Горяева Т. М. "Политическая цензура в СССР. 1917-1991 гг"

ВВЕДЕНИЕ

Глобализация информационных и экономических процессов, развитие средств связи, использование биотехнологий привели к формированию императива XXI в. Он определяется, с одной стороны, пространственными информационными технологиями, создающими культуру виртуальной реальности, доступную любому участнику коммуникативного процесса; с другой стороны - новыми возможностями международной элиты управлять с помощью известных медиа-технологий политическими и экономическими процессами, манипулируя мировым сознанием вне национальных интересов, персональной и общественной идентичности. Таким образом, современный мир представляет собой новый тип цивилизации. Конфликтность нового миропорядка заключается в сопротивлении человека мощному воздействию сетевых метасистем, в связи с чем наиболее остро встают вопросы защиты личности от информационного насилия. В новых условиях приобретает качественно иное звучание проблема цензуры - неотъемлемой функции любого государства, в определенных формах реализующей не только систему запретов и ограничений, но и представляющей собой мощный пропагандистский механизм. Главенство права в этой ситуации обеспечивается в гражданском обществе, об уровне развития которого свидетельствует в этой связи общественное и правовое обеспечение гарантий свободы слова и информации. Однако само по себе это не гарантирует полную свободу творчества, предпринимательства и духовного развития. Политическая цензура, предполагающая иные формы существования (экономическую, конъюнктурную, клановую и пр.) и методы воздействия, существует в различной степени во всех государствах независимо от типа и уровня их развития. Этим можно объяснить актуализацию проблем согласования частных и общественных интересов в режиме легислативного, нормоут-верждающего информационного воздействия.

Актуальность данного исследования заключается в анализировании структуры, содержания и механизмов советской политической цензуры, - это позволяет выйти на новый качественный уровень знаний об истории советского периода, его идеологического и государственного аппарата, реализации пропагандистских целей путем воздействия на общественно-политическую, культурную и духовную сферы общества. Более того, без систематизированных знаний о механизме функционирования политической цензуры сегодня нельзя адекватно представить

общие закономерности и особенности исторического развития советского общества. Вот почему изучение истории политической цензуры как системы, реализующей в совокупности идеологические принципы и нормы, так важно для отечественной исторической науки. Тема приобретает особую актуальность и в связи с современными политическими процессами в России, с развитием качественно новой роли общественного мнения, а также для решения правовых и практических задач обеспечения свободы слова как важнейшего фактора политического регулирования.

Научная новизна и теоретическая значимость данного исследования заключается в том, что впервые в отечественной историографии освещается как единый целостный процесс история складывания и функционирования системы политической цензуры за весь советский период. Новым для отечественной историографии является рассмотрение советской политической цензуры как всеобъемлющей системы партийно-государственного идеологического руководства и контроля за всеми сферами общественной и культурной жизни общества. На основе анализа закономерностей развития систем разработана периодизация истории политической цензуры советского типа; введен круг терминов и понятий, смысловое значение которых очерчено направлением и границами данного исследования. Используя сравнительный, архивно-эвристический, историко-источниковедческий, филолого-лингвистический и другие исследовательские подходы и методы, автор дает собственную трактовку изучаемого социального феномена. Впервые на монографическом уровне цензурная деятельность рассматривается как действенный механизм влияния на массовое сознание через посредство формального и неформального ограничения и целенаправленного регулирования информационного пространства культуры. Наряду с изучением института цензуры как целостного института, имеющего свою структуру и закономерности развития, автор раскрывает механизмы политической цензуры не только посредством характеристики всей системы, но и ее отдельных компонентов, что позволяет проследить ее функционирование на микроуровне и в целом. Впервые в научный оборот вводится чрезвычайно информативный корпус источников, большую часть которых составляют архивные документы, ранее не привлекавшиеся к исследованиям.

Методологическое значение имеет обоснование принципов и ключевых понятий, в пределах которых строится концепция и рабочие гипотезы исследования. Можно сказать, что основное понятие - "цензура" - требует специальной интерпретации, смысловой и семантической. Как явление многоаспектное, дихотомичное и полиморфичное, цензура представляет собой сложною систему взаимодействия различных компонентов общественно-политической системы. Определяющим фактором является место и роль цензуры в историческом опыте русской общественной мысли. История России последних двух столетий в контексте настоящей темы может рассматриваться как история борьбы между властью и обществом за свободу слова "никогда ни в какой стране не была раньше так задавлена свобода слова, как в России, - писал Морис Палеолог в своих дневниках 16 января 1916 г. - И сейчас дело обстоит также. За последние 20 лет, правда, немного смягчились суровые полицейские меры по отношению к печати, но сохранилась традиция беспощадной жестокости по отношению к ораторской трибуне, к докладам и обсуждениям"1. XIX в. оставил многочисленные свидетельства и высказывания современников о цензуре и цензорах, беспощадных и сдержанно терпимых.

