был против Ленина, затем против Сталина. Остальные - Зиновьев, Каменев, Каганович - ни на что не годятся. В социал-демократии - гнусные консерваторы, ревнители того, что совпало с их пришествием, некая интеллигенция Второй Империи.

4 февраля

Перечитываю в растерянности несколько страниц "Гражданского состояния". Обнаруживаю, что не помню ничего из того, что я там писал о своем детстве. Выходит, что большие куски моей памяти, моей жизни уже омертвели. Я подозревал об этом, но лишнее подтверждение просто ошеломляет.

Неплохо написано, проще, непринужденнее, чем то, что написано позже. Но плохо построено вокруг нескольких основополагающих идей. Идеи есть, но они ужасно разбросаны. К тому же, в целом излишне строго. И, как всегда, метания между политикой и частной жизнью. Это мой главный бич.

- Ненавижу мир Мориака, этот мир прогнившей буржуазии, где автор только и делает, что любуется собой. Как далека моя бабушка от этой грязной и доморощенной мистики. В конце концов им завладевает отвращение, и он того и гляди выбросит за борт доставшуюся ему по наследству религию.

Удивительно то, что успех способен освободить, изучить его от предрассудков, а может быть, и от лжи. Став академиком, он близок к тому, чтобы отречься от своего духовного сана.

Но тогда он окажется во власти левых предрассудков, что не может быть освобождением возвышенным.

- Видел в ресторане Белу с сыном. Выглядит молодой и веселой, у меня - скованной и постаревшей. Она меня больше не любит. Она больше не может любить мертвого любовника. Ее страсть к сыну-солдату правдива и восхитительна. Для нее это, должно быть, также и убежище, если только она не нашла мне замены.

Она разделяет самые банальные и самые куцые идеи своего круга, но она вкладывает в них такую страсть, что они перестают быть заурядными. Не многие матери страшатся нынешней весны с таким прозорливым беспокойством.

Может, я, бывалый любовник, был бы на фронте лучше, чем он? Но эта война мне осточертела. Буду ли я испытывать тот же страх, что и раньше? Мне кажется, возраст притупляет страх, как и все остальное, но я в этом не уверен. Ибо вижу, что если что не так, я впадаю в старческую истерию.

5 февраля

Весной Муссолини будет против нас Возможно, он лишь сделает вид, предпримет отвлекающий маневр на Средиземном море, но и этого будет довольно, чтобы нам навредить. Мы будем отрезаны от Востока, и немцам откроется путь для наступления на западе. Конечно же, он не хочет отдать Балканы немцам, еще меньше - русским. Но России можно не бояться, а ему нужно англо-французское поражение, чтобы отхватить себе по крайней мере половину Средиземного моря, по крайней мере один из проливов.

Ему было выгодно ждать целый год, пока мы не окрепнем и не станем противовесом Германии. Он не хочет, чтобы мы были разбиты, он хочет чтобы мы и Германия предельно ослабли в противостоянии. Крупное сражение на западном фронте сыграет ему на руку-

И все же у него есть слабое место: Абиссиния, которую могут захватить индийские и южноафриканские войска. Другое слабое место: Киренаики. Вот почему он только объявит мобилизацию, без объявления войны.

Как никогда уверен, что в сентябре мы должны были бы его заставить принять чью-либо сторону, а в случае необходимости - и напасть на него. Это было возможно, он не был готов. Из-за нашего тогдашнего бездействия мы проиграем войну.

- В Финляндии происходит что-то серьезное. Собираются формировать иностранный легион и готовят европейскую, а то и американскую интервенцию антико-минтерновского духа. Все это идет на пользу Германии, укрепляет ее в противостоянии с Россией, оправдывает ее давние притязания на роль защитницы от коммунизма и облегчает ее последующие операции против нас.

Не прийти на помощь Финляндии означает подставить Германию под удары России, обратить внимание на провал политики Риббентропа означает затеять опасную, но дерзкую игру.

Мы служим Германии в Финляндии и в Румынии, предоставляя ей наши нефтепродукты. Повсюду страх перед коммунизмом по-прежнему бросает нас в лапы Германии.

Но если мы не придем на помощь Финляндии, нейтральные страны полностью утратят к нам доверие.

Отсутствие английской пехоты продолжает давить на нашу политику. В первый год войны нам требовался миллион англичан на Ближнем Востоке. Но у нас, похоже, нет армии на Востоке. Индийские войска парализованы русской и итальянской угрозой.

Итальянская авиация будет исключительно опасна весной. Не говоря уже об испанцах.

На этот раз американцы опоздают. Разве что им Удастся перебросить свою авиацию до наступления ненастья.

Каковы же истинные результаты воздушной и морской кампании в Северном море?

- Мое творчество мало чего стоит, ибо мне не хватило смелости. Я не пошел за главной своей мыслью, которая звала меня разоблачать и нагнетать всевозможное разрушение. Я не поверил, к примеру, что время наций ушло. Теперь я изменяю этой идее, сочиняя лицемерные и умильные статьи о Франции. Но время Франции ушло, как и Германии.

В Европе за господство над всем континентом сражаются уже не идеологии - разного рода банды сбегаются, разбегаются и снова сбегаются, повинуясь тайным силам взаимного притяжения.

Нет уже никакой демократии, коммунизма, фашизма, все так перемешалось, что одно не отличишь от другого. Два или три кесаря сражаются между собой, и непонятно, кто из них станет Августом. Битва идет между Сталиным, Муссолини и Гитлером. Западные страны - всего лишь мусор у них под ногами. Америка все поняла и не хочет помочь нам выжить.

Какие к черту финны демократы, это молодой народ, который избежал коммунистического разложения, северный либеральный народ, мужественный либерализм которого окреп вдали от Лондона и Парижа, ведомый феодалом XVII века, является камнем преткновения.

13 февраля

Самая большая ошибка Англии в том, что она давила на Муссолини во время событий в Абиссинии. Надо было уступить, как Марокко Франции. Англия тогда должна была отказаться от Средиземного моря, чтобы сохранить Индию и Южную Африку (Индийский океан, через который она могла бы контролировать Ближний Восток?) или же сразу объявить всеобщую мобилизацию.

Настроив против себя Италию, мы должны были напасть на нее в начале войны, чтобы стереть следы наших ошибок. По-прежнему думаю, что все это оказывает существенное влияние на ход войны.

- Получил заметку Петижана1 о психологии бойца ("Мы выйдем из войны", она должна появиться в его очерках). Чувствуется, что он уже проникся и напуган разложением, живым свидетелем которого является. Он негодует, но во всем этом чувствуется отчаяние. Бедняга. Он просто умрет от стыда, который поломал мою жизнь, когда я был так молод.

Исправляю свои ранние работы ("Вопрошание", "Дно ящика", "Юный европеец", "Последовательность в идеях"). Вижу, что сразу же сказал все, что хотел. Я в отчаянии от того, что это одновременно и хорошо, и плохо, но даже если самое лучшее смешалось с самым худшим, окружающее меня молчание было глубокой несправедливостью. Но не от меня ли самого исходила главная несправедливость. Может, стоило прибегнуть к самым низменным средствам - блефу, скандалу, интригам, чтобы мой уверенный пророческий голос был услышан.

Сразу, уже в 18-м, мне открылся полный упадок Франции и Европы, угроза последних дней. Но в своих мыслях я уже отдалялся от Франции. Мне надо было бы вознестись над Европой, оказаться в каком-нибудь Сильс Мария.2

Я был бесконечно не прав, что не пошел до конца, отдался всецело пессимизму. Но в особенности в том, что прикрыл свой европейский пессимизм пессимизмом французским. Мне следовало бы писать памфле

1 Лрман Петажан - французский литератор, критик и перевод-ЧИк с английского и немецкого, участник военных действий, в КОТОРЫХ в июне 1940 г. потерял руку; автор многочисленных статей в <(НРф" в период руководства журналом Дриё.

Сильс Мария - местечко в Швейцарии, где любил проводить вРемя Фридрих Ницше.

ты и эссе, а не мараться описанием зла во всех этих мелких вещах.

- Водевилист Бурде отказался ставить мою "Шар-лотту Корде" во Французском театре. Весьма любезно он объяснил мне, что моя "Шарлотта" слишком прямолинейна. Как же. А после пошел курить опиум со своей хорошенькой глупой женой...

17 февраля

Финляндия трещит по швам, а я чувствую, как трещат мои буржуазные кости. Чувствую также, как трещат кости старой демократической, капиталистической и рационалистической Европы; что является для меня большим утешением.

Очевидно, что все расслабились от декабрьской передышки в Финляндии и приостановки военных действий на Западе. Все это скоро кончится. Гибель богов.

Теперь мы увидим, каковы истинные отношения между русскими и немцами. Не помогли ли немцы русским в эти дни на линии Маннергейма? Не собираются ли они захватить часть добычи и обеспечить себе Швецию и Норвегию? Или же будут осторожничать?

Коммунисты здесь воспрянут духом, а режим, который упустил случай в эти последние недели, будет кусать локти, так как их уже ничем не возьмешь.

Позиция шведов, отказывающих в помощи финнам, столь же отвратительна, что и позиция французов и англичан в отношении Чехословакии, Австрии или берегов Рейна. Они будут за это жестоко наказаны.

Вот от Европы отвалился еще один кусок. А сколько было до него и сколько будет после.

Все снова будут считать, что были обмануты прессой. Нейтральные страны погрязнут в беспомощности.

И на этот раз нам, по-видимому, не хватит решимости.

- Белу в зоне военных действий. Мертво ли ее тело, как мое, или же она отдает его какому-нибудь офицеру в доме свиданий? Тем лучше для нее, если 0на вновь обрела радость, для которой была создана.

- Я хотел бы уехать репортером на Восток. Наступает весна, и пора вылезать из берлоги. И я устал писать.

23 февраля

Так я и думал. Белу изменяет мне вот уже несколько недель. Она мне призналась позавчера вечером. Мы оба разрыдались. Но это было неизбежно. Я не спал с ней уже шесть месяцев. А что ей оставалось делать, ведь у нее такой темперамент, да и привычки, к тому же я сам разжег в ней по мере возможности сладострастие?

Почему она призналась? Хочется думать, потому что я сам умолял ее не лгать и не пятнать нашу любовь такой глупостью и мелочностью, как ложь. А может, она хотела вернуться? Или, наоборот, совсем отделаться от меня?

Продираясь сквозь темь поступков, инстинкт идет своей дорогой, на которой множество взаимоисключающих, на первый взгляд, этапов.

Ее признание причинило мне страшное страдание, но этому кричащему, острому страданию не оставалось ничего другого, как провалиться в бездну боли, что накопилась во мне из-за нее. Я так страдал из-за отсутствия согласия, духовной общности. Да, мы сходились по мироощущению, но ей не удалось раскрыть-ся в духовном плане. Я же терпел ее благодаря нечеловеческому напряжению сил. Когда я с ней познако-Мился, я был так измотан, мне так хотелось забыть свое потасканное, нездоровое тело.

Но мог ли я забыть его? Смогу ли я когда-нибудь его забыть? Увы, оно живет страшной воображаемой Жизнью, которая питается, не зная насыщения, моим Духом. Мой дух просто истерзан каким-то тяжким вожделением. Как мог бы я забыть тело женщины, которое вплелось в ткань всех моих мечтаний и размышлений. Ее груди просто изводят меня.

Мне следовало физически отказаться от нее, ведь чтобы ее удовлетворить, мне нужно было пожертвовать здоровьем, загонять себя. К тому же женщина нужна мне всего лишь на несколько минут. Мне скучно часами нежиться на диване, я ругаю себя за это. Любоваться красивой женской грудью каждый день, минут пятнадцать, - вот все что мне нужно.

Она уверяет, что все так же любит меня, жить без меня не может. Наверное, это правда. За пять лет мы оплели себя сетью ласковых мыслей и сладостных привычек. Да кто, кроме меня, будет относиться к ней с такой задушевностью, с таким пониманием, добротой, лестью, мудростью?

Как я был прав, что не воспользовался первыми порывами ее страсти и не позволил ей совершить непоправимое. Меня волновала ее жизнь, дружба с мужем, любовь к сыну. Я прекрасно понимал, что никогда не смогу удовлетворить ее ненасытную натуру. Как и она мою.

Много ли я дал ее телу в первые три-четыре года? Наверное. Много ли она дала моему уму? Ему нравилось наблюдать за ее сильной натурой, она льстила его самым сокровенным устремлениям. Она воплощала для меня Возрождение, сосредоточенное в естественной и здоровой чувственности, облаченной в одежды изысканного воспитания, складки которых оживали под моей рукой на ее теле. Она не была чужда моим моральным запросам. Существо, которое могло показаться грубым тем, кто не знал ее души, было не чуждо угрызениям совести, какой-то разборчивости. Еще до знакомства со мной она доказала это в отношении своего любовника, смерть которого так мучила ее. Возможно, напрасно, но это свидетельствовало о подлинной силе отзывчивости.

Я не ревную, хотя был таким ревнивцем. Я знать не желаю о том, с кем ей пришлось мне изменить. Да был ди он один? Когда это все началось? Эти тайны меня уже не занимают.

Восхитительно то, что во мне она не сомневалась. Неужели она так уверилась в моей импотенции?

Да и правда: она всегда любила совокупляться. И поскольку все ласки, на которые я был способен, ее скорее раздражали и ничуть не занимали, она не могла о них сожалеть. К тому же она знает, что в глубине души я признаю ее правоту.

И тем не менее...

Что станется с этой пылкой дружбой, которую она мне оставляла?

27 февраля

Сладость одиночества с терновым венцом сожаления, меланхолии, изуродованного и вывернутого наизнанку желания.

Белукия отдаляется от меня или же, останься она со мной, разрыв неизбежен. Вчера я добился от нее этих слов: "Да, я все время буду уступать искушению, я все время буду изменять тебе". Не запоздало ли ее признание? Может, она еще раньше искала мне замену, разнообразие, дополнение? Еще за год до войны я ограничивал ее все больше и больше.

Занимались любовью. В слезах. Утешительное очарование того, что ускользает, но еще живет. Того, что умирает где-то в одном месте и оживает в Другом.

Она боится меня потерять и с каждым днем меня теряет. Я боюсь ее потерять и теряю ее с каждым днем. Она хочет быть со мной. Оттого ли это, что она меня по-прежнему хочет, как она в этом уверяет, или оттого, что война лишает ее любовников, или же оттого, что она хочет подпитать эту сентиментальную дружбу, ЭТУ слишком бесплотную нежность, до которой мы Дошли. Да, все вместе.

Как можно отказаться от столь огромной власти, которую ты имеешь над человеком, власти, которой так домогался? Ненасытность раненой, но упорствующей любви.

И как покинуть и обречь на разрушение этот замок, который любовь воздвигала в течение пяти лет? Как не добавить к нему новую башню?

Ее тело состарилось. Такое роскошное, когда я с ней познакомился, теперь оно тает, покрывается складками. Оно сохраняет в себе еще что-то от этой былой стати и этих умопомрачительных очертаний, которые надолго остаются на телах, которые были красивыми и привечали в себе желание, и которые не скупятся на остатки роскоши.

Как я далек и как близок ко всему этому. Песни Орфея, танцы Диониса, загадки Пифагора, сотни других похожих и отличных мифов, смутные воспоминания или предчувствие повседневных ритуалов, то и дело прерываемое и возобновляемое в молитвах бормотание, наброски конца времени - все это не дает мне покоя.

Только теперь я понимаю, что для моего сладострастия изобилие женщин было лишь способом подчинить женскую стихию моего характера духовным потребностям мужчины. Разве мог бы я добиться большего от религиозно освященного брака с телом какой-то одной женщины, с одной душой? Душа какой женщины могла быть так широка, чтобы воплотить для меня во всем достоинстве всю эту хтоническую сторону реальности, каковой является для меня Женщина?

Следовало ли мне упорствовать и побороть в себе это отвращение, исходящее из пассивного, подражательного, куцего женского начала, ради того чтобы сжиться с порывами духовной силы мужчины?

Таинство брака, я тебя не знал, тобою пренебрег ?- но разве не из-за того, что устремился к другому таинству, таинству жизни холостяка, отшельника, анахорета?

Как пылают опушки сладострастия в лесу моей аскетической мечтательности. Не превратилась ли моя невоздержанность в чтении и мечтаниях в своего рода мудрость и красноречие? Разве вы не тренируетесь, не качаетесь, надеясь достичь грядущих нервных взрывов, более тонкой организации?

9 марта

Рок обнажает свои узлы. Наступает очередь Финляндии. А ее очередь - это очередь всех скандинавов. Крах Финляндии - это крах Австрии, предвещающий крах Чехословакии. Все по-новой.

История с "Альтмарком"1 чистая насмешка, она говорит о том, что, в сущности, надо было делать. Слабые и не думают спасаться, их к этому надо принуждать.

Сказывается отсутствие английской пехоты. Разве был я не прав, говоря о ее необходимости в "Освобождении"2 два года назад! У нас не хватит сил спасти Скандинавию. Хватит ли их, чтобы удержать линию Мажино?

А тут еще Италия. А потом Испания. Скоро весь мир будет против нас.

Горькая безмятежность пророка, который видит, что все происходит так, как он предсказал двадцать пять лет назад. Уже в 14-м я предчувствовал победу Германии - во всяком случае, поражение Франции.

1 Командование английского флота, несмотря на заверения норвежских властей, стремившихся сохранить нейтралитет, подозревало, что на борту немецкого танкера "Альтмарк", скрывавшегося в °Дном из норвежских фьордов, находились английские военно-ценные. Захват "Альтмарка" был предпринят в феврале 1940 г. и п°зволил спасти жизнь 299 английским пленникам.

Имеется в виду статья Дриё "Мы требуем английскую пехо-уУ". опубликованная в "Национальном освобождении" 25 февраля

Время наций ушло. Германии не победить Францию. Она увязнет в своей победе. В ней нет ни духа, ни нравов, которые позволят ей владычествовать над всей Европой. Но Европа узнает свой удел. После Наполеона княжить будет Гитлер. Первый пришел слишком рано. Хотя почти что все сделал.

Остается тем не менее возможность иностранного вмешательства: Россия, Соединенные Штаты и вся непредсказуемость Азии.

В отношении коммунизма Гитлер действует подобно тому, как Константин действовал в отношении христианства: он сжимает его в объятьях, чтобы вернее придушить. Хотя яд торжествующей жертвы уже течет в его жилах.

Муссолини будет в помощь Гитлеру в защите от дружбы или недружелюбия Сталина.

Добрая треть, если не половина Франции (коммунисты, фашиствующие крайне правые, евреи) потирают руки, наблюдая за гибелью демо-плутократии. Особенно злобствуют евреи, поскольку уже давно им открылась слабина режима.

Опять же неуклюжесть немцев, которая всегда искушает доброхотов.

- Провел с Белу четыре дня на юге (в Монте-Карло и Ницце). Каким жалким выглядит этот полумертвый теперь Лазурный берег. И опять эти старые американцы со своими собаками. Говорят, что снова откроются казино. Насмешка. Насмешка этого больного мира, который пытается машинально повторять свои идиотские жесты. Казармы ложной роскоши, скопище отвратительных домов. Предел мечтаний для сотни тысяч миллионеров и пятиста тысяч мелких рантье. Как хорошо, наверное, было в Провансе в XVIII веке!

Насмешка поистаскавшихся любовников. А ведь там я ревновал, сгорал от вожделения и тревоги. Написал "Залив Потерянных Тел". Опять я на тропе своей любви, которая сама была призраком моей жизни.

Милая Белу, все такая же сумасбродная, падкая до удовольствий, забвения и немножко не в себе, сотрясаемая вещими рыданиями. Она так же плакала пять дет назад, вспоминая своего мертвого любовника, д позавчера в моих объятьях она оплакивала меня, еще одного мертвого любовника.

Высокая красивая женщина, с виду такая жизнерадостная и здоровая: она была любовницей старика, любителя опиума, самоубийцы, а потом - я, старая развалина. Она воплощает собой последние вздохи капитализма, объятья его смерти.

Она рыдала, ибо я умер, ибо вот-вот умрет ее муж, сын, и все то, что она считала нерушимым: "Завод", богатство, наслаждение, здоровье, молодость, шарм.

Мы вдвоем в отеле Монте-Карло - сплошной мрак. Хотя была какая-то сладость нашей нежности, которая живет наперекор всему. Странно, но эта нежность нас соединяла. Я боготворю ее, ибо она единственная женщина, которой мне посчастливилось не причинить зла. Ну и что! Как знать? Не разжег ли я в ней огонь опасного сознания?

Мы ощущали тщету наших страстей, этого сентиментального чувственного мифа - но все это сгинуло в урагане, который обрушивается на людишек, тщетно прячущихся в городах.

Насколько я был смешон в Монте-Карло в своем Щеголеватом пальто, поистаскавшийся жиголо. В постели я распинался о Евангелии от Иоанна, Свете мира.

Я якобы кончал, а в голове вертелись слова Иоанна: "Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир Его не познал".

Она смотрела на меня с горькой усмешкой, жалким снисхождением. У меня, закоренелого дебошира-импотента, не было права произносить перед ней эти слова.

Разрушение Европы сидит у меня в печенках.

- Теперь я уже верю в наступление немцев. Чувствую его приближение.

- А "Жиль" тем временем продается. Это отход, ная по Франции. Напрасно критики злорадствовали. Облитый помоями пророк услышан. Мне надо было собрать на себе все эти помои, чтобы облить ими других.

14 марта

Только что закончился второй акт войны 39-го: сначала Польша, потом Финляндия.

После цепочки мира: Рейн, Австрия, Богемия, Словакия, Мемель - цепочка войны.

Европа реагирует на Гитлера так же, как когда-то на Конвент и Наполеона, разбрасываясь и разражаясь предательствами и изменами.

Швеция ничем не хуже мюнхенской Франции.

При том, что еще можно было бы создать северный фронт, но этого не произойдет, так же как и с балканским. Насколько можно списать все это малодушие на сговор с Гитлером.

А его следы повсюду: и у противников, и у тех, кого он уже нейтрализовал. К примеру: мой издатель Галлимар, сам того не зная, уже попался на эту удочку, выпустив в свет "Нигилистическую Революцию" Раушнинга, книгу, которая является хоть и не прямой, но откровенной пропагандой. Коммунисты всегда тяготели к фашизму. Они и обеспечили его победу в борьбе с демократией. Коммунизм в Европе - это переросток фашизма. Сталин, кавказский семинарист, был просто рожден для того, чтобы сделать то, что сделал Гитлер.

Коммунисты - это провокаторы, которые ведут к власти фашизм. Откуда во Франции в 1930-1932-М вдруг появился антифашизм, когда самого фашизма еще не было? Помню, как говорил Бержери: "Я готов примкнуть к твоему антифашизму, потому что это единственный способ зародить фашизм".

Коммунисты - это мазохисты, родные братья садистов. Сделай мне больно, потому что у меня нет сил сделать больно тебе. (Так же и педерасты: возьми меня, ведь я тебя взять не могу.)

Что до социалистов, так они просто доходяги, что о них говорить.

Видел Даладье на экране. На лице - полное отупение. Одутловатое, с остекленевшими, заспиртованными глазами уже давно умершего человека, в которых отражается неумолимое приближение краха. Он хотя бы его видит. В отличие от Чемберлена. Перед лицом войны Чемберлен - как аптекарь перед Богом. В его отчетах об этом ни слова. Точная копия английского лавочника, которого столь презирали Наполеон, Достоевский и Ницше.

В этом омертвении Запада вся энергия сосредоточена в двух барыгах: сыне марокканских евреев Бене Элите1 и Ротшильде-Манделе. Но если бы им довелось верховодить, их критической энергии - грош цена. Они стали бы заодно с величайшими евреями конца света: Керенским (настоящая фамилия Гарше), итальянскими и немецкими евреями-социалистами, Блюмом.

Еврейский анекдот, рассказанный мне одним евреем. В административном совете - три еврея и два католика. Все ладится. Евреи критикуют и поощряют маразм христиан. Оба католика умирают, и их сменяют два еврея. Все рушится. Евреи вынуждены критиковать друг друга, они грызутся и едят друг друга поедом. Чего стоят их распри в Палестине!

Возможен ли союз между Гитлером и евреями? Может быть, он уже заключен. Евреи становятся пораженцами. Они чувствуют к себе ненависть - везде.

1 Исаак Ор-Белиша, барон (1893--1957) -- английский полити-еский Деятель, один из лидеров либеральной партии, военный ми-ИстР в правительстве Чемберлена (1937).

А если уж Гитлер посулит им какую-нибудь необъятную отчизну где-нибудь за пределами Палестины... Более того, они хотят поправить свои дела в Америке, уже выставляя себя виновниками войны. Насквозь еврейский Голливуд разбавляет, похоже, вино антинацизма. Добавим к этому прорусскую сентиментальность, которая в свою очередь пробуждает сентиментальность пронемецкую. Напрасно бьются с ними состарившиеся национальные государства, это их государства. В этих государствах они мариновались два тысячелетия. Расплата.

Папа тоже мог бы перекроить себе сутану. Как я и предсказывал в конце "Жиля", просто необходимо, чтобы Папа заключил сделку с Кесарем. Что уже и произошло в отношении начальной фигуры Кесаря - Муссолини.

Перед лицом Кесаря американцы покажут наконец, чего они стоят: скопище беглых каторжников, всякого рода перебежчиков, дезертиров - этот мир от варварства перешел прямо к декадансу, как и все империи на рубежах цивилизации. В семинаристе Сталине цивилизации будет побольше, чем в этом мелочном сверх-Чемберлене Рузвельте.

Нарочно не придумаешь: после Даладье еще один будет пыжиться - Рейно. Я хорошо знаю его любовницу: марсельская торговка Ребюффель, ставшая графиней де Портес. Году в двадцать девятом, когда она еще изображала из себя молоденькую, ей вдруг потребовалось наставить ему со мной рога. Личность ужасающей заурядности, вопиющего невежества. Какая женщина, таков и мужчина. Салонный политик, сомнительный финансист с весьма туманными взглядами на реальность перешедшего к фашизму мира я поползновениями к нему приспособиться. На что он совершенно неспособен в силу устаревших рефлексов политикана и привыкшего блефовать экономиста...

Эту роль с не меньшим успехом мог бы исполнить какой-нибудь генерал. Это жалкие статисты скорее трусы, чем политики, ибо не видят дальше собственного носа.

Не понимаю, как я мог верить в ла Рока, Дорио. Все зря, рыба гниет с головы.

- Одна-единственная хорошая статья о "Жиле" - ругательный отклик в январско-февральском номере "Муа"г подписанный Андре Перреном. И снова о тривиальности. А под конец чистый фарс: "Трудовой французский народ найдет время, чтобы преподать Жилям урок...". Давят как только могут, да нам не впервой.

Как распылила Франция (совершенно искусственное образование, как и всякая отчизна, единственная реальность - это провинция) все свои силы, которые копились в ней, пока она складывалась: корсиканцы, бретонцы, баски, фламандцы, эльзасцы. Может быть, она распылила нормандцев, гасконцев и уж точно - провансальцев. Все было брошено в топку ради единственного бриллианта: духа Сены и Луары.

За что ни возьмись, как ни настраивай себя, все равно будешь жертвой пропаганды. Сколько раз я ловил себя на том, что по тому или иному вопросу находился под влиянием прессы, отчего мои суждения сильно страдали.

Например, в начале войны я верил в эффективность блокады, нерешительность Гитлера (он не наступал, хотя явно хотел этого), неизлечимую слабость России в отношении Финляндии. Да мало ли во что.

20 марта

Падение Даладье. Во Франции "диктаторы" столь ^долговечны, как заурядные премьер-министры. Обедаю с Изаром,1 два года назад он стал социалистом, а до

1 Жорж Изар (род. 1903) - французский философ и адвокат, [н из основателей журнала "Эспри".

того был участником едва ли не всех маленьких фашиствующих групп, которым так и не суждено было стать собственно фашистскими. Он был в "Труазьем форс", "Травай и Насьон", был вместе с Бержери, был недалек от Дорио, когда тот только начинал.

Рассказывает о заседании тайного Комитета. Блюм, Бержери, Фроссар,1 Фланден атаковали, Тиксье2 тоже. Удивление вызвал окончательный результат - 300 голосов против. Говорит мне, что не знает, какому "командиру" подчинить себя. Кандидатов мало, и ни один, похоже, не подходит. За стенами парламента хоть шаром покати; ни среди военных, ни среди гражданских. Все опять думают о Рейно, который вроде бы стал антикоммунистом. Я объясняю: "Рейно не остановится ни перед каким сумасбродством, чтобы доказать всем свою энергичность". Изар поддакивает. Хотя, возможно, никакого сумасбродства и не будет, вообще ничего не будет. Он постарел, все же шестьдесят три. Да и что он может сделать, если не уберут Чемберлена.

Изар признает, что дипломатическая и военная обстановка беспросветна. Скандинавские и балканские страны в сговоре с Гитлером против России, как и Италия. Турция поостыла. Мы не в состоянии ничего предпринять, чтобы помочь Румынии или какой-то другой балканской стране, все во власти итальянского и немецкого протекторов.

Он не верит в немецкое наступление. Я верю в него и чувством, и головой. Уже больше месяца. Гитлер знает, что Румыния не подведет, к чему ее завоевывать, провоцировать наступление русских и расширять фронт? Чтобы заполучить чуть больше нефти?

1 Оскар Луи Фроссар (1889-1946) - французский политический деятель, один из основателей Французской коммунистической партии, министр в правительстве Рейно.

2 Жан-Луи Тиксье -В инянкур - французский политический деятель, депутат от крайне правых партий (1936).

разве что Россия захочет утвердиться с той стороны и закрыть для него Черное море? В этом случае Венгрия, лишившись Трансильвании, открыто перейдет на сторону Гитлера. Болгария, заполучив Добруджу, станет союзницей России, с которой она сомкнётся у устья Дуная. Будет ли у Гитлера протекторат над Молдавией и Валахией, которого он мог бы добиться, использовав узкий коридор, который подготовили бы ему словаки и венгры?

С другой стороны, всколыхнулась бы Италия, захватив Салоники, что по большей части свело бы на нет турецкое влияние. Смогли бы затем русские послать экспедицию в Персию?

Югославию бы тоже разделили. Коротко говоря, ликвидировав почти всю Европу, Гитлер снова обратился бы к нам и, вооруженный огромными моральными и материальными ресурсами, поставил бы нам ультиматум.

Возможно, он его и так поставит. Он должен понимать, что мы разобщены и морально сломлены. Кроме того, у него громадное превосходство в авиации. Он может надеяться завоевать по меньшей мере Голландию и тогда уже держать в руках Англию.

Изар мне говорит, что социалисты воинственны. Круг Эспинаса1 и Поля Фора2 будто бы полностью распался. Лаваль и Фланден полагают, что они за войну до победного конца.

Бержери, как обычно, произнес дьявольски умеренную речь с задней мыслью о мирном соглашении.

Нам, конечно, не видать настоящего кабинета министров с настоящим премьером и хорошо подобранными сотрудниками.

1 Возможно, имеется в виду Шарль Спинас, министр экономики в цервом правительстве Блюма.

Поль Фор (1878-1960) - французский политический деятель, ессменный генеральный секретарь Французской секции рабочего И1ггернационала (СФИО).

1 Эдуард Эррио (1872-1957) - председатель Палаты депутатов (1936-1940).

2 Ком ил Шопгам (1885-1963) - французский политический деятель, один из лидеров радикальной социалистической партии.

Даладье, герой-радикал, тихо ушел со сцены. Еще два месяца назад он казался незыблемым, заручившись поддержкой армии и тыла. Это трус, подлец и немыслимый жулик. Вот все, что смогла дать Франции со времен войны радикальная партия, наследница якобинцев: уклончивый болтун Эррио1 и отъявленный подлец Даладье, не считая Шотама2 в деле Стависки и неподражаемого Сарро в момент захвата Рейна. Дальше ехать некуда, да никто и не поедет.

Псевдолюбовница Даладье (псевдо, так как я подозреваю, что он тайный педераст) - дура по имени маркиза де Крюссоль. Дочь торговца рыбными консервами по имени Безье. Возможно, в ее жилах течет еврейская кровь. Она держала салон, где я был два-три раза. Там ошивался высший свет, высокопоставленные прислужники режима и литераторы. Там отчаянно спекулировали вокруг ценностей, которые были в ходу, а те все время менялись и оставались все теми же. Там не было хорошеньких женщин, но по углам потихоньку случались. В политике эта маркиза крайне невежественна, она не в состоянии выделить из тумана, в котором она витает, ни людей, ни события. В ней ни капли очарования, выглядит неопрятной, немного помятой, никакой шаловливости.

Подле нее отирался толстяк Араго, дегенерат, старый маразматик и зануда, в свое время с головой ушел в Народный фронт и вроде был советником Даладье, такого же доходяги, как и он сам.

Мадам де Фельс, любовница Леже, просто кладезь премудрости и настоящая шалунья в сравнении с этой старой вешалкой Крюссоль - белобрысой, невзрачной, с потухшим взором, которая только и делает, что вымаливает советы для своего любовника, незадавшегося гения.

А чем лучше Рейно? После бездействия будет одна мышиная возня, абы что, лишь бы сдвинуть все с мертвой точки. Этот человек начнет изобретать бедствия вдобавок к тем, которые нам и так причитаются.

Я видел, как у мадам Бриссак (урожденной Шнайдер) он подозрительно шушукался в уголке с этим старым маразматиком Палеологом1 (потомком византийских императоров!), набираясь сведений о России. Что показательно.

Похоже, он отправил в отставку Палевского,2 главу своей канцелярии, беззаветно преданного ему человека, польского еврея (вроде недавно получившего гражданство). Говорят, что он теперь против большевиков. Посмотрим. Будучи в согласии с англичанами, он, возможно, сделает все, чтобы вновь быть с ними - увеличив, к примеру, коммунистическую партию, которая и сейчас не так уж мала.

Людям, подозреваемым в симпатиях к немцам, придется несладко...

У Рейно ясные, четкие, но довольно жесткие взгляды. Он думает, что понимает современный мир в отличие от остальных, которые точно знают, что они его не понимают. Но это все салонное просвещение. Весьма вероятно, что он развяжет войну. Чего, наверное, хотят Лаваль и Фланден, поджидающие его на перепутье. А в тени остается Мандель.

1 Имеется в виду Морис Палеолог (1859-1944) - посол Франции в России (1914-1917), генеральный секретарь министерства иностранных дел (1920).

Гастон Палевский - один из высших чиновников в правительстве Рейно. В 1940 г. отбыл в Лондон, где примкнул к *е Голлю.

Неужели я по-прежнему верю в немецкое наступление в апреле или мае? Да, я верю, что Гитлер еще больше утвердился в нашем политическом разложении после этих заседаний Палаты, как раз в этой своей твердости он и предпримет наступление.

Иные пророчат: "Он будет наблюдать, как разложение сделает свое дело за линией Мажино". Я же утверждаю: он сочтет, что оно зашло уже так далеко, что можно атаковать.

Он утвердится в доброжелательном нейтралитете Муссолини и достаточно продолжительном нейтралитете Сталина. А если Сталин предпримет контратаку, у него в запасе Муссолини.

Не захватил ли Муссолини Грецию, чтобы вывести из игры турков и воспрепятствовать вмешательству союзников на Балканах? Дело его. Но тогда он закрыл бы русским выход к Проливам на тот случай, если Гитлер отдал бы им Бессарабию и связал бы их с болгарами. Но он скорей бы выступил в пользу Румынии и Венгрии в ущерб Гитлеру, пожелай тот обеспечить целостность блока против коммунизма.

Не предпримут ли Рейно и Фроссар новую попытку вернуть русских в наш стан? А потом отдать Францию коммунистам. Нам предстоит увидеть завершение коммунистического дела.

Русским крайне выгодно склонить нас к союзу с ними, по крайней мере исподволь.

Чувствуется, что после голосования по кандидатурам Даладье и Рейно Франция разобщена так же, как в эпоху Мюнхена. Существует множество фракций, и никто не знает, как защищать то, что он защищает.

Белукия растеряна, угрюма. Эта женщина ни на что не способна без любви, а я уже не способен на любовь. Мне очень жаль, и всякий раз, когда я думаю о ее разочаровании, у меня сжимается сердце. Продолжает ди она мне изменять? Или перестала? Или случай не представился?

Она страдает как от того, что мне изменяет, так и от того, что не изменяет, и от того, что чувствует потребность изменять.

Выдержит ли ее нежность столько ударов? Не ожесточится ли ее сердце?

Порой я думаю, что для того, чтобы позволить ей возродиться, мне следовало бы исчезнуть; но тогда я вижу ее такой одинокой, такой жалкой. В сущности, она очень одинока в жизни - у нее нет ни настоящих друзей, ни занятия, ни утешения, не считая меня. Существует противоречие между ее темпераментом и утонченностью, которое лишает ее удовольствия от любви без любви. Она, вызвавшая к жизни такие страсти, может ли она довольствоваться малым? Может ли снова пробуждать такие страсти? Мне бы этого хотелось.

Я был таким ревнивцем, а теперь не чувствую ничего, кроме бесконечной грусти, видя, как она перебивается крохами ласк, которые я ей бросаю. Но мало-помалу на меня навалилось ужасающее изнеможение.

Как я наказан за свое распутство и звериную ненасытность. Исключительно в отношении ее. Ибо не бУДь ее, большую часть времени я был бы спокоен, и Желание не отвлекало бы меня от моих мыслей.

О, если бы мое сердце было нежнее, теплее, искуснее, она не страдала бы от моей чувственной вялости. "° я слишком много думаю, для того чтобы чувствовать так, как надо... Мне плохо думается, если в это вРемя у меня нет хороших чувств.

Я страдаю от невозможности передать ей СВОЙ мысли, свои идеи, заинтересовать ее всем тем, что меня волнует до глубины души. Вот откуда молчание которое, должно быть, внушило ей мысль о моей холодности.

А ведь я ее так люблю, испытываю к ней такую постоянную нежность. Из-за нее я вынужден отказать себе в дружеских чувствах к другим женщинам.

Нет, мне ее не покинуть. Разве не ужасны любовные приключения той, которой перевалило за сорок? Не рвут ли они душу? Не нуждается ли она во мне, чтобы я мог ее утешить, приголубить?

А ведь она заставляет меня жить в страшном одиночестве, которого я вовсе не искал.

- Рейно - значит война? Пока еще сомнительно. Может быть, блеф? Да и где сражаться? Негде. Слишком поздно для похода на Россию. Слишком поздно мы будем на Балканах.

Возможно, морская и воздушная кампании разгорятся где-то между Скандинавией и Бельгией, тогда в этой зоне начнутся и наземные операции.

28 марта

Произведения изнашиваются. Вчера видел "Заложника" Клоделя в Комеди Франсез. Под прирученным взглядом публики начинают выпирать грубые стороны, сближающие пьесу с "Госпожой бесстыдницей". Но они необходимы для придания движения двум восхитительным диалогам: феодал в первом акте и христианин на исповеди - во втором.

Пьеса плохо построена, вся разваливается на куски-Действие, сосредоточиваясь поначалу на Жор#е" вскоре начинает вращаться вокруг Синь, затем перемещается к Тюрелюр. С другой стороны, в глубине своей сильная мысль порой сгибается под тяжестью многословных рассуждений. В конце первого акта pa3"

г0рается дискуссия о демократическом принципе, смысл которой от меня ускользнул.

Но повсюду вспыхивают образы и мысли, которые с новой силой захватывают публику и держат ее в напряжении. Зал был просто заворожен этим текстом, несмотря на его замысловатость. Правда и то, что все это приобрело удивительно современное звучание: Наполеон = Гитлер.

Что бы сталось с Церковью, если бы у нее не было католических писателей? Они стали теперь ее Отцами. Кем стали бы Отцы, если не писателями? Я имею в виду не Мориака, а Клоделя, Бернаноса. И, кто знает, может, Селина?

31 марта

- Значимость тысячелетий: в Авесте, у Гераклита, в Сивиллиных книгах, у Ницше, Платона тысячелетие - это срок для полного расцвета цивилизации. 900-1900.

- Мир невелик. Господство евреев ограничено английской империей. Но если она их не удержит, им ничего не останется, кроме Соединенных Штатов, которые они тут же потеряют, ибо господство евреев в какой-нибудь стране - всего лишь следствие распространенной идеи об их мировом господстве.

А ведь англичане больше потеряют в Европе, чем выиграют от союза с евреями. Без евреев анжуйское королевство могло бы снова стать безупречным.

- Почти закончил составление сборника "Пересмотренные юношеские работы", куда вошли "Вопро-шание", "Дно ящика", "Последовательность мыслей", "Юный европеец".

Будет ли он подвергнут цензуре стараниями г-на ^Кьольена Кэна? Я снова засел за свое эссе: "Понятие тела в Истории". Первого в серии "Дух XX века", ^торым будет "Понятие главы". Третьим - "Бог и боги". Напишу ли я "Выкидыш"?

Муссолини объявляет мобилизацию всего призывного контингента во флот. У него под ружьем миллион человек. Он начинает весенний отвлекающий маневр, которого я ждал. Нам во что бы то ни стало нужно было напасть на него в сентябре. Достаточно ли у англичан войск на границе с Абиссинией. Муссолини остается в запасе в борьбе против Сталина, но если Гитлер действительно испугается резкой перемены Сталина, он позовет на помощь Муссолини, который начинает отвлекающий маневр на западном фронте, чтобы облегчить стремительное наступление Гитлера в в Бельгии, Голландии, Дании.

А как насчет того, что Сталин вступит в Швецию и Норвегию?

5 апреля

- Заглянул на минутку в Салон. Здесь вся "середина", второй сорт. Сплошные изыски, слишком слабые даже и для изысков, ибо для того, чтобы изобразить все причуды изысканного опять же таки нужно сильное начало. Здесь отчетливо проявляется бессилие эпохи, когда она не прячется за экстравагантным или же не бросается, очертя голову, в разрушение (Пикассо).

Матисс, отказавшийся по большей части от экстравагантности, куда как хорошо определяет слабину времени. Ему едва достает сил на изысканность.

Руо прямо из кожи вон лезет на последнем издыхании. Дерен просто ловкач и довольно пылкий аранжировщик реминисценций. Во всем этом только одному вольготно - Пикассо, то ли еврею, то ли левантийцу" который извлекает максимальную выгоду из своей ловкости, своего ума, дара подражания, своего умения заимствовать старые приемы в атмосфере всеобщего хаоса. Сегонзак - худосочный ремесленник. Другой ремесленник - Люк-Альбер-Моро, он силен в гравю-пах (ничтожен как живописец), и у него есть свой взгляд на мир.