Советская цензура всегда оценивалась как крайне реакционное проявление тоталитарной власти. Об СССР в конце 1930-х гг. Г. Струве писал как об обществе, где "литература придавлена, бюрократизирована". Сравнивая две эпохи, он утверждал, что "царская цензура была чисто отрицательной и не затрагивала автора по политическим вопросам". "Положительная" же советская цензура превращает любого автора, который не хвалит СССР, в классового врага и носит разлагающий для художественного процесса характер"2. Советская культура, сформировавшаяся в условиях жесткого партийного руководства и контроля, представляла собой часть коммунистической идеологии и квинтэссенцию советской культурной политики, реализация которой осуществлялась с помощью партийно-государственных и цензурных органов.

Ни самодержавный строй Российской империи, ни тоталитарный режим в СССР не способствовали развитию и становлению демократических основ гражданского общества, важнейшей составляющей которого является нетерпимость к любому ограничению права граждан на свободу получения и распространения информации. Проявления цензуры можно наблюдать не только в отечественной истории, но и в западных цивилизациях. Но пуританство и консерватизм цензуры Британии, Франции и других европейских стран, имеющих законодательные основы для выработки охранительных критериев, не сопоставимы с идеологическими догмами государств тоталитарного типа - фашистской Германии, сталинского СССР и им подобных, не заботившихся о легитимности своих требований, защищавших интересы власти как таковой. При явных отличительных характеристиках этих систем в смысле организации их политической и государственной власти отличие их пропаганды находилось исключительно в области содержания и формировалось вокруг доминирующих идей: мирового господства - в Германии и построения коммунизма - в Советском Союзе. Форма же существования цензуры в тоталитарных режимах была одна - карательная, устрашающая, обезличенная, находящаяся вне закона. Примечательно, что в странах Восточной Европы, оказавшихся по одну сторону с СССР по мере освобождения от фашизма, был искусственно насажден институт цензуры советского типа - точная копия Главлита. Более того, все дальнейшие отступления от "генеральной линии" построения мировой системы социализма связывались с ослаблением политической цензуры или прямыми нарушениями ее канонов. Таким образом, исторический путь, пройденный человечеством, позволяет говорить о зависимости между типом государственного устройства и свойствами института цензуры. Характер этой зависимости определяется не наличием или отсутствием этого института, а развитостью законодательных основ его деятельности и исполнительных норм.

В цивилизованном правовом государстве цензура как важнейший инструмент власти реализует ключевые задачи внутренней и внешней политики. Так, например, она контролирует и регламентирует информационный процесс с помощью различного рода инструкций и нормативов; любая власть наделяет цензуру охранительной функцией, чтобы обеспечить сохранение военной и государственной тайны; осуществляя эталонную функцию цензуры, государство фиксирует и закрепляет этические и эстетические нормы в области искусства, художественного творчества, научных направлений; профилактическая функция цензуры обеспечивает стабильность государства, предупреждая хождение в информационном поле сведений, подрывающих престиж и авторитет власти. Санкционирующая функция обеспечивает введение в социокультурный контекст полной информации, не подвергавшейся воздействию цензуры, и той, которая прошла через ее обработку (соотношение этих двух видов информации свидетельствует о типе политической власти). Таким образом, в условиях правового государства, политического плюрализма, контроля власти и управления с помощью охранительно-профилактических и иных функций цензуры обеспечиваются внутренняя и внешняя безопасность, стабильность государства и политического строя при максимальной гарантии прав и свобод человека. Понятно, что в этой ситуации реализация функций цензуры не противоречит гласности, которая создает условие выражения мнений членов общества относительно мер и действий политической власти в целом и конкретного правительства, в частности.

При тоталитарном типе власти, в котором осуществляется абсолютный и ненормативный контроль над всеми областями общественной жизни, характеристика и порядок запретов существенно отличаются: разрешено то, что приказано властью, все остальное запрещено. Являясь частью пропагандистского заказа тоталитарной системы, цензура осуществляет контрольно-запретительные, полицейские и манипулятив-ные функции, направленные на управление обществом, а также отдельными гражданами. В полицейском государстве функции цензуры во многом совпадают и переплетаются с функциями репрессивных органов, которые совместно осуществляют политический сыск и надзор, выражающиеся в контроле за частной перепиской (перлюстрация), подслушивании телефонных разговоров и других массовых нарушениях прав и свобод человека.