Последыши, Борис <...>1 это агония.

9 апреля

Наконец-то начинается война. В ответ на смехотворную английскую "инициативу" - первую с начала войны и столь слабую - немцы делают целую серию подготовленных, более чем подготовленных шагов.

Это страшный удар для Англии и союзников. Возможно, они найдутся, как ответить. Возможно, брошенные в Норвегию соединения не так уж многочисленны и можно контратаковать с тем, что будет под рукой. Я настаиваю на этом, так как размах продвижения немцев не был предусмотрен! Но настоящим ответом было бы немедленное вторжение в Бельгию и Голландию. Без него мы пропали. Исход войны решится сегодня ночью.

Но что будет делать Россия? Не набросится ли она на шведскую сталь? Это было бы соревнованием друзей за право передела. Финляндия и Швеция будут бороться, чтобы сохранить сталь для Германии.

Или же Швеция будет воевать и с Германией, и с Россией?

Не собирается ли Муссолини уже завтра или послезавтра бомбить Ниццу и Марсель?

Америка будет выжидать; придет день, и она заплатит.

Конечно же, у союзников есть еще козыри: контратака в Норвегии и Голландии, победа над Италией, выход в Черное море.

Сталин, наверное, нанесет новые удары по Финляндии и Румынии. Тогда у Германии будет протяженная линия фронта. Вот когда Сталин начнет ее беспокоить,

1 Пробел в дневнике.

но уже будет поздно. Гитлер опередит его в Швеции это самое важное, и если Сталин зашевелится на юге, опередив его в устье Дуная. В тот день, когда Германия выйдет на Черное море, красная звезда начнет по-настоящему бледнеть.

Окажутся ли скандинавские страны в руках Германии, если Сталин будет наступать в Финляндии?

Раз Муссолини идет с Гитлером, значит со Сталиным дело темное.

С кем ни заговоришь об этом, все реагируют хуже некуда: категория действия полностью исчезла из сознания французов. Они даже не способны вообразить, что им грозит. Что же до действий, которые они могут предпринять!.. Никто и не помышляет о военном вторжении в Голландию...

10 апреля

Суровой весной Военной порой Чеканится шаг, Воет снаряд. Нордические боги На землю летят Что могут против них Забытые святыни, Разрушенные чары?

Деревья-великаны

Отчизны лесов,

Втуне вы шептали

О вечном суровом

Законе природы.

По одру листьев опавших

Он гонит грозных перемен

Когорты,

Блистая

На других знаменах.1

1 Один из вариантов стихотворения, опубликованного в книге "Жалобы на неведомое" (1951), изъятой из продажи.

Скандинавия не захочет стать полем брани, пользуюсь покровительством Гитлера, она будет беречь силы ^дя обороны от России.

Исландия, Гренландия - это датские земли. Гитлер становится соседом Канады, Соединенных Штатов. Вновь события развиваются с быстротой молнии.

Что станут делать Сталин и Муссолини, ведь они, как и мы, не ждали этого?

И тут заявляется Жуве, чтобы сообщить мне, что его любовница и leading lady без ума от "Шарлотты Корде" и мечтает ее сыграть. Среди каких руин будет идти эта пьеса, написанная во славу последней нормандки, последней благородной героини?

Смогу ли я описать всех нимф, которые блуждали в чащобах моих снов? Дам ли им бессмертие, как иные говорят? В моем сознании они были как провозвестницы идущих семимильными шагами священных идей.

В 1917-м в "Вопрошании" я воспевал тот томный ужас мира, что проступал в безысходном ужасе войны, теперь на меня наваливается окончательное безмолвие, вековечная дрема Европы, которые прячутся за этой последней судорогой мужественной силы. Гитлер-победитель падет со своих высот. А под собой обнаружит всего лишь задавленную навсегда массу.

Все это ведет нас к прелестной, гниющей себе доти-хоньку цивилизации вроде той, что была в Китае, в Индии До прихода англичан или у инков. Немецкие педерасты будут разгуливать по улицам Парижа и Москвы.

Кулуары Палаты и Сената просто кишат заячьими Душами от правых и левых. Не евреи из Министерства информации спасут Францию.

11 апреля

Живет во мне какое-то чувство катастрофы, поражения. Я передоверяю Франции собственное ощуще-Ние крушения бытия. Но раз я таков, такова и Франция, поскольку ее кровь бурлит в моих венах, по моему пульсу можно определять состояние здоровья Франции.

Время отечеств ушло. Never more. Нет больше никакой Франции - никакой Германии. Чувствую, что все смешается в этой Европе, нам явит себя какое-то новое, конечно же чудовищное существо.

Все трещит по швам, все летит ко всем чертям. Малые народы канут в небытие, а самые большие так и останутся слишком малыми.

Все в одну яму - сначала Австрия, Богемия, Словакия, Польша, потом Дания, Норвегия, Финляндия, Швеция. Кто там еще?

Владычество Англии или Германии... а может, России? В последнем сильно сомневаюсь, думаю, что просто невозможно.

Сталин зашевелился. Что станет делать Муссолини? О, всепоглощающая, необъятная весна. Прощай, все отжившее и прогнившее. Последние социалистические правительства Европы исчезают с лица земли. Вот до чего мы дожили! Такая же участь уготована нескольким монархиям, этой монархической тле.

12 апреля

Никто не подтверждает, что англичане высадились в северной Норвегии. Ясно, стало быть, что немцы сохранят за собой ее южную часть, чего будет довольно, чтобы обеспечить транспортировку стали, так как теперь оказавшиеся в окружении Швеция и Финляндия находятся в их власти.

Сталин бездействует, он отступился от Петсамо, что определенно подтверждает его слабость. Он даже не пытается воевать за выход в Атлантику, как никогда спокойно смотрит, как его запирают в Балтийском я Белом море. Лишнее доказательство тому, что для Гитлера он не представляет никакой опасности.

Итак, Германия торжествует по всей линии. Англичане, даже если у них есть к этому средства, вряд ли введут свои силы в северную Норвегию, трудно было бы наладить их снабжение. Это было бы новое Галли-доли.

А мы не вступаем в Нидерланды, что было бы для нас единственной сокрушительной и стратегически безупречной "ответной акцией".

франция гибнет от того, чем грешила. Из-за Лиги Наций. Она придавала слишком большое значение всем этим мелким народам, потерявшим былое величие, прежний дух, которые не оправдали ее надежд и продолжают разочаровывать своим откровенным мелкобуржуазным малодушием. Швеция - самый гнусный образчик мелких государств, ничтожных демократий. И Голландия, которая всячески препятствует нашему вторжению, ничем не лучше.

В который раз демократию предают сами же демократы. Последние социал-демократические правительства отмирают и уходят со сцены, как это сделали их предшественники. Вот какой конец уготован этим райским уголкам либерального социализма, где лицемеры плуто-демократии, вроде господ Детефа1 (из Аль-стома) и Тарда (из СНСФ) просто млели от восторга, издавая свою жалкую газетенку "Нуво кайе".

А этот потомок генерала-якобинца, король Швеции, стоит остальных потомков якобинцев.

- Мне было уготовано стать каким-нибудь мелким буржуа, интеллектуалом-затворником и зубоскалом - наподобие флоберовского Фредерика Моро, превратившегося в поисмансовского Дес Эссента. Но затем появился американский образец. С тех пор моя жизнь Дала причудливый крен.

1 Огюст Детеф (1883-1947) - французский ученый-эконо-мист, публицист и политический деятель, редактор ежемесячного Журнала "Нуво кайе" (1937-1940), в котором, в частности, печатаюсь ф. Мориак, Ж. Полан, Р. Кассен.

Если бы я начал свою жизнь заново, я бы занимался только философией и историей религий. Литератур^ представляет интерес только для тех, кто наделен талантом.

17 апреля

Окончательно рассорился с Бернштейном. Произошло это не самым блестящим для меня образом. Я не умею метко возражать и совершенно теряюсь, когда меня задевают. Мой эгоцентризм, моя сосредоточенность на самом себе, мой долоризм - все это лишь гвозди, которыми одним ударом молотка меня пригвождает и парализует в моем оцепенении каждый, кто бросает мне хоть одно резкое слово. Вместо того чтобы быстро найтись, что ответить - неважно что, лишь бы это громко прозвучало, - я тотчас чувствую себя виноватым и впадаю в долгие раздумья относительно возможной истинности того, в чем меня упрекают.

Много лет назад у меня уже была стычка с Бернштейном за ужином у Жака Пореля.1 Я вел себя как последний дурак. Когда Ж. Порель распинался перед Бернштейном о книге, которую я только что выпустил, да еще с тем простоватым восхищением малообразованного дилетанта, которое так больно задевает профессионального литератора, если речь идет не о нем самом, Б(ернстейн) воскликнул: ""Мужчина, на которого вешались женщины"! Кто написал книгу со столь комичным названием". Я же не сумел ничего ответить и уткнулся в тарелку, краснея как школьник перед матерью, которой вдруг стало известно, что ее сын потерял невинность. Бернштейн, видя свою оплошность и сконфузившись, тут же протянул мне руку помощи, чтобы я мог поднять перчатку, брошенную им

Жак Порель - французский писатель и журналист.

ненароком, но я замкнулся в тупом молчании, отчего все пришли в уныние.

"Жаль, что Дриё не отвечает, когда ему говорят что-нибудь неприятное", - воскликнул Бернштейн, пытаясь как-то поправить дело, - "Мы бы хотели его послушать". Молчание.

Он, конечно же, не смог скрыть всю свою иронию и презрение. Потом, после ужина он подошел ко мне и заговорил очень любезно, почти что извиняясь. А я еще долгие месяцы и годы спустя болезненно переживал эту сцену.

На этот раз наше столкновение приняло затяжной и гораздо более скандальный характер. За ужином у Кастеллан-Аншоренов, в 1939-м, Бернштейн довольно язвительно бросил в мой адрес: "Вам, должно быть, неприятно, что Франция встает на ноги". Я пришел в сильное замешательство и, пересилив себя ответил: "Если я вам отвечу в том же духе, я всем испорчу ужин". Этого было явно недостаточно.

Затем мы с ним долго не виделись, и я избегал его при встрече.

В этом году я ужинал у Коссе-Бриссаков, он говорит мне, что зайдет после ужина. Я выпалил, что не желаю его видеть и потому ухожу. Но я встречаю его на лестнице, и когда он мне заявляет: "Вы все время меня сторонитесь", - я бормочу, что это не так, и пожимаю ему руку.

В воскресенье встречаю его в одном ресторане. Я стоял в холле в ожидании свободного столика; видя, как он входит, оборачиваюсь к нему спиной; он подходит и протягивает мне руку. Я делаю то же самое. Он восклицает: "Как! Вы протянули мне руку, а сами говорите, что мы в ссоре". Я ответил, но не так, как следовало, плоско, недостаточно сухо, маловразумительно. Пустился в путанные объяснения: "Год назад вы наговорили мне кучу неприятностей...".

Я дождался его у выхода и попытался отыграться. Я был крайне резок, но без тени изящества, ни остроумия - если не считать последней сцены. После того, как я удалился, заявив прежде, что мне внушает отвращение его манера протягивать руку как ни в чем ни бывало, я вернулся и прокричал ему в лицо: "Поскольку я крепок задним умом, теперь скажу главное: ваша последняя пьеса никуда не годится".

Это было сказано наигранно назидательным тоном, хотя получилось довольно убедительно. Он нашелся, что ответить, но голос звучал растерянно: "Ваш последний роман просто прелесть".

Я ушел с довольно тягостным ощущением, что был смешон.

Все дело в том, что я никогда не чувствую и никогда не буду чувствовать себя в своей тарелке ни в салонах, ни в других местах, где царят условности. Моя главная ошибка в том, что я вращаюсь, пусть и редко, в тех кругах, где все мне кажется лживым и ненастоящим. Мне явно недостает смелости и юмора, чтобы бывать там, не теряя своего лица. Я там выгляжу брюзгой, недотепой и чудаком. Все не без причины задаются вопросом, а почему я здесь, ведь я не принимаю правила игры и не в состоянии заменить эту игру другой - то есть всех посылать ко всем чертям. Вот когда меня бы оценили и признали во мне оригинала.

Впрочем, и вне светской жизни, при встрече со своими приятелями я так же трушу и смущаюсь при малейшей заминке. Есть, стало быть, во мне какое-то явное внутреннее малодушие. Это расплата за долгие часы одиночества, которые развили во мне способности, прямо обратные тем, что позволяют преуспеть в обществе. Жизнь современного общества и не заслуживает, впрочем, тех усилий, которые мне следовало бы приложить, чтобы в нем освоиться.

Лучше было бы открыто поставить себя вне всякой светскости и официоза. Это подняло бы мой престиж среди интеллектуалов. Но, с другой стороны, мне ненавистно и то пренебрежительное отношение к общению, которое проявляется в жизни и творчестве такого человека, как Жид. В любом случае, я мог бы поскитаться какое-то время по свету, затем порвать с ним раз и навсегда. Это не поздно сделать и сейчас.

Как это ни смешно, но в своих книгах я только и пишу об этом мире, который я ненавижу, презираю и который я, может, даже толком и не знаю. Еще одно заблуждение. Но личный опыт и складывается из одних заблуждений.

В основе моей природной застенчивости и трусости лежит полное отсутствие физической реакции. Я легко возбудимый флегматик, у которого нервная разрядка направлена вглубь себя, где она и производит чудовищные разрушения вместо того, чтобы стимулировать мышцы и выплескиваться наружу в той или иной форме.

И потом, это чувство неполноценности, которое я испытывал в коллеже и которое порождалось одиночеством моей жизни в семье и неприятностями, которые эту семью одолевали. Я вырос в среде, которая занимала самое высокое положение в социальном отношении и в которой я возвышался благодаря уму, но никак не усвоенным манерам.

После пришло ощущение своей греховности, преступности, порочности.

Я тем не менее отметил, что между двумя стычками с Бернштейном во мне произошла какая-то перемена: в первый раз я был не на высоте, потому что сомневался, что я чего-нибудь стою. Сегодня, несмотря на более злобный выпад, я уже не так растерялся, потому что знаю, что так или иначе чего-то да стою.

И не только в литературе, но и в нравственном отношении. Я знаю, что в душе я честен, прям, тверд и независим. В целом у меня есть характер, но я ни на что не годен в мелочах.

19 апреля

Меня нашел Галлимар, сокрушался, что я полностью отошел от "НРФ" с тех пор, как Полан взял туда Арагона, его жену (и Жионо, который таким образом выглядит уже не философом-пацифистом, а пораженцем, сочувствующим коммунистам). Я достаточно твердо обосновал свое отношение, но мне не хватило пыла.

Я горько сожалею о том, что выпустил с ним двадцать книг, с этим плуто-анархистом, который от страха тянется к левым и, как мне кажется, определенно попал в лапы к русским со всем своим персоналом. Но если бы я с ним не работал, где бы я оказался? Другие издатели тоже подцепили заразу или же просто ничего не стоят.

В любом случае, я решил, что ноги моей больше не будет в "НРФ", где всем заправляют евреи, сочувствующие коммунистам, бывшие сюрреалисты и все те, кто свято верит в то, что правда на стороне левых.

Я же полагаю, что ее нет ни у традиционно левых, ни у традиционно правых, в настоящее время ее вообще не сыскать во Франции, есть разве что заслоненный тьмой обыкновенных предрассудков свет правды в горстке людей, пытающихся удержать боевой дух в стране - но в их число входят только те, у кого нет интернациональных интересов (евреи и франкмасоны).

В любом случае, Полан сделал выбор в пользу Арагона: 1) отказываясь опубликовать 2-ю часть "Жиля", касающуюся Арагона, 2) более того, публикуя пораженческие стихи и антибуржуазные романы Арагона да еще заметки его жены, Эльзы Триоле, еврейки-большевички и гепеушницы, 3) публикуя сожаления "НРФ" на счет ликвидации "Коммюн".1

1 "Коммюн" - французский общественно-литературный журнал, основанный в 1933 г. Полем Вайяном-Кутюрье и Луи Арагоном, орган Ассоциации революционных писателей и художников, в котором сотрудничали А Барбюс, Р. Роллан и А Жид (до 1936 г.)

Присоединится ли ко мне Шлюмберже, чтобы вы-пазить протест против этой позиции "НРФ"? Он с ними больше не сотрудничает.

А впрочем, все это не так уж важно, потому как о какой еще французской литературе может идти речь после этой войны?

Я по-прежнему уверен, что небо рухнет нам на голову, и нас захлестнет волна декаданса. Когда Гитлер обеспечит себе Норвегию, он перейдет к Швеции, но так ли уж она ему нужна? Швеция и так от него зависит целиком и полностью.

Затем наступит черед раздела Балкан, который повлечет за собой всеобщую войну. Однажды утром, без всякого объявления, 500 итальянских самолетов на Марсель. Мы, конечно же, будем выжидать.

The next step не может быть сделан без вмешательства Италии. Будь то наступление на линии Мажино или раздел Балкан.

24 апреля

Вернулся из Нормандии, из Андели, куда часто наезжаю. Как только зарядил беспросветный дождь, я почувствовал, что больше не могу там оставаться, и сбежал в Париж. Я мог бы еще побыть и вкусить этой грусти, если бы не две старые англичанки, с которыми я жил в гостинице и которые только и делали, что сыпали пошлостями на невыносимом кокни. Не терплю вынужденного соседства: вот почему армия Уже не для меня.

И все же поклонился моим любимым нормандским лесам. Разве я не поэт, который может их воспеть? Или хотя бы иметь глаза, нос, чувства, дабы ощущать и* неизбывное присутствие между Парижем и До-вилем.

Я выезжал за город едва не в первый раз с начала войны. В деревнях царит восхитительная и грозная тишина. Война - это крайнее ожесточение города, который пожирает последних крестьян.

Все эти деревни: Анд ели, Льон - радуют глаз, несмотря на груды мусора, которыми завалил их "туризм".

Почувствовал, что не могу отдыхать нигде, кроме Парижа. В провинции мне кажется, что все пялятся на меня. Вот если бы совсем уединенное жилище, но бывает ли такое? Крепкие-крепкие стены.

Белу два раза выходила со мной. Добра, нежна, но как-то непроницаема. Ужасно запуталась в своих обязанностях, рутине своих переживаний. Но нет ничего сильнее нашей нежности к друг к другу.

28 апреля

Воскресенье. Нескончаемые воскресные дни, когда я одинок и сижу в четырех стенах. Воскресенье - это день настоящего одиночества. Просто погрязаю в одиночестве, пресытившись сном, мечтаниями, чтением, иногда и письмом. Долгая месса, монотонный ритуал.

Дело дрянь в Норвегии. Упрежденные союзники не смогли ответить с нужным размахом, не рискнули пойти на все более и более необходимые крайние меры. Установится ли сообщение между Тронхеймом и Осло? Если так, то Норвегия фактически потеряна. Что подтолкнет к действию Балканы и Италию. Америка опоздает со своими самолетами в июле, когда начнутся атаки ни линии Мажино.

Единственно верным ответом на атаку в Норвегии было бы вторжение в Бельгию и Голландию. Но у нас нет для этого ни отваги, ни запасов, ни авиации.

Первая ошибка: мы не атаковали Италию в сентябре. Вторая: мы не ввели войска в Голландию в апреле. Положение хуже некуда.

Швеция обложена со всех сторон. Как только Бот-йИЧеский залив будет свободен, она падет, как перезрелый плод. Но, может быть, из-за страха перед Россией она падет в ноги Германии?

Возле Тронхейма мы, вопреки всем правилам, действовали мелкими подразделениями, которые обычно принимают то за патруль, то за армию спасения.

29 апреля

Полан написал мне откровенно хамское письмо под предл°гом получить разрешение на публикацию моей статьи, которую пять месяцев он продержал в своем столе.

Он заявляет, что "НРФ" должен предоставлять свои страницы всем писателям, несмотря на их политические метания, важно, чтобы они в них не упорствовали: чего, как мне кажется, нельзя сказать об Арагоне, который как никогда погряз в коммунизме.

С другой стороны, он говорит мне, что не будь "НРФ" столь либеральным, меня давно бы занесли в "черный список", поскольку "я не далек от того, чтобы рассматривать торжество демократии как откат от цивилизации".

Я отвечаю, что Арагон был интернациональным агентом на службе у заграницы, тогда как я подчиняю свои пристрастия во внутренней политике национальным интересам.

Все так, но мне это стоит громадных усилий. Бывают минуты, когда я готов отчаяться во Франции, видя, как она гибнет в лапах еврейской и франкмасонской клики, подпадая под власть все более узкой и все более косной концепции жизни,

С другой стороны, проблема уже не в отношениях между Францией и Германией, демократией или фа-шизмом. Нациям не жить после этой войны, они уто-НУТ в европейской федерации, где будут открыто доминировать Англия или Германия, и уж в любом еду, чае в этой интернациональной федерации восторжествует бюрократический социализм и полицейский авторитаризм.

1 мая

Немцы установили сообщение между Тронхеймом и Осло. Ужас. Это значит, что войска, которые оставались между Стереном и Рерусом, уничтожены, и что в Норвегии у нас остается только два плацдарма в Аандельнесе и Намсусе, разделенные сотнями километров.

2 мая

Новость подтверждается. Сегодня утром "Фигаро" дает понять, что мы, наверное, будем уходить из Норвегии.

Все время думаю о гротескной фигуре П. Рейно, этого плуто-демократишки, который пыжится и надувает щеки, чтобы не потерять лица перед людьми, в жизни которых на протяжении двадцати лет главными были работа и воля. Было у него, конечно, несколько озарений, снизошедших на него, уж не знаю как, в кулуарах Палаты и салонах, впрочем, совершенно ничтожных и полностью бесполезных. Как подумаешь, что его окружают такие личности, как этот польский еврей, не помню, как его зовут - глава его канцелярии - прыщавый, руки загребущие, отвратительный смех, и этот несчастный толстяк Эмманюэль Араго, наследственный сифилитик, у которого ветер в голове гуляет, и эта вульгарная, несносная и чудовищно невежественная особа по имени графиня де Портес. Горе нам.

На экране мелькает зловещая морда Фроссара - полуеврея, бывшего агента Москвы, грязного продажного политикана.

Бедняга Лебрен1 роет землю, чтобы походить на Муссолини.

- Вечер. Сообщают об эвакуации наших войск из дандельнеса. Грустно и больно. Моей западной нордической гордости нанесен удар. Вот что сталось с Англией Оксфорда и Вестминстера.

Зная

Порвал с "НРФ". Этот журнал в литературном и художественном отношениях подобен радикальной партии в политике: попустительство или скрытые симпатии коммунизму. Но меня никто не поддержит: крайне правые мечтают оказаться на его страницах или уже там. Журнал2 Тьери потерпит крах, потому что у него не будет четкой позиции. Клебер Хаеденс и Бланшо больны сюрреализмом. Монье - умеренностью радикалов и евреев. "Дом Корреа", поддерживающий журнал, должно быть, протестанский или еврейский, в общем - Швейцария. Я чувствую себя как никогда одиноким.

- Угроза вторжения Муссолини заставила союзников убраться из южной части Тронхейма после натиска немецких войск и авиации. Итак, Муссолини великолепно исполняет роль, которую я ему уготовил этой зимой.

- Любопытный поворот: все отпрыски семитизма собрались вместе: христианство, исламизм, франкмасонство. Но ведь в христианстве есть и другое: эллинизм и синтез всей античной мысли от Индии до Галлии.

1 Альбер Лебрен (1871-1950) - французский политический дея-Тель" президент Французской республики (1932-1939).

7 Имеется в виду "Ревю франсез", главным редактором которого &Ь1л французский писатель и публицист Тьери Молнье (1909-1988), яРостный защитник классических идеалов в искусстве и политике, Член Французской академии.

- Что же евреи дали Франции? В плане словесности и искусств - добрую половину Бергсона и Пруста, но это и все, что по-настоящему качественно, хотя стиль этих двух писателей есть не что иное, как умелое повторение уже сказанного, плод неустанно напрягаемой воли. Никакого полета исконного вдохновения. Они вышли на передний план благодаря появлению рассудочной литературы, выработанного стиля, мертвого, забальзамированного языка, словом, благодаря Флоберу.

Но прочтите страницу последних природных писателей Франции - Бейля (я настаиваю, что Бейль пишет хорошо), Виньи, Мюссе, Мишле, Барбе, Мон-терлан - и вы отбросите искусные, но холодные страницы Бергсона и выделанные страницы Пруста. И тот, и другой с великим разумением и великим усердием использовали весь опыт литературы и философии, но все это вторично и приспособлено к просчитанным потребностям времени.

Монтень? Но в его времена евреи были другими, в особенности испанские. Они прекрасно ладили с культурой. Они формировались одновременно с ней, в том ' же ритме, они не были для нее чужаками. Род Монте-ней прошел долгое очищение через нравы католицизма и французского дворянства.

Помимо этого - сплошная мелочевка низкопроб-, ной "парижской" литературы: Галеви,1 Порто-Риш, Тристан Бернар, Бернштейн, Бенда и полсотни других (см. "Дневник" Жида) - или второсортной философии - или музицирования. Жалкая традиция, которая сводится к дежурной рутине.

Сюарес - ходячая пародия на несостоявшегося гения.

1 По-видимому, речь идет о Людовике Галеви (1834-1908), французском писателе и драматурге, авторе либретто многочисленных популярных комических опер и оперетт.

6 мая

4-го обедал с секретаршей Даладье и этим Эммануэлем Араго, советником!?) П. Рейно. У него каша в голове, он попал под новую волну пессимизма и совсем не защищает своего нового хозяина от нашей иронии. Рассказывает, что именно П. Рейно, загоревшись желанием противопоставить что-то сильное апатии Даладье, подтолкнул англичан заминировать норвежское побережье. И как тот удивился тщательно подготовленным и дожидавшимся предлога действиям немцев.

Араго описывает мне воскресенье П. Рейно. Утром он названивает политикам, чтобы получить поздравления по поводу сражения при Нарвике. Затем обедает за городом в компании своей любовницы Элен Ребюффель, она же де Портес, Эммануэля Араго и еще нескольких лиц. После обеда - болтовня, появление Мину де Монтгомери, которая мнит себя его фавориткой, побыв до того фавориткой этого ужасного Пруво,1 владельца "Пари-Суар", продавшего евреям свою газету и все общественное мнение Франции. Около десяти Рейно прогуливается по Набережной.

А в это время наша промышленность буксует из-за отсутствия сырья и текучки рабочей силы, в нашей авиации не хватает летчиков и бомбардировщиков (полное отсутствие штурмовой авиации). Авиация продана Лоран-Эйнаком2 (еврей?) этому Лазарю Вей-леру, который так успешно занимается моторами, что несколько месяцев назад его чуть было не арестовали за темные делишки с Германией.

1 Жан Пруво (1885-1976) - французский предприниматель и политический деятель, министр информации в правительстве Рейно.

2 Андре Лоран-Эйнак (1886-1970) - французский политический деятель, адвокат, сенатор, министр воздушного флота в правительстве Рейно.

Мне рассказывал один летчик, что наши не умеют пользоваться аэросъемкой, бомбардировщики в начале войны были совершенно устаревшими, почему-то разделили опытных летчиков и молодых, предоставив последних самим себе. Мы потеряли 80 пилотов против 40 немецких (несколько убитых, большинство в плену).

В околоправительственных кругах верят в "колебания" Италии. Но может, они существуют только в их воображении? В случае необходимости Муссолини во имя социалистической революции и аристократии избавится от короля. Не поднимут ли голову пораженцы против Рейно? Ненавижу и презираю всех этих правоцентристских трусов: Фландена, Лаваля. Бержери (не стоит забывать, что он наполовину немец) торгуется с Лавалем, но видится также и с Рейно, который при случае может переметнуться.

В глубине души Араго не верит в войну и в силу своей дегенеративной природы готовит потихоньку пораженческий мир. Фабр-Люс, наверное, тоже.

Леже, который слывет русофилом и яростным антифашистом, способен лавировать и полностью менять свои взгляды...

Что же до генералов, которые окопались на линии Мажино, они просто рады этому предлогу ничего не делать. Линия Мажино - основная причина нашей слабости после союза с русскими. Скорее, знак слабости, мы оборудовали линию Мажино, зафиксировав сокровенное желание бездействия.

Поражает, однако, не столько бездействие французское, сколько русское (и итальянское). Таким образом, есть в самой сердцевине большевизма та же самая первородная трусость, что и в социал-демократии. Что прекрасно доказывают лозунги Ленина по приезде в Петроград и Брест-Литовский мир.

Похоже, евреи дрогнули и собирают чемоданы. Или надеются договориться с Гитлером?

Норвегия лишний раз доказала, что не было никакой английской армии, что ее будет видно еще мень-

]n6i цен в предыдущей войне. Армия не создается с кондачка, в особенности современная.

Бедная милая Франция. Время отчизны ушло. Гит-деровцы - вовсе не патриоты, а сектанты Европы, которая по ту сторону абстрактных идеологий XIX ве-ка - которые были плохой заменой все еще стихийным нравам монархической и аристократической Европы. Прощайте, национализм и социализм, либера-дизм и капитализм. Мы на пути к немыслимому и чудовищному синкретизму последних целей цивилизации. Я никогда не любил эту Римскую империю с ее нагромождением рас, религий, философских учений, это дурацкое столпотворение.

- Долго гулял по прелестному Люксембургскому саду, который каким-то всемогущим движением своих цветущих ветвей отогнал далеко за свои решетки все беды города.

Думал о фронтовиках, истерзанных смертью и живущих той самой суровой и опасной жизнью, которую я воспевал и ставил превыше всего. А я гулял себе, почитывая эссе о Матиссе. Уже в прошлой войне я пристрастился к подобным контрастам. Но теперь этот контраст лишь в моем воображении, моя плоть его не ощущает. Я нахожу наслаждение не в цинизме, у меня просто звериное чувство всепобеждающих несправедливостей и противоречий жизни.

Я счастлив, что не записался добровольцем и не провел эту зиму в армии, изнывающей от бюрократического садизма и безделья на фронте. Хотя, если бы повезло, мне выпало бы две-три недели патрульной службы. Но этот общий котел, начальники и приятели: все это можно вынести лишь в лихую годину, да можно ли? Непрестанная борьба против жажды л*одей не быть больше людьми, стать камнями, питающими надежду, что по ним не будут маршировать, что камни ничего не чувствуют (что абсолютно Неверно).

Передо мной открывалась успешная карьера мученика, если бы я выступил против войны. Но мученик - лицо официальное. К тому же, я не против войны. Надо было, чтобы эта война состоялась.

7 мая

Франция - это юдо-французская республика. Любое объединение, любая организация имеет своих евреев. Взять, к примеру, прессу.

"Матен"1

"Фигаро"2

"Пари-Суар"3

"Попюлер"4

"Эпок"5

"Эроп нувель"6 "Эвр"7 владелец - главный редактор ?ю-но-Варийа, южноамериканский еврей, реклама: Сапен, владелец: Котнараню - румынский еврей, редакторы: Бауэр (Гер-мантес), сын немецкого еврея коммунара, Рейнальдо Хайн, Брюссель, Варно

редакторы: Миль, Гомбо, Лазарефф Блюм и сорок евреев еврейские деньги, открыто просе-митская газета, Бауэр деньги Раймона Филиппа опять Ледерлен?

1 Ежедневная газета крайне правого толка, с 1940 г. поддерживала политику коллаборационизма, тираж достигал 320 ООО экземпляров.

2 В то время "Фигаро" была газетой умеренных правых сил, и на ее страницах разоблачались угрозы гитлеровской политики (80 ООО экземпляров).

3 Одна из самых популярных ежедневных газет (2 ООО ООО экземпляров в 1939 г.).

4 Орган французских социалистов (160 ООО экземпляров в 1939 г.).

5 Главный печатный орган французских католиков, в 1939 г. на страницах газеты критиковалась политика Гитлера и проповедовалась необходимость сближения с СССР (80 000 экземпляров в 1939 г.).

6 Ежемесячный журнал, орган французских правых сил, в котором сотрудничал сам Дриё.

7 Газета французских радикалов (274 000 экземпляров в 1939 г.).

"Пети Журналь"1 - евреи ПСФ

"Эроп"2 - Еврейские деньги. "НРФ" сговор с Москвой? Луи Хирш, коммерческий директор.

Бенда, оказывает большое влияние на Полана.

Сюарес, Валь, Габриель Марсель, Бенжамен Кремьё

Калман-Леви Ревю Критик Кореа

Информационные агентства (очень важно):

Фурнье Радьо

Гавас (Штерн)

7 мая

- Как раз эти радикалы, эти социалисты, эти евреи, которые помешались на гуманизме и человечности, человеческих чувствах, посредственных, замешанных на жалкой и научной истине, и навязывают нам во время войны - впрочем, и в мирное время, но более изощренно и скрытно - официальное содержание их прессы, благословенный тон их рассуждений, немыслимую ложь их лицемерия по отношению к этим злодеям, которые мешают Германии любить их Францию.

В один миг вся радикальная братия, социал-патриотизм находят прибежище, тонут и растворяются в

1 Официальный орган французской социальной партии де ла *°*а (178 ООО экземпляров в 1939 г.).

Ежемесячный общественно-литературный журнал левого

Журналы

Издатели:

"Ревю де Дё Монд" и Академии. Сразу становится очевидным, что это одно и то же. (Естественно, не ддд меня: я знал, это еще во времена дела Стависки, хотя, увы, ясно не сознавал этого в первую войну, ни в первые послевоенные годы.)

Лицемерие, немыслимое, грязное, безнадежное самодовольство этого очага французских и английских демократов, которые, запятнав себя отступлениями, отречениями и поражениями, продолжают мерцать в темноте, чтобы придать себе чуточку мужества.

- Когда два еврея, Бен-Элиша и Ротшильд-Ман-дель, придут к власти и попытаются вернуть к жизни то, что они на протяжении долгих лет медленно, но верно кастрировали.

8 мая

Меня, как и всех остальных, искушали интернациональные движения, для меня это искушение было сильнее, болезненнее, чем для многих других, ибо я в равной степени сильно ощущал как связь со старой родиной, так и влечение к новым, более обширным и лучше приспособленным к условиям XX века замыслам. Но именно в те моменты, когда я чувствовал, что меня, как никогда, одолевает охота к перемене мест, к бродяжничеству, когда я чувствовал, что плотью прикипел к какой-то более обширной цельности, меня удерживала своего рода осторожность. Она нашептывала мне несколько слов, в которых была неоспоримая правда и благодаря которым я предощущал, что основная часть моих побуждений и моих действий всегда будут приводить меня к единственному для меня центру тяжести: Франции.

Именно это совратило меня с пути и социалистической мистики, и коминтерновского фанатизма, * фашистского содружества.

В силу этого же я чувствую, что мое мироощуШе" ние тянет меня назад в отношении моих идей и все время возвращает к отсталому уровню среднего француза.

Но мудрость заключается в том, чтобы согласовать свои мысли и свои побуждения. По крайней мере, когда ты скорее художник, нежели кто-либо еще, когда можешь жить и творить не иначе, как в тепле определенной среды.

- Хорошо хоть, что в ходе этой войны я почти нигде не пишу, ибо наверняка наговорил бы глупостей и увяз бы в соглашательстве со всей этой необъятной трусостью, причем даже не прессы, от которой нечего ждать, кроме гадостей и низостей, а журналов, мира интеллектуалов, в этой необъятной трусости, которая гораздо хуже наивного цинизма писателей той войны. Из-за этой необъятной трусости они даже не повторяют чудовищного вранья своих предшественников. Они сдерживают себя, следят за собой, они не хотят, чтобы их называли жалкими подражателями Барреса. В особенности Мориак дрожит за свою задницу; его демонический и негативный католицизм, его глухая педерастия, воспоминания о том, как он отсиживался в тылу в той прошлой войне, - все это принудило его к своего рода дисциплине, которую, правда, он неоднократно нарушал в своих статьях в "Пари-Суар" в начале войны. Нынешний Дюамель чувствует себя посвободнее. Его эмоции, беспокойства, стенания почти не отличишь от завываний богатой вдовушки, в образе которой он появился во время первой войны, когда писал "Цивилизацию".1 Впрочем, прокисшие сливки этой толстовской книги ничем не лучше рассуждений академика 1940.

К несчастью, пишу еще немного для "Пети Дофина", "Же сюи парту" (но очень редко) и этого "Ревю Франсез" Мольнье. Явно лишку. В "Насион" я пользуюсь свободой, но все же...

1 Имеется в виду книга французского писателя Жоржа Дюамеля 34-1966) "Цивилизация 1914-1917" (1918).

Чистое, достойное молчание имело бы больше веса. Все же я не пишу больше для "Фигаро" и "НРФ".

- Написать: "Память мне изменяет", литератур, ный портрет Виктории Окампо, рассыпав в ней аллюзии на Эмилию Бронте и двух-трех женщин, о которых я еще не говорил: Кора Каэтани, Николь Бордо...

Случись мне раньше прочитать Гюисманса, я бы лучше распорядился своим талантом, смирился со своими изъянами и недостатками и нашел свой стиль, Я заснул за чтением "Соборам в 1908 или 1909-м.

Прочитал в одной английской газете, что вся английская промышленность прекращает работу на Троицу. Некоторые заводы закроются на неделю. И это после Мюнхена и Норвегии. Прелестная небрежность декадентских стран. Старость надо уважать.

Раньше на улице Сент-Опостен было одно заведение с красивыми голыми женщинами. Как когда-то в бывшем № 122 по улице Прованс, там были в основном женщины высокие, хорошо сложенные, перемежавшиеся женщинами чуть помельче, но не ростом, а телесами, с некоторым переизбытком нежной и сочной плоти. Ради разнообразия я наведывался порой в заведения, где женщины всегда одеты и лишены этого почти непостижимого глянца, которым они покрываются, оставаясь целый день нагими. У женщины, которая все время ходит раздетой, пусть она и в борделе, какая-то живая и словно бы подернутая светом кожа. У тех, кто одеты, кожа печальная, волнительная своей грустью.

Должно быть, Дега обожал женщин, наверное, рано стал импотентом - отсюда его скверное расположение духа, в котором была также горечь того, кого долго не признавали, горечь изысканного художника, но чувствовавшего себя законченным декадентом, он был вынужден разметать классические правила ради того, чтобы воспользоваться ими вновь.

Великая и благородная радость Делакруа, он так далек от фатальной границы. Дьявольская радость левантийца Пикассо, который катится, разбрасываясь тьмой ужимок и капризов, в бездну, и который разбазаривает свой бесконечный дар.

Как я хотел бы быть художником! Не потому ли, что я внук жалкого строителя-планировщика? Художники ублажают свою старость в обществе обнаженных женщин, пренебрегая ими сколько душе угодно.

- Набросится ли Гитлер на Голландию, чтобы после Норвегии завершить осаду Англии. Или же соединится с Муссолини через Швейцарию? Или же предпримет трехстороннюю операцию на Балканах? Маляр (как сами они говорят) мнит себя Наполеоном. Какую горечь должен испытывать Муссолини, наблюдая за его успехами. И успехами Сталина.

- Заседание в палате общин, где Чемберлен отбивается от очевидности своего ничтожества, с которой Англия не может смириться в точности так же, как и он. Понятно, что борьба против Наполеона зародилась в жестоких судорогах парламентаризма. Но в то время парламент был клубом настоящих аристократов. Сегодня же Англия затянута в корсет давних воспоминаний.

9 мая

Как я могу любить евреев? Среди тех, кого я знал, читал или на кого обращал внимание, нет ни одного, который бы меня как-то не задел. И ни одного, кто бы хоть как-то обеспокоился, осознал, что нанес мне обиду.

Положение евреев в какой-нибудь стране все время навевает мне эту притчу. Семья собралась у себя дома. Стучат в дверь. Входит какой-то незнакомец и просит Убежища! Всех изумляет вид чужестранца, но его внускают в дом. После чего он требует, чтобы его оста-вили здесь жить, и многое другое. Разжалобив или ^морочив голову хозяевам, он начинает донимать, докучать, затем качать права и пугать. Его одергивают, он встает на дыбы и обвиняет вас в бесчеловечности. Ни у кого не хватает смелости не то чтобы его про-гнать, но даже сделать замечание.

Мало-помалу ему уступают свои деньги, свой разум, управление домом.

А сегодня он нас учит, что такое семья и патриотизм.

Выйдя на передний план благодаря тому, что был просчитан каждый шаг тех из нас, кто склонялся к войне, они теперь кичатся разочарованием, отвращением, отстраненностью, дабы это безумное предприятие обрело размах катастрофы. Тогда как те, кто отдался этому делу всей душой, еще отчаянно за него цепляются и пыжатся изо всех сил (журналисты, политики, интеллектуалы и некоторые второстепенные финансисты), другие, чувствуется, скоро будут собирать чемоданы и готовить свое извечное бегство в земли обетованные - если таковые найдутся.

Вдобавок мне рассказали, что Вильденштейн, знаменитый антиквар, получивший французское гражданство, добился американского гражданства для своего сына. Туда им и дорога. Было бы забавно, если бы этого сына призвали в армию в Америке. Ибо мало получить гражданство, надо еще отмазаться от армии.

Мои друзья евреи ранили меня своей бесцеремонностью, любопытством, критикой, которая очерняла мои верования, привычки, приятные стороны моей жизни, которая колебала, смущала, заколдовывала мои убеждения своим острым, жестоким и обманчиво дружелюбным взглядом на мое нутро.

Их писатели ранили меня своим умением и своим неумением обращаться с сокровищами французской традиции. Г-н де Порто-Риш весьма плоский романтик, а г-н Бенда вымученно подражает классической мысли и, как истинный клерк, плетется в хвосте великого движения к умозрению. Г-да Бернштейн и Тристан Бернар всего лишь удачливые торговцы. А г-н Ск>арес, замахнувшись исключительно на величие, предоставляет еще лучшие доказательства их неизбывно-

и бесплодному подражательству.

Их политики, наконец, набросились безо всякого предупреждения на все слабые места нашего режима, чтобы поживиться на дармовщину, а заодно и прославиться. Г-н Блюм, вслед за Кремье,1 Наке,2 Артюром Мейером3 и иже с ними, из положения второразрядного критика и грязного журналиста вышел на первый план, воспользовавшись природной ничтожностью народной партии. Он обладал единственным преимуществом высокообразованного буржуа среди выпускников начальной и средней школы. В Англии, где этого нет, у социалистов ничего не происходит. Да и у нас эту вереницу слепцов ведет за собой одноглазый. Причем и этим своим глазом он ни черта не видит и не разбирается в управлении государством, как и все евреи в политике во всем мире.

Бронштейн-Троцкий, хотя и был романтиком в духе Дизраели, но без помочей английской дисциплины, имел такой же бледный вид перед Сталиным, как Керенский перед Лениным.

Наконец, из мелких евреев, если они не становятся блюдолизами радикализма, выходят агенты, агитаторы, эмиссары всех партий умеренного толка и иностранного происхождения. Причем страшные краснобаи и баламуты.

1 Адольф Кремье (1796-1883) - французский адвокат, член правительства Национальной обороны (1870), инициатор законопроекта, по которому алжирским евреям предоставлялось французское гражданство.

2 Альфред Наке (1834-1918) - французский медик и политический деятель, депутат от республиканской партии. Способствовал пРинятию закона о прессе (1881) и закона о разводе, который носит его имя.

2Артюр Мейер (1844-1924) - французский журналист, основатель газеты "Ле Голуа", на страницах которой он поддерживал енерала Буланже и выступал яростным антидрейфусаром.

Мы не получили от евреев ни гения, ни добродетели, ни совершенной преданности.

Значение двух полуевреев (Бергсон и Пруст), о благодеянии которых еще стоит поспорить, тут не в помощь.

10 мая

Война началась наконец на западном фронте. Я всю зиму предсказывал наступление немцев. Думал, что сперва будет какая-нибудь западня на Рейне или Сарре. Но, вероятно, все будет иначе. Массивное наступление в Голландии, чтобы получить воздушное и морское превосходство над Англией; наши войска отвлечены; затем итало-германский удар по Швейцарии, откуда наверняка откроются слабые места наших укреплений.

Наверняка одновременно итальянцы ударят по Салоникам, чтобы закрыть Средиземное море от русских, а Черное - от союзников. Очень может быть, что Муссолини, поставив эту операцию на первое место, не станет особенно торопиться на западном, фронте, а мы, вне себя от радости, что на нас не больно наседают, предоставим ему свободу действия на Балканах? К тому же, как можно помешать ему ударить по Салоникам? Доберутся ли туда вовремя турки, не имея ни авиации, ни артиллерии, ни боезапасов? В этом случае Гитлер подождет с нападением на Швейцарию.

В то же время вступят в войну Япония и Америка. А Россия? Она попытается занять позиции на Балканах, упреждая будущие операции против нее со стороны победившего Запад Гитлера. Можно ли от нее ждать большего? Все будет зависеть от нас и нашего сопротивления. Впрочем, стоит России ввязаться в долгую кампанию - сразу на пороге революция и хаос.

С трудом могу себе представить, что Голландия будет сопротивляться больше сорока восьми часов.

д Бельгия? Мы опоздаем в Голландии. Английская помощь морем не пройдет, как и Норвегии.

Белу приехала из Нанси, где была с миссией Красного Креста, там она попала под бомбардировку, и что-то изменилось в ее взгляде красивой медсестры.

Недоверчиво наблюдаю, как улетучивается моя мечта отправиться на военную службу. Передовая закрыта для меня из-за ранения в руку, больного сердца, а главное - расширения вен и ишиаса (как ни крути, а постарел я рано). Остается красоваться в форме в тылу.

Меня выводят из себя взгляды консьержек и других любителей посудачить. К тому же я ощущаю, что меня ничего не связывает с молодежью. Но главное - меня одолела скука. Больше не могу работать, ничего не хочу знать, ничего не хочу предпринимать. А ведь я переживаю настоящие политические события. Но из-за этого личный дневник становится таким же бессодержательным, как все другие дневники.

Откровеннее ли он, чем другие? Он уже не полон.

Я не в силах додумать до конца эту мысль, не в силах желать победы тоталитарным режимам, которые тем не менее представляют на будущее куда более органичный и действенный европейский союз, нежели нынешняя Лига Наций, на него мы можем рассчитывать в случае нашей победы. Не в силах избавиться от своих инстинктов француза. Привычка - это вторая натура, а вторая натура - это инстинкт.

Что, среди прочего, и удержало меня несколько лет назад от принятия коммунизма: умом я понимаю настоящую необходимость интернационализма, но на Деле всем естеством своим остаюсь в эпохе наций, отчизн.

Зачем же стыдиться этой раздвоенности? Это разд-военностъ художника, который все воспринимает в контрасте, конфликте, драме, вот почему ему следова-Ло бы хранить молчание за рамками собственно творчества - даже если это молчание будет оплачено действиями в соответствии со связывающими его с про-стонародьем и заурядностью побуждениями.

Я не могу не замечать современных доводов в пользу тоталитаризма перед лицом национальных или ста-рых имперских интересов Франции и Англии; в точности так же я ощущаю "за" и "против" в психологии повседневной жизни индивида.

Микеланджело на крепостных стенах Флоренции. Ну, этот был слишком чувствительным, слишком импульсивным, чтобы понять имперские интересы и неминуемый конец Италии.

Может ли меня интересовать судьба Бельгии или Голландии? Отжившие формы и мерки... Я слишком хорошо понимаю, что все это измельчало и существовало в современности не иначе, как пользуясь какой-то отсрочкой.

Швейцария, Фландрия, Голландия, Швеция и т. п. - все это умерло еще в XVII веке.

И ведь мы знаем, что Франции и Англии никогда не возродиться, по крайней мере в государственных формах XIX века. И что же?

Как я хотел бы связать все свои надежды с объединенной Европой, за которую борются Англия и Франция; но я вижу, что венчающие эту борьбу политические доктрины уже отжили свое: монархический и капиталистический либерализм, радикальный и масонский демократизм, социализм II Интернационала, католицизм и протестантство - и никаких общих порывов. Есть ли надежда, что из Лондона и Парижа в этой борьбе подует ветром мужественной силы, который начисто сметет старые отчизны, идеологии, государственные институты, старый рационализм и старый сентиментализм, которые словно близнецы-братья. Сомневаюсь, вот где я натыкаюсь на сомнение.

С другой стороны, чего можно ждать от Москвы? Если я и ждал чего-нибудь с этой стороны, то лишь в отчаянии (см. "Женщина в окне"), сплошное, чистое разрушение. Теперь я не вижу там ничего, кроме обдомков Запада и немощи русского народа. В Москве, как и в Вашингтоне, бросается в глаза слабость западного рационализма, отсеченного от своих корней в средние века.

Рим? Но от Рима нечего ждать, кроме отречения.

Берлин? Или, скорее, Берхтесгарден? Я не строю на этот счет никаких иллюзий, я прекрасно понимаю, что учрежденный победившей Германией синкретизм не будет стоить даже синкретизма Августа, который пришел на смену синкретизму Александра.

Уже поздно, у него не будет своего Вергилия или Горация. Самое большее - Марк Аврелий или Сенека, чего явно мало. Превзойдет ли его духовность ту, которой разродились евреи Geistbolchevismus и т. п., каковую он собирается заменить?

Гитлеризм представляется мне прежде всего грубой физической реакцией, при помощи которой человечество подстегивает себя время от времени, своего рода возвращение к животному состоянию. Уставшая душа ищет новых сил в животности.

Варварство! Ты существуешь лишь среди высококультурных людей, которые находят в тебе убежище.

Наверное, Гитлер сможет установить в Европе это спокойствие бюрократического автоматизма, которое русским не удалось довести до ума и под защитой которого измотанный человек будет проходить долгий курс лечения, предаваясь безделью, расслабленности, однообразию, чего ему так недостает.

' 1 мая, утро

Восхитительное утро, ясная погода, чуть пригрева-ет- Я проснулся в десять от сигнала воздушной тревоги- Поплевываю с высоты моей "голубятни" на после-Аыщей Флобера. Вдалеке, под то и дело разверзающиеся небесами, трудятся и страдают люди.

А стою себе здесь как вкопанный. Со своего десятого этажа смотрю на Париж и весь мир. Ни малейшего ощущения собственной бесполезности, нечистой совести, ничего. Разве что легкие уколы желания прожить иную жизнь, но главное - исполненность жизни и мысли.

Ясно, однако, что нет и никаких эпических или даже лирических порывов, ведь я отрезал себе пути к крайним позициям. Мной владеет то же расположение духа, что было у меня, когда я писал эссе вроде "Женева или Москва", которое теперь перечитываю, чего не делал с 1928 г. Я понял свое время. Хотя предпочел бы быть не публицистом, а поэтом или художником.

Отказался от прямых, непосредственных контактов с людьми. Все сильнее тянет к широким обобщениям.

Что собирается делать Муссолини? Наверняка проводит мобилизацию. Салоники? Или Швейцария? Или то и другое? Продолжает ли он вести переговоры с Америкой? А через них - с нами? Полагаю, что он примкнет к Гитлеру.

А Сталин?

- Чемберлен ушел. Он воплощает английское легкомыслие. Старое, доброе легкомыслие XIX века, эпохи завоеваний, теперь просто смехотворное. Человек Бирмингема, человек погибшей страны. Капиталист-политик. Луше,1 только с Библией в руках. Впрочем, сам Луше не упускал случая поговорить о правах человека. Рейно из той же породы, правда, с легким налетом духовности. Как смешно звучат его выступления по радио, этот его тон размеренного красноречия.

Похоже, немцы предприняли что-то серьезное у Гааги и Роттердама. Кроме того, они наступают на Арнгем, отрезая таким образом северо-восточную часть страны от южной, пытаясь отрезать Зёйдер-Зе,

1 Луи Луше (1872-1931) - французский предприниматель и по-литический деятель, автор закона, содействовавшего строительству квартир по умеренным ценам, который способствовал разрешению жилищного кризиса во Франции в 30-е годы.

диквидировать слабое место между Маасом и Эйсе-лем.

Просто глупо (как это делает профессор Э. Вермей1) приписывать Германии какие-то особые имперские притязания, истерию господства - это значит свести на нет всякую возможность европейского согласия и поставить нас в такое положение, при котором нам только и остается, что лицемерить и полностью забыть о суде совести. Германия переживает имперский кризис, что было с Францией во времена Людовика XIV, Наполеонов, а с Англией - начиная с Кромвеля и кончая Викторией.

Английский империализм, имея в основном морской характер, был скуп на политические откровения, в отличие от континентального империализма Франции и Германии. Завоевывая народы, которые древностью своей культуры были обречены на безмолвие, он, в отличие от наполеоновских и гитлеровских революционеров, не испытывал необходимости оправдывать свои вожделения и устремления.

Европа не замечала его злодеяний, поскольку не особенно от них страдала. А ведь разрушение индийской цивилизации, притеснение Ирландии ничем не лучше погромов в Богемии, Польше или где-то еще.

12 мая

Немцы прорвались за Арнгемом, за Маастрихтом и в Арденнах. Похоже, что нанесенный парашютистами Удар с тыла по линии Дорбрехт-Роттердам-Гаага был успешным.

Германия соединила орудия гражданской, революционной войны с орудиями войны захватнической.

Р Эдмон Иоахим Вермей - французский историк, специалист по врмании, постоянно обращавший внимание в своих работах на спансионизм немецкой государственной политики.

В этом горниле слились воедино наступательные действия и заговор, боевое искусство и террористические акции. Немцы тщательно изучали и использовали ур0% ки войны в России и Испании.

Кроме того, вместе с итальянцами они поняли, что а сухопутные, и морские силы уступают авиации. В основе любой военной победы, любого завоевания лежит какое-нибудь техническое новшество, полет фантазии.

Мы наблюдаем, сидим, сложив руки, будем ли мы действовать? Авиация - это новый род кавалерии вроде того, что использовали персы и гунны, сокрушая старые пешие порядки. Легионы и фаланги уступили место танкам.

- Кажется, что немцы перешли Мёз и в Голландии, и в Бельгии, нанесен удар по каналу Альбер и арденнским укреплениям.

Что могут предпринять наши войска на голой местности против штурмовой авиации и танковых колонн?

Пока еще не ясна общая стратегия войны на западном фронте. Понятно, что Голландия и Бельгия - это только начало. Куда будет направлен наш ответный удар?

13 мая, утро

По-видимому, бельгийский фронт прорван между Маастрихтом и Льежем. Немцы, наверное, уже за Тон-гром, в Сент-Тропе и Хасселте, на пути к Брюсселю. Мы, конечно же, будем потихоньку окапываться на линии Брюссель-Намюр. Но эта линия сильно удалена от Голландии, которая попадает в окружение я будет отрезана от нас.

С другой стороны, через наши порядки хлынут потоки бельгийских беженцев, в которые вольются й "туристы".

Арденнский фронт дезорганизован до Нефшато. Бельгийцы не держат оборону.

Взят Тирлемон. Немцы в 50 км от Брюсселя, а то и меньше. Похоже, они оголили левый фланг, и французские войска, выйдя со стороны Льеж-Намюра, могли бы нанести неожиданный удар. Но хватит ли у них танков и авиации? У нас вообще нет штурмовой авиации.

Во всяком случае, продвигаясь на север, они обходят канал Альбера, идут вдоль по Маасу, Ваалу, нижнему Рейну, то есть туда, где смыкаются Бельгия и Голландия, к Антверпену и Роттердаму, всем этим голландским устьям и островам.

- Я ощущаю все движения Гитлера так, словно бы я - это он, я несу в себе центр его побуждений. Мое творчество, в мужской и положительной его части, подстегивает и иллюстрирует их. Странное совпадение. Почему уже в юности я был так захвачен германскими мифами, почему в четырнадцать лет где-то на Авеню де л'Опера умолял мать купить мне "Заратуст-ру"? Я прочел всего лишь несколько страниц и ничего не понял, но несколько слов навсегда запали мне в душу.

У Гитлера та же слабость и та же сила, но он сумел преодолеть свою слабость, он вновь будет в ее власти, когда исчерпает свою силу. Моя слабость оказалась выше силы, и я ничего не сделал, с трудом изливая душу. В двадцать пять или тридцать лет в моих первых книгах прозвучал со всей силой крик фашиста.

Мне не удалось осознать исключительности своих пророчеств, вырвать из сердца Париж, Францию, встать на позиции европейца.

Несмотря на россыпь довольно глубоких мыслей, мои книжонки, рисующие парижские нравы, заронили пророческий лиризм наивысших открове-

Начинают проступать очертания гигантского продвижения немцев. Гитлер выходит к устьям Мааса и Рейна и отрежет Голландию от Бельгии между Роттердамом и Антверпеном. С другой стороны, он разворачивает боевые позиции перед Антверпеном и Брюсселем и, захватив Льеж, спускается по обоим берегам Мааса к Намю-ру. Хуже всего, что тем самым он давит в направлении Лонви Лонгийона, к Седану и Мецу, чтобы прорвать линию Мажино, которая там, наверное, всего лишь в зачаточном состоянии. Что может сделать наша пехота против натиска танков и штурмовой авиации?

Вот где обнажился совершенно анахроничный характер нашей культуры. Не имея ни политических, ни социальных, ни моральных ресурсов, мы не в состоянии иметь соответствующее вооружение. Все дело в том, что одна культура торжествует над другой. Социализм, обретя в Германии гибкие и сильные формы, использовав преимущества капитализма и социал-демократии, торжествует над старой парламентской и плутократической демократией.

15 мая

Нет больше Голландии. Множество отживших свое малых стран стерто с карты Европы.

Немцы перещли Диль (на севере или на юге от Лу-вена?), они в Жамблу. Через Маас они перешли во многих местах. Таким образом поломалась наша линия фронта от северо-запада до юго-востока. Удержим ли мы оборону на стыке Седан-Лонви, то есть на юге от Седана-Лонви? К западу от Люксембурга нет никакой линии Мажино. Чего будет стоить линия Мажино, когда ее обойдут? Да чего вообще стоит эта линия Мажино, разработанная в 1925 году и уже тогда дышавшая на ладан?

_ Обедаю с людьми, которые привязаны к режиму

как через плутократию, так и через демократию, а исподволь - и через еврейство и конечно же масонство. Обо всем этом они говорят так, словно ни за что не несут ответа, как простые наблюдатели. И в самом деле, во всеобщей безответственности никто ни за что не несет ответа. А ведь этот господин Гийом де Тард состоял в административных советах и своим журналом "Нуво кайе" был полностью повязан со всей слабостью и показухой Народного фронта. С одной стороны, он был в Банке Лазара и СНСФ, с другой - плел заговоры с профсоюзными деятелями, отвратительными евреями вроде Жоржа Бориса1 из "Ла Люмьер" и хотел подстраховаться в отношении коммунистов. И неизменно отворачивался от меня, когда я начинал говорить о неотложной необходимости революции во Франции.

- Нам нечего делать в Бельгии, где линия фронта уже прорвана или нарушена. Но мы сильны на севере, где можем остановить танковые колонны и подставить себя авиации.

Похоже, что в Льеже немцы применили новое оружие - вертолет, который сбрасывает бомбовые заряды, зависая прямо над целью.

16 мая

Дело дрянь. Немцы обошли Брюссель, Шарлеруа, Мезьер и т.д. ...

Они нас давят танками и самолетами. Обошли линию Мажино. Напрасно стараются английские летчики.

Всегда берет оторопь от осуществления того, что ты предчувствовал и предвидел. Все же я не думал, что все

1 Жорж Борис - французский публицист, основатель еженедельника "Ла Люмьер", на страницах которого неустанно разобла-Угрозы клерикализма, фашизма и капитализма.

будет так быстро. И несмотря ни на что, я был опьянен окружавшей меня глупостью. А ведь меня уверяли, что линия Мажино не была доведена до конца.

Три танковых дивизии против пятнадцати. Десять тысяч самолетов против тысячи.

Сегодня скажет свое слово Муссолини. Возможно, мир будет заключен уже через 48 часов.

Днем - заседание Палаты: это будет красиво. Рейно и Даладье, два лика нашей беспомощности: вялость и фанфаронство.

Муссолини, вероятно, ударит в этот час.

Собираюсь снять немного денег со счета в одном полуеврейском банке: банкир уверяет меня, что скоро умрет.

Нет никакой надежды на улучшение: отсутствие танков даже еще хуже, чем отсутствие авиации.

Старая история со слонами Пирра, македонской фалангой, и проч. ...

Достойно уважения, что Франция просуществовала тысячу лет. Это удел любой цивилизации, дальше некуда.

Этой ночью на Париж налетит, наверное, тьма самолетов, о которой я пророчествовал в своих ранних работах. О, почему я не вопил с большей силой, почему не выплюнул им в лицо все мое отчаяние, презрение, ненависть. Но я носил в своем чреве их загнивающий плод.

Будем ли мы мертвецами в этой новой цивилизации германской Европы? Будет и кое-что приятное: завоевание России, Соединенных Штатов. Избавление от евреев, масонов, рационализма, сюрреализма, и т. п. ...

Немцы сразу же исчезнут, и наступит время прелестной коснеющей цивилизации в духе умирающих Китая, Индии и Египта.

Затем умрет Гитлер, и начнутся судороги.

Крушение марксизма наполнит меня горькой радостью, утешит в переживании краха... чего? Все, что любил я во Франции, было мертвым или в состояний агонии.

И все же, хотел бы я посмотреть на эти морды из <(црф", "Фигаро", радикалов, евреев, всех тех, кто меня ранил и унижал.

Гитлер наверняка выделит Северную Францию, а в этой Франции - нордические элементы: Фландрию, Пиккардию, Артуа, Арденны, Восток, Нормандию, Бретань. Все остальное перейдет к итальянцам и испанцам. Если только он не даст им пинка под зад.

- Нет ли ко всему этому какого-нибудь тайного ключа?

- Крушение Сталина и Рузвельта - это будет красиво.

- Но ты, Аполлон, дорический бог, признаешь ли ты своих?

В эти дни у меня нет никакого желания умереть. Я был так отстранен. Моя вина в том, что я не высказал свою отстраненность, не выразил своей совершенной непричастности к этому загниванию.

Мне было страшно умирать среди людей, которые ничего не понимают, не понимают вот уже пятьдесят лет. Мне было страшно жить среди этих жалких французов, отрезанных от какой бы то ни было жизнеспособной философии. К чему умирать вместе с людьми, каждое слово, каждый жест которых изначально оскорбляет мое скромное достояние, что чудом и совершенно напрасно сохранилось во мне от моих нормандских предков.

Но я могу еще умереть, быть убитым неизвестно кем, в неизвестно какой передряге.

4 ч.

Немцы в Суассоне. Все кончено. Так же стремительно, как и в битве при Херонее. Чего я могу еЩе написать в этой тетради, которая сегодня ночью в горящем Париже обратится в горстку пыли и пепла.

Сегодня ночью над Парижем 1000 самолетов.

Что за странное затишье? Сегодня утром, похоже, снова какая-то неразбериха. Говорят о контрнастуц. лении Жиро в Бельгии. Правительство, которое было готово оставить Париж, почему-то этого не сделало. Быть может, найдут способ отразить танковые атаки. Или английская авиация нанесла значительный ущерб. Или же немцы, по своему обыкновению, шли наудачу?

Или все это лишь обманчивое спокойствие Парижа, который избежал этой ночью налетов?

Впридачу к концу второго дня устаешь думать о худшем. Ибо вчера я вновь скатился к своему пессимизму. Как и в 14-м. Но как бы то ни было, мой пессимизм оправдан, поскольку эра наций закончилась, поскольку настал конец этому плуто-демокра-тическому обществу, поскольку в Европе умерла красота.

Что такое декаданс во Франции в сравнении с декадансом всех цивилизаций мира? Версаль прогнил в точности так, как какой-нибудь индусский или китайский дворец.

Полная беспомощность американцев. Перед лицом гитлеризма они так же беспомощны, как в экономическом кризисе 29-го года. Они вяло наблюдают за собственным внешним и внутренним крахом. Рузвельт так и не решил ни одной из проблем, я хочу сказать, по-настоящему глубоко, в должной мере.

18 мая

Кое-что проясняется: Вервен-Авенн. Но нам не говорят, что фронт там заблокирован. Это стенки корри-дора, конец которого находится где?

Я ничего не знаю. Белу знает не больше меня. Никуда не хочется тащиться - ни в газеты, ни в "Континенталь"1 Я так плохо лажу со всеми, не нахожу согласия со всеми этими французами, которые не меняются и никогда не изменятся, которые в любом случае сохранят: свои иллюзии, свое лицемерие, свое извращенное мироощущение.

Впрочем, лучше ничего и не знать. Что может быть смешнее, чем сведения из двадцатых рук. Позавчера Николь, вернувшись из Суассона мне говорит: "Они в Даоне", на следующий день Белу меня уверяет, что в министерстве обороны известно, что они в Суассоне, И никаких подтверждений. Хотя правительство было готово оставить город в четверг вечером. А Париж в зоне военных действий.

Сколько у нас было бронетанковых дивизий? Сколько мы их сформировали после событий в Польше?

Может, я ошибаюсь? Мне кажется, что сегодня утром я слышал отдаленную канонаду.

- Прусских войск не было при Аустерлице, русских - в Иене. Это удивительное попустительство побежденных, идущее на пользу победителю.

У Муссолини, может, всех запасов на неделю: горючего, угля, провизии. Сталин только что убрал Кагановича и Ворошилова.2 Затравленный безумец.

Кажется, что в Политбюро не осталось больше евреев. А в Коминтерне? На руководящих постах? Должно быть, этот кавказец прирожденный антисемит. Отсюда его ненависть к Суварину?3

Позавчера, проходя мимо "Рица", наблюдал, как графиня Бошам с какой-то американкой направлялись играть в гольф.

- В "НРФ" два крыла: крыло зануд и профессоров, крайних рационалистов: Бенда, Ален и иже с ними;

1 В то время там размещалось министерство информации.

Ложная информация, которую Дриё почерпнул из свежих

газет.

2 Борис Суварин [Ливщиц) (1895-1984) - французский политический деятель русско-еврейского происхождения, один из осно-

ателей французской коммунистической партии.

с другой стороны - прихвостни сюрреализма: Ми" шо, у которого не поймешь ни слова, Жув, Сенг-риа - все ничтожества, несущие бредятину. Полан благоволит и к тем, и к другим - между ними нет противоречия, ибо крайний рационализм порождает крайний романтизм. Романтизм появился на свет одновременно с махровым рационализмом. Кондильяк1 - современник Руссо, и к тому же в Руссо сидит Кондильяк. И так уже два столетия.

- Вчера было спокойно, сегодня утром - не поймешь. Но я не выходил, мне никто не звонил.

- Какая жалость, что Моррас и Доде не умерли где-то в 1925-м. Что может быть унизительнее, чем их жалкое существование в этой войне.

Их эпигоны ничтожны. Гаксотт и Молнье тупы, как пробка. Молнье, как и я, шатается от бабы к бабе, а Гаксотт, как говорят, от сортира к сортиру.

Что же до Бразильяка - это словоблудие барселонских педерастов.

Теперь понятно, что Птижан не кто иной, как жалкий пройдоха. Этот бравый стрелок не осмелился, даже не подумал осмелиться выразить протест против присутствия Арагона в "НРФ".

Французской литературы не будет после этой войны. Клодель и Валери умрут. И все станет ясно с игрой, которую ведут Мориак и Жироду, сексуальное коварство одного, моральная нечистоплотность другого. В молодом поколении сплошные ничтожества.

Крушение "мужественности" Монтерлана, Дриё. Бернанос, Селин - всего лишь доведенные до отчаяния нытики, Жионо - тоже, все они без царя в голове. Мальро опять разразится каким-нибудь военным репортажем, думаю, что уже строчит.

1 Этьен Бонно де Кондильяк (1715-1780) - французский философ-просветитель, автор знаменитого "Трактата об ощущениях" (1754).

Самые молодые не вызывают у меня ничего, кроме #салости: они столь ничтожны, что их вообще не видно: Клебер Хеденс.

Чем кончится плен для этого отвратительного педераста Ла Тура де Пена?

Хотя, в конце концов, от Мальро и Селина можно ясдать обновления...

Я сказал: не будет больше литературы.., имея в виду* в моих глазах. Но конечно же, вся эта суета будет продолжаться, если позволят обстоятельства.

Тишина на радио в 8.30 утра.

- 11.30. Радио снова выключили сразу после объявления о падении Брюсселя. Немногословность коммюнике пугает. Ожидается наступление на Париж.

А я сижу себе на 10-м этаже, в своей голубятне, смотрю на Париж и наблюдаю агонию.

Днем - все более мрачные впечатления. В Тюиль-ри сталкиваюсь с г-ном Фроссаром, министром информации, который прогуливается с парой каких-то приспешников, хотя на часах 2.30. Бродит себе среди деревьев и, кажется, не очень встревожен. Тем временем по улицам следуют колонны грузовиков, вывозя, по-видимому, имущество эвакуирующихся министерств.

А еще встречаю расфуфыренную красотку, которая идет по улице как ни в чем ни бывало.

Вот уж два дня, как не вспоминаю о своем ишиасе.

Куда подевались друзья? Буайе1 в запасном артиллерийском полку? Птижан в стрелковых частях? Ушел ли Мальро? А что поделывает Монтерлан?

4.30 - Тревога. Сижу в полном одиночестве в своей голубятне над притихшим Парижем, в котором вдруг стало слышно птиц. Из подвалов доносятся какие-то ^олоса. Проезжает несколько машин. Неужели это

1 Жан Буайе (1893-1968) - французский политический де-^ель- однокашник Дриё по Высшей школе политических наук, в и-е годы сделал блестящую карьеру в министерстве финансов, в 45 г. взял на себя организацию похорон Дриё.

серьезно? Серьезно ли? Двусмысленность этой зимы от которой во Франции не осталось и следа, и которая еще висит, словно изъеденная молью ткань над Парижем. Ну что, настала пора? Или опять отсрочка? Да будут ли бомбардировки? Наверное, только в последний момент.

А пока я смешон в своей голубятне, откуда сразу же смоюсь, когда посыпятся бомбы: спущусь в подвал вместе с праздным народом.

А птицы, птицы поют, следуя пресловутому животному инстинкту.

Смотрю на Нотр-Дам, затем, увы, и на Сакре-Кёр, Все замерло в неподвижности, того и гляди рухнет. Голубовато-серое небо в белесых разводах, где дрожат медные отблески. Внизу легкий грозовой ветерок колышет деревья.

Утром звонит моя бывшая жена, еврейка и спрашивает: "Следует ли мне поехать в Гар, но опять же к евреям? Не будет ли это хуже теперь? Или же в Бретань - поближе - но зато к одному бретонскому дворянину, хозяину своего городка. Кого она боится? Немцев? Или французов?

Из Парижа уже не выедешь без пропуска. Вот и хорошо.

Думаю, сейчас все начнется. Вдалеке какой-то глухой шум. Очень далеко. Нет, не сейчас, когда я пишу: отбой тревоги!

- Вечером я узнаю, что это была ложная тревога: переоборудовали все сирены Парижа и проводили испытания! К черту весь этот доморощенный романтизм.

19 мая

Они снова продвинулись в направлении Лаона, Гиза, Ландреси. В отношении Франции я всегда разрывался между чувством и идеей. Чувство привязывает меня к тому, что было жизнедеятельным и восхитительным и что сохраняется еще в глубине народной души, нескольких сохранившихся памятниках и у ряда современных художников - идея же открывает мне конец эпохи наций. Я вижу узость этих форм, которые были значимы между XV и XIX веками, но которые уже не в состоянии удовлетворять сегодняшние человеческие потребности.

Настало время империй и федераций. Появление в Европе федерации немецкоязычных государств, ставшей при Гитлере империей, слитой воедино силой якобинских методов, делает невозможным существование не только малых государств, но даже государств с 40-милионным населением, как Франция.

В любом случае, Франция уже не воспрянет из этой круговерти в формах XIX века. Впрочем, иностранные влияния, которые получили развитие в течение последних пятилетий - влияние английское, русское, отчасти итальянское, а может, даже и немецкое - были провозвестьями крушения границ.

Или Франция вместе с другими нациями Европы будет поглощена гитлеровским Рейхом - как Афины македонской Ойкуменой; или же она станет составным элементом в западном блоке, который охватит вместе с ней Англию, Бельгию, Голландию, Швейцарию - и, возможно, скандинавов - блоке, который так или иначе срастется с другими блоками в европейском союзе.

В любом случае, полной независимости Франции настал конец.

- Слабость концепции нашего Генерального Штаба бросается в глаза: там не поняли, что пехота умерла в 1918-м, и на ее место пришли танки, что артиллерия отчасти заменена авиацией.

Линия Мажино, задуманная почти сразу после войны 18-го, была трусостью и анахронизмом. Ну а то, ее не довели до моря, было еще одной глупостью.

- Перестановкой в кабинете1 ничего не добиться. Петен слишком стар, хотя все же Даладье отстранен от войны. Отстранен и Гамелен2 с его рыхлым и растерянным лицом святоши. Возвращается Вейган.3

19 мая

Сняли Алексиса Леже.4 Может, на время, как его предшественника Вертело? Почему вообще он так долго продержался? Нет ли какой-то разгадки его влияния, как в случае с Вертело?5 Или же это было всего лишь проявлением извечной незаменимости администраторов перед лицом судорожной незаменимости президентов - двойная незаменимость, которая издавна отличает этот режим.

Я беседовал с ним раза два или три. Когда я вернулся из Германии в 1934 году, он хотел слышать от меня только то, что подтверждало его убеждение в слабости гитлеровского режима. Может быть, он навредил не больше, чем другие. Как все официальные лица, он оставался невосприимчивым к духу насилия, которым веяло в Европе, к антидемократическим, антикапиталистическим, антисемитским страстям, которые бушевали на все более обширных пространствах. Он отме

1 В это время в правительство Рейно был введен восьмидесятичетырехлетний Филипп Петен, который занял пост вице-президента Госсовета.

2 Морис Гамелен (1872-1958) - французский военный и политический деятель, командующий франко-британскими войсками (сентябрь 1939-19 мая 1940).

2 Максим Вейган (1867-1965) - французский военный и государственный деятель, который в 1940 г. занял в правительстве место Гамелена и способствовал перемирию.

4 Алексис Леже - французский политик, генеральный секретарь министерства иностранных дел при Рейно.

5 Филипп Вертело (1866-1934) - французский политический деятель, в течение 12 лет занимал пост генерального секретаря министерства иностранных дел (до февраля 1933 г.).

тал все это разом, считая все это преходящей горячкой, а затем делом рук демонических сил. Он был совершенно не в состоянии ко всему этому приспособиться, приспособить к этому Францию, уж скорее направить корабль по течению, нежели разбить его вдребезги.

Он чистой воды литератор, причем почерпнул все свои познания в очень узком литературном кружке. Среди власть предержащих он воплощал дух "НРФ" - полурационализм, полусюрреализм, смесь приземлен-ности и причудливости, и, наконец, чисто французский дух со времен Казотта и Нодье, дух иллюминатов, масонов. Он наверняка был связан с масонством, как и Вертело?

Он воспользовался влиянием своей любовницы, г-жи "де Фелс", дочери того самого Фриша что женился на сахарных деньгах и является владельцем "Ревю де Пари", подпевалы "Альянс Демократию).1 Женщина, обделенная красотой, изяществом, проницательностью, принципиальностью, совершенно затерявшаяся в видимости парижского успеха. Все эти дамы, окружающие наших министров, просто ничтожны. Мало того, что некрасивы, они еще и плохо одеты. В придачу - потаскухи. Г-жа Фелс (урожденная де Ку-мон), г-жа Круссоль (урожденная Безье), г-жа де Пор-тес (урожденная Ребюффель) и ряд других.

Г-н Шарль-Ру,2 который занял место Леже, кажется мне одним из этих цветущих совершенно беззубых скромников, но будет ли он допущен к власти? Говорят, что Бодуэн3 пользуется большим влянием.

Крепок ли еще Вейган?

1 Политическая партия правого центра, основанная в 1901 г.

2 Франсуа Шарль-Ру (1879-1961) - французский политический Деятель, генеральный секретарь министерства иностранных дел с 18 мая по 24 октября 1940 г.

Поль Бодуэн - инспектор министерства финансов, бывший ^неральный директор банка Индокитая. 30 марта 1940 г. был назначен Рейно на должное гь секретаря Военного комитета, с 16 июня - Министр иностранных дел в правительстве Петена.

Читаю "Обермана",1 ничего не понимаю в этих jx>. мантических чувствах. Вот он, бег времени! Нискодь-ко не переживаю: нахожу, что стареть - это естественно и приятно. В зрелости свои радости. У меня всегда было чувство причастности к цельной жизни Вселенной, а может быть, и к вечности Бога, я боготворю смену времен года.

Несовершенство общества видится мне источником забавных или увлекательных приключений. Я ни-когда не чувствовал пустоты жизни; на меня наводили скуку, но сам я никогда не скучал. За исключением, может быть, молодости, когда мне не было еще тридцати и когда на какое-то время угасал пыл желания, я ругал себя за свои книги. Но чтобы поднять дух, мне достаточно было увидеть хорошую картину. Меня всегда спасала живопись. Живопись - это самый живой акт приятия жизни, причем даже тогда, когда рисует Пикассо, превосходная, победоносная жертва парижского уныния.

- Они в Перроне и спокойно продвигаются с востока на запад. С нашей стороны - ни одного ответного удара от юга до севера. Отсутствие моральных и, в особенности, материальных ресурсов. Дети, воспитанные учителями-масонами, социалистами и коммунистами, с младых ногтей страдают атрофией сопротивления; а вся верхушка - это выпускники лицеев, ученики Алена, выпускники до глупости рационалистической и до безумия оевреенной Сорбонны, Эколь Нормаль, Политехнического института, инспектора министерства финансов. Все бегут, что есть мочи. Маразматический рационализм летит ко всем чертям.

А во главе всего - Рейно, предприниматель, финансист, набравшийся ума по салонам, Маршал, восьмй

1 Автобиографический роман Этьена Сенанкура (1770-1846)" принесший известность автору, опубликован в 1804 г.

десятилетний старец, и Вейган, которому семьдесят три и который вынужден принять командование в разгар схватки, еврейский прихвостень, который во всем старается походить на своего господина.

Следовало бы остановить отступление армии из Бельгии и атаковать их во что бы то ни стало, подтянуть все гарнизоны линии Мажино к Ретелю. Но как атаковать без танков, к тому же с самого начала все продвижения наших войск контролируются с воздуха.

Это победоносное шествие с востока на запад к северу от Парижа - лучшее свидетельство нашего бессилия.

21 мая

Можно подумать, что французы сговорились пропустить немцев мимо Парижа к Англии. Сговор этот держится в тайне и идет из самого сердца. Из-за него бездействие этой зимы, которое столь тревожило англичан, продлится в боях и крови.

- Нет танков. Где найти танки? Демократия ищет танки. И почему только нельзя превратить в танки трибуны и несгораемые шкафы? Удивительно, что рационализм-материализм сломался на чисто материальной проблеме. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, ибо сосредоточенный на материи разум сразу же коснеет, удаляясь от всякой страсти, всякой жизненной силы.

Немецкие танки сильной, победоносной конструкции были рождены страстью - страстью социализма, замешанной, конечно, как и якобинская страсть, на национальной гордости. На ненависти к Англии и еврейст-ВУ. самым потрясающим воплощениям капитализма. Что до франции, то это всего лишь мелкобуржуазное ГосУДарство в духе Швейцарии или Голландии.

Пособничество Гитлеру во всех странах: правые ПаРализованы его авторитетом, патриотизмом, расизмом, левые - его социализмом иг в особенности его военной силой. Деятели II и III Интернационалов, потерпевшие столь позорное поражение, ублажают себя мыслью, что Гитлер нанесет смертельные удары по национализму и капитализму, а потом перейдет к Европе. Все это, конечно, откладывается в бессознательном и посему сказывается особенно сильно.

Я чувствую себя бесконечно слабым и бесконечно сильным, безоружным и во всеоружии, в стороне от всего и в центре всех событий, бесполезным и нужным. Я доверяю своему чувству, я был глубоко прав, что не стал участвовать в этой войне, не красовался в форме где-нибудь в тылу, не ел из общего котла и даже не делал вид, что служу.

Сожалею лишь о том, что не хранил полного молчания. Но в конце концов я ничуть не погрешил против истины моей судьбы и моего духа. О современной войне я высказал все в плане ощущения и рожденной ощущением идеи. Меня не волнует вопрос физического мужества; я наконец-то осознал собственное моральное мужество.

- Мальро, который всю зиму твердил о том, что пойдет в танковые части или разведывательные подразделения, возвратился, наконец, в строй и попал в танковые части. Он сейчас на призывном пункте.

Не хочу больше видеть Б. де Жувенеля, полуеврей стоит двух евреев, на арийской плоти эта печать приобретает необычайные оттенки. Его затянувшееся отправление на фронт, бесконечные извинения, жалкая моралистическая пачкотня окончательно открыли мне глаза на то, что я всегда знал: что он ничтожество, ноль, помесь журналиста и светского сноба. Впрочем, ясно, что у Жувенелей дела обстояли далеко не блестяще, если для создания жалкого потомства им потребовались Боасы.1 Рено, его сводный брат, еще хуже.

Анри де Жувенель, отец Бертрана был женат на Кларе Боас.

Ценился на некой Л. Л. Дрейфус и изображает из себя коммуниста-миллионера.

французскому народу хотелось только одного - чтобы ему дали спокойно стариться, как, например голландскому народу, среди музеев и сберегательных банков, в поездках на рыбалку и преступлениях на любовной почве, увлечениях кухней и чуть-чуть наркотиками.

Вспоминаю, как две сотни депутатов,1 стоя, приветствовали Даладье по его возвращении из Мюнхена, протестовали восемьдесят коммунистов, якобы партия войны.

Народ, который потерпел столько дипломатических поражений, был обречен на поражение военное. Как бы то ни было, на настоящий момент дело куда хуже, чем при Херонее.

- Я не создан и не созидал себя для общения с индивидами и группами. Я силен лишь в одиночестве. Столкнувшись нос к носу с каким-нибудь индивидом и его разглагольствованиями частного лица, я его в упор не вижу. Дойти до самой сути одиночества, но заручившись поддержкой женщины, чтобы не размениваться на мелочи одиночества. Но разве женщина - не мелочь Вселенной? Я знаю, что женщины мне подчиняются, и тем сильнее, чем меньше у них чувственной власти надо мной.

- В тот вечер речь Черчилля была восхитительной.2 Поразительной откровенности. Уже давно не читал ничего лучше в жанре политической прозы. Хотя речь Гитлера, после Чехословакии, тоже была захватывающей.

- Не теперь ли мы увидим, что лежит в основе нацизма? Способны ли они на установления, на зало-

1 На самом деле их было семьдесят три. Эта речь, произнесенная Черчиллем 13 мая перед Палатой бЩин действительно вошла в историю; в частности, в ней прозву-^Аа знаменитая фраза: "Мне нечего вам предложить кроме крови, Потаислез".

жение основ на тысячу лет? У них все козыри на руках: уничтожение границ и национализма, никакого доктринерства, что позволяет им смешать социализм и капитализм, разрушенная церковь, которую можно подвергнуть радикальной реформе, наконец, все возможности евгеники в Европе, очищенной от евреев, арабов и негров. Но не захотят ли они позорно расслабиться в Капуе. Это была бы странная, по меньшей мере, Византия.

Отделит ли он Северную Францию от Южной? Аннексирует ли Северную Францию, оставив Южную испанцам и итальянцам? Или же захочет сохранить нашу целостность, чтобы обеспечить себе вассала.

Оставят ли они за собой пустыню? Очень может быть, если они хотят с корнем вырвать французский дух последних столетий, дух рационализма? Тогда они уничтожат современную живопись, современную литературу.

- В сущности, французы остались равнодушны к социализму. Изобретенный ими социализм был и не социализмом вовсе, это было нечто среднее между кооперацией и анархией. Они так и не разобрались в марксизме. СФИО. Они отличались лишь пацифизмом, неясной устремленностью к полузабытому, сонному якобинству. Коммунисты живописали романтическими красками то, что происходит в России. А в основе всего этого лежало пораженчество, которое было тайной страстью всех французских рабочих и многих мелких буржуа со времен Седана и Фашодско-го кризиса. Французский народ так и не простил себе этих поражений и уже тогда вынес себе приговор (ср.: "Разгром"1).

Со своей стороны, дворянство и буржуазия не могли поверить в демократическую судьбу Франций.

1 Речь идет о романе Золя (1892), в котором писатель отразил смятение французского народа в 1870-1871 гг.