На политический характер цензуры и стремление вторгнуться непосредственно в творческий процесс, профессиональную сферу и частную жизнь граждан указывал М. Федотов, давая советской цензуре следующее определение: "Цензура родовое понятие. Оно охватывает различные виды и формы контроля официальных властей за содержанием выпускаемых в свет и распространяемой массовой информации с целью недопущения или ограничения распространения идей и сведений, признаваемых этими властями нежелательными или вредными. Контроль осуществляется в зависимости от вида средства массовой информации (печать, телевидение, радиовещание, кинематограф). Необходимо различать цензуру, налагающую запрет на обнародование сведений определенного рода, и цензуру, вторгающуюся в творческий процесс"3. Вот почему попытки ограничить понятие "советской цензуры" только деятельностью государственных цензурных учреждений без учета изощренных форм и методов различного рода воздействия и контроля малоплодотворны. В определении границ понятия "советская цензура" большую роль сыграло получившее широкое распространение определение М.-Т. Чолдин - "всецензура"4. Отсутствие четких законодательных основ, диктат партийных органов, царившая в бюрократической среде атмосфера вкусовщины и патронажа приводили к тому, что любое произведение могло быть объявлено идеологически вредным. Поэтому понятие "советская цензура" не отражает в полной мере все аспекты политико-идеологического контроля, осуществляемого посредством партийно-государственной системы в различных формах. Термин "всецензура", возникший как калька с английского языка, учитывающий монополизацию всех сфер духовной и культурной жизни и проявление подавления любого инакомыслия в крайних формах, наиболее адекватен термину "политическая цензура" и представляет собой идеологическую властную систему, являющуюся частью политики и политической системы общества.

При этом идеология как важнейшая составляющая политической системы объективируется во всех сферах государственной и общественной жизни - от законов и инструкций до СМИ и пропаганды, включая культуру, искусство, образование, создавая политическое пространство или систему пространств. Если в демократических системах вторжение идеологии в культурно-образовательную среду минимально или совсем отсутствует, то в тоталитарных государствах ее влияние бесспорно и реализуется в качестве культурной политики, осуществление которой является ведущей задачей политической цензуры. В этом контексте идеологическое руководство, выраженное в партийных директивах, указаниях и конкретных цензурных вмешательствах, рассматривается нами как основное условие функционирования политической цензуры. Следует заметить, что сферы, на которые распространялось руководство партии, не ограничивались идеологически направленными областями деятельности. Политическая цензура вторгалась в технику и естествознание, подвергая запрету труды ученых и естествоиспытателей целых научных направлений. Однако наиболее очевидно это проявлялось в гуманитарной сфере, культуре, образовании и искусстве, где развитие было обусловлено и ограничено государственной культурной политикой. В рамках последней вырабатывались критерии политической цензуры.

Сущность культурной политики государства тоталитарного типа определяют партийно-государственные органы, деятельность которых направлена на формирование основанных на идеологических канонах концептуальных представлений о месте и роли культуры в жизни общества, о должном состоянии культурной (художественной) жизни. Они определяют приоритетные направления культуры, ограничения, запреты или, напротив, поддержку в различных формах и проявлениях (идеологической, моральной, материальной, финансовой и пр.) для творческих коллективов, отдельных представителей культуры, деятельность и творчество которых совпадает или не противоречит официальной доктрине. Всепроникающим характером политической цензуры можно объяснить то, что стабильно невысокие на протяжении всей истории количественные показатели штатного состава государственного аппарата цензоров на самом деле не являются объективным свидетельством масштабов соответствующих его деятельности. Существовавшая в стране система тотального идеологического давления и контроля заставляла каждого редактора, каждого завлита, каждого администратора на своем рабочем месте осуществлять цензорские функции. Наконец, самый строгий и опасный цензор находился внутри каждого, заставляя идти на компромиссы, писать "в стол", или рисковать свободой ради возможности быть услышанным через "самиздат" и "тамиздат".

Лицемерие и двойная мораль, десятилетиями разъедавшие гуманистические основы российской культуры и этики, привели к тому что, как писал через 30 лет А. И. Солженицын, создали общество, в котором "не только чтоб открыто говорить и писать и друзьям рассказывать, что думаем и как истинно было дело, - мы и бумаге доверять боимся, ибо по-прежнему секира висит над каждой нашей шеей, гляди опустится. Сколько эта потаенная жизнь продлится - не предсказать, может, многих нас раньше того рассекут, и пропадет с нами невысказанное"5. Однако невыносимые условия, создаваемые тотальной цензурой, выявляли тем не менее ее многомерный характер, поскольку искусство в культурологическом аспекте имеет огромное преимущество - способность к медиации, многомерность существования в творчестве, возможности экзистенциализации на миру, "наедине со всеми". При любом строе искусство создает свою особую, вторую реальность, обогащая таким образом жизнь, помогая ее осмыслению и примирению с ней.

Метафизическая цензура по 3. Фрейду на советской почве превращалась в цензуру буквальную, политическую, жестко задавала официальную идеологическую координату. Тем поразительнее живучесть, демонстрируемая в этих условиях литературой, искусством, общественным сознанием, развитие которых, несмотря на волю властей, порождало продукт сложного взаимодействия ряда составляющих6. Возникающие на этом перепутье гибриды представляли собой синтез официальной и неофициальной культуры, включающей, наряду с искусством конспиративного обхода цензуры, и открытый протест. Люди искусства, которым выпало жить в условиях советской идеократии, в совершенстве умели приспосабливаться к цензуре7. Соцреализм представлял собой не просто продиктованную волю властей, а ряд составляющих - плод марксистской идеологии, оригинально преломленный русским контекстом (с его конфликтом между западничеством и славянофильством, между интеллигенцией и "почвой")8. Материал для подобных наблюдений имеется в изобилии, ибо история советской литературы и искусства в значительной мере и есть история попыток приспособления писателей к режиму и игре с цензурой. Рассуждая о благодетельности цензуры, Л. Лосев развивает парадоксальную мысль, что суть эзоповского искусства в чисто силовом жесте: запретная идеология демонстрирует свою способность обойти все рогатки цензуры, конспиративно подмигнув понимающему читателю9. В наиболее удачных, по-настоящему интересных своих проявлениях оппозиционная игра с цензурой (сознательная или бессознательная) приводила к созданию понятий, стимулирующих воображение и мысль, а не только шифровок готового смысла. Так, шварцевский Дракон, по-эзоповски сочетающий черты Сталина и Гитлера, - это не только смелая вылазка против сталинизма, но и богатое художественное обобщение черт тоталитаризма, сохраняющее свою ценность и сегодня, когда соответствующее явление уже широко осознано человечеством10.

Лучшим подтверждением природы этого явления служат рецидивы политической цензуры, проявляющиеся в самых различных формах в уже "бесцензурной" России в условиях отсутствия Главлита и других государственных институтов цензуры. Это лишний раз доказывает нашу гипотезу о том, что политическая цензура обеспечивает стабильность власти любого типа, выражает интересы политических элит, используя наряду с институциональными и внеинституциональные связи. Таким образом, политическая цензура является системообразующим началом при формировании и эффективном существовании политической системы общества - целостной упорядоченной совокупности политических институтов, процессов, отношений, характерных для того или иного типа государства и общества. Это имеет принципиальное значение для определения понятия политической цензуры, которое впервые дается в настоящем исследовании.

Итак, под политической цензурой мы понимаем систему действий и мероприятий, направленных на обеспечение и обслуживание интересов власти, представляющую собой структурную и внеструктурную деятельность, не всегда обеспеченную законодательно и нормативно. Именно внеинституциональный характер советской политической цензуры определяет границы и наполнение этого понятия, выводит за рамки собственно понятия цензуры, имеющей определенные и традиционно очерченные функции, задачи и государственные органы реализации установок власти в этой сфере. В силу особенностей сложившегося политического режима, происшедшего слияния партии и государства, примата коммунистической идеологии, политическая цензура советского типа включала деятельность партийных и советских органов по руководству и контролю за всеми сферами общественной жизни, имея в виду все существующие формы давления и воздействия на информационно-творческий процесс. Таким образом, политическая цензура представляет собой часть, или подсистему, политической системы в контексте исторического опыта данного общества, который влияет на поведенческие особенности всех участников социокультурного и политического процесса.