После обеда встречаю Бернштейна в Тюильри. Он был с Альфаном.1 Сын посла, глава администрации министерства торговли, гордость наших политиков, он прославился своими пародиями в салонах и любовными похождениями. Посмотрели друг на друга. Бернштейн кричит мне: "Мужайтесь". В устах этого старого фигляра это звучит оскорблением. Я оборачиваюсь и спрашиваю, что он имеет в виду. Почувствовав угрозу, он бледнеет и повторяет, что это значит всего лишь: "мужайтесь", затем вспоминает историю с рукопожатием в ресторане. Начинает запинаться, призывая в свидетели и обращаясь за поддержкой к одному почтенному господину, который даже ухом не ведет. Я бросаюсь на него с кулаками. Потеряв голову, он пинает меня ногой в живот, как заправский хулиган. Потрепав его еще немного, я убираюсь восвояси, испытывая ужасное отвращение.

А в это время сообщают о взятии Амьена и Арраса.

"Как вы смеете нападать на шестидесятичетырехлетнего старика, - кричал Бернштейн. У меня есть свидетель. Во всяком случае, вам тоже досталось...".

"Что может быть подлее, чем удар ногой, Бернштейн". Его лицо исказила гримаса.

Тем временем появился г-н Фроссар, министр информации, который всегда прогуливается здесь около семи.

Должно быть, я сам выглядел не лучшим образом. Мне это напомнило стычку между Жилем и Галаном на Елисейских Полях.

Только этого мне не хватало в такое время. Они, наверное, сейчас уже на море?

Эрве Альфам, служащий финансовой инспекции, сын Шарля '^ьфана, посла Франции в Берне, заведовал в то время отделом °Рговых соглашений в министерстве торговли.

Чудесная Франция Реймса и Шартра, "Песни о Р0. ланде" и Вийона, и т. п. ...Страшная опухоль, которую она породила в своем лоне, неизбежная опухоль загнивания и смерти. Ох, как она хотела умереть.

- Сведущие люди начинают всерьез рассуждать о "возможностях" ситуации. По невообразимой трусости они грезят, что Гитлер так и пройдет мимо Парижа и, отодвинув французскую армию, займется исключительно Англией. Но когда будет окружена и уничтожена Северная армия, он повернет назад и пойдет на Париж. Тогда, чтобы сломить всякое сопротивление, Париж будет подвергнут бомбардировкам, как это было, по слухам, в Роттердаме.

Все время говорят о контратаке, о контрнаступлении. Но с какими силами? Если даже предположить, что у солдат сохранилось мужество, это не обеспечит их ни танками, ни самолетами, ни стратегией их использования. К тому же, мы потеряли промышленность Севера и Востока, сталь и уголь.

Уже то, что контратакой и не пахнет, свидетельствует о многом, этим все сказано.

И сегодня Рузвельт ничем не лучше Муссолини и Сталина, такое же бездействие, такое же оцепенение. А ведь это посерьезнее столь стремительного разгрома Франции - две трети мира сведены на нет. Но разве не то же самое было во времена Конвента и Наполеона? Психологический террор - это страшно, внутренняя слепота.

- Вчера в течение нескольких часов я думал больше о Белукии, чем о войне.

- Вечером Белукия сообщает мне сухим голосом, что ее сын отправляется добровольцем в 75-й противотанковый полк.

Франция умирает от 89-го года. Уже в 14-м я считал, что наши методы как нельзя более глупы, самое большее, на что я был способен - это подохнуть из-за глупости нашего официального мира. Но это лишь повод покрасоваться. Все это наводит на меня скукУ" мне недостает покорности, для того чтобы вернуться в строй каким-нибудь адъютантом... Но уже год я мог бы подыскать себе "тепленькое" местечко... Понятно, но в тылу" в каком-нибудь управлении, или в Генеральном щтабе. Хотя бы уехал, наверное, из Парижа. Но мне так хочется посмотреть на последние дни Парижа. Того Парижа, который я на протяжении двадцати лет изучал, лелеял, ласкал. Кажется, мне следует остаться в Париже. Если я уберусь отсюда, точно вляпаюсь в какую-нибудь передрягу на южной Луаре.

Поехать в Англию, где борьба будет продолжаться. Сделает ли Америка свой выбор? Нет, хочу остаться на континенте, в Европе.

Но не превращаю ли я себя в заложника? Может быть, я мог бы защитить, спасти несколько картин, несколько зданий? Но что это за прихоти археолога? Не я ли говорил, что красота смертна и не должна жить дольше тех, кто ее создал?

23 мая

Сегодня утром опять какая-то передышка. С чем это связано? Явно ничего хорошего. Просто тревога чередуется со спокойствием.

Утром же я задаюсь вопросом, не является ли все это какой-то немыслимой трагикомедией, спрашиваю себя, действительно ли Франция участвует в войне, не увиливает ли она от нее даже в самых жестоких боях?

Прежде всего: где и когда были эти бои? Покрыто мРаком неизвестности. Как они проходили? Где и как °ни идут теперь? Мне ничего об этом неизвестно.

Передают одну историю о предательстве, будто бы какой-то генерал сдал мосты через Маас. Не могу в это п°верить, думаю, что он был просто дурак.

Дают понять, что немцы просочились к морю. Так, 3Начит, наши войска отрезаны?

Англичане все еще рядом с Брюгге и Гентом. Освобождение Арраса - это предсмертные судороги иди начало какого-нибудь контрудара, это там Жиро. Говорят, что он пропадал где-то два дня.

Вчера очень многие унесли ноги из Парижа. Приличные рестораны пустовали вечером, на Елисейских полях почти никого. Эвакуация в Нормандии.

Долго беседовал с Сюзанной Сока, которая просто вне себя от безразличия французов к "беде". Объясняю ей. что последние гражданские чувства французов были удушены радикалами и масонами 6 и 8 февраля 1934 г., когда они примазались к выступлениям правых и левых. Затем в Народном фронте все вконец прогнило, коммунисты и радикалы выступали против социалистов, которые с их неизменной мягкотелостью были, конечно, неспособны ответить тем и другим и возобладать над ними.

Как-то Жюльен Кэн, чтобы оправдать Народный фронт, шепнул мне: "Блюм спас буржуазию". На что я ответил: "Мне плевать на буржуазию". А следовало бы закричать: "Я не ждал от вас такой низости".

Французы оправдывают сегодняшнюю отстраненность былыми политическими обидами. Левые и правые экстремисты (каковых так мало в хорошем смысле этого слова) находят утешение при виде унижения и распада старой плуто-демократической машины, бесстыдства радикалов, Альянса и социалистов. В сущности, всплывает дихотомия, на которую указывал еще Моррас: страна реальная низвергает страну легальную, со всей ее болтовней, ложью, беспомощностью. Но эта реальная страна тоже двойственна: с одной стороны, рабочие, с другой - буржуа. Что же до крестьян, то они грудью лягут за радикалов и правых парламентариев - все это кровно с ними связано, от этого они меньше всего страдают.

Возможно, для Франции война почти что закончилась; в сущности, Франция - нейтральное государство, отметенное прочь, как и другие нейтральные государства. Настоящая война идет между Германией и дяглией. Предположим, что Франция уничтожена, продолжит ли Англия войну в союзе с Америкой?

Повсюду в воздухе такая истома сегодня утром. Как мне хотелось бы знать, как шли бои, как они идут.

Много говорили с Белу на предмет того, что мне делать в случае беды - оставаться или уезжать. Но уезжать куда? В изгнание? Писатель в изгнании, какой ужас. Скорее уж концентрационный лагерь. Да и как можно быть в изгнании в какой-нибудь демократической стране, в Америке, например, даже если предположить, что я туда поеду, что мне там сказать?

Я парижанин, я должен разделить судьбу Парижа, судьбу парижских мостовых.

В концентрационном лагере я буду вынашивать в себе Европу, ничего не поделаешь, коли за нее у меня болит и душа, и тело.

Нет, никакого изгнания, никаких евреев и либералов. Лучше остаться здесь, где будут солдаты - пленные или мертвые.

Я опасаюсь только того, что немцы захотят оказать на меня давление, использовать меня и при этом унизить до невозможности, но могут ли они унизить меня больше, чем я унижен сейчас, будучи французом. Не должен ли я стать посредником, принять участие в неизбежных европейских метаморфозах, которыми так грезил.

- Говорят, что у нас мало потерь,1 это значит, что мы быстро отступаем.

- Во Франции есть что спасать, за что заступить-Ся - людская стихия, провинциальная. Если Гитлер не Утратил чувство органичности Европы, он не тронет эти стихии, по крайней мере, нордические.

1 На самом деле число жертв за шесть недель военных действий достигло 92 ООО.

- Если я оставлю Париж, то лишь для того, чтобы избежать бомбардировок. Но тогда меня задержат во Франции, так что можно спокойно оставаться в Пари, же. Уехать в Испанию? Какая тоска.

- На будущее зарекаюсь от встреч с людьми света, писателями, евреями, полуевреями, либералами, умеренными - оставить Париж - жить поближе к лесу. Покончить с одиночеством, все время жить с женщиной и с ее детьми. Но слишком поздно думать о будущем. Слишком поздно быть поэтом.

Отныне ни в себе, ни в других не принимать во внимание никакой индивидуальности. Внимать лишь деревьям, растениям, женщинам, животным, богам и, возможно, Европе.

Умиротворенно готовиться к смерти, живя жизнью ветров и соков, стихов и камней. Никаких речей, статей, объяснений. Совершенно сырая мысль-страсть. Поздно, очень поздно, несомненно, слишком поздно.

А мне столько надо сказать, столько признать. Я еще" ничего не сказал, ничего не сделал. Но если мне суждено вскоре умереть, это к лучшему, ибо быстрая смерть разнесет в клочья все, что я еще не сказал. Но даже смерть приходит поздно, очень поздно. Выйти во время бомбардировки на берег Сены, умереть на прекрасных набережных, под прекрасными деревьями, которыми я так восхищался.

- Думаю о людях, письмо которых обожаю - о Бернаносе, Селине, Жионо, Жуандо - в них правда. Думаю немного о Мальро, больше не думаю о Монтер-лане. Есть еще бедняга Элюар, да еще парочка, которых уже не помню.

На этой тетради, которая столь недолговечна, которая так близка к огню, проступает правда. И когда я пишу эти строки, вдали слышится пушечная канонада. Есть ли в ней правда?

Англия под чудовищным давлением изобретает посмертный социализм.

французы никогда не могли простить англичанам йх неспособности воевать на земле, их трусости 1919 года,1 их более позднего отказа от мобилизации. Как, в сущности, не могли простить Ватерлоо, Трафальгара, Канады, Фашоды, богатства их туристов, Шекспира, Ирландии, Трансвааля. Да и сами англичане не смогли себе этого простить.

Англичане никогда не могли простить французам того, что они низкорослые, плохо скроенные, не сильны в боксе, футболе, того, что они хорошие художники, того, что всегда их побеждали, того, что у них есть бордели, что они ласкают женщин, что они католики.

Альянс получился из крутой смеси несчастий, трусости, отдельных судеб.

Долгие годы в тиши моей квартиры на 10-м этаже я смотрю из окна на Париж и разглядываю развешанные у меня на стене карты Европы и мира, на которых Судьба оставляет свои карандашные следы. Нечеловеческое спокойствие интеллигентской квартиры. Единственное, что там может жить - это искренность.

Белу мне говорит, что покончит с собой, если будет убит ее сын. Она кричит, что у нее почти не осталось ко мне любви. Затем вдруг спохватывается и смотрит на меня с ужасом. Слишком поздно. Впрочем, и я не пожертвую ради нее своей духовной судьбой.

Я счастлив, что устоял перед искушением и не спрятался под униформой, что не похоронил тревоги моих размышлений и моего положения. Сегодня я чувствую себя более обнаженным, открытым, более правдивым, выставляющим напоказ свое предназначение.

1 Дриё, возможно, имеет в виду французский проект создания тономного государства на левом берегу Рейна, против которого Резко выступил Ллойд Джорж в 1919 г.

Немцы, как утверждают, находятся в Аббевиле и в Булони и, кроме того, они форсировали Шельду в районе Уденарда. Следовательно, северная армия полностью окружена.1

Только северная армия французов воюет в полную силу. Никаких контратак с юга в северном направлении. Но до того, как он атакует Англию, Гитлер будет наступать на Париж, чтобы завершить разгром Франции. В остальном ничто не помешает ему переправиться через Ламанш одновременно с остатками английской армии.

Тем временем Муссолини, Сталин и Рузвельт подписали смертный приговор. Гитлер станет последним воякой в истории человеческого рода.

Англия расплачивается за свою неспособность провести мобилизацию, а также кое-что еще, что не смогла сделать, как, например, захватить своевременно Бельгию и Голландию либо отказаться от этого; слишком поздно.

Но это крушение Англии и Франции означает крушение всего мира. В действительности мы наблюдаем, как появилось глубинное желание всего мира избавиться одним ударом от войны и от национализма. Сам немецкий национализм мертв.

Как удивительна такая забастовка, охватившая и толпу, и армии, и правительства - и всех диктаторов (за исключением одного). Я возвращаюсь в связи с этим к последним стихотворениям из моего первого сборника "Вопрошание мира".2 Во что превратится человечество при наступлении всеобщего мира. Но наступит ли когда-нибудь всеобщий мир? Что случится после смерти Гитлера?

1 22 мая немцы дошли до Булони и заняли ее после двухдневных боев.

2 Третье стихотворение из четвертого раздела сборника "Вопрошание" озаглавлено "Вопрошание мира".

Все же не будем танцевать быстрее, чем играют скрипки, как говаривал мой бедный отец.

Воистину я оказался пророком. Нет ни слова из моих поэм или очерков, которые бы не сбылись. Почему я был таким скромным, таким рассеянным? Почему я не довершил пророчество, не выразил свое отношение совершенно очевидно? Но тогда бы потребовалось быть грубым, быть фигляром. Можно ли себе вообразить скромного пророка? Я был именно таким. Другими словами, в глазах толпы был ничтожеством.

- По радио выступает господин Моруа. Это он выступает от имени Франции. Кстати, голос у него сильно изменился.

Бедная Франция, за которую заступается какой-то альпиец-мексиканец, какой-то еврей по фамилии Ротшильд, какой-то незаконорожденный сын немецко-бельгийского принца и какой-то восьмидесятичетырехлетний старик.1

- Сегодня я снова сильно нервничаю, нахожусь под властью дурных предчувствий.

- Белукия объявила мне, что уезжает с мужем в США: я раньше посоветовал ей это сделать, но мне тяжело. Она говорит мне, что правительство потребовало, чтобы ее муж отправился туда для налаживания связей с тамошней промышленностью, для организации производства танков. Несомненно, я ее уже больше не увижу снова. Но сможет ли она Уехать?

- Один молодой писатель, А Петижан, который служил в пехоте, пишет мне из госпиталя в Блуа. Ос

1 Под альпийцем-мексиканцем подразумевается, видимо, Поль еано (его семья жила в Мексике, а сам он начинал свою политическую карьеру в качестве депутата от департамента Южные Альпы); ЦвРеем назван Мандель; незаконнорожденным сыном немецко-^льгийского принца назван Вейган (он был рожден вне брака, его тцом называли лиц разных национальностей); что касается восьми-сятичетырехлетнего старика, то речь идет о Петэне.

колком гранаты ему оторвало правую руку. Три дцд под бомбежкой и в настоящем бою, похоже, не избавили его от умеренности и двусмысленности. Он останется очень в духе "НРФ".

Что стало с моим старым другом Жаном Буайе, лейтенантом артиллерии сорока семи лет? Это мой самый старый друг. Он всегда скромно, но надежно доказывал мне свою привязанность. Либерал и сторонник Морра.

А Поль Марьон,1 еще один артиллерист? Он, кажется, наполовину еврей? В любом случае, он отличался ясным умом. Откровенный патриот и фашист, побывавший коммунистом, затем французский социалист. В какой мерзкой двусмысленности коммунисты, видимо, извиняют свои поступки наедине с самим собой. А сегодня утром Кериллис2 объявляет нам, что отношения между Г(итлером) и С(талиным) ухудшились. Но что в любом случае Сталин не вмешается, поскольку у него вовсе нет армии.

Я уже не в силах больше читать Морра, я мечтаю о его смерти. Старикам надо было бы уметь самостоятельно уходить из жизни.

Все же возможно, что Гитлер, когда он разгромит наши войска северной группировки, примет усло

1 Поль Марьон (1899-1954), близкий друг Дриё, после пребывания в коммунистической партии, вступает во Французскую народную партию, в которой состоит с 1936 по 1939 гг. Он попадет в длен и будет освобожден в 1941 г. Занимает важные посты в правительствах Дарлана и Лаваля. В 1948 г. приговорен к пожизненным каторжным работам. Освобожден по решению о помиловании незадолго до смерти.

2 Анри де Кериллис (1899-1958). отважный летчик в годы первой мировой войны, стал одним из самых влиятельных руководителей газеты "Эко де Пари", а затем с частью редакции перешел в газету "гЭпок", которая объявила себя "выдающимся печатным органом католиков". Будучи депутатом и генеральным советником департа* мента Сена, он сурово осуждал политику Гитлера и мюнхенские соглашения и постоянно ратовал за соглашение с СССР. В 1940 г. о эмигрировал в США, но отказался присоединиться к де Голлю-

вия полунейтралитета по отношению к нашим войскам южной группировки и, остановившись в границах наших северных укреплений, оставит нас в покое...1

- Если не считать нескольких дней тяжелых потрясений во время прошлой войны, какие моменты моей жизни можно рассматривать как тяжелые? Это период вновь наступившего одиночества после Мириам,2 это момент, когда я потерял Кони, некоторые дни с Олесей.

Но, начиная с 1935 года, страх перед политикой быстро нарастал, и этот страх перед политикой был также страхом перед судьбой, и он постепенно одержал верх над радостями и горестями, что приносила мне связь с Белу. Сегодня я вижу, как она уходит, несомненно, навсегда, с мужем по одну руку и с сыном по другую. Ее муж потребовал ему отдать сына, чтобы добиться ее согласия уехать в Америку... В той их жизни я был ничем, усладой сердца и чувств. Бесспорно, такая развязка была справедливой. Когда она мне это объявила, я стал едким и ироничным. Зависть мелкого буржуа, обделенного властью, который смеется над злоупотреблениями сильных мира сего. Но я все же ценю ее животный восторг оттого, что ей удалось сохранить своего малыша: она внутренне уже уехала. Глаза ее блестели, она плохо скрывала свое нетерпение. Достаточно ли я ей помог, чтобы она не была слишком лживой?

Сейчас они в море между Булонью и Аббевилем. Как мне спасти свой дневник? Не лучше ли от него избавиться, спрятать его у кого-нибудь?

1 Фраза обрывается, недописанное слово, по-видимому, "в

покое".

2 Немного позже Дриё упоминает Констанс Уош и Олесю Сен-*5*ич просто по имени, но здесь он называет свою первую жену

ььетт Жерамек тем именем, под которым изобразил ее в романе "Жиль".

Теперь вопрос о разгроме нашей армии во Фландрии - дело нескольких дней. Армия топчется на месте, безусловно, оттого что немцы поднимаются на север, от Булони к Сент-Омеру, и, кроме того, они сейчас в Брюгге. И еще потому, что мы проводим эвакуацию из района Камбрэ. Кроме того, эту армию ничем не снабжают. Какой же величины масса людей попадет в руки немцев? Сколько людей удастся переправить англичанам?1

Командование постарается организовать оборону на Сомме и на Эне, затем на Сене. Тем самым оно обречет Париж на разрушение. Как оно надеется сопротивляться, не опираясь на промышленность Севера и Востока, которые разрушаются под бомбардировками?

Не стоит надеяться на передышку и на то, что Гитлер даст нам время, чтобы собраться с силами, пока он займется завоеванием Англии. С его стороны это было бы отсутствием мудрости и противно правилам военного искусства.

Следовательно, судьба мира тем самым решена, поскольку непонятно, что могли бы сделать Сталин, Муссолини и Рузвельт, если предположить, что они вообще что-либо хотят предпринять.

Гитлер не будет церемониться с Францией. Во-первых, он захочет ее полностью оккупировать, чтобы очистить ее от евреев, масонов, социалистов, церкви и т. д., от всяких метисов и метисок из Африки и с Востока. Ибо ему нужно очистить весь ареал Европы.

Наконец, увы, я боюсь, как бы ему не захотелось сократить, если не уничтожить, элиту французского общества, чтобы задушить сопротивление и исклю-

1 Лорд Горт, командовавший британским экспедиционным корпусом, в конце концов потерял веру в верховное французское командование; он принял решение отступить со своими войсками к Дюнкерку, чтобы избежать окружения.

пять будущий реванш. Не думаю, что он довольствуется захватом нескольких провинций, уничтожением армии и объявлением угодного ему правительственного режима, который займется очисткой.

Тем более, что необходимость в дальнейшем вести эту борьбу потребует от него принятия скорых и крайних мер.

26 мая

Бедная северная группа войск. Она между Брюгге и Кале! Немцы уже вошли в Куртрэ. Где наши войска, размещавшиеся в Бапом и Камбрэ? Наверняка сейчас отступают. И до сих пор никакого достойного встречного удара к югу от Соммы.

Кроме того, разве немцы не находятся возле Компь-ени, не подошли к Суасону? Это и медленная, и очень быстрая агония.

- Объявление о том, что Белукия уезжает с сыном в Америку вслед за своим супругом, вызывает грандиозный скандал. Этот отец, вырвавший себе сына, вызвал вой тридцати тысяч человек. Демократия восстала против плутократии. И это слишком вызывающий признак беды. Б(елукия) зовет меня на помощь и показывает мне кричащий в своей наготе пример сделки с совестью. Если все потеряно, то почему бы не спасти свое бренное тело? Но что стоит плоть, лишенная чести?

Внезапно перед этой плотской женщиной возникает духовная реальность, т. е. это в высшей степени - и по размаху, и по глубине - выраженная плоть. Она Увидела последующую жизнь своего сына поверх его теперешней жизни, она увидела, что его жизнь имеет Ценность только целиком и в каждый момент. И именно в этом заключается духовность.

Что касается отца, то он из другой эпохи. Это один Из последних могикан героической эпохи капитализма и буржуазии. Изобретатель, творец, основатель, правитель - для него нет других отношений с государством помимо тех, что связаны с его личными заслугами. Он никогда не был солдатом и, будучи одним из столпов военной промышленности в 1914-1918 годах, изобретателем танка вслед за изобретением автомобиля^), он включил своего сына в крут своей личности; он не может понять, что его сын будет жить не в том же мире, что и он. Если сын будет верен отцу, то он изменит своему поколению.

Я был выжат, когда узнал, что эта троица уезжает, я сразу же посоветовал Белукии перейти в наступление и вырвать сына из-под влияния отца. Пусть мальчик убежит, пусть явится на свой призывной пункт, пусть она бросится в ноги Петэну. Но героические советы давать легко, когда приклеился пятой точкой к креслу, хотя в прошлую войну я четырежды добровольно отправлялся на фронт, я старался попытать счастья.

Даже если все пойдет прахом, этот мальчик, если его не убьют, сможет прожить жизнь настоящего мужчины. А сможет ли он ее прожить в этой мерзкой Америке? Да и ей, конечно, нужно остаться.

Это утвердило меня в мысли о том, что надо остаться во Франции. Именно здесь нужно умереть... или снова начать жить. Пусть лучше здесь будет огненный ад, чем в Америке ад из грязи. Все же там проявится отношение мужа Белукии, его ужасная ограниченность буржуа. Ведь правда, что этот человек, хотя и занимается производством танков и пушек, теоретически всегда выступал против войны. Этот изобретатель машин в ужасе от войны машин.

Вот в какой путанице мы все оказались.

- Что собирается делать Муссолини? Уже поздно. Похоже, что он был подавлен опытом боевых действий в Эфиопии и в Испании. Лев не может быть предводителем стада оленей.

Возможно, что Гитлера бы больше устроило, чтобы он не шевелился, потому что если он зашевелится, т° может расшевелить и Россию.

Если подумать, Сталин может разыграть еще одну паргию, если завтра он захватит Бессарабию, Болгарию и - кто его знает - Венгрию, то он посеет хаос на всех Балканах, что будет вовсе не на пользу Гитлеру, а Муссолини растеряет своих союзников.

Нет, если Муссолини зашевелится, то это повернется против нас, и прежде всего из-за опасности сталинских шагов.

Да, глупый же у него будет вид, когда в один прекрасный день он окажется один э Европе против Гитлера. Хотя, должно быть, эти мысли его посещают уже давно... В то же время он, безусловно, рассчитывал, что мы будем сопротивляться успешнее и сильнее измотаем его приятеля.

- Гитлер и Япония нападут на Россию, которую не сможет защитить Рузвельт, взятый за шкирку Германией, овладевшей англо-французским флотом. Или же после падения Парижа он создаст коалицию из всех выживших вперемежку: Лондон-Рим-Москва-Вашингтон-Токио ?

Нет, Токио и даже Рим посчитают, что Гитлер не захочет завоевать весь мир. Но когда начал завоевывать, остановиться уже невозможно. Истинной целью войны для Гитлера является нефть, хлопок, а до них еще далеко. Для этого как минимум нужно начинать с России или с Азии.

27 мая

Северный театр военных действий неуклонно сужается. Оставлены Валансьен, Менэн. Немцы в Кале.

Глубокая трусость, таящаяся в марксизме, не только У Реформаторов, но и у революционеров: Ленин при-Шел к власти, клюнув на приманку Брест-Литовского МиРа. Этот грех остался на сердце России. И здесь ком-мУнисты с радостью обнаружили свое высшее предназначение: оно в пораженчестве, в отстранении чед0. века.

Да и фашизм здесь переродился в пораженчество Полан написал мне письмо, полное придирок, в ответ на мое письмо, в котором я объявляю о выходе из "НРФ". Не будем об этих мелочах. Я снова погрузился в изучение религии. Я подошел к оккультизму: Све-денборгу, Сен-Мартену; все это, как мне кажется, не так уж много добавляет к тому, что сказали Платон и Плотин. Современная мистика не так много добавила к мистике античной.

Я также продолжаю читать материалы, готовясь к своему "Эссе по поводу тела"; прочел Сенанкура, Ла-мартина, Нерваля, Ламеннэ.

Будет ли разрушен Париж?

Мне это начинает надоедать. На меня давит суматоха этих генералов, которым единственный раз в жизни надо было исполнить свой долг; за три недели это набило оскомину. В любом случае, это стало невыносимым, притом что газеты запутались и молчат. Если ты не политик, то политикой лучше не заниматься. Я снова погружаюсь в изучение религий и религии вообще.

28 мая

Сегодня утром я даже не включал радио, все больше опасаясь услышать этот сдавленный голос, который вот-вот превратится в стон.

Уже нет ни северной группы войск, ни английской армии, ни бельгийской. Господин Рейно объявляет о боях на Сомме, там, где мы даже не контролируем переправы, там, где мы даже не смогли сократить число плацдармов.

Вчера Б(елукия) объявила мне, что они с сыном окончательно решили уехать вместе с ее мужем. У моей дорогой старушки Николь есть возлюбленный, о кот0р0м она не получает известий: то ли он убит, то ли цопал в плен во Фландрии. Все эти те редкие люди, с которыми я встречаюсь, упрекают меня в мрачном настроении. Этой ночью я прочел один тибетский трактат о йоге. Какой бы вид был у йога, окажись он во Фландрии? Сумел бы он достичь концентрации?

Теперь вслед за Роттердамом пришла очередь Парижа.

По радио звучат риторические упражнения Рейно, который винит в грехах короля Бельгии. Но у каждого такие союзники, которых заслужил, такие англосаксы, которых заслуживаешь. И почему надо верить в реальность Бельгии, когда ее нет? От Бельгии осталось не больше, чем от Чехословакии, не больше, чем от нашего благополучия. Фламандцы ненавидят валлон-цев и французов, а ведь у фламандцев был немецкий король.

Звучит голос Рейно, это самодовольство буржуа, который считает себя образованным, потому что разбирается в финансах, который считает себя выдающимся, потому что разбогател. Все эти люди из мира финансов, из административных советов, из Политехнической школы, которые присоединятся к хору выпускников Эколь Нормаль и всех профессоров. Вся эта фальшивая элита, созданная за счет дипломов, браков по расчету и игры на бирже.

Нужно ли продолжать войну? Возник ли этот вопрос сейчас? Есть ли у нас еще средства, которые оправдают будущие ужасные разрушения? Что мы потеряли в Бельгии? Что осталось от нашей промышленности? Собирается ли Америка немедленно объявить войну Гитлеру?

С другой стороны, вмешательство Муссолини может решить проблему моментально. Оно, быть может, Желательно, чтобы избежать... Чтобы избежать чего? Полного материального уничтожения Франции? Но это по сравнению с моральным уничтожением? Сможем ли мы когда-нибудь вновь возродиться из савана демократии и рационализма, из превосходной кухни и бистро, из борделя и кинематографа? Остаются внешние красоты Франции.

29 мая

Памятники и пейзажи. И те, и другие действительно пострадали; но это в конце концов последние ощутимые вещи, которые остались во Франции. Но, конечно, основа духа этого народа остается, видимо, еще подвластной скульптору, который вновь придаст новую форму этой глине, который из нее вылепит каждую частичку. Но...

"Это - французский темперамент", - говорит моя консьержка. Вот, что они скажут после войны. И слава аллаху. Преступления политиканов, профессоров, генералов будут отмыты этой фразой, которая необъятна, как море.

Пойдут ли демократы на то, чтобы послать на смерть всех французов до последнего во имя защиты такой добродетели, как честь, которая появляется в их лексиконе только во время войны и только для использования перед толпами мобилизованных людей?

- Вчера вечером повстречал в ресторане одного банкира, католика, господина Ардана, из компании "Сосьете женераль". Он не ответил на мою приветственную улыбку и посмотрел на меня, не моргнув глазом. Я как будто с неба свалился. За последние годы я нажил себе много врагов; я стремился к этому, поскольку становился все более задиристым. И все же мои прежние реакции во мне сохранились, и я прихожу в замешательство от всех тех контрударов, которые провоцирую. Почему этот человек ненавидит меня? Однажды я попросил его об одной услуге для своего брата; он оказал мне ее без особого труда: речь шла о рекомендательном письме. Неужели я его недостаток но за это поблагодарил? Или причина в моих политических взглядах? Он католик левого толка, симпатизирует коммунистам, как настоящий банкир! Или это йз-за моих нападок на наших общих друзей Мальро и ..Берля? Или из-за моих слов в романе "Жиль" по поводу греческих основ католицизма? Он претендует на знание теологии? Или причиной тому громкий скандал из-за моей частной жизни? Или это приписываемая мне германофилия?

Я не германофил, я пророк и занимаюсь философией истории. Я вижу, какая доля современного фатализма, богатств и законов человеческой природы досталась немцам. Но я не могу в полной мере оценить германский дух. Во-первых, я не являюсь ни философом, ни музыкантом в узком смысле этих слов. И я могу лишь отстраненно оценивать их военное искусство и искусство их политики. Из Германии я черпаю лишь ее наивный цинизм, который напоминает мне цинизм французов в эпоху былого могущества, цинизм молодого Людовика XIV и Конвента, величие гордости, доставшейся ценой немалых усилий, что позво\яет мне вспомнить великих англичан, испанцев, итальянцев, римлян, греков и пр.

Помимо этого, я высоко ценю Баха и Моцарта, небольшую часть наследия Гете (которого знаю очень плохо), Новалиса, Гельдерлина и Ницше. Но это никоим образом не влияет на мои политические взгляды.

Я спрашиваю себя: не удалось ли немцам в большей степени, чем всем другим народам, усвоить цинизм, культ силы и насилия? Не содержится ли в этом нечто особое и оригинальное? Да, в той мере, в которой они являются философами и рассуждают о своей страсти. Но у елизаветинцев, Гоббса, Бёрка, Бэрка, Карлейля, Спенсера имеется немало серьезных сентенций. Наши старые законники оправдывали силу, наши классики ее вовсе не осуждали у Людовика XIV (в общем плане); наши либерально настроенные историки были аполо-гетами Наполеона. Монтень, Декарт встречаются с

Боссюе чтобы узаконить силу. Что говорит об этом Опост Конт? Прудон уважал силу.

Конечно, все эти люди не говорили об этом так откровенно. У немцев имеется такая откровенность. Это вносит особый акцент в хорал, который исполняют все народы мира.

В двадцать три года я написал "Вам, немцы" в сборнике "Вопрошание".

- Справедливость была бы установлена следующим образом: Гитлеру досталась бы Голландия и Фландрия до Дюнкерка, т. е. германские территории, а также Эльзас и Лотарингия, как германоязычные земли, а также немецкая Швейцария. Он оставил бы нам Валлонию и французскую Швейцарию.

Муссолини достались бы Ницца, Тичино и Корсика.

В Африке он бы занял Тунис и Египет. За нашей страной остались бы Алжир и Марокко, а Англии - Южная Африка до Кении. Германии отошел бы Индокитай и Индонезия. Тем самым у нее была бы нефть, она бы поддерживала европейское господство в Индии, а также держала бы под контролем Японию. У Гитлера остались бы также Польша и Богемия, а также протектораты в Молдавии и Валахии. К Италии отошло бы Далматинское побережье, а также протекторат Греция. России бы досталась Бессарабия.

Испания получила бы Гибралтар и Танжер, португальские колонии были бы поделены между Испанией и Португалией. Тем самым у Гитлера были бы территории и сырье, и он бы не преступил границы дозволенного.

По общеевропейскому соглашению было бы решено организовать эмиграцию евреев в какую-нибудь область мира, отведенную для них: может, Мадагаскар?1 Или какая-то часть Австралии?

1 Совпадение: 20 июня 1940 г. Гитлер размышлял над проектом специалиста по еврейскому вопросу в министерстве иностранных дел Третьего рейха, в котором предлагалось сконцентрировать евреев на острове Мадагаскар.

Неизвестно, сколько еще дней или часов продолжится эта ужасная агония северной группы войск. Остенде и Зеебрюгте заняты немцами, Кале тоже. Порт дюнкерка разрушен. Генерал Жиро попал в плен.

Гитлер отдаст предпочтение Роне и Марселю, а не Триесту, который закупорен в самой дальней части Адриатического моря.

- Все эти жалкие евреи, либералы, демократы, социалисты - их везде бьют, - которые надеялись хорошо пожить за чужой счет, за счет наших усилий и наших жертв. Как минимум, их ждет разочарование. Наше поражение принесет высшее наказание им за их человеческую неприспособленность.

Да и эти коммунисты с их деланной мужественностью, с их фальшивой воинственностью, с их никуда не годным ницшеанством (ср. Мальро), эти коммунисты с их Брест-Литовском, всякие напасти: венгерские, немецкие, китайские, испанские.

- Одна характерная черта упадка французов. На протяжении двадцати лет "НРФ" господствовал в среде парижской литературной жизни. Однако это главенство поддерживалось благодаря деньгам ужасного буржуа, трусливого и вялого жуира, застенчивого спекулянта - Гастона Галлимара.1 Этот буржуа, который из страха притворялся сумасшедшим во время прошлой войны, из-за соглашательской трусости попадал во все ловушки левых. После слабовольного Ж. Ривьера он поставил во главе журнала Жана Полана, эту пешку, мелкого чиновника, трусливого и скрытного, который мечется между истерическим С1орреализмом и маразматическим рационализмом "Республики профессоров".

1 В самом деле, Гастон Галлимар получил освобождение от при-ЗЫва симулируя помешательство; в течение нескольких месяцев он Находился в состоянии депрессии.

- На изможденном теле Франции Гитлер производит в общем-то совершенно деликатную операцию. Он знал, что Франция находилась в этом состоянии, это нетрудно было заметить, не напрасно он в течение четырех лет квартировал по французским деревням.

Вчера я встретил в ресторане Жироду, который завтракал в одиночку, со своим пуделем и своей короткой памятью; он пригласил меня за свой столик. Мало сказать, что ему не по себе за свое гротеское приключение в министерстве информации, он доволен, что ушел из него. Мы во Франции все довольны, когда нас уволят или когда мы уходим в отставку. (Как это, например, было со мной в журнале "НРФ", где я никогда по-настоящему не боролся за идеалы мужества). Он спокойно открещивается от режима, при котором он между тем состоял в чиновниках, любил теплые места и награды; он по сути, был официальным восхвалите-лем режима. С услужливостью, которой, я думаю, не было у Анатоля Франса, он долгое время восхвалял все метания, ограничения, всю лживость общественного сознания. На склоне лет он посчитал за благо сделаться снисходительным критиком режима, затем предложил ему свои совершенно бесполезные услуги, для того чтобы соорудить эту чудовищную ложь, чреватую бедой, - относительно первых месяцев войны.

Теперь же он говорит "они" о той банде, в которой себя безнадежно скомпрометировал. Кстати, он, похоже, не представляет себе огромных масштабов последствий и говорит о завтрашнем дне, будто речь идет о рабочих днях на литературном и академическом поприще.

1 июня

Агония северной группы войск завершится уже сейчас, и Гитлер двинется в южном направлении на Париж. Я говорю "Гитлер" намеренно, в силу значимости мифа о его личности.

Мы будем сопротивляться, и Париж начнут обстреливать, разрушат его наполовину. Что стало с соборами Лана и Амьена? Стоит ли игра свеч? Есть ли у нас еще достаточно сил, чтобы сопротивляться эффективно?

Найден ли способ сопротивления при массированном наступлении танковых подразделений? Сможет ди их сдержать пехота? Как будет к нам поступать немецкий уголь? А главное: как мы будем отбивать наступление итальянской армии? Сможет ли американское вмешательство вовремя компенсировать вторжение итальянцев?

2 июня

Куда будет направлено наступление итальянцев? Без сомнения, в сторону обоих ворот Средиземноморья - Суэцкого канала, Гибралтара и Танжера. Сумеют ли они постоянно удерживать Гибралтар? Смогут ли они занять Танжер без боя? Но тогда и Испания втянется в эту карусель?

В чем была бы польза нападения на Корсику? В настоящий момент хватило бы и Сардинии в качестве стратегического центра.

Бесспорно, в сторону Балкан они не продвинутся, если только не сговорятся с русскими. В общем, мощная атака, видимо, будет проведена на Египет с целью спасти Абиссинию; будет сопротивление на границе с Тунисом. Похоже, что высадка десанта в Тунисе будет сложной.

Но будет война в воздушном пространстве над Марселем и Лионом, но подводные лодки прервут наши сообщения по морю с Африкой.

Большое наступление на Египет, менее значительное наступление на Гибралтар и на Танжер, воздушная война и война подлодок против Франции. Марш на Салоники в случае наступления русских.

- Мне предлагают встать во главе группы, сопровождающей колонну санитарных автомобилей... Любопытно, что предложение исходит от светских дам которые участвуют в благотворительных мероприятиях. Но это надо будет обдумать. В конце концов, это был бы способ удовлетворить мое неуемное любопытство и освежить мои знания о других людях... да и о себе самом. С другой стороны, я, кажется, полностью еще не осознал масштаб этого мероприятия. Я, видимо, буду командовать группой волонтеров-иностранцев, может быть, они милые люди... может быть. Но выдержит ли мое больное сердце, когда начнут взрываться бомбы? Конечно, нет. Хотя, с другой стороны, лучше уж умереть там, чем у себя в постели. Чего еще я могу ожидать от жизни? В земной жизни - ничего. С женщинами покончено; успех у них для меня безразличен больше, чем когда-либо. Есть еще две вещи: изучение религий, сущность моей души перед лицом смерти - и желание увидеть, чем закончится авантюра Гитлера (это уже стало манией). Погружение в глубину религии - вот мой последний и главнейший интерес. Но тогда-то как раз оказаться по соседству со смертью было бы интересно, после двадцатилетнего перерыва.

Я уже ходил к людям, которые будут заниматься моим случаем. Единственная вещь, которая меня удерживает - необходимость жить в тесноте. Но огонь может трансформировать эту скученность в одно из величайших благ, которые когда-либо были известны.

Буду ли я трусливее или храбрее, чем двадцать лет назад? Это второстепенный вопрос, который меня не слишком беспокоит; но то, что я смогу оживить свою религиозную медитацию - вот это меня прельщает.

Как ведет себя человек под огнем, когда человек уже ничего не стоит, когда не остается никакой особой человеческой корысти и когда ценишь только главный диалог - между землей и богами.

- Только что впервые прочел залпом "Мальдорор", а раньше читал из него только отрывки. Как еще много вещей не прочитано. Получается, что об этой вещи у меня было ложное представление. Оно намного более проникновенно, чем я думал, намного острее. Никакого искусственного романтизма, образы легко преобразуются в мысль. И эта мысль - единственно возможная, та загадочная мысль, согласно которой человек может лишь обрисовать контуры мифа.

Все, что представляется экстравагантным и литературным, все это самым конкретным образом объясняется его детством, проведенным в Уругвае, его плаваньем через Атлантику и тем, что он узнал об американских войнах и об ужасах жизни в ту эпоху и в тех краях.

А еще это человек, который изложил Паскаля в форме притчи. Это глубокий философ-поэт, такой же молодой гений, как и Рембо. И если он уступит последнему в форме, то по содержанию его превзойдет.

Больше манихеец, чем атеист, либо он из тех мани-хейцев, которыми являются все те атеисты, для кого Бог жив. Настоящий атеист - это такой человек, который ощущает присутствие Бога с таким же ужасом, с каким "верующий" ощущает его присутствие, испытывая наслаждение и ужас. И такой атеист - живет в самой сердцевине этого мистического мира, населенного существами с потрясающе конкретным духовным содержанием; это мир святой Терезы и святого Павла навыворот; это мир иудейско-персидского учения о загробной жизни и мир святого Иоанна из Апокалипсиса. И главное: это - точный горизонт Апокалипсиса.

О важности животных для мистиков и для первобытных людей.

Этот француз из Монтевидео обнаружил первичное значение той религии, в которой страх и ненависть находятся в неустойчивом безумном равновесии наряду с любовью, страстью, жалостью, разочарованием.

Я нахожу здесь эту мрачную, тяжелую, бесформенную и затаенно-страстную вещь, эту неутешную плотскую чувственность - в этой грустной и напевной вещи вся Южная Америка, которую почувствовал Ло-уренс в Мексике, которую Гюральдес1 и Сюпервьель сумели иногда выразить, которую выставил в карика* турном свете Кейзерлинг;2 в этом заключается величие "Мартина Фьерро".3

Здесь еще и этот беспардонный юмор, которым известен Лафорг, еще один автор из Монтевидео.

Нужно ли искать корни и во французских Пиренеях? Это сосед Теофиля Готье, а ведь и тот был не менее мрачен. А дальше на севере, в Перигоре, был Блуа (а еще Леруа).

Бестиарии Лотреамона не был сборищем символов, это животные-тотемы, боги-покровители первобытных народов, американских индейцев. Этот сын канцлера смешал все это в первобытном Монтевидео, который еще был открыт для всех влияний, который находился недалеко от пампы, наполненной индейцами и дикими зверями. А путешествие через Атлантику тоже повлияло на что-то, частично его совершали на парусных судах.

Следует поместить "Мальдорор" между "Моби Дикком" и "Мартином Фьерро".

3 июня

Муссолини, конечно, ждет, когда северная армия немцев подойдет к Сомме. А потом предъявит ультима

1 Рикардо Гюральдес (1886-1927) - аргентинский писатель, автор романа, эпической картины из жизни гаучо - "Дон Сегундр Сомбра".

2Германн де Кейзерлинг (1880-1946), немецкий философ и писатель, автор книги "Психоанализ Америки" (1931).

3 "Мартин Фьерро", эпическая поэма (1872-1879) Хосе Эрнан-деса (1834-1886), рассматриваемая как основополагающий памятник аргентинской литературы.

yyyi. Либо это может быть внезапное нападение за три дня до срока, указанного в ультиматуме. В Алжире и на ю(ге) Франции очень мало сил ПВО, слишком мало авиации.

- Эта замечательная двусмысленность Лотреамона между "Мальдорор" и "Предисловием". Эта Франция, которая в 70-м году колебалась между упадком и возрождением, и это вызвано одним французом из-за моря. Замечательная параллель между Лотреамоном и Рембо, которые доходят донизу и тут же устремляются вверх. Один пришел из-за моря, другой туда ушел. И тот, и другой думают о Боге. Присоединить к ним еще Блуа, который воевал в 1870 году и обратился к Богу, но, увы, погиб в литературной клоаке!

- Прочитал в "НРФ" хронику с фронта со вступительным словом, которое составил Петижан.1 Мы видим, как этой зимой произошло разложение душ. Это оказало решающее воздействие на мюнхенское соглашение.

Я списал Петижана со своих счетов. Этот двадцатишестилетний мальчишка, еще не став официальным, стал официозным. Ни таланта, ни стиля, ни характера. Это Пеги, только без гения, таланта, ума и сердца; он ничто. В нем эта трусость второго поколения, задушенного радикалами и тонкими пальчиками Венецианской республики.

Первая бомбардировка Парижа. Наступил второй акт великой национальной драмы. В Париже, как в Мадриде, оказалась в осаде демократия. Что через две недели останется от "города-светоча"? Как проснется этот народ, который не столько ненужный, сколько сонный? И каков будет его лик - растерзанный, израненный? В любом случае весь этот ужасный мир его

1 Под заголовком "Свидетельства о войне" "НРФ" за 1 июня 940 г. опубликовал подборку из четырнадцати свидетельств, из ко-ToPbix некоторые подверглись серьезной цензурной правке, с кратким предисловием Армана Петижана и чем-то вроде редакторской колонки Жана Полана "Надежда и молчание".

правителей трясется от страха. Масоны и евреи в страхе столкнутся друг с другом. А я, как напророчивший руины, буду гулять среди руин или в руинах погибну. Возвращаются времена сотворения мира.

4 июня

После иллюзорной разрядки, наступившей после конца Дюнкерка, страх вновь нарастает по мере того, как близится час окончательного удара. Еще больший предатель, чем несчастный король Бельгии - этот Рузвельт, неспособный командовать своим народом и ухватить в последний момент ускользающую войну.

Я сказал, что он предатель по отношению к самому себе, потому что предают только себя. С этой точки зрения Муссолини и Сталин тоже поразительны.

- Обедал с одним старым дураком из правых, который говорит мне, что все это можно объяснить только играми секретных обществ. Будто бы Гитлер стал инструментом в руках арийских сект Индии или Тибета, которые якобы решили извести англичан и евреев, масонов и христиан. Истина может глаголить устами дурака, но очень невнятно. Можно сказать лишь то, что Гитлер черпает свою неслыханную силу из духа крестовых походов и выдвигает мысль о великой германской идее, стоящей превыше всего. Но что на самом деле скрывается за этим духом? Это инстинктивный протест самого многочисленного народа Европы в ответ на условия, сложившиеся в Европе под влиянием капитализма и национализма.

Все народы Европы страдают от препятствия в виде старых границ и анархии в деле распределения природных ресурсов; немецкий народ от этого страдал больше других и располагал бблыпими, чем у других, средствами для изменения старого порядка вещей.

Они испытывают отвращение и ненависть по отношению к старым затертым концепциям: рационализму, либерализму, христианству (уже так давно обесчещенному священниками). Марксисты и евреи, которые не смогли оторвать от себя весь этот старый хлам, расплачиваются за свою неспособность.

Коммунисты делают свое дело, т. е. помогают разрушению, откуда бы оно ни исходило. Они и в самом деле продолжают линию, которую я начертил в своем романе "Женщина в окне".1 Герой-коммунист призывал к разрушению в Европе и вовсе не беспокоился о предл°ге" который понадобится, для того чтобы прийти к этому разрушению.

- Вчерашняя бомбардировка показывает очень отчетливое намерение немцев; они бомбардируют Париж, даже если французское правительство не хочет защищать Париж и после нового поражения губит свои войска к югу от Парижа, не сковывая противника. Париж, а также Марсель и Лион, станут объектом последнего шантажа.

Немцы по радио объявили, что уже взяли в плен 350 ООО человек; итальянцы заявляют, что потери союзников на севере составили 600 ООО человек, включая убитых и раненых. Напротив, англичане говорят, что спасли свыше 300 000 человек.2 Все эти цифры завышены. Однако добрый десяток французских дивизий, видимо, попали в плен или были уничтожены: это 200 000 человек. Кроме них какое-то количество англичан. В результате ближе к истине цифры, приводимые немцами.

Если присоединить сюда голландцев, бельгийцев и норвежцев, то Гитлер разогнал или уничтожил более

1 Бутрос, герой романа "Женщина в окне" - коммунист-терро-Рист, который видит в своей деятельности не столько надежду на с°здание справедливого и счастливого общества, сколько возможней" участия в современном движении мира.

338 226 человек смогли спастись из ловушки в Дюнкерке, из аи* 123 095 французов.

миллиона человек. А вся материальная часть? А уголь на Севере? А промышленность?

Начали прибывать первые американские пилоты сопровождающие самолеты. Уже поздно.

4 июня 1940 г.

Я в ужасе от своих врагов в том смысле, что вовсе ими не интересуюсь; т. е. я в ужасе от их присутствия. Я их не люблю, я не останавливаюсь мыслями на них, я не сосредоточиваюсь на них; короче, я для них не враг.

Моя непрязнь продолжалась меньше, чем период дружбы, и еще меньше времени, чем пора любви.

Похоже, что я ненавижу людей на протяжении того времени, которое мне требуется, чтобы привыкнуть их не любить или не ценить.

Это также связано и с моим образом жизни, с моим одиночеством, с моей свободой. Ничто не обязывает меня к этим узам, к этой близости, вызывающей отчаяние и усиливающей обозленность. Я ухожу вместе с ветром. Похоже, наступило время насовсем улететь с ветром.

Это особенно справедливо по отношению к личным врагам, т. е. к прежним близким друзьям. В том, что касается политических противников, моя озлобленность длится большее время, так как она направлена против целого вида, а не против кого-то одного; или лучше сказать, что речь идет о целой коллекции существ, в общем-то довольно разнообразной, чтобы изобразить в главных чертах человеческий род во всех его проявлениях. Ненавидеть для политика или философа означает найти выход для той мизантропии, которая в моем сердце существует наряду с любовью к жизни. Я вовсе не испытываю ненависти к человеческим существам, но настает момент, когда их познаешь и познаешь самого себя. Тогда уже не ждешь новых открытий и новых уточнений относительно индивидуальных особенностей дрУ" } гих; да и специфику себя самого уже определил.

Единственное будущее, которое я вижу для себя, - в том, что я лучше выскажу то, что уже сказал. Я это высказал еще довольно плохо, продолжаю это высказывать все лучше и надеюсь наконец-то высказать это более или менее хорошо. Но мне бы хотелось высказать это, говоря о богах, а не о людях. Мне кажется, что я уже больше не смогу написать о чьей-то личной судьбе, историю любви и т. д. ...

Это меня и раньше-то особенно не интересовало; поэтому я не был хорошим романистом.

Эта деталь моих отношений с каким-то человеком - мужчиной или женщиной - никогда не занимала все мое внимание, за исключением кратких моментов, кратковременных увлечений. Поэтому мне нужно было бы привести мой образ жизни в соответствие с моим общим настроем: это образ жизни священника или историка. Ведь практически именно таким я и являюсь.

По мере того, как идет эта война, она все меньше и меньше меня интересует. И Гитлер меня больше не восхищает, так как я вижу, что он закончил и встал на один уровень с таким же человеком, как и я сам - человеком, который ничего не начал и никогда ничего не начнет.

Это я говорю не для того, чтобы дискредитировать его авантюру, которая отличается весьма редко встречающейся интенсивностью. Хотел бы я знать, о чем думает Мальро с его дурацкими героями, с его коммунистами, которые существуют только в воображении их врагов. Он пошел не по тем рельсам, но, по существу, предчувствие его не обмануло. Идеология-импровизация не продержится, она разлетится на куски, однако остается некоторое ее человеческое качество, которое в этот момент сможет обмануть.

И это не то, что Арагон, этот эротически-сентиментальный француз, этот дохляк, находящийся при смер-^ и скрывающий свою обреченность под мундиром коммуниста.

Да, я любил Францию, но я чувствовал себя там изгнанником. Я видел в человеческой натуре необходимость изменений, которые буквально ни один француз из окружавших меня уже не видел.

Даже Моррас. Он видел истину, но не боролся за нее. Он не создавал инструмента твердости, разрыва отношений. Он не сдирал с писателя кожу, он завлекал своих сторонников прелестями своих умозрительных построений на бумаге.

Я находился в безумном одиночестве. Всякий раз, когда я произносил слово или делал какой-то жест, приходилось констатировать, что эхо неизменно вызывает во мне надлом.

А внутри себя я чувствовал невозможность перейти к действию. Я не мог перестать быть художником и стать не политиком, но мыслителем, который доведет свою мысль до конца и который ее выделит с исключительной силой.

5 июня

Сегодня или завтра, или через неделю 1000 или 2000 самолетов полетят на Париж. Это наверняка. Именно через разрушение Парижа Гитлер с наименьшими затратами осуществит прорыв на Сомме и на Эне. Это наверняка. Позавчерашняя бомбежка была знаменательной: убита тысяча человек, разрушен один завод, повреждено одно министерство, дюжины самолетов, только что сошедших с конвейера; и все это совершили 200 самолетов среди бела дня. Достаточно умножить это число на десять и представить себе будущее в течение ближайших дней.

Останусь ли я? Или не останусь? Все это теперь настолько глупо. Немцы объявляют, что у них потеряно 10 000 человек и пропали без вести 9 000 в период с десятого по первое число: это операция в Польше. Они сбили 1800 самолетов (а мы 2500?). Мой дом в прекрасцом месте: между военным училищем и министерством обороны. Но первыми, бесспорно, будут уничтожены заводы Рено.

Немцы начали наступление из Лана в сторону Аббеви-дя, Мы находимся в обороне с 1813 года. С тех пор наши наступления были редкими, а на этот раз и вовсе не было наступлений, ни одного. Эту несчастную линию Мажино достроили лишь до половины, она станет символом нашей неспособности организовать саму оборону.

Это оцепенение, которое царит в Париже и которое проявилось по случаю первой бомбардировки. Я оказался прав, когда несколько лет назад сказал: французы стали скучным народом, который уже не любит жизнь. Они любят удить рыбу, кататься на авто всей семьей, любят поесть, но это не жизнь. Они не трусливы, но это еще хуже; они бесцветны, мрачны, безразличны. Они неосознанно хотели с этим покончить, но они ничего не сделают, чтобы это ускорить. Эта девятая армия, которая уходит, засунув руки в карманы, без винтовок, без офицеров.

Хорошо, если бы Сюзанна Сока уехала и спасла эти мои тетради. Писатель в глубине души остается писателем до конца.

Я торопливо прочитываю все то, чего раньше не читал: Сен-Мартена, Сведенборга, святого Павла - Гюго. Я клеветал на Гюго: об этом все же сказано в "Устах тьмы". Да, наряду с тем криком католиков, который возродился в Блуа (Клодель), раздался крик мистиков-иллюминатов. И если бы я читал Гюго, то, быть может, написал бы тот ужасный памфлет против Франции, о котором время от времени мечтал в период с 1925 по 1930 год. Моим преступлением будет нена-писание этого ужасного крика пророка в адрес этой °твратительной страны героев, ставших рыболовами. Я Жил в Париже, я томно прохаживался по набереж-н°й Конто и ласкал женщин в борделях. Нужно, в СаМом деле, жить, как назначила судьба жить декаден-ТУ" но жаль, что я хоть раз не плюнул хорошенько.

Я перепутал даты. Это было вчера? Или раньше? сегодня - 7 июня. Николь, вернувшись с фронта, сказала мне, что немцы в Пуа, к юго-западу от Амьена. Это не внезапный прорыв, или это еще не прорыв, но это по прежнему наступление. Так продолжается уже с 1935 года. Николь брала у меня автомобиль, чтобы навестить своего возлюбленного, который сбежал из Фландрии.

Получил письмо от В. Окампо, которая кричит о своей безутешности франкофилки, о своем ужасе от вторжения нацистов в Аргентину. Она говорит, что молодежь считает престижным великое приключение. Она стала еще в большей степени женщиной, чем когда-либо раньше: одни крики и топанье ногами. Лучше бы в моей жизни не было женщины, которая бы меня представляла. Как все деформировалось. Удастся ли мне когда-нибудь научить женщину определенному чувству такта? Старея, они приобретают безумный авторитет.

Арестовали пять германофилов,1 среди которых я встретил двух гротескных молодчиков: это "барон" Робер Фабр-Люс и господин Серией "де Гобино"; это два сумасбродных педераста и папенькиных сынка, похоже, что они не опасны. Что касается людей, писавших для газеты "Же сюи парту", то я не могу быть уверен, что они со своим упрямством и тупостью не нарушили какое-то патриотическое предписание, ограничивающее всякое идеологическое направление, имеющее мировое значение. Мы можем думать все, что хотим, по поводу демократии и фашизма, по пово-

1 4 июня были арестованы: Клеман Серией де Гобино; Робер Фабр-Люс, фанатический приверженец нацистской Германия; Пьер Мутон, бывший сотрудник Фердонне; одновременно с ним* были арестованы Шарль Леска, в то время главный редактор еженедельника крайне правой ориентации "Же сюи парту", и Me*? Лобро, работавший журналистом в этом издании.

ду того, что из себя представляет Франция перед дяцом Германии, но мы должны строго ограничивать себя в высказываниях и в поступках по отношению к консенсусу во Франции в том виде, в котором осуществляется его общенациональная реализация, даже если мы думаем, что этот консенсус был нарушен и извращен той или иной кликой, той или иной проходящей идеологией.

И даже если мы думаем, что время наций истекло (как для Германии, так и для Франции), мы не должны бежать впереди событий (разве только в глубине души) и ожидать, что какие-либо внешние события способствуют созреванию ситуации. Мы должны воевать за Францию, пока Франция жива, и поддерживать французский дух в качестве неуничтожаемой автономии до тех пор, пока германский дух не растворится сам по себе.

Такова была моя постоянная доктрина., которой я руководствовался в личном поведении и по отношению к коммунизму, и по отношению к фашизму, к Лиге Наций и к католицизму.

Мы не можем действовать и страдать за идеи, которые выходят за пределы современной Франции, иначе как в рамках Франции. И в этом я - правоверный сторонник Морраса и Пеги. Иначе я бы влился в ряды интернационалистов и космополитов, этих Кобленцов и Кинталей. Жизненная сила может приходить к нам только через наши корни и наших предков.

8 июня

Не стоит делать ничего из того, что нарушит радость СеРАЦа; я не мог сделать больше того, что я сделал. К тому же я принадлежу ордену сторонников духа, а Не сердца, и не мне свидетельствовать о событиях изо Аня в день. Я живу в своем веке, конечно, но только не в ежедневных событиях. Я даже чувствую себя за пределами этого века. Вот уже несколько месяцев я живу в довольно отдаленной эпохе и в самой изысканной компании. Я читал и раздумывал над произведениями так называемых романтиков и символистов, я прошел через целую плеяду французов и поднялся от разума к интуиции, от искусства к мистике. Все это серьезно укрепило меня в моих исследованиях религии и философии всех времен. Мои гноящиеся глаза начинают что-различать.

Так вот, пусть немцы идут ка юг к Парижу. С 1750 года Франция совершала грех против духа.

И напрасно лучшие из ее сынов протестовали, они не сделали это с достаточной силой, которая была готова противостоять любому унижению. Франция умирает от скупости в проявлении всех чувств и всех мыслей. Страна мелкой иронии, мелкого очернительства, мелочной критики, мелких насмешек, страна, где все мелочно. Все в ней измельчало: и ее институты, и даже несчастные ее противники. Если свергли монархию, то народ не воспитали, унизили аристократию и не облагородили буржуазию, проглотили духовенство и не защитили профессуру от пошлого тщеславия, и захвалили ее при ее непередаваемой пустоте.

Братство не пришло на смену благотворительности, . равенство принесло пользу только деньгам; что касается свободы, то она свелась к дешевой возможности сказать все и так, чтобы это не привело ни к каким последствиям.

Мы жили в гнусном мире, населенном профессорами Эколь Нормаль и масонами, банкирами и политиканами, журналистами и капралами, педерастами я наркоманами, учеными без духовных ориентиров и артистами - любителями одних сенсаций, евреями, разжалованными военными и отлученными священниками. Последние герцоги думают, как рабочие от станка, а те думают плохо.

За все это не может не последовать наказания.

Ах, если бы я очистил эту страну собственными руками, тогда бы сегодня я не довольствовался тем, что принимаю за нее это проклятие.

д июня

Немцы отрезали дорогу на Дьепп в районе Форж-лез-О, они разрушили порты в Гавре и Шербуре. Бедная Нормандия, столь долгое время подчиненная парижскому гению, пожираемая алкоголем демократов-самогонщиков. Гавр, избравший себе в мэры еврея, как Орлеан, как Ла-Рошель.

Испытываешь горькую радость, когда думаешь о том, что прокоммунистический "НРФ", укрывшись где-то в районе Шербура, трясется от страха и готовится удрать.1

Немецкое радио предает анафеме Францию, которая спасается с помощью наемников из Сенегала,2 отрезающих яйца белым войнам. Увы, бедная Франция, тебе нужны министры-евреи и содаты-негры, и ты отталкиваешь от своей груди еще не родившихся маленьких арийцев.

Старый Бернштейн, умирающий от страха, скрюченный, стремящийся в последний раз запятнать Францию, выступил вчера с отвратительной статьей, в которой обзывает Гитлера неудачником. Этот старый бульварный фигляр, за сорок лет наводнивший нашу сцену своими низкопробными поделками. Обожаемый, облизанный, обласканный всеми прекрасными

1 С конца лета 1939 г. Гастон Галлимар укрылся с некоторыми своими сотрудниками, среди которых был Жан Полан, в районе Гранвиля, где расположены его имения - в Миранде и в Басийи.

2 Нацистская пропаганда, основываясь на расистских идеологи-ч^ских постулатах рейха, и помня о том, что сенегальские солдаты к°гда-то оккупировали прирейнские области, изображали сенегаль-Чев как племя дикарей. После победы нацисты крайне жестоко относились к пленным синегальцам, многие из них были уничтожены.

дамами парижского света и одной из семьи Роан (хотя, кажется, она всего-навсего Шабо). Эта очаровательная мадам Перейр, которая от своего мужа-еврея попала в объятия этого старого прохвоста из гетто.

Гитлер давно сказал, что войдет в Париж 15 июня. Господин Пруво входит в "Континенталь"1 со своей еврейской кликой из "Пари-суар"; тогда в "Континен-тале" было еще недостаточно евреев.

В Париже больше не встретишь ни одного еврея, кроме тех, которые занимаются политикой, ни одной еврейки. Все это уплывет из Бордо на американских теплоходах.

10 июня

Немцы вышли на запад страны, они наверняка уже в Дьеппе, Руане; в центре они идут на юг из Нуайона, они пересекли Эну, наверняка заняли Суасон, а сейчас наступают в Аргоне: начинается обход, а затем окружение линии Мажино. Вчера вечером прочел интервью пленного генерала Жиро одной немецкой газете. Я еще раньше предвидел возможность договориться, существующую между генералами-пленными и воюющими генералами.

Для Франции было бы лучше, если бы ее разделили на зоны: северную зону, где нордические элементы в Нормандии, Пикардии, Артуа, Арденнах были бы четко выделены и обособлены - зона Сены и Луары, включая, возможно, центральный массив; зоны запада: с одной стороны, Бретань, и с другой стороны - Анжу, Вандею - зоны Аквитании и Прованса.

Что и в самом деле прогнило во Франции, помимо больших городов и в особенности Парижа, так это население долин Жиронды и Роны, да еще население

1 Жан Пруво был назначен министром информации 5 июня 1940 г.

морских побережий, курортных зон, эти "моко"1 с "Лазурного берега".

19 июня2

Франкские провинции

Исключенные провинции

Франции

Эльзас Пикардия

Лотарингия Ле Валуа

Бретань Ницца Корсика Пиренеи Страна Басков

Шампань Иль-де-Франс

Брабант Нормандия

Эно Шампань

Артуа Бургундия

Закон об иностранцах. - Лишить права натурализации получивших его с 1920 года, лишить их всех политических, гражданских и имущественных прав. Лишение всех прав выходцев из стран Востока и Африки - учреждение еврейской колонии на Мадагаскаре. Запрет на въезд выходцам из Африки и Азии. Статус для всех чужаков:3 любой из них лишается всех политических, гражданских и имущественных прав, права выступать в печати и права любого публичного выступления, кроме случаев специального на то разрешения.

Запрещение социалистической партии и масонов - и всех старых партий.

Запрещение А<ксьон) Ф(рансэз)", Ж(е) С(ьюи) Щар-ту>", "Попюлэр", "Эвр", "Канар аншэнэ"4 и т. д.

1 В узком смысле на жаргоне это название тулонских матросов; в более широком смысле - название всех южан.

2 Этот раздел озаглавлен: Конец дневника.

3 Нельзя не провести сопоставлений с мерами, принятыми в соответствии со Статутом о евреях 3 октября 1940 г. и 2 июня 1941 г.

4 Похоже, что Дриё предполагает закрытие газет "Аксьон фран-сэз" и "Же сюи парту"; во всяком случае, он прогнозирует исчезновение ежедневной газеты социалистов "Попюлэр", газеты радикальных социалистов "Эвр" и газеты "Канар аншэнэ", основанной в 1915 г. Морисом Марешалем. Газета "Эвр" с 1940 г. перейдет под Руководство Марселя Дэа.

Закон об издательской деятельности.

Закон о газетах. Повышение отпускных цен. Деклар^, ция владельца, декларирование баланса и декларация правления общества-владельца газеты. Запрещение на право владения для иностранцев. - Запрет профсоюзов чиновников. Учреждение судов по вопросам труда. Огосударствление профсоюзных объединений.

Роспуск палаты депутатов и сената.

Создание сената, назначенного правительством по спискам, выдвинутым корпорациями. Мэр назначается государством. Муниципальный совет голосует за бюджет, утверждаемый мэром, который имеет право вето.

Упразднение малых коммун, кантонов. Провинции вместо департаментов. Сокращение городского населения. Высылка из городов крестьян, переселившихся в города за последние десять лет. Гражданские права - только у глав семей.

Закрытие Эколь Нормаль и отмена ученых званий. Законы готовятся в Государственном совете и направляются в сенат. Ордена адвокатов, врачей, преподавателей и т. д.1 Бюджет предлагается сенатом и сокращается правительством. Сенат из 150 человек.

Провинциальные советы по вопросам бюджета, они назначаются из представителей корпораций. Духовные корпорации.

20 июня, четверг

"Военный" дневник, который я вел всю зиму, был мною прерван в прошлый понедельник, когда я внезапно решил покинуть Париж. Я с горечью сожалею об

1 Действительно, Дриё разделяет немало взглядов с тогдашними правителями: с лета 1940 г. правительство Виши собиралось создавать ордена по профессиональной принадлежности и, в частностН| орден адвокатов и орден врачей.

этом решении и, можеть быть, буду еще сожалеть 0б этом позже. Я как минимум пропустил одно зрелище.

Я раздумываю над тем, были ли причины, по которым я уехал, серьезными - за исключением одной, Я встретился с одним человеком из тех, кто называет себя мужчиной, который говорит, что он ваш друг, и который меня убедил в том, что я нахожусь в каком-то списке подозреваемых, и что мне грозит неминуемый арест. Это похоже на правду, но было ли так на самом деле? Во всяком случае сам мой доброжелатель был весьма подозрительной личностью: будто бы актер, шатается везде, служил на радио, болтун, блефует и пользуется дурной славой.

К тому же я еще раньше думал уехать. Но предупреждение превратило мой отъезд в весьма жалкое бегство. Я уехал вместе с Николь Б(ордо), которая одолжила мне свой автомобиль до Блуа. Сама она вела грузовик Красного Креста, а я тянулся следом. Я не видел ничего впереди, не видел обстановки и думал, что нас остановят на выезде из Парижа. Но ничего подобного: машины шли сплошным потоком, не было никаких полицейских заграждений. Итак, первое опасение не оправдалось. Мы приехали в Блуа в четыре часа утра, выехав из Парижа в семь часов вечера.

Дальше мы ехали вместе с Н(иколь) в ее машине и Добрались до По, где она собиралась повидать свою больную тетушку, о скромном наследстве которой она беспокоилась. Я беспрестанно ее мучил и делился с ней своими страхами. Мне казалось, что евреи и англофилы выдадут меня, что меня арестуют и что в обстановке неразберихи меня казнят, как это, похоже,

1 Эта новость о казни Леона Дегреля оказалась неточной: глава Расистов жив, во время оккупации он стал главой ксллаборацио-нистов, командовал дивизией "Валлония". А после войны он даже стал членом ассоциации ветеранов, во главе которой был Отто КоРЦени и которая оказывала помощь бывшим нацистам.

произошло с Дегрелем1 еще с некоторыми другими. Как будто между мной и Дегрелем не было ничего общего.

Я говорил о том, что спрячусь где-нибудь у друзей на чердаке. В голове у меня возникали всякие воспоминания из романов. Хотя она в жизни все преувеличивает, временами она почти что была убеждена моей богатой аргументацией, с помощью которой я поддерживал свое состояние безумства, и начала бояться как за себя, так и за меня. Она предложила спрятать меня у подруги в Дора на уединенной ферме. Постепенно я успокаивался, и поскольку никто меня не арестовывал, я начал сомневаться в том, что по департаментам было разослано циркулярное письмо о моем розыске! К вечеру я уже был достаточно спокоен, но на всякий случай остановился в Дордоне, потому что был там знаком с человеком, занимавшим довольно важный пост в администрации, и о котором думал, что он разъяснит мне состояние умов в правительстве.

Поразительная непоследовательность. Я замучил эту семью своими язвительными насмешками, своим дурным расположением духа, обвиняя их в неисправимом демократизме и чуть не поссорился с ними.

Мы провели ночь в восхитительном доме на берегу Дордони, в доме одной женщины, наполовину еврейки, которую я стал презирать после того, как был ее любовником; одновременно с этим у меня был роман с Николь Б(ордо), которая теперь везла меня в своей машине.

На следующий день я снова отправился в семью, о которой рассказывал, а потом поселился в гостинице рядом с их домом.1 Эта гостиница была переполнена обеспокоенными еврейскими семьями, которые, однако, держались мужественно. Они меня узнали и встре-

1 Дриё провел ночь в Перигоре, в доме Шадурн, а затем переехал в гостиницу "Ля Бэль Этуаль" в городе Рок-Кажак, мэром которого был его друг Гийом де Тард.

•гили с тоской, чуть не со страхом. Достаточно гротескная ситуация.

Постепенно страхи мои рассеивались. Смещение Манделя меня более или менее успокоило.1

Но как же тягостно жить в этой переполненной гостинице, где не с кем поговорить. Кругом одни женщины, слова которых отяжелены и усложнены всеми вчерашними предрассудками.

В течение десяти дней у меня не возникло желания написать хотя бы строчку. В то же время, видит Бог, как много я должен сказать о том, что происходит. Я спешу вернуться в Париж - чтобы знать и чтобы выполнить свой долг.

Когда я уезжал из Парижа, консьержки из соседних домов кричали, что я кагуляр:2 "Он нас довел до беды, а теперь уезжает".

В то же время я иногда возвращаюсь к своим размышлениям о философии и высокой религии, и я чувствую тот прогресс, которого добилась моя душа благодаря очищенной линии поведения. Для меня теперь политика - только один из элементов моих воззрений. Я читаю Библию и ценю ее как памятник литературы, но она представляется мне бедной с той точки зрения, которая интересует меня.

У святого Павла всего лишь одна философская идея, да и той он обязан грекам, арийцам.

Тысяча мелких фактов за прошедшее время доказала с большей остротой, чем раньше, что данная война - война евреев и англичан. И вот уже скоро мы избавимся и от тех, и от других.

1 Министр внутренних дел Жорж Мандель был арестован 1? июня в Бордо по приказу Петэна; после освобождения переехал в Марокко, где был снова интернирован.

2 Дриё никогда не входил в "Кагуль", известную своим правым э*стремизмом "Секретную организацию революционного и национального движения" во главе с Делонклем.

Пятница 21-е

Я никогда еще не дышал таким спертым воздухом. Обилие чепухи становится бедствием. Как будто идет состязание в том, кто станет самым глупым среди французов, еще глупее, более неосведомленным, дальше всех стоящим от любой человеческой истины, дальше всех от мужской прямолинейности. Что касается женщин, то лучше не будем об этом говорить.

Я гляжу на этих людей, которые еще находятся под влиянием английской пропаганды и которые через три месяца будут перекованы немцами. Вот уже давно французов Нет, а есть англофилы, русофилы, италофилы или даже германофилы (эти последние не очень многочисленны, а главное не слишком смелы).

В этой маленькой гостинице на берегу Дордони раздаются самые нелепые речи: "Мы не должны бросить Англию", "Невозможно, чтобы Франция перестала быть Францией". Увы, Франция уже давно перестала быть прежней Францией, а глупая Англия эксплуатировала и развивала ее слабость и при этом претендовала на то, что отчасти поддерживает ее своей силой и для своей пользы.

Проходят солдаты, растерянные, совесть нечиста. Конечно, они были плохо вооружены и под командой плохих командиров, но им действительно кажется, что сделали они далеко не все возможное. Плетью обуха не перешибешь, как угодливо подсказывает народная мудрость. Уже в 1914 году я не считал их хорошими солдатами. В основе их обороны и наступления всегда было что-то пассивное. Никогда не было решительности и самоотдачи.

Петэн напомнил истину, которуя я записал с 1922 года в свою первую книгу на политическую тему:1 в 1914-1918 гт. Франция победила в войне только благодаря помощи многочисленных союзнй

1 Масштаб Франции. Изд-во Грассэ, 1922.

к0в, только благодаря поддержке всего мира. При столкновении один на один немцы, должно быть, победили бы нас по меньшей мере с такой же легкостью, как в 1870 году.

Я разговариваю с одним солдатом; как фаталист я попал на коммуниста, который с восторгом в экстазе говорит мне: "Немцы ослаблены, этим воспользуется третья держава. Сталин уже наступает на Литву", у дураков потрясающая сила веры, Я обронил: "Вам не кажется, что он поступил бы лучше, если бы атаковал в самый разгар боев, а не ждал момента, когда у немцев будут развязаны руки". По лицу его пробежала легкая тень, но он открещивается от соблазна выразить сомнение.

Столовая наполнилась штабными, которые так похожи на путешествующих французов. Штабные из тыловых частей, движущиеся в самый глубокий тыл, мелочные бюрократы, теряющие свою мелочную спесь и сварливость, занимающие места за обеденным столом под разочарованными взглядами штатских. Вся эта публика мечтает только о том, как бы вернуться домой и удить рыбу, надеясь на то, что дела их так незначительны, что гестапо не будет ими заниматься. Францию ожидает еще ббльшая степень падения, чем Голландию, падение с еще большей высоты.

Если случайно Германия не аннексирует Францию, французы передерутся, движимые мелочной ненавистью, они проявят настолько явную неспособность к самоуправлению, что в конце концов Гитлер будет вынужден проявить по отношению к ним высшую милость и будет держать их под своим крылом.

Зрелище, которое будет являть последнее поколение французской литературы, будет ужасным. На кого станут похожи эти мориаки, жироду, отделенные от Разных моруа и бернштейнов?

А господин Мориак со своим предательским и из-вращенным милосердием по отношению к коммунистам, Со своими глупыми статьями, направленными против

Гитлера? А слащавый и хитрый Дюамель? А этот Жироду с его фальшивыми "Полномочиями"?1

Бернанос унес ноги, перебравшись за океан, что показывает его колоссальное чутье.2

А англоман Моран?3

Моруа и Бернштейн в Америке будут представителями французской литературы, как они всегда это делали. Эти евреи будут писать по-английски так же легко и так же безвкусно, как и по-французски.

Бенда, Суарес - куда они отправятся подыхать?

Как снова всплывут коммунисты? Арагон? Мальро?

- А все эти оевреившиеся из высшей администрации и из банков?

Я уже представляю, как переменится такой великий агент капитализма, каким был Детёф, который четыре года назад был завзятым антифашистом и писал этой зимой книгу, обличающую Гилера.

Господин Пруво вновь добился должности главного пропагандиста, несомненно, для того чтобы переродиться и как можно скорее клясться в верности немцам.

- Обязать господина Котнареню продать газету "Фигаро" и передать ее Карбуччья4 и Мансуру.5

- Создать коллектив, но с кем? Селин, Жионо(?), отстранить Петижана, Жувенеля, Фернандеса. Спросить Жуандо. Марьон (еврей?)

- Вернется ли Дорио?

1 "Полномочия" были опубликованы Жироду в 1939 г.

2 Бернанос покинул Францию и направился в Южную Америку 20 июля 1938 г. Он вернется из Бразилии лишь в июле 1945 г.

3При всей своей англомании Поль Моран присоединился к правительству Виши, которое назначило его одним из своих послов.

4 Орас де Карбуччья, главный редактор литературно-политического еженедельника "Гренгуар", близкого к правым экстремистам. Эта газета продолжала выходить в южной зоне.

5 Имеется в виду Луи Рено, которого Дриё вывел под этим именем в своем романе "Белукия": где под видом вымышленной истории рассказывает о своей любовной связи с Кристин Рено.

Селин и Жионо найдут общий язык с немцами. \\ не без причины: это лучшие писатели нашего време-нй, как и Бернанос.

Монтерлан, который поддразнивал коммунистов и писал в "Коммюн" и "Ле Суар", будет по-прежнему скрываться у себя в норе, как это делает с того момента, как его прорвало в сентябре 1939 года.1 Тогда он был очень смелым, потому что это было чистым притворством.

Что касается "НРФ", то они будут валяться у меня в ногах. Это сборище евреев, педерастов, застенчивых сюрреалистов, масонских пешек, - все они будут биться в судорогах. Галлимар, лишившийся своего Хирша2 и кое-кого еще; Полан, лишившийся своего Бенда, - будут красться вдоль стен, поджав хвосты.

И этот жалкий Птижан, который стелился под евреев и демократов, который увлекался официозным и безадресным патриотизмом!

Неужели у Морраса хватит такта и он наконец умрет?

А Жид со всеми своими дружками немецкими евреями и своими педерастами из эмигрантов?

А Шлюмберже, который запоздало изображал Барреса в этом "Фигаро" румынского еврея?

Мои враги: Арагон, Бернштейн, Бенда, Полан, Хирш, Фернандес, Альфан, Жерар Бауэр.

Мне безразличны: Парэн, Моннье, Мольнье, Птижан.

Сблизиться с Селином, с Жионо(?), Мальро(?). Главное - искать новых, их образовывать. Бразийяк? Нет, никаких педерастов или полуевреев.

1 Вероятно, Дриё перепутал даты и думает о "Сентябрьском рав-воденствии" (1938) - сборнике очерков, резко осуждающих Мюнхенский сговор?

2 Луи-Даниэль Хирш (1891-1974), коммерческий директор издательства "Галлимар", в котором начал работать в октябре 1922 г. Из-за ограничений по расовому признаку не мог приступить к своим обязанностям после Великого исхода, но продолжал получать Жалованье. Он возвратился в издательство 10 октября 1944 г.

- Переиздать: "Жиль", "Юношеские сочинения" сборник последних статей.

- Основать журнал, почти единолично.

- Франция должна быть поделена на несколько крупных регионов: бывшие провинции французской империи (Лилль, Лотарингия, Эльзас...), Галлию франков от Соммы до Луары, Аквитанию, Прованс.

- Очистить Французскую академию, упразднить премию Гонкуров. Провести чистку всей Академии наук. Закрыть Эколь Нормаль и отменить ученые звания. Ограничить распространение среднего образования, отменить всякие возможности сдачи экзаменов, получения стипендий и компенсаций. Сорбонну и все высшие школы перевести в провинцию. Закрыть несколько университетов. Сломать дух Политехнической школы и инспекционного ведомства Франции.

- Ударить по доминиканцам, по иезуитам(?).

- Преследовать евреев-полукровок.

- Отделить министерство внутренних дел и президентский дворец на Елисейских полях от соседних домов и пристроек-паразитов. Уничтожить вокзал Орсэй, больницу на улице Сен-Пэр. Утвердить статус исторического памятника для всего старинного квартала на левом берегу Сены. Снести в нем современные дома.

Уничтожить Трокадеро - еврейскую архитектуру.1 Засадить это место тополями. Снести Эйфелеву башню.

- Устроить разгром в рядах учителей начальной школы. Создать новый орден учителей. Развивать техническое образование.

Выселить из городов людей, родившихся в деревне.

- Разрушить вокзал Сен-Лазар, вокзал Монпар-нас, Центральный рынок Парижа, Биржу. Превратить

1 Дворец Шайо был построен в 1937 г. по проекту Ж. Карлю, Буало и Азема.

Париж в сад. Спасти Елисейские поля, регламентировать световую рекламу, вывески, афиши. Парижские предприятия рассеять по провинции. Изгнать заводы рено и Ситроен.

- Перестроить Лион и Марсель.

Суббота 22-е

Франция не сможет больше подняться. Войны всего-навсего парафируют очевидные и совершенно законные соглашения этой осени.

И к тому же, умирает не только одна Франция, умирают и все другие отечества. Я писал об этом, Европа восстала против отечеств и пожирает их. Сама Германия, становясь империей, так прекратит свое существование в форме отечества во плоти: она лишится остатков своей крови, продолжая кормить имперскую администрацию.

Не имея диктаторов, Франция и Англия не смогли дать Женеве власть, которая могла бы подчинить Европу. Об этом я тоже говорил: Женева падет под властью фашизма. Лишь два-три выдающихся человека могут выработать в их совете умные решения, в число которых входит обеспечение экономического и политического единства Европы, которое стало неотложным уже давно.

Это не могли совершить председатели государственных советов, мандаты у которых были эфемерны и малозначительны. Парламентская демократия не могла создать единую Европу, она ведь не могла уже править даже собственными отечествами.

Франция нуждается в том, чтобы Германия вырвала ее из ее провинциализма и бросила в великий ноток автаркии, располагающей огромными средствами. Гитлер в Париже, как представитель единственного великого промышленного государства в Европе, подобен Нью-Йорку, который высадился в маленьком городишке Среднего Запада.

Немецкий социализм, ослабленный остатками капитализма, вооружен лучше, чем плуто-демократия Рузвельта, чтобы организовать широкую автаркию без миллионов безработных.

После падения Англии, что желательно увидеть как можно скорее, Гитлеру без боя удастся обеспечить себя сырьевыми ресурсами, нефтью из Ирака, Индонезии и Филиппин, хлопком из Африки, масличными культурами, шерстью(?).

При старом режиме мы не были свободны. Некая лицензия, дьявольским способом затягивающая на сумрачную и безрадостную дорожку сексуального беспредела, как занавесом отделяла от вопиющего отсутствия моральной свободы. Невозможно было сказать того, что хочешь, ни в прессе, ни даже в книгах. Тайная и .лицемерная цензура осуществлялась с активной помощью всех тех, кто тайно или явно служили режиму, ждали от него различных благ или попросту спокойствия для себя лично.

Я испытывал это ежедневно на протяжении двадцати лет жизни в литературе. Всякий дух гордости, требовательности, ультиматума был запрещен. Не требовалось, чтобы главный редактор был масоном либо под властью владельца-еврея, чтобы отказаться напечатать статью, в которой вы хотите вывести нацию из оцепенения, стряхнуть с нее вялость. Было предписано не молчание, а нечто более изощренное и гибельное: болтать вполголоса обо всем и ни о чем и никогда не произносить решительное слово.

И невероятным стало то, что эти люди, которые создали эту посредственность, эту дремоту, это обессмысливание и всеобщую измену, - они вдруг захотели извлечь из-под этой груды обломков силу, способную воевать. Эти люди, которые убили все добродетельное, что крылось во французском духе и во французском сердце" теперь претендовали на то, что возродят эти добродетели одним махом и сделают людей бойцами, наделенными силой, ловкостью и жертвенностью.

Все, что было бесконечно далеко от подлинного знания серьезной политики, от знания того, каков человек в действии: эти евреи, эти чиновники-рационалисты, журналисты из масонских лож и из кафе, эти кулуарные политиканы - все они стали взывать к оружию и призывать к жертвенности. Эти юристы из синагог и из масонских лож, эти крикуны из конгресса и парламента стали толкать в бой тех, кого они в течение пятидесяти лет тщательно разоружали заботами их учителей, их профессоров Сорбонны, их журналистов и их романистов.

Эти апостолы, воспевавшие слабость и беспомощность, говорившие о мире дрожащим голосом, вдруг ожили и стали энергичными сторонниками войны, забияками, искателями приключений в словацком и польском конфликтах.

Эти бедные французы, которым так долго вдалбливали, что имеет значение только та их жизнь, только эта шкура без всякой духовной подкладки, только аперитив и рыбная ловля - были вытолкнуты на передовую без самолетов, без танков, под защитой этой недостроенной линии Мажино, с благословения старого президента республики, который запинался от страха и под тяжестью ответственности,1 и еще этого ужасного пьяницы - председателя Государственного совета,2 да и многих других президентов с трубкой и без трубки, не говоря уже о благословении епископов, которых по этому случаю наняли масоны.