Всеобъемлющий характер цензуры обусловил эволюцию видов, форм и этапов контроля, гарантирующих наибольшую эффективность выявления сомнительных и откровенно недопустимых публикаций и высказываний. Исторически сложились следующие виды цензуры, структурированные по различным категориям информации: военная, государственная, экономическая, коммерческая, политическая, идеологическая, нравственная, духовная. В классическом своем проявлении цензура выработала за последние два столетия две основные формы, определяющие проведение цензурного контроля: предварительную и последующую, карательную. Советский опыт, не имеющий аналогов ни по своим масштабам, ни по длительности своего существования, как мы убедились, внес значительные коррективы в понятийный ряд, изменил соотношение родовых и видовых понятий и терминов. Так, цензура как родовое понятие, что мы уже отмечали, традиционно включала специфические по своим характеристикам видовые характеристики. Советская политическая цензура, использующая весь арсенал своих возможностей и технологий, имела всеобъемлющий характер. В книге продемонстрировано как на различных этапах и в разных ситуациях использовалась цензура военного, нравственного или иного характера, в то время как главной для нее была именно политико-идеологическая направленность. Именно в связи с этим мы утверждаем, что советская политическая цензура как явление общественно-политической жизни, социокультурный феномен и важнейшая часть советской политической системы представляла собой более широкое понятие, чем цензура как таковая и ее разновидности. Именно на этом основании исследуются все основные проявления политической цензуры, включая и военную цензуру, и перлюстрацию только в тех случаях, когда через них осуществлялось политико-идеологическое воздействие и контроль. Все остальные виды цензуры, защищающие государственные и общественные интересы, не являются объектом данного исследования, поскольку являются закономерными и легитимными прерогативами любого государства.

Исходя из вышеизложенного, объектом исследования является сложившаяся в СССР политическая цензура как часть системы политической власти, реализованная с помощью мощного управленческого механизма, и феномен социально-культурной жизни.

Конкретно историческим предметом исследования является процесс становления и функционирования системы политической цензуры, влияние различных ее форм на общественные и культурные сферы жизни. Представляя собой наиболее адекватное отражение целей и содержания идеологии и механизма власти, с одной стороны, и являясь важнейшим фактором, влияющим на интеллектуальную область деятельности, с другой стороны, политическая цензура проявляется в функционировании двух ипостасей - контрольно-запретительных органов и так называемых "объектов цензуры" в широком и узком понимании. Поэтому предметами исследования наряду с элементами партийной и государственной системы цензуры стали и такие важнейшие идеологические подсистемы, как радиовещание и литературно-художественные группировки.

Последнее десятилетие было отмечено активным изучением вопросов, связанных с историей советской цензуры, ее политическим аспектом и влиянием на формирование советской культуры и общественную жизнь. Однако в ряду этих работ не было исследований, в которых цензура рассматривалась бы как целостная система, важнейшая составляющая государства и его политики. Несмотря на большой эмпирический материал, на котором строились исследования последних лет, они отмечены односторонностью, узостью хронологических рамок и локальным характером.

В связи с этим основной целью настоящего исследования стало теоретическое обоснование института цензуры, имеющего глубокие мировые и отечественные корни, воссоздание истории складывания системы и механизма политической цензуры, контроля и регулирования общественного и культурного процесса в период с 1917 по 1991 г. Основная цель исследования обусловила его историко-культурологический аспект, позволяющий прояснить черты и характер советской политической цензуры как историко-культурного феномена. Рассматривая советскую политическую цензуру как всеобъемлющий системный механизм, мы анализируем различные области культурной и общественной жизни во взаимодействии с тоталитарным идеологическим аппаратом.

В соответствии с заявленной целью ставится ряд важнейших исследовательских задач. Важно иметь в виду, что данная работа является первым обобщающим трудом междисциплинарного характера, в котором получили освещение результаты комплексных исследований по научному освоению архивных документов, до сих пор не введенных в оборот. Этот подход предполагает решение целого ряда взаимосвязанных задач, среди которых следует выделить следующие:

- исследование историографии проблемы на основе междисциплинарного подхода и системного анализа;

- реконструкция документального фонда истории советской политической цензуры;

- характеристика основных документальных комплексов по истории советской политической цензуры;

- классификация и анализ основных видов источников, впервые введенных в научный оборот;

- определение историко-теоретических подходов к изучению феномена политической цензуры; обоснование понятия и сущности советской политической цензуры, факторов ее эволюции и специфики;

- изучение процесса становления видов цензуры и практики цензорской деятельности;

- решение вопросов периодизации истории советской политической цензуры;