А что могут сказать, как пожаловаться эти крестьяне и эти горожане, погибшие под огнем пикирующих самолетов и под гусеницами танков? Ничего. Люди, которые послали их на бойню, были те самые депутаты, которых они с гордостью избирали раз в четыре года; все это выборное семяизвержение было вызвано самой вредной демагогической мастурбацией, которая

1 Альбер Лебрен (1871-1950).

2 Поль Рейно (1878-1966).

создавала у них ощущение собственной мужественности и свободы.

Все эти дураки гордились тем, что ими правят дру, гие дураки, у которых не намного больше воображения и смелости, храбрости и упорства. Каждый гражданин Франции в глубине души радовался, что над ним нет никакого начальства. Тем самым ежедневно реали-зовывался основной порок французов после их скупости и завистливости.

Конечно, они снимали шляпу перед президентами, министрами, сенаторами, депутатами и т. д., но в глубине души они радовались тому, что имеют дело с мелкими воришками, а не с гордыми и требовательными вымогателями. Вот только эти мелкие воришки дважды за последние двадцать лет показали себя серьезными убийцами, крупными поставщиками пушечного мяса, весьма неукоснительными и неустанными живодерами.

Мелкий буржуа, выходец из народа отправляет на смерть, став министром, не хуже, а то и лучше, чем дворянин и принц. Учитель со своим чванливым рационализмом в один миг докажет вам необходимость пожертвовать миллионом жизней. Кровавая трагедия Третьей республики (после оргии Первой республики) намного превосходит легендарный Олений парк.

Суббота 22-е

Таким образом, в Ретонд1 солдат, побежденный в 1918 году, пленил и заключил под свое ярмо солдата-победителя 1918 года. Это сильный удар.

1918 год не стал настоящей победой, как не был настоящей победой ни 1814, ни 1815-й год. Победы, которые одержали коалиции, не являются настоящими

1 Именно на том же месте, на опушке леса и в том же вагоне, в котором представители Германии подписали перемирие 1918 г., Гитлер предоставил полномочным представителям Франции подписать 22 июня 1940 г. соглашение о перемирии.

победами. Я это всегда знал и всегда об этом говорил: франция не была победительницей в 1918 году, как не была таковой Пруссия в 1814 или 1815 году. Только Франция, противостоявшая Германии в 1914 году, была раздавлена так, как она, пожалуй, только одна была раздавлена в 1940 году. Это стало всего-навсего поражением, отсроченным на двадцать лет. Было предопределено, что народ численностью менее 40 миллионов сдастся народу, численность которого свыше 70 миллионов. Сражения 1940 года были проиграны в постелях французов с 1850 года.

Кроме того, немецкий народ был хозяином самой крупной промышленности, самой серьезной науки. И по причине своей многочисленности, и из-за своей промышленности он страдал как никакой другой от удушливого национализма в сочетании с капитализмом.

Социалистической Германии удастся осуществить идею европейского интернационализма, которую не смогли осуществить в Женеве плуто-демократии Англии и Франции. Только великий национализм сможет стать основой интернационализма. Но я неправильно употребляю слово "интернационализм", потому что это слово означает только путаницу и бесформенный эгалитаризм. Иерархия наций не является интернационализмом.

Славянский мир был слишком слаб, чтобы породить такое завершение. Славянский мир - мир примитивный, его слишком неожиданно одарили цивилизацией, этот дар пришел к ним как травма, и они никогда не смогли оправиться и воспринять пришедшие к ним христианство, рационализм, социализм. Не исключено, что кроме этого у славянского мира имеется нечто вроде врожденной слабости, как в других частях света: в Азии, Африке, Америке.

Вот и наступил конец 1789 года, этот цикл оказался недолгим. Но возможно, что не все погибло с приходом 1789 года, но тем хуже.

1940 год - это большое поражение рационализма в том усеченном виде, в котором он существовал во Франции и в Англии. Но это не есть поражение науки или разума.

25 июня

Перемирие.1 Вчера я прошел пешком из Ла Рок-Гажак в Сарля. Под дождем, завернувшись в свою куртку с капюшоном, с трубкой в зубах, я совершил длинную прогулку, как я это люблю делать, и вышел на небольшое плато, которое возвышается над Дордонью. Несколько мелких ферм затерялись на огромном пространстве. Небольшие рощи каштанов и других деревьев, которые мне пора бы уже узнавать (я не смогу различить вяз, граб, ясень, клен). Лесная поросль не везде густая, за ней скрываются травы цвета нефрита. За низкими стенами, сложенными из известняка, или на небольших склонах холмов посажены пшеница, табак, картофель. Сельская тишина. Несколько мужчин, которым около пятидесяти, и несколько женщин сажают табак или начинают косить. Время от времени я перевожу взгляд на сложные изгибы на горизонте, часгь из которых, безусловно, отмечают наступление немцев. В этих местах атаки с севера не было со времен наступления англичан во время Столетней войны и боев 1814 года. Здешние места помнят набеги визи-готов и франков.

Через Сарля непрерывно движется поток людей, то редкий, то густой; это остатки армии. Люди, ошалевшие от своей удачи, несколько пристыженные или робко насмешливые. То здесь, то там заметишь злобный вызов, но это редко. Это армия, которая знает, что она стоит не намного больше, чем ее командиры, и что

1 После заключения перемирия между Францией и Италией оно вступило в законную силу с 0 часов 35 минут 25 июня.

поэтому она не может их наказать своим бунтом. Эта армия знает, что не может взбунтоваться, чтобы утешиться.

Эта армия немного мародерствовала в прифронтовой зоне, но не решится сделать это здесь. Бесспорно, французы мародерствовали больше, чем немцы. Как бы повели себя французы в Германии?

Эта армия думает лишь об одном: вернуться по домам и снова зажить своей серой жизнью, которую с таким сожалением прервали. "Эта Франция превратится целиком в нацию ушедших в отставку", - записал один молодой офицер, которому удалось с помощью конной тяги отвести свои 155-мм орудия из Перонны в Белляк.

Вместе с тем все эти солдаты сохранили весьма свежий вид, держатся достаточно бодро, их форма еще достаточно крепкая. В общем и целом это еще довольно крепкая масса. Но червоточина уже проникла в них: их грызет сомнение, недоверчивость, упадок, внутренний разлад. Франция гибнет, принимая форму тысячи ручейков индивидуализма. Это перезрелый плод, упавший на землю, из него высыпалось несколько пересохших зернышек.

- Я не знаю, возможно ли будет использовать Францию вновь, даже в качестве простой составной части германской Европы. Необходимо, чтобы этого захотели немцы, и этого они должны сильно пожелать. Если они предоставят Францию самой себе, она покатится по наклонной плоскости, увязнет в унизительных сварах, в мелочных раздорах.

Должно быть, немцы хотели этого, так как развал Франции вызовет в Европе бездну скандалов, ужаса и мог бы подействовать подобно гипнозу, отнимающему волю.

Смогу ли я вернуться в Париж? Я наслаждаюсь Деревней, этим прекрасным садом семьи де Тард, где я гуляю по утрам, пишу стихи, читаю святого Павла, Геродота, Шопенгауэра. Но нужно знать, что происходит. Как жаль, что я не видел самое начало оккупации.

Де Тард типичен для этого мелкого провинциального дворянства, больше других ставшего мещански^ по духу, которое с неугасающей страстью увлеклось либерализмом, а далее и безоглядным анархизмом Третьей республики. Отец его1 был посредственным философом-рационалистом, служившим в Коллеж де Франс, в библиотеке, где до сих пор главенствует Вольтер.

Он держит тон прежних правящих и эксплуатирующих каст Франции: Инспекция финансов, Политехническая школа, Эколь Нормаль. Он служил в администрации в Марокко, в чине лейтенанта у маршала Лио-тея, затем, как и многие, переметнулся в серьезные аферы, нашел местечко в серьезном еврейском предприятии, а оттуда внедрился в административные советы. Теперь он мэр в своей деревне, не переживающей никаких политических изменений, здесь его родовое имение, существующее с XVI века.

Он в добром здравии, весел, говорлив, слишком речист, вызывает тоску неумением говорить кратко. Он в отчаянии, видя, как рушится система, которую он не решался открыто критиковать и в которой он так естественно прижился. Видит, как исчезают прекрасные еврейские или христианские синекуры. Как правителю ему стыдно перед своими крестьянами, которые, кстати, хотели именно такого главу и тирании которых он с большим трудом угодил. Передо мной он испытывает неловкость, доходящую до отчаяния, когда я горячо упрекал его несколько лет назад за его вялость и молчаливый отказ совершить национальную революцию. Вместе с другим сановным слугой капитализма он стал издавать в 1936 году небольшой журнал, в котором трепетно защищал умеренный синдикализм я поддерживал его как непреклонный консерватор. Он

1 Отец Гийома де Тарда был судья, член Академии наук и профессор современной философии в Коллеж де Франс. Он автор трудов, посвященных преступности, общественному мнению, "Законов подражания" (1890).

ставил в пример Франции Швецию как образец буржуазного "социализма".

Не без омерзения и ужаса он готовится приспособиться к немцам и к тоталитаризму. Видит недостатки своей касты (задним числом), но с поразительным упорством их приумножает. Впрочем, под внешностью грубоватого жителя Перигора, не лишенного, однако, разума, большого хитрюги и любителя приятного обхождения, кроется истинная сердечность, даже доброта.

Я зол на Англию, как разозлен возчик на свою кобылу, которая упала и не в силах подняться из-за плохого кормления. Многие французы, которые как лицемеры остались во Франции и внешне подстраиваются под немцев, будут втайне сочувствовать Англии и находящемуся там де Голлю. Это - еще один пример лицемерия французов, что похоже на поведение русофилов или германофилов в прошлом году. Это лицемерие вытекает из слабости, поселившейся в сердце каждого француза.

26 июня, среда

Француз - такой, каким его создала слишком богатая и мирная земля Франции, скептический и предательский рационализм Вольтера и самого последнего учителя, - приходит в себя от войны, в которую он вступил с безразличием и от которой он отшатнулся с еще большим безразличием, пройдя через испытания.

Француз уже не находится в одном ряду с величайшими созданиями человечества, с величайшими предприятиями и большими целями, достигнутыми общим тРУДом, с чаяниями и деяниями, рассчитанными на Долгий срок; по своему личному и извилистому каналу °н пятится за пределы мира людей, мира животных и впадает в бездеятельную мечтательность, в идиотски обманчивое пережевывание прежних мыслей.

Француз, такой далекий от богов, от людей, от жи* вотных - это осадок, выпавший навеки в результате окаменевшей, превратившейся в минерал умственной деятельности.

Простолюдин, в глубине души подозрительный и дезертир, обронит последнюю усмешку, пока сюда не ступил солдатский сапог. Мещанин кивает головой и озабоченно торжествует. Германия придет в ужас от своего завоевания, от той пустоты, которая откроется перед ее глазами. Она раздавила то, что уже было пылью.

Внезапное и основательное поражение, крайняя степень упадка.

Германия находится под страшной угрозой со стороны Франции, подобно тому, как грозит солдату встреча с проституткой, больной сифилисом.

За сколько недель будет завоевана Англия? После высадки десанта плохо вооруженная и неукомплектованная английская армия станет легкой добычей. Вопрос в том, как организовать высадку десанта. Потребуется обстрел дальнобойной артиллерией, заградительный огонь для подготовки плацдарма для десанта, создание коридоров в минных полях и охрана подлодками; высадка должна произойти внезапно и сразу в нескольких точках; без сомнения, потребуется и десант на западном побережье, чтобы отсечь Ирландию, Шотландию и Уэльс.

Генерал де Голль, или О том, как французские иллюзии, все преодолев, пришли помирать среди английских иллюзий.

В скором времени Франция будет мечтать о том, чтобы Англия потерпела поражение - чтобы все закончилось и настал мир, из-за презрения и злобы по отношению к Великобритании, из-за восхищения Гитлером, а может быть, из-за удовлетворения от немецкого режима(?).

Об условиях перемирия спорить долго не будут, и все пожелают полностью подчиниться победителю.

Партия франков станет невозможной из-за неспособности французов и из-за презрения со стороны яемцев; это невозможно представить себе в действительно здоровом теле.

Лучше уж гауляйтер, чем господа Лаваль и Шиапп.

Четверг 27 июня

Погода установилась. Солнце освещает деревню, умытую и очищенную продолжительными дождями. По небу то там, то здесь плывут белые облака, они уходят прочь веселой толпой.

Де Голль по радио изощряется в иронии, и это ему плохо удается. Он из тех светских людей, которые легко пускаются в демагогию, из тех правых, что легко могут стать анархистами. Лавры Кериллиса не дают ему покоя.

Интересы Франции в области занятости и реформ связывают ее с интересами Германии на европейском континенте. Скоро она придет к тому, что будет желать победы Германии.

Итальянцы очень мало взяли себе. Что бы это значило? Уважение по отношению к Франции? Или по отношению к Германии?

Собирается ли Италия напасть на британские владения в Средиземном море? Или будет ждать еще одной победы немцев? Можно ли будет возобновить нашу торговлю с Африкой и Европой?

1 Жак Шиапп был префектом полиции во времена дела Ставиц-кого; 2 февраля 1934 г. принял решение запретить демонстрацию ветеранов войны. 3 февраля председатель Государственного совета Даладье приказал Шиаппу выйти в отставку, не исключено, что под Давлением социалистической партии (СФИО); 12 января показания госпожи Ставицкой, похоже, указывали на то, что Шиапп покрывал Действия мошенников. В 1936 г. избран депутатом от правых экстремистов; назначен правительством Виши верховным комиссаром На Ближнем Востоке, но самолет, в котором он находился, был сбит НаД Средиземным морем.

Коммунисты до сих пор верят во вступление Сталина в войну; во всяком случае это мнение местных коммунистов из провинции. Сталин сейчас слаб стоит ли рассчитывать на то, что силы Германии будут истощены войной с Англией? Или на то, что силы Германии будут распылены из-за оккупации Франции?

Германия во Франции могла бы подкормить иллюзии коммунистов и одновременно создать опорные силы для фашистов. Она не сможет обойтись без таких сил и при этом сохранить свою безопасность. Именно мы должны создать такую силу. Я вновь сегодня думаю об этом, потому что Германия распылила бы слишком много сил, чтобы просто-напросто поглотить Францию.

Господин Пруво спокойно вывернул "Пари-суар" наизнанку, будто бы это был пиджак. Надеюсь, что он избавился от Лазареффа и иже с ним?

Каково сейчас конкретно отношение немцев к коммунистам на севере Франции?

Они предпримут все, чтобы сделать Францию своим союзником, вассалом, который сам собой правит и участвует в ликвидации Великобритании. Мы могли бы вернуться к политике франко-германского альянса 1936-1937 гг., к комитету "Франция-Германия".

Господин Рейно не уехал в Великобританию, равно как и господа Блюм,1 Бонкур2 и т. д. Войдут ли они в Национальный комитет Франции в Лондоне?

1 Леон Блюм не уехал в Великобританию; он будет интернирован, посажен в тюрьму правительством Виши, а затем отправлен в Бухенвальд 31 марта 1943 г.

2Жозеф Поль-Бонкур (1873-1972) тоже не уехал в Великобританию; в прошлом председатель Государственного совета и неоднократно назначавшийся министром, активист социалистической партии, а впоследствии член "Союза социалистов и республиканцев", он стал одним из тех, кто голосовал против предоставления полноправного правления 10 июля 1940 г.

Вчера гулял с де Тардом и встречал крестьян, для которых он - мэр.

Это - агония демократии. Какой-то старый крестьянин, республиканец и сочувствующий коммунистам, кричит и о своей растерянности, и о своем гневе. Он хочет отомстить всем этим посредственностям, которых он, кстати, выбрал сам из-за их посредственности, из-за того, что они как нельзя лучше успокаивали его завистливость и его дурацкую тоску по уравниловке. Он говорит, что богачи выкрутятся, а потом радуется, что, может, и не выкрутятся. Он говорит о многодетных семьях, говорит, что он враг диктатуры, потом вдруг требует хозяина. "Будьте Вы нашим хозяином", - говорит он, порывисто обращаясь с лестью к этому скромному деревенскому чиновнику. Это агония демократии, в которой не сознаются без конвульсий.

Как сочувствующий коммунистам, он еще кричит: "Не во всем виноват коммунизм", - и обзывает старым сводником Дельбо,1 который водится со шлюхами и "ходит там, где я и шагу не ступлю". "Я никогда не голосовал за радикалов". Он голосовал за коммунистов и, конечно, до сих пор ждет Сталина. Французский народ еще долго его будет ждать, судя по всему и вопреки всему. Это мифическая вера, в которой воплотилась его последняя иллюзия о левых силах.

Все это перемешано в его голове с воспоминанием о споре с коммуной по поводу установки межевых столбов, из-за чего он судился с мэром, господином де Тардом. И все происходит под чудным небом, отмытым от дождей и освещаемым таким молодым солнцем, а заросшие лесом холмы Дордони четко вырисовываются, будто они написаны на японской акварели.

В другом доме мы выпиваем по стаканчику со старым крестьянином, более консервативным и не таким

1 Ивон Дельбо (1885-1956), депутат от департамента Дордонь, активный радикал-социалист, министр национального образования с *939 по 1940 гг. Будет депортирован в 1943 г.

язвительным, который боится, что его сын погибнет на фронте, и высказывает нечто вроде покорности и согласия, хотя и с некоторым оттенком вопроса и упрека. На каждой ферме люди обеспокоены судьбой единственного сына.

Все офицеры говорят, что армия действительно не заинтересовалась этой войной. Страна реальная стала бастовать с первого полученного ей удара, и она сломала ту маску доверия и тот образ сопротивления, который навязала ей страна в лице законной власти.1

Страна реальная основана на душе француза, живущего в данную эпоху, душе безумной и разорванной, сведенной до уровня рефлексов животного, стремящегося к самосохранению любой ценой, к сохранению своей шкуры и своего маленького индивидуального мира.

Я вновь со смехом подумал о философах, изучающих "личность". Хороша же личность француза, этакого индивида без недостатков, без ограничений, без протокола, - и все это располагается на узкой полоске эгоизма.

В деревенских бистро, на берегах всегда прекрасной Дордони пьянствуют солдаты; они продолжают следовать своим старым рефлексам: нам-де все трын-трава; но тон у них неуверенный, они напутаны, и в довершение всего они чувствуют наступление чего-то гнусного.

Пятница 28 июня

Г(ийом) де Т(ард) рассказывает мне, как и прежде, истории из жизни мелкопоместных дворян Перигора. Несколько типов выживших из ума старых холостяков, свихнувшихся в грязи, жадности или глупом мо

1 Дриё вновь обращается здесь к Моррасу, различавшему страну реальную и страну в лице законных властей.

товстве, зациклившихся на какой-нибудь навязчивой идее наподобие дворянских предубеждений; эти истории утвердили меня в мысли о том, что декадент - варвар. То, что мы называем варварством - это доведенный до края упадок или помесь дикаря с декадентом. Г(ийом> де Т(ард) жалеет о том, что продал душу и карьеру евреям, что в обмен на положение вассала выклянчил у них местечко в нескольких административных советах.

Разговариваю с людьми из разгромленной армии, и все они говорят одно и то же: не было настоящих боев, не было настоящего сопротивления. С первых же ударов немцев начался отход наших войск, повсюду, сверху донизу. Штабы окопались в глубоком тылу, с которым невозможно установить связь, они не отдавали приказы, офицеры бросали своих подчиненных, а те из-за нехватки боеприпасов сразу же отступали. Это было крупномасштабное Капоретто,1 увеличенная модель захвата Польши. Видимо, у немцев создалось впечатление, что они на охоте, на большой облаве. Там, где у нас имелись боеприпасы, танки или противотанковое оружие, это не использовалось в полном масштабе.

Пораженчество справа соединилось с пораженческой позицией левых, и они не встали на защиту Франции как законного государства. Кроме того, уже в который раз, француз, будь он правым или левым (кагуляром или коммунистом) является таким же отстраненным, как и средний француз, радикал или социалист.

Француз, который мямлил что-то о Моррасе или о Марксе-Ленине, в такой же мере отстранен от любого идеологического расчета, от любой нежной привязанности, как и свинья Эпикура, отпускавшая грехи для спасения души, как отстранялась свинья Эпикура с

1 Капоретто - известное отступление итальянских войск под Ударами австро-германских войск в октябре 1917 г.

целью спасти свою душу этому пьянице Даладье или этому еврею с бульваров Блюму, или этому салонному красавчику Рейно. Это был зевака, который просто-напросто к своей будничной реальности мелкобуржуазного эгоцентризма прибавил вздорное оправдание эксцентрическому и экзотическому любопытству.

Отец семейства и сторонник Морраса был так же инертен, как и сталинист, либо он становился кагуляром и призывал новый кнут из-за рубежа.

Суббота 29-е

- Условия перемирия со стороны Германии и Италии в настоящее время намного разумнее наших условий в 1918 году, они не такие пространные и более действенные.1 Ни санкций, ни репараций. Но наши смутьяны из Англии умудрятся дать немцам повод для того, чтобы те превысили эти разумные рамки.

- Распространение получает очень удручающее умонастроение. Человек из народа, втайне уязвленный в своем чувстве гордости за демократию и равенство, возлагает ответственность на военное командо

1 По соображениям чисто тактического порядка (которых не знал Дриё) Гитлер, который хотел использовать побежденную Францию, чтобы покончить с Великобританией, сумел скрыть свои долгосрочные планы политического уничтожения Франции, несмотря на жестокость и непопулярность некоторых пунктов договора о перемирии (выдача Германии лиц немецкого происхождения по указанию победителя), договор о перемирии, действительно мягче по отношению к договору 1918 г.; так, например, он не предусматривал передачу французского флота в распоряжение Германии, тогда как договор 1918 г. предполагал выдачу победителю 160 немецких подводных лодок и интернирование всего остального флота. Для того чтобы вконец не разорить Францию, Гитлер оказал давление на Муссолини, претензии которого вначале были чрезмерными (оккупация всех французских территорий к востоку от Роны). Сильно урезанные марашалом Бадольо, эти условия перемирия с Италией являлись крайне умеренными.

вание. Это один из способов снять ответственность с политических руководителей, которых он желал видеть недалекими, продажными и неэффективными. Такой лозунг, видимо, пустили коммунисты и масоны. Существует ли еще организованное коммунистическое движение?

- Каким образом Гитлер собирается завоевывать Англию? Позволит ли длина занятого немцами побережья производить обманные маневры? Достаточно ли у него мощной авиации, подводных лодок и дальнобойной артиллерии, чтобы обеспечить прорыв и занятие плацдарма?

- Поведет ли он наступление с Булони? Сталин входит в игру с опозданием, подобно Александру перед... Аустерлицем. Гитлер, у которого 150 дивизий, плюс 60 итальянских и венгерских дивизий, может оккупировать Францию 50 дивизиями, употребить на завоевание Англии еще 50, а 50 оставить против Сталина. Собирается ли Сталин захватить румынскую нефть? Каким запасом нефти располагает Гитлер?

Именно из-за страха нападения Сталина итальянцы и немцы не развивают наступление на Египет и Сирию.

- В народе верят, что наше верховное командование действует на руку Гитлеру... Видимо, под действием морального поражения или коррупции командование проводит своего рода интеллектуальную забастовку^), которая усилилась вследствие моральной забастовки людей из народа.

Понедельник, 1 июля

Мерзкая тишина опустилась над Францией вслед за шУмом последних недель; тишина, которая не более отвратительна, чем та, что была прошлой зимой; ти-шина, которую обстоятельства вынуждают признать с еЩе большим цинизмом. Тишина, которую заслужила эта масса скорчившихся эгоистов, которая недостойна имени нации.

Я наслаждаюсь тишиной огромного сада, в котором растут старинные благородные деревья, или брожу ц0 дорогам, проходящим через деревенские равнины. Я мечтаю, размышляю, читаю святого Павла и Шопенгауэра, пишу стихи. Я целомудрен и спокоен. В течение нескольких дней на меня напал какой-то политический зуд, я мечтал о роли, которую должен сыграть в отношениях между немцами и французами. Но блаженная лень побеждает, и я вновь углубляюсь в мысли о религии.

Где сейчас Б(елукия)? Вернулась ли она из Америки? События отмечают неумолимое расставание. Ушел Эрос, и все нас постепенно отделяет друг от друга.

Здесь я вновь встретил женщину, которую уже однажды встретил, но слишком поздно; сейчас и подавно слишком поздно, и все же в ней та же скромная прелесть, и сейчас, как и восемь лет назад, она вызывает у меня нежную привязанность. Еще тогда, восемь лет назад, робость удержала меня и не позволила мне нарушить ее относительный семейный покой, а главное - ее слишком долгая привязанность к мужу. Если бы я был влюблен, то слишком хорошо известно, какой бы это был ужас и как невозможно оторвать существо, всеми фибрами присоединившееся к другому существу. Только грубое вожделение может бросить вас на подобные мучения. К счастью, во мне уже не осталось грубой страсти.

Почти безоблачное целомудрие, как всегда и даже лучше, чем когда-либо, когда находишься за пределами Парижа, который стал единственным местом моих навязчивых идей; тех идей, которые меня истощили, как порочная привязанность.

- Боится ли Гитлер того, что Сталин может оказаться в Румынии?

Объявили, что взят Гибралтар.1 Видимо, не существует ничего более анахроничного, более неуместного, более типичного, что бы могло охарактеризовать как нечто чрезмерное и нечто утомляющее в Британской империи, чем эта скала, завоеванная в XVII веке. Я вспоминаю те патриотическое фильмы, которые нам показывали этой зимой и в которых шотландские солдаты маршировали по этой старинной испанской крепости. Вскоре захватят Мальту, затем Кипр, а после Суэцкий канал.

Но за кем останется Гибралтар? За Испанией? Но тогда, раз уж Танжер тоже испанский город, Средиземное море стало бы практически открытым? Или он достанется Италии? Или Германии?

Я полагаю, что Германия желает создать себе нордическую империю на основе расового признака, в которую войдут Норвегия, Швеция, Дания, Исландия, Голландия, Фландрия, немецкая Швейцария. А вассалами ее, с одной стороны, будут славяне, а с другой - германизированные кельты (северная Франция? Бретань? Великобритания?). Плюс еще старые колонии для придания веса и новые колонии для поставок сырья.

Энциклопедия "Квид" арийской Персии? Энциклопедия "Квид" арабского мира?

Будет ли затем Гитлер уважать интересы Сталина, Муссолини? И главное: привлекут ли его германские группы в Америке? Захочет ли он покончить с еврейским господством в Соединенных Штатах?

Когда будет завоеван Гибралтар, Англия эвакуирует свое население из Западного Средиземноморья, и тогда сразу же возобновится торговля с Африкой.

Как жаль, что я вовремя не написал книгу о французском германизме.

Куда поместят евреев?

1 Новости не подтвердились.

2 мюля 1940 г. - Ла Рок-Гажак (Дордонь)

Прошли три недели в этом очаровательном месте, Я, похоже, цинично воспользовался этими заросшими лесом плато Перигора, точно как Люксембургским садом в начале майских событий. Елейное блаженство, нарушаемое личным беспокойством, абсурдным и безумным, принудило меня безвольно поддаться всеобщей панике; я летописец последних дней - сдержанный и благоразумный, одержимый кратковременными и проходящими приступами злобы; но главное - это елейное блаженство пророка, который видит, как сбываются его пророчества, блаженство наблюдателя, издалека следящего за конвульсиями; блаженство европейца, наблюдающего за созданием Европы.

Всеобщая забастовка штабов и французской армии в мае-июне 1940 года - это реванш за 6 и 9 февраля 1934 года. В те дни республика с ее венецианским коварством масонов и евреев аннулировала чрезвычайно мощное и жизнеспособное движение протеста крайних правых и крайних левых сил. 7 февраля правые силы оказались под колпаком Думерга;1 после 9 февраля был образован Народный фронт для руководства коммунистами и управления их деятельностью.

Правые силы в лице офицеров резерва и штабных офицеров взяли реванш в 1940 году, точно как и левые силы в лице коммунистов, когда их танки пропустили немцев. Кстати, если бы они и захотели сопротивляться, то смогли бы только погибнуть и не смогли бы

1 8 февраля 1934 г. Думерг получает от президента республики поручение сформировать правительство национального единства, и он создает коалиционное министерство из представителей правоцентристов и левоцентристов; в памяти правых экстремистов осталось воспоминание о том, что их обманули.

Утверждение, согласно которому Народный фронт являлся обманом для того, чтобы направлять действия коммунистов, ошибочно; эти последние были решительными и сознательными действующими лицами.

победить. Ибо Республика профессоров-министров и генералов, получивших пост благодаря связям у масонов, сделала невозможным сколько-нибудь эффективное сопротивление.

Но все же мы можем сказать, что страна реальная, как это говорил Моррас, смогла взять реванш у страны в лице законной власти, добившись того, чтобы все рухнуло. Победила страна реальная, кагуляров и министров, в борьбе против страны в лице законной власти радикалов вкупе с умеренными и социалистами.

Армии нет, когда в ней нет касты, которая командует армией; это гордая каста, которая и в войне сыграет свою роль касты, следовательно, заинтересованной в немедленной победе.

6 июля 1940 г.

Эти дни я пребывал в спокойствии и, кроме того, больше, чем когда-либо, я был отвлечен от всех сердечных и плотских проблем, особенно от плотских. Я даже не слишком был занят политическими событиями, которые, по мере того как они становились все значительнее, все меньше меня интересовали; они для меня наступили поздновато, я начал постепенно соскальзывать в какой-то потусторонний мир. Религия интересует меня гораздо больше, чем политика.

К тому же я уже давно не верю во Францию, начиная с 1937 года совершенно определенно. И я не Думаю, что французам в грядущих событиях предстоит сыграть важную роль. И еще я считаю, что гитлеровское движение не вырвет европейцев из их мещанской посредственности, но что, напротив, наступивший мир укрепит эту посредственность. Гитлер для Меня кто-то наподобие императора Августа или кто-то наподобие предтечи Августа.

Мои органы чувств полностью уничтожены, но вместе с тем мое воображение иногда еще, и довольно часто, попадает в такие закоулки, в которых оно не знает, что предпринять.

Вместе с тем я все же телеграфировал в Виши, по-просив меня туда вызвать. Главным образом для того, чтобы вырваться из ситуации случайности, которая привела меня к той женщине, в которую я чуть было не влюбился несколько лет назад, в этих же краях. Ее присутствие, как и прежде полное прелести, вызывает во мне абсурдное искушение, приносит горечь, меланхолию, вызывает платоническое сожаление. Платоническое вдвойне, ибо по своей привычке я не желал ее страстно, да и к тому же она сильно привязана к любовнику и мужу.

Тот факт, что оказался в той же ситуации и в тех же краях, унизителен. Это вызывает нечто наподобие сердечного автоматизма, который посмеивается над нашей свободой. С другой стороны, то что она еще красива и не стара, мне кажется необычным, некоей неискренней игрой природы.

Я был бы ей признателен, если бы она мне сопротивлялась и если бы я был уверен, что исчерпал все резервы терпения и страсти. Но я проявлял настойчивость только несколько дней, а потом скоро занялся другими женщинами (которые, конечно, ей не ровня).

Ее заслуга по меньшей мере в том, что она испытывала меня и не поддалась минутной слабости. В ней есть гордость, сильный характер и отвага.

Как мне, так и ей грозит появление чувства ужасной горечи, потому как повторение этой ситуации показывает тщеславие, из-за которого она отказала, а также ее верность, а мое смятение показывает мне, в каком одиночестве я оказался и в какую расхлябанность погружаюсь в глазах Белукии весь этот год.

Надо признаться ей, и хотя это признание будет для нее несколько болезненным, оно освободит ее воображение.

В то время как я пишу эти строки, за окном идет дождь, и это приятно, а роза, стоящая в банке с водой у меня на столе, кажется, оживает.

Я не вернусь в политику, да я в ней и был всего наполовину. Я не думаю, что Франция способна по-настоящему подняться на ноги, и к тому же обзор перспектив Франции меня утомляет. Мягкое возвращение франции под германское влияние, боюсь, такое же малоприятное зрелище, как и Франция, распластавшаяся под английским башмаком. Так как речь шла именно о башмаке, ведь вы это заметили в Мерс-эль-Кебире?1

Готовится самая грязная обманная операция, еще хуже, чем в 1918 году: в 1918 году старые служители изображали и замену, и революцию: а теперь те же изображают замену и притворяются, что они совершают революцию. Масонство, освободившееся от засилья евреев, проведет игру лучше, чем когда-либо. Вероятно, что Социальная партия Франции (ПСФ)2 сыграет свою роль.

И может быть, немцы большего и не потребуют.

"Пари-суар" снова начала свою песню: видно, как возвращаются старые сотрудники, плюс Жерар Бауэр, который не захотел или не смог эмигрировать. Г-н Мориак по-прежнему пишет в "Фигаро"... А мне осталась история религий.

Вместе с тем немцам нужно, чтобы всех евреев выселили, чтобы на всех масонов надели намордники, чтобы все социалисты и коммунисты были раздавлены.

13 июля3

Что до нас, то мы не удивились. Благодаря нашему воспитанию в рядах правых у нас есть нюх на смерть,

1 Французский флот, базировавшийся в Мерс-эль-Кебире, отказался продолжать борьбу на стороне англичан и отказался разоружаться; за это 3 июля 1940 г. он был почти полностью потоплен английской эскадрой.

2 Социальная партия Франции, во главе которой стоял полков-Ни* Ае ла Рок.

3 Эта дата была вписана позже карандашом, рукой Дриё.

который не подводит. Наши учителя, язычники и христиане, показали нам смерть, которая бродит возле жизни и постоянно крутит в руках свою неизбежную удавку.

Ницше после Жозефа де Местра, де Бональда, де Гобино, д'Оревилльи создали для нас видение смерти. К тому же в этом участвовали Паскаль и святой Павел, Клодель и Боссюе. И еще многие.

Да и Маркс тоже.

Мы не понимали ваших иллюзий относительно поверхностных и болтливых стариков, которые претендуют на то, что оставили смерть за дверью, которые Сохранили суеверное убеждение во всесилии таблетки и которые вдруг, в ходе разговора, который ведут, чтобы не поддаться панике, произносят обвинения в адрес теории мироздания, они насмехаются над Богом и приписывают ему зло и смерть.

Нам было хорошо известно, что Афины не продержались долго. Но вы это отрицали. У вас не было даже видимости цинизма, вы в своей гордости даже не пожелали, чтобы Афины погибли, оставаясь Афинами до своей последней минуты. Разумеется, вы допустили, чтобы Моррас был заключен в одну из ваших французских тюрем благодаря стараниям одного из ваших еврейских юристов,1 но вы насмехались над ним не без задней мысли, а потом вы все погрузились в грязь лицемерия. Вы говорили о родине, о семье, о священной войне, вы просто приобрели себе манеры этаких спартанцев, как приобретают вещь в магазине. Ваши масонские министры вызвали архиепископов, а те по радио завели последние стенания по демократии.

1 В период правительства Народного фронта Леона Блюма Моррас был приговорен к тюремному заключению (с октября 1936 г. по июль 1937 г.) за то, что в 1935 г. угрожал смертью членам Парламента, чтобы их предостеречь от принятия санкций в отношении фа" шистской Италии.

Вы очень плохо кончили. Не сделав ни одного доброго поступка, не сказав доброго слова, даже не пошутив как следует.

Среди вас никто не покончил с собой, никто не ушел й3 жизни, приняв тюбик таблеток "Диаль-Сиба".1

Ваше последнее чадо, Рейно, довел ваши глупости до предела. Прямо держащийся коротышка для подражания своему противнику, пустая голова, откинутая назад, лукавая улыбка, которая бросает вызов наподобие мальчишке-хулигану, встретившему великую катастрофу. А голос! Ох уж этот голос по радио, этот голос плохого адвоката на суде присяжных, голос, вариациям которого он научился у какого-то выпускника консерватории. Эта необычайная легкость, купленная в музыкальном отделе Галери Лафайет, эти правильные систематические концовки фраз, эта распевность, в которой слышится южный акцент актера и голос приказчика из модной лавки - любителя поэзии, и голос жулика, стремящегося приобрести хорошие манеры.

Раньше у Даладье был вид бравого малого. И в то же время бравым он не был ни в каком смысле этого слова. Безвольный среди безвольных. Влюбленный мазохист, потерявший голову, когда ситуация стала гротескной, невообразимой, когда поражение стало позорным. Этот триумфатор наоборот, получивший пинка пониже спины и горделиво несущий его по Елисейским полям до самой Могилы неизвестного солдата.2

Один из них представлял вашу трусость, а другой - ваше бахвальство. И оба олицетворяли важе невежество в области законов Природы и Человека, ваш атеизм деревенского дурачка, который Церковь принимает за общественный писсуар.

Вы были благоговейными невежами. Не знали гео-графии и истории, экономики, стратегии, духа зако-

1 Марка популярного в то время снотворного.

2 Дриё намекает на триумфальное возвращение Даладье после заключения Мюнхенского соглашения.

нов, общественного договора, религии, философии природы, Бога.

Как политики, воспитанные школьными учителями или профессорами Сорбонны, иногда кем-то одним вы были гораздо ниже своих учителей. Да те и сами иногда за вас краснели и не желали признать в вас своих детей. Чтобы отречься от своих учеников, они становились комунистами и вызывали неясную тень Ленина.

Как французы, лишенные всего французского, вы укрываетесь в лоне иностранцев, которые, кстати, оставались для вас такими же незнакомцами, какими были и те немногие среди вас, в ком оставалось хоть что-то французское. Вы собирались спросить, как вам жить дальше, что делать - у самоедов, или у английских биржевиков, или у скандинавских профсоюзных активистов, или у евреев с бульвара - у кого угодно. Вы больше уже не могли глядеть на себя в зеркало.

Ученые навеки причислены к сонму ученых, а инспекторы управления финансов - к сонму инспекторов по ведомству финансов.

Республика профессоров оказалась в том же тупике, что и республика мелких спекулянтов, евреев, масонов, должностных преступников - в том же тупике, в котором все эти республики так мирно уживались.

Республика умерла 6 и 9 февраля 1934 года. Кровь молодых буржуа и молодых рабочих была пролита на жертвенник республиканского и демократического отечества, на алтарь революции 89 года, который уже десять раз обагрялся кровью.

Венецианская республика опереточных заговоров, тихих убийств, полицейских провокаций - в те дни убила или заставила разувериться в себе своих последних возможных защитников, хотевших отмыть ее от того дерьма, которым она покрыта с ног до головы. Она предпочла прописать им Думерга в качестве предполагаемого успокаивающего лекарства, а Народный фронт - чтобы заговаривать зубы.

Тандем "Петэн-Лаваль", подготовленный еще зимой в качестве паллиатива, чтобы облегчить страдания, которые испытывала Франция, только что обрел плоть.1

Это тот самый знаменитый "австрийский парад", о котором я писал еще три года назад в "Национальной эмансипации".2 Это вспомогательное средство, которое ничего не решает, простой переход и подготовка к чему-то другому.

Это неладно скроенный сюртук, нечто между демократией и фашизмом. Фашизм при этом имитируется грубо, у него не берутся его преимущества, хотя и принимаются три четверти его недостатков. Это авторитарный режим без власти, потому что в ней нет авторитетов, это самодержавие без самодержца, без мужского начала.

Чтобы не выражаться загадками, скажу, что это отступление масонов под напором мощного арьергарда католиков и либералов. Этот арьергард сформирован из старых, изношенных до самого основания политиканов наподобие Лаваля и Марке,3 или из замшелых технократов промышленной буржуазии, или из "руководящих классов", он ведет долгую и скрытую борьбу,

1 Пьер Лаваль начиная с 1939 г. планировал создать кабинет министров, куда был бы включен Филипп Петэн. После голосования 10 июля Петэн сосредоточил в своих руках все или почти все полномочия; Пьер Лаваль вошел в правительство 23 июня 1940 г. в качестве министра без портфеля и вице-председателя Государственного совета.

2 Мы не нашли даже намека на такое выражение в статьях, опубликованных Дриё в 1937 г. в "Национальной эмансипации".

3 Адриен Марке, мэр города Бордо, бывший член социалистической партии (СФИО) совместно с Деа сформировал неосоциали-стическую партию. Он существенно помог Пьеру Лавалю покончить с Третьей республикой; он вошел в правительство Петэна в качестве министра без портфеля 23 июня 1940 г., а с 27 июня становится министром внутренних дел.

которая прерывается лихорадочными полицейскими наскоками, безнадежными приступами мимикрии с целью принятия окраски своих противников - и наконец он падает в изнеможении.

Каким образом свалится без сил этот союз, заставляющий содрогаться от удовольствия полковника Ла Рока, Жиля Роблеса,1 Шушнигга2 и который вроде бы должен был нравиться англичанам некоторыми своими сторонами в нужное время? Заметим, что должен был нравиться не одной своей стороной старому Мор-расу, который, впрочем, оценит его хрупкость.

Каким образом он рухнет? Неужели во Франции еще возможно появление экстремистской партии? Нет, французы неспособны подпитывать еще один огонь насилия. Коммунисты останутся погруженными в свой сталинистский сон, в ожидании мессии, они не присоединятся к фашизму, как это было в Германии. Они скорее пополнят ряды старых республиканцев, а эта самая масса вмиг восстановит всю старую систему в ее первоначальном виде, если ей позволят это сделать внешние условия, и при этом без малейшего сопротивления со стороны наших авторитетов, находящихся у власти.

Вместе с тем эти последние имеют шансы сформировать незначительное большинство, если в самом деле рычаги управления выскользнут из рук масонов или если они будут серьезно оспариваться.

У них были бы такие шансы в другие времена. Но пойдет ли им на пользу то, что сейчас налицо трудно-

1 Хосе Мария Жиль Роблес (1898-1980), испанский политический деятель, создал Испанскую конфедерацию независимых правых. Будучи министром обороны в 1935 г., он предлагает Франко должность заместителя госсекретаря. В 1936 г. готовится путч под руководством конфедерации; но победу одержал Народный фронт, а Жиль Роблес переезжает во Францию.

2 Курт фон Шушнигг (1897-1977), канцлер Австрии, не смог помешать Гитлеру осуществить аншлюсе Австрии и был заключен Гитлером в тюрьму.

сти в области экономики, финансов, в социальной сфере? Да, если это не такие трудности, которые они смогут преодолеть; если помогут добрые старые буржуазные средства в виде дефляции и экономии. Нет, если придется прибегнуть к драконовским мерам государственников.

Теперь здесь немцы. Чего захотят немцы? Будут ли они благоприятствовать? Создадут ли они во Франции фашистскую партию, когда победят Англию, или чтобы получить помощь от нас, если война с Англией затянется, или чтобы помогать им в их будущих войнах, или для восстановления Европы?

Это возможно. Все зависит от вируса революции, который несет в себе гитлеризм. Если ни Гитлер, ни его люди не ослабеют, если они в действительности хотят очистить Европу от евреев и масонов, социалистов и коммунистов, от либералов и капиталистов, от всякого рода христиан, тогда он рано или поздно сметет всех этих Гаша1 и Петэнов и в каждой захваченной стране допустит внедрение элементов, подготовляющих режим национал-социализма. Или он побоится явной коррупции всей западной элиты? Но после массового уничтожения ему явно понадобится сформировать подразделения поддержки.

В любом случае эта коалиция Лаваля может продержаться некоторое время. Зрелище, которое она будет представлять, станет еще более грустным, чем собрание радикалов и социалистов.

1Ь правление чехословацкого президента Гаша (1872-1945) 15 марта 1939 года этот последний принимает постановление о переходе его страны в режим протектората Германии.

18 сентября

Я вел свой дневник во время войны. С сентября по июль. Как-то однажды я перечитал из него несколько страниц: я нашел их довольно слабыми и небрежно составленными. Это слабость: вести дневник вместо того, чтобы создавать произведения. Какое же признание для Жида, если он сконцентрировал, быть может, лучшую часть своего творчества в дневниках, не найдя в себе нечто лучшее, нежели имеющееся в дневниках, а из этого лучшего создать романы и пьесы. Какое же это признание о кризисе французской литературы.

В то же время за прошедший год мне бы можно было изложить немало фактов. Я приблизился к политике больше, чем когда-либо раньше. Но в те времена обысков и квартирных краж... В 1941 году мою квартиру грабили дважды. Кто? Может быть, за этим скрывался обыск? Но кто обыскивал? Или во время обыска меня обокрали? И к тому же я был слишком занят.

Стал ли я другим человеком за этот год? Мои политические страсти и мои страсти вообще разыгрались как никогда. Я поддался гордыне, зависти, ревности, ненависти, страху, отваге - все потому, что эти чувства во мне созрели - и созрели они до такой степени, что несколько позже они бы стали перезрелыми, рремя тогда пришло.

Все это исходило из меня в порядке и в состоянии покоя, это была безнадежная ясность ума.

Мои страсти и вызвали, и встретили страсти других людей. Меня до сих пор так не ненавидели, не отрицали, не боялись и не ценили, как в это время.

Человек, который действует, который самоутверждается без ограничений, рассекает мир пополам, и ему достается та половина, которой он располагает один.

Да, в самом деле примечательно, что я так поздно поддался своей жажде действовать. Надо все же сказать, что в последние годы я все ближе подходил к этому, хотя, с другой стороны, я еще не полностью туда вошел. Похоже, что дальше, чем я уже зашел, я не двинусь!

Во мне сохранились эти многогранные интересы, которые всегда меня принижали. Но перечень этих интересов из года в год сокращался. Увлеченность историей религий (которую я иногда считаю увлеченностью религиозной жизнью) довлеет надо мной все больше и больше, даже в тот момент, когда я, кажется, целиком отдаюсь своим старым увлечениям политикой. Но эта склонность является важной и широкой точкой зрения, которая позволяет мне рассматривать дела людские с высоты некоего Олимпа.

Я действительно чувствую себя намного более увлеченным, чем в молодости, и я чувствую себя гораздо более свободным от своей увлеченности.

- Никто не сможет убедить меня в том, что Робеспьер или Наполеон, Ленин или Гитлер не являются великими мыслителями, равно как Гете или Шекспир, Паскаль или Гегель.

Не существует мысли и действия. Существует действие, которое является мыслью, и мысль, которая является действием.

Итак, если действие вот уже на протяжении двадцати лет противостоит литературе, уничтожает литературу (в России, в Германии, теперь у нас), то это не противостояние какой-то мысли, но это новая мысль которая приходит на смену старой мысли.

Литераторы - это обычные мыслители, но они должны систематически уступать дорогу выдающимся мыслителям, которые, объединив мысль и действие, усиливают эту мысль, которая переходит в изоляцию и чахнет в изоляции.

Хорошее дело, если Томасу Манну и Жиду чинят некоторые препятствия; они были на пороге смерти. Что касается более молодых - всяких мориаков и прочих дюамелей - это всего-навсего пристяжные лошадки.

20 сентября

Англосаксы в ужасе наблюдают, как создается альянс Франции и Германии. Именно они ведут кампанию убийств, чтобы еще лучше, чем 13 декабря, совершить непоправимое.1

Вероятно, что коммунисты этим займутся. Но убийцами, конечно, будут профессионалы, гангстеры, которые, как правило, не работают на политиков.

У меня такое ощущение, и оно усиливается изо дня в день, что Франция хочет погибнуть. У нее не было сил сделать это силами военных, находясь перед лицом врага, но она еще может это сделать более мелкими средствами. Бедная Франция, которая перемалывается и будет перемолота, оказавшись между англо-американскими силами и немцами. Это ее судьба еще с 1904 года, и эта судьба осуществится.

1 21 августа 1941 г. будущий полковник Фабьен убил вольноопределяющегося Мозера; так началась серия покушений, организованных находившейся в подполье компартией Франции против немецкой армии. 13 декабря 1940 г. в результате переворота Пьер Лаваль был отстранен от власти.

Возможно, что и сама Германия откажется от альянса с Францией... и направится в Африку через Виши, Биарриц, Лиссабон, Гибралтар и Танжер.

Пример европейского бунта тоже может подать только Франция.

- В тот день, когда евреи перестанут главенствовать в России, американцы потеряют к ним интерес.

- Все элементы христианства зафиксированы до Христа - и за пределами еврейского мира, который его отражает лишь в слабой степени. Теологии: египетская, халдейская, иранская, индусская, китайская; мистические религии, азиатская и греческая = В ту же эпоху, около VI в. до н.э.: Упанишады,1 Платон, зороастризм.

- Мое легкое проникновение в политические дела совершается для того, чтобы еще больше приблизиться к смерти, приготовить мой переход в мир иной. Без этого все мои "штудии" последних лет остались бы мертвой буквой.

21 сентября

Эта драма германцев и славян продолжается уже тысячу лет, как и все драмы Европы. Уже три-четыре века назад германцы, после того как поставили славян на место, почти повсюду превосходили их силами и ограничили их. Но в XIX веке славяне взбунтовались. Война 1914-1918 гг., которую они начали, их полностью освободила. С приходом Гитлера германцы стремятся вновь обрести гегемонию по отношению к славянам, расширить ее и придать ей завершенный характер.

Уже сейчас они заняли все Балканы, Балтику, Польшу и все европейские подступы к Московии.

1 Упанишады - священные тексты индуизма. Четырнадцать наиболее древних текстов восходят к VI веку до н. э. и представляют собой самую позднюю часть ведической литературы.

Будет ли Московия разбита, уничтожена? Или она выйдет явно закаленной?

Первоначальный центр славян - Украина, ставшая колонией второй Славии - Московии (которая сыграла роль, сходную с ролью Пруссии для Германии); добьется ли она подлинной эмансипации?

Возможно, что Московия обретет большую мощь в этом отторжении от нее всех этих присоединенных территорий, выдвинутых на Запад: Прибалтики, Белоруссии, Польши, Ингрии, Карелии, Подолья, Волыни, Галиции, Украины, Крыма.

Тем самым мы вернулись к России времен Ивана Грозного: полностью континентальной, без выхода к морям.

- Мне предлагают служить в аппарате правительства Виши (и отвечать за надзор над литературой!) Но могу ли я служить правительству Виши, такому консервативному, такому реакционному?

С другой стороны, у меня нет ни малейшего желания присоединяться к этим псевдолевым из Парижа.

Останусь ли я французом, подвешенным в воздухе? Как и многие другие. Я служу Франции как индивид, в рамках чисто индивидуальной ситуации.

На меня косо смотрят и голлисты, и аттантисты, и большинство коллабрационистов. Вечная история литератора, когда у него есть способ быть независимым.

22 сентября

Я уже достаточно близко подошел к политике через ее деятелей и начал страдать от чрезмерного удаления от дел, начал бояться своей неосведомленности. Я уже не могу рассуждать об этой прекрасной наивности эпохи Дорио, той наивности, которая знала о своем существовании, которая опасалась собственной глупости, которая знала, что ею пользуются.

Что мне известно о реальном положении вещей? Слишком мало; да и в этом нет уверенности, ибо такие секреты не являются двойниками того, что видишь, и того, о чем догадываешься.

Этой зимой, например, я ничего не знал о нападении на Россию и отрицал это. Но возможно, что о нем приняли решение довольно поздно, когда у меня появилось об этом предчувствие и когда я об этом прослышал.

- Какая скука быть директором журнала. И до какой степени это противоречит моей беспечности и тому, как мне не нравятся большие скопления людей, особенно когда они писатели. И какое это признание в своей слабости как писателя? Неужели же мне больше нечем заняться? Неужели мои произведения так мало меня торопят? Но у меня мания ответственности. И главное: это должно было произойти.

Литературная деятельность - это наименьшее из зол во Франции.

Из-за этого я обязан по несколько часов в неделю общаться с большим числом людей второстепенных, и я вынужден читать то, что они пишут, а это еще хуже. Редких людей с талантом я вовсе не встречаю.

Я трачу на эту работу много времени и в то же время не привношу в эту работу1 того усердия, которое создаст нечто хорошее на фоне общего упадка. За исключением нескольких страниц из Монтерлана я вовсе ничего стоящего не опубликовал.

Мальро сказал мне это: "Вы были неправы, в такое время хороший журнал невозможно выпускать". Ему надо было бы сказать: "Больше уже никогда это не получится".

Молодые кажутся мне посредственными, совершенно не знающими грамматики, не зная, естественно, языка. В то же время в поэзии все же что-то еще осталось, это эхо великого символизма. Душа Рембо продолжает вибрировать бесконечно во французской Душе.

1 Здесь подразумевается журнал "НРФ".

Я скучаю, нет, я под воздействием скуки, чего со мной не случалось со времен глупого томления юношеских лет, когда не знаешь, что в мире не счесть разных вещей.

Может быть, на должности министра в Виши я бы увлекся минут на пять. Политика во Франции уже никогда не будет увлекательной. Может быть, быть министром Германии - нечто другое, либо даже в Англии.

Мне бы хотелось написать пьесу о святом Людовике. "Прерванный дневник"1 кажется мне неглубоким.

23 сентября

Французы неспособны на патриотизм великодушный, творческий, наступательный, но они еще способны на патриотизм пассивный, как у итальянцев XVIII века до прихода австрийцев.

Некий патриотизм насмешек, остроумных словечек, мелких заговоров - мертвый патриотизм.

26 сентября

Я гляжу на себя взглядом, который лишь слегка заинтересован, это конец жизни. У меня уже так давно это ощущение конца, однако всё пока тянется. Я вижу, как в моем характере повторяются его привычные черты, но они не имеют никаких последствий. У меня еще случаются иногда небольшие приступы застенчивости, которые не что иное, как проявление старой привычки, меня иногда посещает некая

1 Речь идет, возможно, о посмертном тексте "Дневника деликатного человека" (в сборнике "Неприятные истории", изд-во "Галлимар", 1963).

древняя тень мании преследования, я еще иногда не пропускаю случая похандрить, опасаться худшего и т. д.; но все это уже не имеет никакого значения. Я хорошо знаю, что это уже не отсрочит моего движения вперед. И это движение могло бы развиваться все скорее, если бы не оставалось еще столько лени, чтобы удерживать его.

Но куда направлено это движение? Еще никогда я так мало не беспокоился о создании литературных произведений; что касается политики, то здесь я пропускаю возможности. И в то же время мне кажется, что моя туманная идея разрастается и упорядочивается одновременно с тем, как растет звезда моего сознания, моего интеллекта, она светит и для других, и для меня.

Эйфория зрелости, которая выражает нечто реальное: любое существо, каким бы посредственным оно ни было, к пятидесяти годам достигает какого-то самосовершенствования. Его недостатки и его положительные качества наконец-то сближаются и достигают какой-то завершенности, в которой может быть и смешное, и талантливое. И это порождает и романистов, и те гротескные, вплоть до величественных, персонажи, которые в готовом виде достаются романистам.

Я говорю себе (и, увы, открываю это первому встречному), что мне бы хотелось играть роль серого кардинала, и это удается мне так хорошо, что вот уже некоторое время обо мне идет слух, будто я и в самом деле серый кардинал, будто бы я приложил руку к некоторым перемещениям в министерствах за последние месяцы. Я так думаю, но я в этом не уверен.

Обидятся ли на меня те, кому я помог? Возможно. Тем самым они на деле потвердят мое старое высказывание: "Неблагодарность - мать независимости".

- Похоже, что немцы серьезно окружают русских с юга. Их маневр был бы замечательным, если бы они атаковали не с правого берега Дона, как я думал, а более широко, между Доном и Волгой. Прекрасно Ура!

- В отношении Англии: любя жизнь, я могу лишь бесконечно торжествовать, видя, как умирает этот мрачный мир. Пусть смерть умирает, пусть жизнь живет. Этот замечательный паралич мира англосаксов, начавшийся много лет назад, но особенно проявившийся в последние два года. Достаточно подумать, что они даже не сумели напасть на Африку. Они начнут там наступать слишком поздно. Это та же ошибка, что у нас, когда мы не вошли в Италию.

1 октября

Виши - очень бедный и очень грустный город. Это старая Франция правых сил, полностью изношенная и разъедаемая длительным подчинением предрассудкам левых, которая пытается заменить собой Францию леваков. Но эта замена несет в себе примерно те же изъяны, что и предыдущий порядок. Сторонники Морраса слишком поздно добились своего, они представляют собой лишь собственную тень. А за ними - католики, республиканцы или правые либералы, которые всего лишь тень их прошлых противников.

Во Франции мало фашизма, потому что в ней мало жизни. Да и к чему заводить фашизм во Франции, когда он уже отжил свое, даже в самой Германии. То же и с коммунизмом. Мы приближаемся к какой-либо идее лишь для того, чтобы поприсутствовать на ее похоронах.

- Смешно думать, что режим Виши, который всем обязан Германии и который существует только благодаря ее поддержке, привередничает. Немцам достаточно было бы отвернуться от Виши, чтобы тот не-медЛенно рухнул вместе со своим маршалом и адмиралом.1

10 октября

Победа немцев в России. До какого предела распространится эта победа? На Урале будет создан новый фронт. Что станет с коммунизмом? Не попытаются ли англосаксы установить демократический режим в Сибири? Это было бы смехотворно.

Но коммунизм больше никогда не умрет. И верх над ним возьмут лишь с помощью социализма. При условии, что поражение коммунизма (такое справедливое и такое необходимое) не вызовет ужасной эйфории и буржуазной реакции.

Черчиль, Рузвельт, Маршалл потирают руки, узнав о победе немцев. Страх, который внушал коммунизм, - тот большой козырь, который Гитлер утратил. Ибо признательность Гитлеру была бы негуманной.

12 октября

Эта бедная Франция выбралась из колеи левых и угодила в колею правых. Из одного старья угодила в другое. Франция вновь стала тем, чем Англия не позволяла ей стать: чем-то вроде отдаленной и непопулярной карикатуры на Англию, которая и сама сейчас всго лишь карикатура на самое себя в прошлом.

Англия из предосторожности желала, чтобы Франция оставалась левой. Но вот уже и Германия желает того же. Гитлер желает этого, как этого в прошлом

1 Адмирал Франсуа Дарлан становится преемником главы режима и исполняет функции главы правительства с 10 февраля 1941 г. по 18 апреля 1942 г. - дня возвращения к власти Пьера Лаваля.

желал Бисмарк. Они изо всех сил желают, чтобы мы для них были какой-то язвой.

Лично я желал другого, желал слияния правых с левыми, какого-то нового создания. Но для этого понадобилось бы много молодых людей, которые бы покончили со старым противостоянием. В этом - секрет фашизма, нацизма, большевизма.

16 октября

Теперь люди заметят, что Россия была лишь обширной колониальной империей, менее сплоченной, чем Британская империя.

80 миллионов немцев побили 180 миллионов русских. А мы с нашими 40 миллионами не смогли противостоять 80 миллионам немцев, хотя нашими союзниками были 400 миллионов жителей британской империи.

Где остановятся немцы? На Волге, на Урале? Тогда по-прежнему сохранится русский и коммунистический фронт. Это по-прежнему серьезно.

Собираются ли турки непосредственно помочь Германии захватить Кавказ? Займут ли немцы Кавказ до завоевания Сирии, Палестины и Египта?

12 ноября

Путешествие в Германию. Веймар, Берлин, конец октября.1

1 В октябре 1941 г. Дриё отправляется в Веймар на "конгресс европейских писателей"; он оказался в хорошей компании, поскольку вместе с ним ехали Бразийяк, Шардон, Абель Боннар, Жу-андо, Френьо, Рамон Фернандес.

Эти объятия, в которые заключили друг друга немецкий народ и славянские народы, будет годами тянуться, как в военное, так и в мирное время. Чем же эТо закончится? Я всегда думал, что суть конфликта 1914 года, как и 1939-го, - это именно такое зацепление. Уже давно русские путают немцев своим количеством, своим здоровьем, своей смелостью, своей верой, своими природными ресурсами.

Россия уже давно была должна получить такой упреждающий удар. Германская армия уже давно опасно флиртовала с Россией. Возможно, что коммунизм, уже сильно изменившийся, исчезнет в войне. Но русские от этого станут только сильнее. Фашистская идея явно окажется сильнее.

Как прекратить эту борьбу? Будет ли по-прежнему русский фронт на Волге, на Урале, в Сибири? Надо, чтобы Япония тоже вступила в борьбу - и Турция.

Достаточно ли скоро Германия расправится с русским фронтом и начнет наступать на Средиземноморье? Ей нужна зимняя кампания на Средиземноморье.

Но что это за кампания? Что предпримет Турция? Даже если ее приманить Кавказом, даже если она укрощена немецким превосходством на Черном море? Сможет ли Германия при необходимости начать кампанию против Турции?

До начала турецкой кампании необходимо завоевать Кавказ; но тогда вести кампанию в Средиземноморье будет слишком поздно.

Москву и Ленинград не смогут взять раньше конца Декабря, если это возможно.

Сила русских, видимо, путает Японию, равно как и сила американцев; Японии надо победить или погибнуть.

Чего японцы добиваются от американцев? Похоже, °ни желают слишком многого: Индокитай, Китай.

Может быть, еще территории от Владивостока до Байкала. Но что при этом смогут выиграть американцы? Время будет также работать против них. Там неизбежна война.

18 ноября

Обед у Габриэля Леруа Ладюри1 вместе с Полем Марионом и Виктором Арриги.2 Первый гриппует, у второго - глазная инфекция. Размежевание уже ясно, несмотря на противоречия, примирения и колебания со стороны каждого из них. Леруа Ладюри сохранил прежние попытки взять реванш, так как люди с нордическим характером более полнокровны и потому часто самые агрессивные (террористы - люди с нордическим характером или евреи). Виктор Арриги агрессивен, потому что он средиземноморец. Самый мирный - Поль Марион, у которого это происходит от неприятия народа.

Так мало людей, и так они сильно разобщены, так неуверенны.

3 декабря

За немцев страшно, видно, как из месяца в месяц их задачи расширяются и усложняются. И у них не замечается какого-то озарения, для того чтобы упростить стоящие перед ними задачи или сократить эти задачи.

1 Габриэль Леруа Ладюри (1898-1947), директор банка Вормс с 1940 по 1945 г., был одним из духовных руководителей окружения Дарлана. Дриё познакомился с ним в период исхода и рекомендовал Абетцу "команду из банка Вормса".

2 Виктор Арриги (1900-1945), бывший член компартии, затем член ППФ; он вышел из ее рядов после Мюнхена, но вновь вступил во время войны.

Они все больше и больше заняты на Востоке и ничего не решают на Западе. Они не приближают решение французского вопроса: с этой стороны они не умеют хотя бы чем-то пожертвовать.

Теперь они уже не смогут отпустить Россию; это означает, что Россия их теперь уже не выпустит. Если они не привлекут помощь всей Европы, они не в силах будут одолеть эту недоразвитую громадину. Надо было бы немедленно заинтересовать Запад в выполнении задачи на Востоке, не только в военной сфере, но и в гражданской, в области морали, в области духовной жизни.

Недопустимо, чтобы их беспомощность стала видна, равно как и слабость англосаксов.

- Ужасающая слабость французов. Я вижу бедность нашего мира политиков, равно как и мира литературы. Наступило время маленького человека. Куда ни глянешь, повсюду встречаешь хилых, невзрачных.

Эта страна может только дремать: лучше было бы окончательно погрузить ее в сон.

Я повстречал нескольких монахов, доминиканцев: та же серость, что и среди людей светских, что в них шокирует еще больше. Кстати, говоря о коммунизме, они соглашаются, что он несет разрушение.

- Даже если произойдет распад русской колониальной империи, если прибалты, финны, а позже татары, тюрки, кавказцы отделятся, если украинцы обособятся, - то в центре останется масса численностью 70-100 миллионов великороссов, которых, похоже, ничем не победишь. Что тогда? Те экономические и социальные преимущества, которые им принесут немцы, ничего там не изменят. И эта сопротивляющаяся масса всегда будет главенствовать над массами славян в Европе.

Достанет ли у Германии сил, чтобы удерживать Запад, север и юг Европы, Ближний Восток, Африку и еще эту массу славян? Кажется, это невозможно. И что тогда?

Единственным глубинным ресурсом немецкого империализма, похоже, является немецкий коммунизм Буржуазный консерватизм является ненадежной и опасной опорой. Возможно, что в результате такого сцепления с Россией Германия повернется к коммунизму. Тогда больше ее ничем не остановишь. Хотя может и существовать конфликт между коммунизмом немецким и коммунизмом русским.

Хватит ли у гитлеровского режима сил, чтобы вовремя совершить эту коммунистическую революцию?

В любом случае не англосаксы выиграют войну; ее выиграют если не немцы, то русские.

12 декабря

С Францией покончено. Она не участвует ни в борьбе Европы против России, ни в защите европейских империй в Азии или Африке.

Но покончено и со всеми отечествами: и в самой Германии, и в России.

Однако искусство может выжить только в рамках узких отечеств. Следовательно, с искусством тоже покончено.

Вновь начнется метафизика.

20 декабря

- Мы видим, как появляются деклассированные народы в истощенных цивилизациях, а выходят вперед народы с обновленной цивилизацией, в особенности те, у которых сохранился элемент примитивных нравов.

Японцы деклассируют американцев; можно опасаться того, что немцы, которые деклассируют французов и англичан, сами не будут деклассированы русскими.

В настоящее время русские и японцы обрушились ла серость постаревших цивилизаций белокожих. Порвем - увидим.

В достаточной ли степени Германия зарядилась физической силой и военным аскетизмом?

В конечном счете война - это физическое испытание.

22 декабря

Я уверен, что ситуация в России сложная, и я на этот раз поверил английскому радио. Немцы вынуждены отступать, что грозит тем, что в этот ужасный холод и снег это может стать отступлением из России. Тем самым Гитлер обладает не только талантом, но и глупостью Наполеона. Кажется, что судьба Александра и Цезаря не повторится. Но Фридрих II все время находился на грани катастрофы.

Не произойдет ли пересмотр альянсов? Почему бы Англии не сблизиться с Германией против России и Японии... и США? Франция вычеркнута из списков.

Все это мечтания, и мне в конце концов скорее хотелось бы, чтобы Европа стала коммунистической и русской, нежели чтобы она снова стала английской.

29 декабря

Похоже, что немецкое отступление в России замедлилось. Остановится ли оно? В любом случае: каково положение немецкой армии?

Я заглянул на дно моего характера в эти дни: увидел большую стабильность в своих привязанностях и своих мнениях, а также очень слабые нервы, предрасположенность моего воображения к изображению всего в черном цвете. Преимущество здесь в том, что видишь недостатки ситуации, что увеличиваешь количество точек зрения.

Я убежден больше, чем когда-либо раньше, в том что интерес французов на стороне немцев, поскольку в основе Франции - Европа, а Европа погибнет и в духовном плане, и в материальном, если Россия одержит победу. Это важнее всех остальных соображений.

Русские нам ни в чем не уступят, тогда как немцы угождают нам почти во всем. Будут ли они угождать нам в будущем? Да, поскольку мы единственный народ в Европе, с которым они могут вести диалог. С нашим уничтожением они останутся в ужасном одиночестве. И им понадобятся наши руководящие работники, которые под руководством немцев совершат чудеса.

Вместе с тем Гитлер показал себя таким же глупцом, как Наполеон. В начале своей кампании Наполеон читал историю кампании Карла XII; не пошло впрок. Несколько лет назад Гитлер говорил Мансуру:1 "Я никогда не повторю глупостей Наполеона, я никогда не пойду в Россию".

Что собираются делать англичане и американцы? Только защищать Австралию? Или нападать на Марокко? Это их единственное решение. Опередят ли их немцы? Но это колоссальная авантюра: оккупировать Португалию, Испанию, юг Франции, Северную Африку. Им невозможно совершить более экономную по затратам операцию. Конечно, результаты могли бы быть замечательными: закрыто Средиземноморье, реальный захват Франции. Но будут и потери: разоренные и взбунтовавшиеся Франция и Испания. К тому же они рискуют потерять Африку. Но есть ли у них достаточно сил?

- Скоро начнется пятидесятый год жизни. Что я совершил? Творчество без будущего; но я наслаждался одиночеством, женщинами и богами. Еще немноги-

Луи Рено.

Ми мужчинами, разве что как наблюдатель. Почти все Бо мне показывает, что призвание лидера не для меня. Во мне слишком много целомудрия, скромности, презрения, лени: к тому же я предвижу только горечь, если встану во главе наших бедных французов.

Вот от чего я стал бы страдать, от чего бы умер, если бы У меня не было других интересов, чем жить среди народа, который не любит и не понимает того, что люблю я, а именно: силу, гордость, веру, добродетель, командование и подчинение.

Виши достоин приблизительно того же презрения, что и вчерашний Париж. Вся эта братия средних буржуа, генералов, затянутых в кожу, этих клерикалов без церкви, этих примитивных сторонников Морраса вполне стоит вчерашней братии. Старые правые достойны старых левых. И сейчас я еще яснее вижу, что во времена Дорио невозможен был французский фашизм. Тогда что же я могу сделать?

Мои лучшие друзья, один или два, понимают и так же, как и я, неспособны к действию. И все трясутся при мысли о выходе из конформизма: ложный патриотизм который питается теоретическими положениями и платоническими кредо.

Как мало настоящих голлистов и настоящих коллаборационистов, и как это сразу ощущается.

2 января

Все больше и больше поражаешься характерам второго этапа войны: вступление в войну русских и японцев, тех народов, в которых сохранилась большая примитивная мощность. Это вызывает деклассирование народов с более сложными цивилизациями. Не будем говорить о старых цивилизациях, потому что в определенном смысле старее, чем японская цивилизация, не найдешь; перед нами чудесно сохранившаяся молодость.

Немцы, с точки зрения элементарной жизнеспособности, грубого динамизма, деклассируются русскими, как и мы. Американцев деклассируют японцы, англичан тоже.

Неужели этот двойной пример не предсказывает переформирования альянсов в течение войны? Разве не будет сближения Англии с Германией? Такой союз мог бы быть направлен сразу против Америки, Японии, России... Это очень сомнительно, и можно было бы рассмотреть много других группировок. Похоже, что некоторые из них будут опробованы, пока не остановятся на чем-то.

Будет ли Япония по-прежнему отказываться помогать Германии? До какой степени она сможет продолжать эту игру?

Похоже, что Германия понесла такие потери, что при условии сильных морозов она не сможет принимать стратегические решения: ей понадобится ждать, цока будут созданы новые армии с молодыми командирами (ср. Наполеона); но в этом плане у России гораздо больше ресурсов.

Если Япония не окажет помощи Германии, то поможет ли ей Франция?

В любом случае все это приведет к ужасному уменьшению размеров Европы, во всех планах.

Дивизии под командованием иудеев и коммунистов не защитят Европу.

- Обед в присутствии Б. и семьи Реневиль.1 Меня пожирает мания преследования, неврастения. Способен реагировать лишь в ответ на эту мелкую монету злобы, которая звенит в момент обеда в обществе людей. Я во власти тех же эмоций, когда сажусь с этой компанией за завтрак.

Это отнимает от меня почти всю способность прямого воздействия на людей; это отсылает меня назад к писательству. Это судьба писателя.2

3 января

Я одинок, ужасно одинок, из-за эгоцентризма и из-за безразличия. Я неспособен присоединиться политически ни к французам, которым я не верю, ни к немцам, которые делают слишком странными мои взгляды на Европу и на мир.

Нужно отказаться от нахождения в совершающемся событии, но согласиться со своей судьбой пророка. Пророк вопиет в пустыне, и его все равно слышат.

1 Очень вероятно, что в компании Андре Роллана де Реневиля, автора книг "Ясновидец Рембо" (1929), "Вселенная речи" (изд-во "Галлимар", 1944), "Ночь и Дух" (изд-во "Галлимар", 1946). Именно он издал и откомментировал совместно с Жюлем Моке издание Рембо в "Плеяде" в 1946 г.; Роллан де Реневиль систематически писал для <(Нувэль Ревю Франсэз", который возглавлял Дриё во время войны.

2 Дриё добавил этот абзац, написав его на левой стороне страницу рукописи.

Читая пророков, я обнаруживаю, что они были "коллаборационистами", они знали, что в определенной форме все погибло. Исайя знал, что ничто не может быть выше Иуды против Ассура; и это было для него источником горечи, а горечь была источником лиризма. Он воспевал поражение, не имея возможности воспевать что-то другое. О чем думал Микеландже-ло во время осады Флоренции? Исайа знал о поражении и все же, как считается, принял участие в обороне. Но когда враг ушел, оставив за собой государство-вассала, Исайа вновь начал возглашать напасти, другие напасти.

О несчастьях всегда можно пророчить, они ведь все равно произойдут рано или поздно. Ибо история состоит из одних несчастий. Из несчастий и песен.

Я не могу так же себя отождествить с поэтами. Я их упрекаю в том, что их чистота основана на большом невежестве.

Мне одинаково мило как реальное, так и воображаемое. Я в равновесии, сидя на двух стульях.

- Похоже, что немцы в России держатся. Английская империя распыляется. Пойдут ли американцы на большие жертвы чтобы попытаться защитить Сингапур? Похоже, что нет. В крайнем случае будут защищать Австралию.

Чтобы достичь настоящего равновесия в Тихом океане, надо чтобы японцам досталась Австралия, как единственная из населенных земель.

4 января

Беда евреев не только в том, что они расисты я преподали расизм другим, а в том, что они свою судьбу связали с либерализмом, рационализмом, материализмом, с доктринами XVIII и XIX веков. По-другому не могло быть, потому что они родились в то же время, что и эти доктрины. Это как у кельтов, бретонцев, которые появились в средиземноморской цивилизации во времена христианства, а потому навсегда будут связаны с христианством.

Антисемиты испытывают сильное замешательство, когда видят евреев и в лагере либералов, и в лагере коммунистов: это им показывает связь между обоими кланами (которая очевидна),1 но объяснение через принцип синхронизма является наилучшим.

Габриель Леруа Ладюри - нервный, застенчивый, подстегиваемый амбицией. Эта амбиция ограничена его застенчивостью, а также обязательствами его ремесла банкира и кризисами этого ремесла, которому он отдает предпочтение, в ущерб своим попыткам на политическом поприще.

Как банкир, он вынужден заниматься политикой, а когда он вовлечен в политику, он тем не менее не может отказаться от того, чтобы быть банкиром, богатым, не может также принести в жертву неизвестности ту низкую, но надежную власть, которой он обладает как банкир.

Католик и роялист, он считает себя идеалистом, потому что его убеждения неизбежно делают его мнимым идеалистом.

Это серый кардинал, но серый кардинал, не зависящий от своего шефа в политике, он может только нанести поражение своему шефу. Он скорее серый папа, а не серый кардинал. Но только чего именно папа, так как его монархизм и католицизм остались в прошлом, он - папа либерализма нераскаявшегося, скрытного, подавленного. Явно достоин ненависти.

Что касается Пьера Пюшё,2 то я его знаю плохо и не смогу оценить его качеств. Кроме того, это человек,

1 В рукописи сказано: которые очевидны

2 Пьер Пюшё (1899-1944), выпускник Эколь Нормаль, сделал карьеру в группе Вормса. Был казначеем Французской народной партии до войны, вошел в правительство Дарлана, в министерство пРомышленности, затем стал государственным секретарем и ми-аистром внутренних дел.

чересчур поглощенный действием, чтобы не жить сегодняшними событиями.

Персы, эти чистые арийцы, выжили, как и евреи (так же, как и армяне) после гибели их политического общества в религиозной и меркантильной конгрегации.

Странное сходство между этими тремя такими близкими мирами; не нужно ли сделать вывод, что каждый из трех принимает участие в двух других и принял участие в двух других. Антропологи говорят нам, что евреи являются бастардами арийцев, семитов и армян. - Это также доказывает, что судьба евреев не является исключением (как и цыган).

5 января

Убийство Паренго. Английское радио сообщило об убийстве Пюшё1 и осудило его как экзальтированного коллаборациониста.

Глубокий раскол антикоммунистических сил: МСР,2 Дорио,3 Деа,4 Виши, Пюшё, немцы и т. д. ... Без единой партии коммунисты могут творить почти все, что пожелают.

1 Тело Ива Паренго было найдено у железнодорожной насыпи на линии Париж-Труа.

Пьер Пюшё тогда еще был жив. Весной 1942 г. он доберется до Марокко, где будет арестован 13 августа 1943 г., несмотря на охранное свидетельство Жиро; он будет приговорен к смертной казни и казнен 20 марта 1944 года.

2 Социальное революционное движение Эжена Делонкля, бывшего предводителя кагуляров.

3В то время Дорио возглавлял одну из главных фашистских партий во Франции - Французскую народную партию, в которую вновь вступит Дриё 7 ноября 1942 года.

4 Деа (1894-1955), выпускник Эколь Нормаль, основал в январе 1941 г., в том числе вместе с Эженом Делонклем "Национальное народное собрание" - главного конкурента Французской народ* ной партии под руководством Дорио. Он яростно набрасывается на режим Виши в своей газете "Эвр"; Социал-революционное дви-

Я забросил дневник. Зимнее оцепенение. Я мало работаю. Журнал меня утомляет. При первой же возможности я читаю запоем, лежа у себя на диване. Я так полжизни проведу, лежа с книгой на диване. А почему бы и нет?

"Шарлотту" репетировали без меня, и я видел только вторую постановку в Виши.1 Зал был наполовину пуст. Там был адмирал Дарлан, Пюшё, Ромье2 и еще люди, которых трудно определить. Аплодировали с каким-то напором. Почему? Пьеса состряпана кое-как, не закончена, намерения были и глубокие, и трогательные, но непоследовательные. Чересчур увлекаются эффектами. Я совсем недавно усилил две-три сцены. Актриса совершенно не понимает роль, играет без силы, без напора, без вдохновения. Никакой уверенности в себе. Вероятно, она не чувствует поддержки с моей стороны, обстоятельства тоже не на ее стороне.

В Лионе и в Клермоне наблюдается враждебность со стороны подчинившихся журналистов. Но меня

жение во главе с Делонклем выйдет из состава Национального народного объединения в 1942 г. Лига французских волонтеров против против коммунизма станет одним из редких общих проектов Национального народного объединения (ППО), Социал-революционного движения (МСР) и Французской народной партии (ППФ); но отношения между этими движениями стали до такой степени натянутыми, что в апреле 1942 г. немцы обязали легионеров подписать обязательства, согласно которым они отказываются от партизанской пропаганды в войсках.

1 Дриё надеялся, что Шарлотту сыграет Мадлен Озерэ; в конце концов пьесу поставила труппа Мориса Жакмона "Четыре провинциальных сезона", где Марата исполнил М. Жакмон, а Шарлотту - Жанна Ардэн. Пьеса выдержала пятнадцать представлений.

2 Люсьен Ромье, издававший "Фигаро" при Франсуа Коти и придавший ей радикальный характер с 1922 г. Один из верных соратников маршала. Министр в кабинете Дарлана, сохранивший этот пост У Лаваля в апреле 1942 г.

никогда и нигде особенно не любили. У меня мания преследования, но здесь и в самом деле преследование: я его провоцирую, так как я очень безразличен и презрителен. За моим безразличием кроется необузданная гордость, которая боится себя самой. Но я и на самом деле не стремлюсь ни к какому успеху. Я был откровенно и глубоко безразличен к результату этой затеи. Меня это только отвлекло и утомило. Я в ужасе от театра, который в еще большей степени, чем книга, заставляет меня вступать в контакт с самыми страшными людьми: актерами, критиками и т. д.

Я люблю только одиночество, такую женщину как Белу, которая тоже любит одиночество, изредка люблю говорить с умным человеком, - но я выхожу из этого разговора уязвленный, обиженный.

Несмотря на все "проступки", что я совершил в жизни, совесть моя чиста, только есть боязнь выглядеть виноватым, как только тебя заденет шутка, или намек, или какой-то выпад, потому что я знаю, как легко краснею, и что я не умею отвечать сразу и впопад.

Я начинаю быть жестким по отношению к своим врагам, отвечая на все выпады, и считаю, что это хорошо.

Но, по сути дела, ведь я начинал с Арагоном, Бернье, Мориаком?

Получил коммунистический памфлет, в котором говорится о "низости моей частной жизни".

- Вновь немцы, кажется, преуспевают. Они не так много и отступили в России, эти атаки русских не очень их беспокоят. Но они, кажется, использовали слишком много резервов. В 1918 году они потеряли полтора миллиона человек и все равно провели наступление в июле 1918 года.

Что собираются делать американцы? Будут ли они защищать Австралию? Они собираются перенести операции в Европу, совместно с англичанами они будут притворяться, что готовят высадку десанта, чтобы облегчить задачу русским, на которых возлагает все надежды. Высадка десанта на крайнем севере Норвегии через Исландию, на Азорских островах, в Португалии, в Южной Африке, в Восточной и Западной Африке.

Из Португалии они вызовут революцию в Испании, нависнут над Северной Африкой и Францией; но их вышвырнут за дверь.

Единственная вещь, которую еще смогут совершить англосаксы, - сохранить или завоевать Африку. Но тогда французский флот расправится с англичанами на Средиземном море на первом же этапе.

По сути дела, Франция во многом помогла Германии. Петэн - германофил, который сам этого не знает. Нейтрализация Северной Африки - большое преимущество для немцев.

Фонтенуа,1 который вернулся из России, сказал мне, что немцев остановил только мороз. Это несчастный случай в ходе колониальной войны. Он считает, что крестьяне - не патриоты, они в восторге от того, что их избавили от коммунистов, в восторге от раздела имущества колхозов.

По его словам, существует пропасть между беспартийным солдатом и коммунистом, который остается в тылу вместе с офицерами и унтер-офицерами^).

Легион растерзан: от одного батальона вообще ничего не осталось. Офицеры посредственные: полковник страдает манией величия и малоообразован2 (это

1 Жан Фонтенуа, журналист, бывший член КПФ, вступил в 1936 году в ППФ, затем в МСР и в этом качестве стал одним из пяти членов комитета "Легиона французских волонтеров против большевизма"; он будет убит в мае 1945 г. в Берлине, в уличных боях.

2 Во главе Легиона французских волонтеров стоял полковник Роже Лабонн, которому в 1941 г. было шестьдесят пять лет. Этот Жабной офицер прослыл светским львом.

брат того вздорного Лабонна,1 который подражал Рейно). Ужасные раздоры между сторонниками Дорио и Делонкля.2

Фонтенуа говорит мне о кагулярах, клянется, что это движение на самом деле существовало и было многочисленным. По его словам, их было 175 ООО человек, но мне говорили, что их было 40 000. Они закупили оружия на полтора миллиарда, и часть его еще до сих пор припрятана. Отсюда и подозрительность немцев.

- Что останется от Британской империи? Если Индия сможет противостоять Японии, то для нее это будет самый верный способ добиться независимости. Канада и Австралия потеряны для империи. Остаются колонии в Африке. Но какие именно? Южная Африка - более чем сомнительно, Египет потерян для империи. Сравни с судьбой Голландии, Испании, Франции.

Победившая Германия или Россия не допустят, чтобы Англия стала европейской колонией в Америке, это превратило бы Англию в часть огромной Aepi жавы.

Эта война сплотит американский народ, он в этом нуждается.

2 марта

Сейчас я веду настоящую войну в издательстве "Галлимар". Старое желание, которое я втайне и явно лелеял: бросить все, что я начал, - в конце концов

1 Родившийся в 1888 году Эрик Лабонн с 1913 г. находился на дипломатической службе; в 1940 г. он возглавлял резидентуру в Тунисе, а в 1941 году стал послом в СССР.

2 Эжен Делонкль (1890-1943), выпускник Политехнической школы и член административных советов ряда фирм; сперва был членом "Королевских молодчиков", но посчитал их слишком умеренными и основал "Секретную организацию революционного и национального движения", известную под названием "кагуляры".

вьФвалось наружу. Видит Бог, для этого было достаточно предлогов. Мне надоело улыбаться Полану и Арлану, которые меня ненавидят. По сути дела, Полан такой же коммунист, как и голлист; что же до Арлана, то он прежде всего против меня. Его страшно уязвило то, что я занял место, на которое он надеялся.

Либо они станут работать со мной в журнале, либо они выступят против меня. Комично то, что их маневры, направленные против меня, привели к тому, что они бросились, или притворились, что бросились в объятия к немцам. Это то, что мне было нужно: их притворство станет лишь признанием истины.

Мне любопытно, чем все это кончится, и останусь ли я твердым... и хитрым до конца. До сих пор я уже достаточно много говорил, слишком хорошо показал свою игру и тем, и другим. И во мне всегда была эта любовь к поражению, в котором я вижу только счастливую уловку. Правда в том, что меня вымотала эта низменная работа. Мне достаточно подумать, как много я мог бы создать за эти полтора года! Для меня действие - это легкий путь.

В любом случае, даже если они сдадутся, мне нужен секретарь, который снял бы с меня часть самой тяжелой работы. А весной разве все это не будет унесено ветром?