- воссоздание истории складывания системы политической цензуры в СССР с 1917 по 1991 г. (под системой понимается не только структура и деятельность различных государственных учреждений цензуры, и прежде всего Главлита, но и партийных органов во взаимодействии с репрессивным аппаратом в определении идеологической и культурной политики);

- выявление и изучение различных форм партийно-государственного управления, имеющего черты политической цензуры, на примерах советского радиовещания и литературных организаций в период становления тоталитарного государства;

- рассмотрение структурных и функциональных особенностей управленческой системы и механизмов влияния политической цензуры на общественную и культурную жизнь страны;

- выявление эволюционных, деформационных и иных процессов в культуре и общественном сознании в условиях политической цензуры в исследуемый период: поведенческие особенности, самоцензура, различные составляющие мифологизированного массового сознания.

Монография охватывает весь период существования советской политической цензуры как части политической системы советского государства с 1917 по 1991 г. Это позволяет реализовать поставленные цели и задачи системного исследования, предопределившие изучение проблемы на протяжении всей советской эпохи. Культурологический и политологический аспекты обусловили необходимость некоторого расширения хронологических границ. Для того чтобы показать исторические корни, сущность, функции и методы цензуры в мировой и отечественной истории, необходимо было обратиться к истокам этого социокультурного явления, берущим свое начало в древних цивилизациях. То, что мы сегодня понимаем под политической цензурой, возникло не только с появлением письменности, а тогда, когда одна группа людей, обладающих властью и большей частью имущества, стремясь удержать их в своих руках, навязывала свою волю остальным.

В эпоху античности происходило становление и оформление цензуры в качестве обязательного атрибута власти. Дальнейшее развитие цивилизации демонстрировало попытки решить эту проблему на новом уровне. Французские просветители провозглашали идеи свободы слова, печати и собраний, но в период Французской революции якобинские цензоры быстро перешли от прежних деклараций к террору. Противоречивые суждения по поводу цензуры высказывались в немецкой классической философии, одни представители которой отстаивали позиции личной свободы в выражении своих взглядов, а другие считали обязательным полицейский контроль за всеми формами общественной деятельности.

Между тем весь ход развития цивилизации свидетельствует о том, что любая власть осуществляла свои охранительно-карательные функции прежде всего в отношении духовной жизни общества, существенной частью которой является культура. Система доказательств концепции исследования, ядром которой является институциональная зависимость политической цензуры от типа государства и политической системы общества, вызвала необходимость обратиться к формам существования политической цензуры уже в "бесцензурное" время в условиях становления правовых гарантий - период, охватывающий последнее десятилетие.

Особую исследовательскую проблему представляет периодизация истории советской политической цензуры, которая стала для нас основой выработки концепции и структуры исследования. Возвращаясь к истории складывания и функционирования советской системы политического контроля, следует определить основные этапы ее формирования11 и более локальные периоды становления12. Сознавая важность этого методологического аспекта, следует, тем не менее, учитывать, что любая классификация, в том числе и периодизация, имеет утилитарный характер, поскольку служит решению задач, поставленных перед конкретным историческим исследованием. В данном случае периодизация, с одной стороны, имеет принципиальный характер, с другой - обслуживает чисто практическую задачу по структурированию деятельности цензурных органов. Определение хронологических циклов истории советской политической цензуры совпадает, во-первых, с политической историей страны, во-вторых, с историей советской культуры и, в-третьих, с историей складывания государственных учреждений цензуры. Исходя из широкого понимания цензуры как политической системы, включающей различные институты власти и управления обществом, наша периодизация представляет собой синтез вышеперечисленных трех подходов в сочетании с локальными хронологическими схемами.

Для определения основной функции политической цензуры как важнейшей составляющей советской государственности следует понять, что в ее развитии было два основных периода: период становления и утверждения, сменившийся периодом стагнации и распада. Всем системам присущ динамизм и его обратная сторона - статичность, все системы в своем развитии проходят различные этапы: возникновение, развитие, расцвет, кризисы, распад. Эта диалектика вытекает из внутренних противоречий системы различного свойства и может завершиться либо полным разрушением системы, либо перерождением ее в новое качество.