Я все больше думаю о подготовке англичан и американцев к большому наступлению на море возле Европы и в А.фрике. Американцы собираются и готовятся к нему. Они должны подготовить помощь англичанам на Ниле и в Индии. Для этого им понадобится оккупировать чуть ли не всю Африку и разместить в ней плацдарм. Кроме того, они предпримут ложные маневры в Норвегии, во Франции, в Дании.

Я с любопытством наблюдаю за своим характером в действии. Я достаточно проницателен и умел. Как только я совершу малейшее усилие, чтобы поразмыслить над ситуацией, я ее постигаю быстро и глубоко* мои инстинктивные оценки всегда верные; я составляю достаточно хорошие планы. Но вскоре приходят безразличие и пессимизм. По сути дела, мое черное настроение - это только матрица предлогов для моего безразличия. Как только я задумал какое-то предприятие, так сразу же составляю контрпланы, чтобы от него избавиться. Так и с журналом: я не успокоюсь, пока из него не уйду.

В этой истории с журналом я все вижу ясно, теперь у меня есть доказательства того, что Арлан строил против меня козни. Теперешний его страх и его заявление о том, что он уходит из "Комэдии", а также сопутствующий этому страх Полана являются частью доказательств.

Арлан считал себя названным наследником Полана; кроме того он всегда мне завидовал, с тех пор как я начал писать большие романы, которые он создавать неспособен. Он также завидовал моей дружбе с Мальро, и он привык повторять по указанию Полана критические замечания, направленные против меня в статьях, посвященных моим романам.

Трудно вообразить, что я когда-нибудь погружусь в эти литературные дрязги, - я, который всегда был таким свободным. Сколько же наслаждения от одиночества я потерял за последние полтора года!

Кстати, я весьма сознательно обидел Арлана еще в начальный период работы над журналом, когда не сразу предложил ему вести хронику, когда стал ему повторять свои прежние претензии, когда тянул с опубликованием его новеллы.1 Это не было сделано

1 Дриё опубликовал новеллу Арлана "Сватовство" в журяале "НРФ" в мае 1941 г., а его статью "О Федре" - в июльском номере за 1941 г.

умело, потому что это было полумерой. Поскольку я ценю его талант и в основном - его характер (не считая такой мелочи, как ревность) и поскольку он был мне нужен, понадобилось овладеть собой и быть с ним любезным, сразу же и последовательно. Но и он задел меня своей подозрительностью и оскорбил меня, говоря о причинах, которые мной руководили, когда я занялся журналом.

- Если японцы проведут серьезное наступление на востоке Сибири этой весной, тогда дело в шляпе. Но они и должны так поступить. Владивосток, американская авиация на Алеутских островах, на Камчатке - все это для них слишком опасно.

Побывал на развалинах в Бийанкуре.1 Это приключение внутри моего любовного приключения. Как же она отважна и великодушна. Как бы мне хотелось, чтобы она была нищей! Как бы это могло нас освободить и возвысить. Но мой возраст и мое влияние удаляют ее от меня.

5 апреля

Дело "НРФ" нисколько не продвинулось вперед. Я лавирую, но не начинаю открытого боя. Я потребовал составить такой комитет, который включал бы основных писателей прошлых поколений. Полан обещал это сделать, наверняка сделает все, чтобы это сорвалось. Я тогда сказал, что это на их усмотрение, можно

1 Англичане бомбили заводы Рено ночью с 3 на 4 марта 1942 г., к°гда погибло более шестисот человек; Белукия, приехавшая туда в спешке, попала в тяжелую автокатастрофу, заехав в воронку от авиабомбы; у нее был сложный тройной перелом черепа и мозго-в°е кровотечение. Она продолжает наблюдать за оказанием скорой помощи, но затем оказывается в коме. Дриё пишет ей 6 марта 1942 г.: "Если ты не так богата, тем лучше. Я иногда хотел, чтобы ^ была бедна как нищенка, чтобы мне было свободнее тебя любить".

делать, а можно и не делать, так они решили не делать но я не прекратил дело.

Немцы опасаются, как бы наше предприятие не закрылось. Это стало бы еще одним поражением политики коллаборационизма и моим личным поражением. Французов тоже немного пугает закрытие, потому что тем самым будет показано их сопротивление, выраженное как-то слишком открыто.

Лично я знаю, что мне прежде всего хочется избавиться от этого бремени и обрести мою свободу. Я совершил приблизительно то, что мог сделать. Поэтому мне надоел этот привкус старого замшелого либерализма, старого деликатного анархизма. Все это должно сдохнуть. И в конце концов это молчание в 1940 году, которого я боялся, честнее, чем эта мелкая возня.

Полан хотел бы выпускать журнал под моим именем и при этом не называть себя. Но этого уже я не хочу. Ведь он сотрудничает в "Комэдии", пускай подписывает журнал.

Комично то, что он сочувствует коммунистам и что мне хочется, чтобы он сотрудничал со мной.

- Я еще раньше предвидел, что англичане начнут бомбардировки и мелкомасштабные десантные операции. Высадят ли они большой десант? Да, похоже, , что неоккупированная зона совершила неисправимую ошибку. В районе Бордо? Однако это будет довольно сложно. На севере Норвегии это, кажется, более весомо. Или в Испании и в Марокко одновременно (совместно с американцами, как в Норвегии).

- На русском фронте будет ужасно. Я убежден, что японцы вынуждены атаковать Владивосток. Поэтому они не идут дальше Гвинеи или Бирмы. Кстати, приближается муссон.

- Никогда раньше я еще так че любил Белу. Этот несчастный случай1 показал, насколько я к ней привя

См. примеч. кс. 321.

зан. Какая это странная, странная авантюра! И как меня удивляет женское сердце, которое мне неведомо. Хотя я уже несколько лет констатирую, что для них чувственность не так важна, как нежность, хотя они очень чувственны. Это как раз потому, что и то, и АРУ1*06 существуют в их природе слитно, и они могут обойтись без одного из этих проявлений, потому что в другом проявлении содержится то, чего недостает.

Между тем иногда сердце мое трепещет, и я спрашиваю себя, не унесет ли какой-то порыв Белу далеко от меня, не мечтает ли она вновь обрести в ком-то другом это соединение нежности и чувственности, которого она уже не ощущает во мне. Она не будет постоянно жить воспоминаниями о наших лучших днях - и она также не сможет довольствоваться тем разделением, которое установила: между мной, с одной стороны, и X - с другой. Кто знает? Поживем - увидим. Но я не смогу это видеть долго, потому что долго не проживу. Каналы моего сердца неисправимо иссушаются. А тот идиот американец в Сен-Бриак, разве он не предсказал мне, что я умру в пятьдесят лет? Он также мне предсказал, что я буду женат дважды. Он ничего не знал о хиромантии, а эта наука имеет значение только в соединении с другими науками, но такая судьба мне нравится, и я ее осуществлю. Я принимаю это идиотское предсказание и делаю его фатальным.

Разве я не принял некоторые предосторожности еще двадцать лет назад в Руане или в Марселе?

22 апреля

Все это время тянулось дело с журналом "НРФ". Я потребовал создать комитет: они его создали, но нагло лишили его людей, которые могли бы придать ему характер согласия: Валери потребовал включить

Мориака, но отказался от Монтерлана и Жуандо.1 Похоже, что туда еще включили Жида, Клоделя, Жионо (безумно нейтрального и эгоцентриста); я только что отказался, после значительного и легкомысленного опоздания. Кроме того, нет бумаги. Те акулы, которые плавают в море бумаги и входят в корпоративный комитет, мне отказали, ибо все меня ненавидят, все, кто чувствует мое достаточно известное презрение.

К тому же, я больше уже не могу интересоваться чем бы то ни было. Я вновь обрел свое одиночество, и мне кажется, что я его никогда и не прерывал. Зачем я себя обрекал на это заточение в течение полутора лет. Все эти посредственности, которых я читал и встречал. Для чего это удовольствие прерывать и изменять это прекрасное и неделимое одиночество, мою божественную лень.

Едва освободившись, я сразу принялся писать. После того, как я пересмотрел свой "Прерванный дневник", я принялся за фантастический роман, идея которого родилась у меня в Аргентине, когда Борхес рассказывал мне анекдоты об одном семидесятилетнем боливийском диктаторе.2 Я мечтаю об этом романе уже двенадцать лет.

- Военные действия не развиваются, либо они развиваются, но мы об этом не знаем. Пока ничего решающего. Вторжение японцев исправляет неудачи на русском фронте; но в какой степени? Что происходит на самом деле в России? Невозможно узнать. Несмотря на мою большую предвзятость (или из-за нее, ибо я всегда переношу свой комплекс неполноценности на наших) я прихожу в ужас от бескрайних размеров России, даже побежденной, а главное - я боюсь этой большей молодости русских. Но похоже, что русским придется еще раз учиться у немцев перед тем, как они

1 См.: Pierre Andreu, Frederic Grover, Drieu la Rochelle, Hachette, 1979, p. 490.

2 Это будет роман "Всадник" (изд-во "Галлимар", 1943)

будут достойны завоевать Европу. Немцы выглядят стариками по сравнению с русскими подобно тому, как стары мы в сравнении с немцами. А у русских перед немцами есть преимущество в том, что они имеют простое и стройное кредо, и неважно, каким способом оно реализуется. В любом случае в перспективе коммунизм должен победить. Но он победит наподобие христианства - погибнув.

Враги немцев убеждают себя в том, что русские уже не коммунисты. Но тогда они - фашисты. Все же они не превратились в либералов, милостивые государи. А Англия оказывает наивысшие почести фашизму тем, что вынуждена в качестве крайней меры прибегнуть к помощи какого-то другого фашизма. Я это всегда говорил: фашизм можно победить только с помощью фашизма. Англичане слишком стары, чтобы измениться и самим стать фашистами.

- Я больше не верю в коллаборационизм. Это преждевременное предприятие. Французы, как и афиняне после Херонеи,1 были недостаточно биты, не прошли через испытания, не закалились. Они скорее останутся верны чувству стыда, чем решатся его преодолеть. Какая-то часть двух поколений французов зачахнет. Остальные станут коллаборационистами из корысти.

- Противоречие в самой сути французских фашистов. Они находятся в согласии с немцами как с авторитетом, они ими восхищаются и им подражают. Но если они подражают немцам в их национализме, тогда они оказываются в оппозиции по отношению к немцам. Для немцев единственным способом преодолеть это противоречие станет создание достаточных основ европейского социализма: но тогда добродетели немецкого национализма будут погребены под этими основами.

1 Херонея - город в Беотии. В 338 г. до н. э. Филипп Македонский одержал там победу над афинянами и фиванцами.

Бирма пала.1 Что теперь собираются предпринять японцы. Я предполагаю, что они займут оборонительные позиции на подходах к Австралии, что они довольствуются морскими операциями в Индийском океане на Цейлоне, на других островах, на подходах к Красному морю и к Ирану, но они не захватят Индию, а только окружат ее и изолируют; что их основное наступление будет направлено на Владивосток, Приморье, Камчатку, Алеутские острова, Сахалин и Забайкалье. Да, Ось должна как можно скорее расправиться с Россией.

- Переговоры относительно создания комитета при журнале, естественно, провалились. Жид сначала согласился, потом отказался. Клодель преследует своей ненавистью антихристианина Монтерлана. Валери обижен на меня за то, что я написал о нем в "Заметках".2 Полан в восторге от того, что все это спущено на тормозах. Но я не хочу оставлять его хозяином журнала просто так, под моим прикрытием. Однако моя лень окажется сильнее, чем моя очень относительная враждебность. Какой ужас - вблизи наблюдать этот мир литераторов. Но в конце концов надо знать все. Я увидел, как все эти мелкие второстепенные писатели трясутся, оказавшись между Поланом и мной. В конце концов, это малодушие можно понять: они знают, что

1 Англичане при поддержке Китая были вынуждены отступить в Бирме под ударами японцев. Похоже, что японцы не планировали захватывать Индию, но их авиация бомбила Цейлон.

2 Хотя это произведение и не полно энтузиазма по отношению к Валери, "Заметки для лучшего понимания нашего века" не были как-то особенно агрессивны в его адрес. Там, например, можно прочесть: "Что теперь мы можем извлечь из творчества Валери или даже Жида, кроме замечательного примера эстетического совершенства, той мудрой и богатой умеренности, которую увековечило их творчество?" Или еще пример, когда речь идет "о символизме, подретушированном неоклассицизмом, обструганном Жидом и Валери".

ничего не знают о том, что происходит вокруг, и хотят поддерживать свое безразличие. Но все дело в том, что это не совсем уж полное безразличие, у них видны слабые попытки помочь то одному, то другому, и именно это их делает такими уродами.

Старое поколение - Жид, Валери, Клодель - уклоняется, используя для этого свои старые приемы для ухода в сторону, что еще более ужасно, чем когда-либо. Валери воспользовался старым режимом сколько смог, показывая себя излишне разборчивым. Клодель, как враг Вольтера, служил масонскому правительству и евреям. Жиду по сути дела было хорошо при том режиме, который обожал его педерастию и его антиобщественное сибаритство.

Напротив, самое молодое поколение наиболее откровенно: Жионо(!), Монтерлан, Бернанос, Мориак, Жироду(!), Леже, Сюпервьель(!)

Попытался прочесть последнюю книгу Р. Роллана.1 Какой отвратительный стиль! Какая вульгарная мысль. Еще один из Эколь Нормаль. Какое низкое отродье.

- Во что превратится Англия без своей империи? Что станет с этим народом-рантье, лишенным ренты? Они должны эмигрировать.

10 мая

Допустим, что Германии в это лето не удастся одержать решительных побед, что она займет Ленинград и Севастополь, но не дойдет ни до Урала, ни до Волги, ни до Мурманска, и что она пройдет в глубину Франции, либо не войдет. Тогда английский капитализм может пойти на сближение с германским капитализмом и Достичь соглашения: одни пожертвуют Гитлером, другие - Сталиным. Но в таком случае неужели левый

1 В феврале 1942 года Ромен Роллан опубликовал "Внутреннее путешествие" (изд-во "Альбен Мишель").

гитлеризм не сблизится с коммунизмом? Не появится ли русско-германский фронт, выступающий против. Запада?

Если Япония займется войной против Австралии и Индии, то она больше не сможет наступать в Сибири. Тогда задача немцев от этого усложнится.

Пойдут ли англичане до конца в своем русофильстве? Не произойдет ли у них серьезный внутренний раскол? Как в случае победы немцев, так и в случае поражения?

А если Сталин принесет евреев в жертву левому крылу гитлеровцев?

До сих пор наступление англичан не было серьезным. Небольшие рейды, авианалеты, прерываемые при ответных наступлениях немцев(?). Франция в достаточной мере наводнена немецкими войсками.

Десанты англичан, видимо, скорее политический ход, предназначенный для того, чтобы приобщить Францию к своему делу. Наступление южнее Луары, чтобы рассечь немецкий фронт и соединиться с неок-купированной зоной. Но английские конвои будут проходить мимо Бреста и Шербура!

Два полюса, две крайние точки: Галиция и Норвегия, а посредине - политические хитросплетения. Может ли Дания закрыть выход из Балтийского моря?

Гитлер, только наполовину победивший в России, мог бы сам пойти на сближение с русскими.

В любом случае стало бы очевидно, к чему он испытывает больше ненависти: к коммунизму или к капитализму. Видимо, при любом исходе надо было бы уничтожить евреев.

А Америка? Ведь она по-прежнему антикоммунистическая, не так ли? Ведь она по-прежнему презирает Англию?

Агонию Франции я пережил в 1918 году. С тех пор з глубине души и в глубине сердца я преодолел свой национализм. Я написал книгу "Европа против отечеств".1 В ней откровенные, идущие от души чувства. Но авантюра Дорио отбросила меня несколько назад. Внутренняя политика больше меня не интересует.

20 мая

Я написал первую часть романа "Жэм Торригос".2 Вторую часть, написав 50 страниц, я начал переписывать.3 Недостаток такого романа-фантазии в том, что в нем нет достоверности для читателя, нет каких-либо ориентиров в истории или в географии. Конечно, это чисто внешние моменты, но они тоже важны. Для меня же преимущество в том, что я не создаю слишком много ложных ориентиров, псевдоконкретных ссылок, но зато остаюсь правдивым в отношении моральной основы и внутреннего лиризма.

- Немцы хорошо начали наступление в Керчи. Но я начинаю опасаться крупных операций со стороны англосаксов. Что до нас, то мы медленно и робко катимся по наклонной плоскости, пока не окажемся в безвыходной ситуации: скоро мы сможем только надеяться на то, что немцы отвоюют нашу империю.

1 Изд-во "Галлимар", 1931.

2 Этот роман будет озаглавлен "Всадник" (изд-во "Галлимар", 1943).

3 Первый вариант второй части романа, который Дриё исключил из окончательной редакции, можно найти в книге Томаса М. Хайнса "Мечта и действие: исследование романа "Всадник"" (French Literature Publications Company. Columbia, 1978).

В 40-м году я никак не мог понять стратегию немцев на Средиземноморье. Им бы надо было дойти до Афрц. ки и запереть Гибралтар. Потребовалось бы много живой силы, но зато они избежали бы кампании в Ливии. Им бы надо было сначала овладеть Средиземноморским бассейном, а потом уже наступать в России, тогда бы это вызвало падение балканских стран. В этом ограниченность Гитлера, который рассуждает категориями 1914-1918 годов, да и то не в полном объеме.

Став полноправными хозяевами во всей Франции и во французской Северной Африке, немцы легко атаковали бы Мальту и Ливию, они легко помогли бы Абиссинии, пройдя через Центральную Африку; они смогли бы предотвратить мятеж на Балканах, могли заинтересовать этой войной испанцев, а еще больше итальянцев. И еще они могли бы помочь совершению социалистической революции во Франции(!).

Они могли бы использовать свои войска в зимней кампании 1940-1941 гг.

Как тогда повторял Черчилль, Египет в то время можно было легко завоевать.

- Даже если Россию завоюют до самого Урала, это никого не сможет устроить, все равно понадобится завоевать Средиземное море, установить связь с Японией.

28 октября 1942 года

Я полностью забросил дневник и не возвращался к нему месяцами. За это время я завершил работу над "Торригос", который теперь называется "Всадник". Я мало пишу о политике. Готовлю полный сборник своих статей начиная с 1937 года. "Шарлотта", наверное, так никогда и не будет сыграна в театре; меня это радует, потому что я боюсь выставлять свою дупгу напоказ, и к тому же я не верю в ценность этой пьесы как драматического произведения.

В личной жизни ничего нового. Белукия с удивительной силой сопротивляется нашему физическому удалению друг от друга, в то же время мне кажется, qro она проявляет какую-то усталость. В это лето я провел с ней несколько недель на юге: она еще надеялась, что мои прежние физические вожделения проснутся во мне. Но для меня плотское осталось лишь образом, чем-то вроде предлога для эстетического наслаждения, для реминисценций.

Теперь по моим следам идет другая женщина. Но это всего лишь тень, не имеющая силы.

В июне думали, что немцы побеждают, а теперь думают, что они проиграли. Отчего такое изменение? Я сам испытал разочарование в сентябре-октябре. Почему? Есть ощущение, что они себя выжали в России; в то же время в Сталинграде их позиции сильны, хотя, может быть, достались они слишком дорого, и они слишком много затратили сил на то, чтобы подойти к Кавказу. С другой стороны, Ленинград им взять не удалось, не удалось даже его полностью изолировать.

Москва значения не имеет, разве только моральное значение. Им также не удалось полностью завладеть Среднерусской возвышенностью к западу от верхнего течения Дона; они занимают половину этой возвышенности, до самой Оки; а в прошлом году они потеряли Валдайскую возвышенность.

Они не овладели ни ключевыми позициями в Европейской части России, ни на Черном, ни на Балтийском морях. Следовательно, все это остается незавершенным: им понадобится еще год, чтобы выполнить самые необходимые задачи.

Однако что будут делать англосаксы через год? Да и у русских будет достаточно сил, чтобы удерживать часть немецкой сухопутной армии и часть авиации. Понадобятся ли немцам очень большие силы и средства, чтобы сдерживать американцев на западном фронте и на южном фронте? Или не понадобятся?

Что странно, так это отсуствие с их стороны ответных ударов авиации. Видимо, они берегут силы на будущий год.

Большим разочарованием стало поражение армии Роммеля, остановленной под Эль-Аламейном,1 и бездействие японцев. Но японцам, как и немцам, может быть, понадобится еще год, чтобы закрепить свое превосходство.

Может быть, больше ничего не произойдет.

В целом Германия и Япония завоевали главное из того, что хотели завоевать, и им остается только закрепить успех. А Америка, флот которой недостаточно велик, ничего не сможет сделать.

Единственным беспокоящим пунктом, который действительно является незавершенным для стран Оси, остается Африка, в которой предстоит провести еще две-три наступательные кампании, для того чтобы завершить создание Lebensraum2 для Европы.

Что произойдет этой зимой? Смогут ли немцы завершить наступление на Кавказе, дойти до Батума и Баку? Удастся ли им заключить нечто вроде молчаливого договора с русскими? Захватят ли они Суэцкий канал? Завершат ли они завоевание Средиземного моря до того, как американцы, если им хватит флота, попытаются пройти в Средиземное море?

Война достигла своего кульминационного пункта и, кажется, сейчас находится в мертвой точке: повсюду царит громадная усталость и большая скука накануне величайшего напряжения сил.

Если англосаксы не могут предпринять ничего серьезного, Германия начнет извлекать из России значительные ресурсы - может быть, даже людские ресурсы.

1 30 мая 1942 г. Роммель дошел до Эль-Аламейна, расположенного в 100 километрах от Александрии, но не смог его взять из-за нехватки техники и топлива. С 23 октября по 4 ноября Монтгомери провел и выиграл битву под Эль-Аламейном.

2 Жизненное пространство (нем.).

Что действительно удручает, так это неспособность Германии вызвать революционные изменения в завоеванной Европе. Все зло будет исходить оттуда.

- Мои литературные планы: вновь обратиться к теме ужасов дружбы, которая развивается в комедии "Жиль" и во второй части романа "Жиль". Написать трехактную пьесу "Людовик Святой": о Франции, которая должна себя превозмочь и себя превзойти. Написать роман "Кагуляры", план которого уже готов. Написать книгу сокровенных раздумий о Франции. Начать мемуары (пора бы уже).1

Или же вовсе ничего не делать и углубиться в мои исследования религии, поскольку смерть близка.

Похоже, что в этом году году с сердцем у меня стало получше благодаря курсу инъекций; хотя в последние дни, похоже, снова начались боли.

Я начинаю потихоньку охватывать тему Традиции: мне недостает встречи с каким-либо серьезным человеком, чтобы ускорить мое вырождение.

Мы охвачены чем-то мрачным и монотонным; лично я могу этого избежать благодаря поэзии и молитве.

Зачем мне еще заниматься политикой? Во Франции, где больше ничего не произойдет, это непроста

1 Неизданная комедия "Жиль", в которой отражена драма дружбы Дриё и Арагона, по своему сюжету очень далека от романа "Жиль". "Людовик Святой" так никогда и не был написан. "Кагуляры" остались на стадии черновиков. Характер центрального персонажа романа объединяет в себе черты характера нескольких корсиканских друзей Дриё, в романе можно найти персонажей, вдохновленных образами Дорио, Мариона, братьев Леруа Ладюри и Галлимаров. По мнению Фредерика Гровера, "все эти персонажи встретятся в книге "Соломенные псы" (Andreu, Grover, op. cit., P 493). Книга о Франции так и не увидела свет. Мемуары вышли в форме трех эскизов: "Заметки к роману о сексуальности" (не изданы), "фрагмент мемуаров" (изд-во "Галлимар", 1982) и "Литературные дебаты" (в кн.: "О писателях". Изд-во "Галлимар", 1964. С 17-41).

тельно. Вместе с тем я возвращаюсь к Дорио, чтобы перед лицом немцев, которые проводят здесь никудышную демократическую политику, показать свою приверженность фашизму.

7 ноября

Роммель покинул Эль-Аламейн и отступил. Я возвращаюсь в ряды ППФ.1

Я начинаю думать, что немцам трудно будет победить. Тем самым конфликт между демократией и коммунизмом будет разворачиваться через головы немцев. Но и в этом случае немцы сыграют важную роль в зависимости от того, чью сторону они займут.

Я вступаю в ППФ для того, чтобы показать свою приверженность фашизму вообще, а не поддержку Дорио в частности, хотя я считаю что он, несмотря на свои недостатки, выше большинства французских политиков, всех французских политиков. Я вступаю в ППФ еще и потому, что хочу выразить свою иронию по поводу немецкой политики в Париже, которая состоит в безнадежной попытке присоединиться к демократии.

Хотят ли немцы демократии во Франции, чтобы обеспечить слабость в этой стране, либо они считают безнадежным делом думать о фашизме во Франции? Пожалуй, по обеим этим причинам. И они предпочтут скорее антиклерикальную и пацифистскую демократию, нежели такой полуфашизм, как в Виши - клерикальный, милитаристский и реваншистский.

Если немцы будут разбиты, что станет со мной? Смогу ли я дожить до того момента, когда разыграется

1 7 ноября Дриё отправляется на церемонию закрытия съезда ППФ под руководством Дорио. Председательствующий Виктор Бартелеми предоставляет ему слово, и Дриё объявляет о своем возвращении в ряды ППФ.

новая драма между коммунизмом и демократией? Или мне следует покончить с собой раньше? Или я буду в ссылке? Мы живем в эпоху между первым веком до Рождества Христова и первым веком новой эры, в эпоху ссылок, изгнаний, самоубийств. Это тяжелая эпоха, потому что побежденным буквально больше негде (хотя бы только на некоторое время) преклонить голову.

Могут ли немцы потерять Африку и при этом остаться победителями в Европе? Похоже, это сложно, учитывая слабость их позиций в Испании и Италии? Могут ли они завоевать Северную Африку до прихода англосаксов? Для этого им бы понадобилось захватить еще и Испанию. Это горная страна! А если они введут в бой один-два миллиона человек для войны в Африке и Испании против американцев, то на них с фланга нападут англичане, действующие на морях... Вырисовывается маневр англосаксов, он стал возможен благодаря сопротивлению русских.

Возможно, Германия скорее согласится отступить в Африке и на Западе, чем оставить Украину.

Германия отступит на Восток. Будет ли она там в роли защитника либерального Запада, либо она станет авангардом коммунистического Востока. Что будут делать силы СС?

Воскресенье 8 ноября

В последние дни под действием какого-то инстинкта я снова обратился к дневнику: дело в том, что разыгралась новая мировая драма.1 Итак, я погиб.

Германия погибла. Я надеюсь, что обрету смерть согласно моей всегдашней мечте, смерть, достой

1 Именно в ночь с 7 на 8 ноября 1942 г. англо-американские войска успешно высадились в Алжире и Марокко. И кроме того, 8 ноября немцы высадили десант в Тунисе.

ную революционера и реакционера, каковым я являюсь.

Хорошо себя чуствовать хозяином своей судьбы. В двадцать лет я мечтал служить в Интеллидженс сервис или в немецкой армии. В конце концов выбрал немецкую армию. Смогу ли я пойти в эту армию и умереть? Или я покончу с собой как римлянин?

Я уже месяцами думаю над этим выбором. Моим естественным выбором было бы пойти в СС, в дивизию "Норд" и погибнуть. В Финляндии, на Крайнем Севере, там, где климат является ужасной карикатурой на нордизм... но у меня геморрой, ишиас, аортит.

Остается смерть по-древнеримски. В любом случае я бы сказал свое слово, я бы плюнул на эту мерзкую цивилизацию, на это мерзкое существование в больших городах, на национализм и на демократию.

Я обожал Англию как наиболее значительное завоевание нордизма. Но я отвернулся от нее, потому что она заражена своим успехом.

Я ненавижу евреев. Я всегда знал, что их ненавижу. Когда я женился на Колетт Жерамек, я знал, что творил, и какую мерзость я совершаю. Из-за этого я никогда не мог ее поцеловать.

Немцы - придурки, да и я тоже. Это придурки исступленные, высокомерные, неуклюжие - как и я. Они замечательнейшим образом представляют все то, чем я мечтал быть. Я желаю лишь умереть вместе с ними. Я принадлежу расе, а не какой-то нации. Вот уже давно мы, завоеватели - франки и норманы - растворились в массе лигуров, жителей Альп. Франция продолжала разлагаться. Ее последним всплеском был Верден; когда я видел наступающую цепь немцев, и того офицера: высокого роста, двигавшегося в нескольких сотнях метров, которого я никогда не забыл и который погиб1 - и как я тогда ненавидел

1 Дриё упоминает этого офицера в книге "Комедия Шарльруа" (изд-во "Галлимар", 1934. С. 62), где даже дает ему имя: "Два года

своих однополчан, которые показали такой вялый героизм.

Я только что слушал радиопередачу, в которой голоса наемников коллаборационизма звучат совсем как голоса наемников еврейства в 1940 году.

Господи, как же я презирал всех этих коллаборационистов, этих мерзких пацифистов, всех этих Деа, всех этих из Эколь Нормаль, и еще Дорио, эту помесь фламандца с итальянцем, который черпает свою силу не знаю из какого европейского объединения, но в котором ощущается грязный разврат парижского рабочего.

Только что запретили собрание Дорио, то есть Ахенбах,1 этот предатель гитлеровской Германии, этот масон, это демократ и, видимо, на четверть еврей - завершил свое черное дело, которое начал два года назад.

Северная Африка наверняка потеряна. Операция американцев проведена эффективно, завершится одним ударом.

Генерал Жиро показывает себя в своем обычном виде, а презренная слабость Лаваля в том, что он его выпустил.2

Этот мерзкий Лаваль, эта помесь еврея с цыганом, эта куча, оставшаяся после проехавшей повозки.

спустя я вспоминаю, как передо мной возник этот дьявол, немецкий офицер, в битве под Верденом; Фриц фон X..., он стоял, он призывал, он звал меня. А я не отвечал ему, я стрелял в него издалека".

1 Эрнст Ахенбах родился в 1909 г.; в прошлом адвокат и член парламента; советник посольства Германии в Париже с 1940 по 1944 гг.; ответственный за общеполитические вопросы и за связи с прессой. После войны он сделает карьеру в либеральной партии ФДП.

2 В ночь с 5 на 6 ноября Жиро садится в английскую подводную лодку в Лаванду и направляется на командный пункт генерала Эйзенхауэра в Гибралтаре; его переговоры с американцами привели к тому, что он высадится в Алжире только 9 ноября, через два дня после начала операции "Факел" (Torch), но он получает от американцев разрешение на командование французскими войсками в Северной Африке.

Я видел его всего лишь раз, однажды вечером, но как же он хорошо почувствовал мое презрение. (...)

Надо признать, что Гитлер такой же придурок, как и Наполеон. Но что же поделать, когда хочешь восстать против посредственности этого мира. Только Александру повезло: он умер молодым, в борделе.

Но предстоит еще и второй тайм: когда англосаксы и русские будут соперничать друг перед другом над трупом Германии. И тогда Германия возродится. Ее выбор определит дальнейшее развитие событий.

Этот старый придурок-маршал, эта скотина Лаваль, реагируют на события так, как им и присуще. Я всегда презирал этого безвольного генерала, этого незадачливого защитника Вердена. Этот старый буриданов осел.

Ах, если бы я не занимался политикой, мое презрение к этому типу французских генералов, к этому типу французских стариков - с их скаредностью и скупостью.

Он хорошо смотрится рядышком с Лавалем, этим безобразным гномом, родившимся из ужасной мечты французского пролетария об обогащении.

- Немцы предают Гитлера, бросают Гитлера, никогда не были вместе с Гитлером, а он никогда не был в ладах с собой. Этот несчастный плебей не смог во всем стать похожим на тот персонаж, походить на которого он пытался с огромными, сказочными, почти что божественными - усилиями. Совсем как Наполеон Бонапарт.

Какие мы бедные. Кесари становятся объектом насмешек, а Христосы, эти недостойные, легко одерживают над ними победу.

Так вот: в тот день, когда Гитлер проиграл, вслед за Наполеоном, Цезарем и Александром (умершим в борделе) я бы хотел сказать, что презираю этого Христа, что гораздо лучше, чем его ненавидеть. Человечество оказалось не на высоте перед лицом небытия.

Бедный создатель, что за ничтожное творение ты создал?

Красота смерти успокаивает того, кто бездарно жил. Господи, что же было в моей жизни? Несколько женщин, наступление под Шарлеруа, несколько слов, созерцание нескольких пейзажей, книг, статуй, картин; вот и все. Этого мало.

Уж лучше бы я погиб, служа в СС.

9 ноября

Взят город Алжир, скоро будет занят Оран. Что делает флот? Похоже, что Дарлан лавирует. Все указывает на то, что события, кажется, будут разворачиваться с большой быстротой.1

Конечно, я уже давно испытывал беспокойство, я делился с близкими мне людьми мыслями о том, что немцы, кажется, проиграли. Но я еще надеялся на блестящий маневр в Африке. Будет ли проведен этот маневр? Не слишком ли поздно?

Я слишком хвалился тем, что я пророк, и хороший пророк. Но политические страсти мешали мне извлекать выгоду из всего того, о чем я догадывался, или из того, что я констатировал вот уже несколько месяцев. Правда в том, что Германия за один год истощила себя, воюя с Россией. И, кроме того, у Германии не было достаточно талантливых политиков. Она не занималась политикой последние два года. Имевшийся в Париже личный состав был жалок, а главное - был без дисциплины и без руководства. Революционный сок иссяк. По сути дела, все либералы, служившие режиму, втихую его предали: Ахенбах и

1 Действительно, Дарлан лавирует: 9 ноября он вынужден согласиться на "короткое перемирие" сначала для города Алжир, которое затем будет распространено на весь Алжир и на Марокко 11 ноября. К этому сроку он примет решение разыграть англосаксонскую карту.

Абетц,1 - это отродье Талейрана. Я хотел бы знать не задумывались ли они в последние месяцы о том* как бы подготовить почву для переворота.

Доживу ли я до времени конфликта между демократическими режимами и коммунизмом, либо уйду из жизни раньше? Я уйду раньше, ибо я больше не желаю демократии, а коммунизму я не буду нужен. Нужен ли он будет мне? Нет, это выбор между двумя еврейскими группами.

Помешают ли евреи конфликту между Сталиным и Рузвельтом-Черчиллем? В конце концов, это возможно. Как и прежде, они правят миром под этими двумя масками.

Еврейская реставрация в Париже будет замечательной. Возвращение господина Анри Бернштейна станет триумфом полубога. Франция продемонстрировала большие способности к низости при немцах, но как это проявится при вернувшихся евреях!

Вследствие всего этого мои исследования религии останутся на прежнем месте, я же уйду, очень мало продвинувшись на пути избавления.

Все же я доволен, что написал до своей кончины "Всадника", "Шарлотту" и "Жиля". Это мое скромное свидетельство современника.

Бенуа-Мешен2 сказал мне, что вчера в посольстве был большой переполох: он сказал всю правду этим мерзким либералам, этим слабо замаскированным социал-демократам. И я им это тоже скажу.

1 Отто Абетц (1903-1958) - личный друг Дриё. Занимая пост посла Германии во Франции с 1940 по август 1944 г., он отсоветует Дриё после исхода стать коллаборационистом. Дриё рекомендует ему "банковскую группу Вормса".

2 Жак Бенуа-Мешен (1901-1983), журналист и писатель, накануне войны был убежденным германофилом; взят в плен и быстро освобожден; он входит в правительство Дарлана и до сентября 1942 г. становится ответственным за франко-германские отношения; коллаборационист, сторонник тоталитарной и нацистской Европы. В 1945 г. он будет приговорен к смертной казни, приговор будет заменен на пожизненное заключение; освобожден в 1954 г.

Это будет красивое зрелище: Красная Армия на Едисейских полях. Но вся эта богатая голлистская буржуазия удерет в США и понесет наказание лишь наполовину. Я надеюсь, что достаточно скомпрометиро-вал участием в "НРФ" определенное число людей, на которых будут косо смотреть и которых поколотят эти арагоны и бенда, которые вернутся с триумфом.

- Что собираются делать немцы? Ответные удары будет трудно наносить через Средиземное море и Испанию. Меня всегда удивляла инертность Гитлера в западной части Средиземноморья. Почему вначале он не захватил Гибралтар, Суэцкий канал? В 1940-1941 гг. он мог сделать что угодно. Но он посчитал, что блицкриг в России может все уладить.

Он предпочтет отступать на Западе, а не в России. Он не будет контратаковать ни в Африке, ни даже в Испании, он с боем отступит во Франции, а также в Бельгии и Голландии. Его армия его предаст, а в обмен на целостность Германии будет договариваться о защите Европы от красных. Что им и будет обещано. Я не думаю, что Рузвельт и Черчилль рискнут допустить захват Германии русскими. Но если, с другой стороны, они потребуют, чтобы Германию захватили евреи?

- Первой местью судьбы за советофилию буржуазии будет уход немецких войск из Финляндии и наступление русских войск в Швеции! Это начнется с общей границы с красными!

После этого настанет черед румынских князей-англоманов, которых посадят на кол.

Немцы говорили о своем праве, о правосудии, о благодарности, которую французы должны чувствовать по отношению к ним и т.д. ...и прочий вздор, который заставлял меня хмуриться.

Я уже достаточно говорил Абетцу о том, что отношение Лаваля к Жиро было решительным доказательством его трусости и его бездеятельности - либо его Двойной игры.

Лаваль будет править совместно с Рейно, а де Голль станет только министром обороны, да и то ненадолго хотя он будет обласкан. Американцы уйдут из Алжира, но займут Марокко, пусть и в завуалированной форме.

- Наконец, если бы все начинать сначала, я бы не сделал ничего другого, кроме уже совершенного, из-за моего поклонения перед особым статусом, которого лишилась Англия, но который оставался в Германии на фоне выродившегося мира. И я думаю, что не ошибся в главном своем предвидении: о русской угрозе, о конечной победе русских, а не англосаксов.

10 ноября

Как и при каждом кризисе, я теряю голову, но спрашиваю у своего сердца. Ах, как хорошо быть раскованным, дышать полной грудью. Я недостаточно силен, чтобы отказываться от таких глубоких переживаний. И к тому же наши великие мастера воспитывались под воздействием таких потрясений: Шекспир и Бальзак были на грани больших конвульсий. А святые благоденствуют только в героические времена.

Будет ли Германия контратаковать в Африке?

Я вновь вступил в партию Дорио, но только из принципа, чтобы отчетливо показать мою приверженность фашизму. Детали этой акции мне были безразличны с тех пор, как я с ним познакомился. Меня интересует лишь майевтика человеческой души через действие и непрочность соединения идей в огне событий.

Что, например, в далеком будущем может выйти из конфликта между коммунизмом и фашизмом? Не появятся ли снова между ними точки соприкосновения? Или же этому помешает драма между славянами и немцами? А драма между немцами и евреями?

Что произойдет с англосакской "демократией", закалившейся в борьбе? Там вновь возобладают арйстократические элементы? С меньшей долей лицемерия и более широко, чем прежде?

Здесь случай диалектических преобразований идеи мощи. Контаминация национализма французских фашистов и национализма немецких фашистов до такой степени, что националисты стремятся создать свой Интернационал - тогда как интернационалисты из числа масонов подумывают о вторичном открытии отечеств = контаминация буржуазного голлизма полунационалистического коммунизма, все это лишь детали на фоне крупных смешений на Востоке и на Западе.

- Теперь и Англия обеспокоена своими союзниками: мощными, властными и презрительными - она теряет свои колонии, она видит разрушенные города; она оказывается на уровне Франции 1914- 1918 гг.

Малые страны, которые образумились под действием исторических событий - это такие страны, как Голландия, Бельгия, Богемия, Польша, Франция, да и Англия тоже.

Всегда существовала старинная борьба испанцев с англичанами за Атлантику. Испанцев всегда били, но они всегда выживали. Португалия также потеряет свои колонии - как Бельгия, Голландия и Франция.

- Националист французский бьется за Эльзас или за Мадагаскар в зависимости от того, живет ли он за счет Америки, России или Германии.

Национализм малых стран медленно размалывается.

16 ноября

В последние дни я пришел к убеждению - как на основании поступков немцев, так и на основании их слов, - что они испытывали только подозрительность и брезгливость по отношению к тем редким элементам фашизма, которые существовали во Франции. Их представители, связанные с гитлеровцами, - демократы от рождения и по своей природе - желают во Франции просоциалистической и мирной демократии, немного антисемитской, антиклерикальной и, стало быть, в достаточной мере масонской. В этом они сближаются с берлинскими империалистами, которые боятся возрождения националистов через аскетические средства фашизма.

Итак, людям наподобие меня больше нечего делать. Их чувства: антидемократические, антисемитские, антимасонские (я антимасон, потому что я традиционалист и оккультист), - отдаляют их от англосаксов и от голлизма, и они больше не могут надеяться на что-то значительное от немецкого влияния во Франции и в Европе после приобретенного ими опыта. Им остается только вернуться под крышу своего дома и вдыхать горькое сознание европейского упадка и невозможности осуществить свою мечту о чистом аристократическом и воинствующем социализме. Если гитлеризм не скончается вместе с военным поражением, он увязнет в капиталистической прибыли, в либеральной и анархистской коррупции.

Так, в каждую эпоху идеал доктринеров от теории разбивается о реальность. Но не забывай о своем реализме историка: ты всегда любил цивилизацию за тот минимум, который она сумела создать. Гитлеризм все же пробудит европейское сознание к мысли о еврейской проблеме, о проблеме единства Европы, и продвинет вперед дело социализма. Он также внедрит спорт в сферу деятельности государства.

- У меня были дикие споры с Ахенбахом по поводу соперничества Деа и Дорио - именно там и вырвались наружу чувства, высказанные в посольстве. Но надо сказать, что в теперешних условиях они правы, они не могут делать ничего, кроме того, что делают сейчас: Германия любой ценой стремится поддержать видимость правительства Виши, чтобы не находиться во враждебных взаимоотношениях со всей французской нацией и тем самым не способствовать голлизму. Но мы, французские националисты, несмотря на наши чувства европейцев, мы должны бороться, даже из-за нашего чувства европейцев, - бороться за поддержание или, скорее, даже за реставрацию автономии франции.

Параллельно этому голлисты должны бороться с англосаксонским вмешательством подобно тому, как мы боремся с германским вмешательством.

Мы должны быть одновременно и националистами, и интернационалистами - как коммунисты.

Все это может быть и напрасным, потому что, Бог его знает как, но я знаю, что настоящее и будущее - за континентальными и в общем международными блоками. Но наша чувствительность не должна еще больше подвергаться насилию, и нам надо бороться против крайностей того, что мы в принципе признаём, против крайнего гегемонизма, который, од