Исходя из этого, можно выделить две основные исторические эпохи, в рамках которых шло развитие системы политической цензуры: с 1917 по 1930-е и с 1940-х по 1991 гг. Рубежом между двумя тесно связанными эпохами можно считать период с 1939 по 1941 г. - время начала Второй мировой войны и вступления СССР в военные действия. Но не только объективно сложившаяся международная обстановка способствовала изменениям в политической и экономической структуре страны. Уже начиная с конца 1920-х и до конца 1930-х гг. шло формирование военно-промышленного государства с тоталитарным типом идеологии. В СССР, так же как и в фашистской Германии, шла активная подготовка к войне, которая выражалась в перестройке государственного аппарата, усилении влияния партии, окончательной монополизации идеологии, создании военно-промышленного комплекса, насаждении атмосферы страха и психоза, вызванной массовыми репрессиями. Именно к 1939-1940 гг. полностью сложилась система партийно-государственного управления страной, были отлажены механизмы принятия решений и проведения политических кампаний, способных в несколько недель переориентировать, организовать и мобилизовать огромные массы населения страны. С помощью созданной системы, централизованной и всеобъемлющей, предельно сконцентрированная власть управляла всеми отраслями, используя одни и те же методы и в организации промышленного производства, и в образовании, и в искусстве.

Важнейшим условием и определяющим звеном в этой системе к рубежу 1930-1940-х гг. стала политическая цензура, которая осуществлялась через государственные органы - Главлит и Главрепертком - и напрямую, по линии партии. Именно этот установившийся порядок и привычная для всего круга советских и партийных организаций, творческих союзов система отношений уже не менялись до периода демократических революционных перемен, уничтоживших прежний режим и его механизмы власти. Вот почему, несмотря на, казалось бы, огромные перемены и пройденные исторические вехи, которыми были и годы Великой Отечественной войны, и годы известных идеологических постановлений, и период так называемой "оттепели", сменившейся очередным "заморозком", названным "застоем", в созданной раз и навсегда властной вертикали ничего по существу не менялось. Система подвергалась текущему и даже капитальному ремонту (наркоматы превращались в министерства, затем преобразовывались в комитеты, совнархозы и наоборот), наполнялась новым идейным содержанием (принимались постановления, велась борьба с культом личности, реставрировались старые ценности, возвращались к ленинским принципам), но все эти перемены осуществлялись с помощью единых по сути аппарата и системы, которая приводила его в действие. Попытки после XX съезда КПСС сломать эту систему были нерешительны и непоследовательны, а главное - малоэффективны. Лишившись своего основного орудия поддержания порядка - массовых репрессий и чрезвычайных законов, система сохранила свое господствующее положение в идеологии и управлении, превратившись в механизм торможения эпохи "застоя". Процесс сращивания партийного и государственного аппаратов привел в конце концов к их функциональному объединению и смешению компетенций. Эта жизнестойкая и высокоэффективная система получила название административно-командной системы управления (АКСУ)13. Она стала определяющим признаком советского образа жизни и его духовно-психологической среды с атмосферой страха, подозрительности, неуверенности.

Институциональный подход лег также в основу локальной периодизации становления и функционирования государственного цензурного аппарата. 1917-1922 гг. период ведомственной цензуры (военная в Реввоенсовете республики, а затем в ВЧК, административная - в Наркомпросе РСФСР, Госиздате РСФСР, Главполитпросвете и др.); 1922-1930 гг. - период организации и становления государственной цензурной системы в условиях формирования тоталитарного государства (организация Главлита, Главреперткома, Главискусства; чистка и реорганизация Главлита в 1930 г.); 1930 - октябрь 1953 гг. - период, который вместил деятельность Главлита в структуре Наркомпроса, его попытки выйти на более высокий уровень, краткосрочное подчинение Главлита МВД СССР по инициативе Л. Берии сразу после смерти И. Сталина.

Временная либерализация - октябрь 1953-1966 гг. - имела поверхностный характер, а понижение статуса Главлита в 1964-1966 гг., превратившегося в одно из управленческих звеньев в структуре Государственного комитета по печати, было слишком кратковременным, чтобы существенно изменить ситуацию. Между тем эти попытки были вызваны корректированием общей стратегии партии, которая стремилась модернизировать систему управления обществом, отойдя тем самым от "сталинской модели", с одной стороны, но не желая утрачивать свои руководящие функции в культуре - с другой.

1966-1987 гг. - период бюрократического "благополучия и покоя", во время которого практически не менялись роль и место Главлита в политической системе государства. Период же 1987-1991 гг. можно охарактеризовать как агонию системы, в процессе которой неоднократно в условиях развивающейся демократии и гласности предпринимались попытки реформировать Главлит вплоть до его окончательной ликвидации.

Как многосложное явление, политическая цензура может быть изучена и проанализирована только с помощью синтетических методов исследования на основе междисциплинарного подхода. Наиболее эффективным с точки зрения демонстрации всеобъемлющего значения и функционирования механизма политической цензуры является системный подход. Он предполагает обращение к методам смежных с историческими других гуманитарных наук, применение информационных технологий и статистического анализа14.

Как общенаучный познавательный метод системный анализ рассматривает общественную и естественную реальность, не как состоящую из отдельных и изолированных друг от друга предметов, явлений и процессов, а как совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих объектов, определяющих целостные системные образования. Исходным в системном подходе является понятие системы, разность определения которой обусловлена ее сложностью и многообразием. При этом система, представляющая собой целостную совокупность элементов реальности, имеет новые интеграционные качества, не присущие своим отдельным элементам. Так, например, деятельность отдельных цензурных органов или учреждений культуры, производящих ограничения в отношении низкохудожественных или не совсем пристойных произведений, дает только фрагментарное, иллюстративное представление о деятельности цензуры и ее содержании. Этим целостная система отличается от условно сгруппированных элементов.

Строение политической цензуры, которая, как все системы, имела свое строение, структуру и функции, определялось составляющими ее компонентами - связанными между собой подсистемами и элементами, такими, например, как идеологические органы партии, государства, отраслевые идеологические инстанции - Гисиздат, Гостелерадио, Госкино и пр. Мы исходим из того, что политическая цензура сама является подсистемой в системе более высокого порядка - подсистемой политики и частью политической системы общества. Неделимым носителем содержательных свойств системы, пределом ее членения в определяющих качественных границах является элемент системы, под которым в данном случае мы подразумеваем участников цензурного процесса: с одной стороны, художников, писателей, режиссеров, с другой - цензоров, партийных и советских чиновников различного уровня, "генералов" от культуры.

Так, в работе механизм функционирования политической цензуры раскрыт посредством характеристики не только всей системы, но и ее отдельных компонентов (радиовещания, литературно-организационной жизни) и элементов (судьбы отдельных художников или людей системы). Таким образом, можно продемонстрировать многообразное сочетание компонентов системы в объективной реальности на общем, особенном и единичном уровнях. Компоненты системы, в свою очередь, находятся в единстве и не существуют друг без друга: общее без единичного и наоборот. Целое же выражает то всеобщее, существенное, что присуще его частям. Одновременно часть этого целого обладает собственными свойствами, индивидуальными качествами, которые выражают то специфическое, которое присуще только им. Это вовсе не противоречит законам развития системы, а демонстрирует не только ее единство, но и противоречивость. На этой системной основе построен один из распространенных методов исторического исследования, case-study, когда тщательное, детальное изучение наиболее репрезентативного примера или показательного явления позволяет эмпирически выявить механизмы функционирования системы в целом. Без такого исторически конкретного анализа любые рассуждения об истории становления и деятельности цензурных органов носят описательный, общий характер и не представляют научного интереса.

С точки зрения внутренней организации системы структура определяет ее содержательную суть, выражает ее интегральные свойства. С помощью системного анализа можно подойти к пониманию степени развитости системы, стабильности ее функционирования, выявить свойства, определяющие ее устойчивость или лабильность. Невероятная развитость советского контрольно-запретительного и цензурного аппарата на различных уровнях властной вертикали обусловила стабильность его функционирования. С другой стороны, создание, казалось бы, параллельных цензурных и идеологических органов с дублирующими функциями вовсе не означало бюрократическую неразбериху, а являлось продуманным действием в формировании и укреплении системы с помощью деятельности конкурирующих и взаимопроверяющих инстанций. Даже ослабление одного из звеньев не означало ослабления самой системы. Подтверждением этого тезиса является современное положение, когда на месте разрушенных подсистем политической цензуры советского образца возникли новые - партия власти, олигархический капитал, чиновничий диктат, которые способствовали наполнению системы другими подсистемны-ми составляющими.

Структура и функции системы тесно взаимосвязаны, поскольку функции могут реализовываться только через определенную структуру. Функция представляет собой форму и способ жизнедеятельности общественной системы и ее компонентов. Взаимодействие структуры и функций направлено на сохранение системы в целом, на достижение единого системного результата. Отсюда - институциональный подход исследования и подробное изложение становления и развития управленческого аппарата культуры и учреждений цензуры.

Связи и отношения систем, их взаимодействие характеризуются ложным сочетанием координации и субординации, которое порождает различные уровни иерархии систем. Наилучшим образом это проявляется в развитии системы посредством ее организации и реорганизации, а также складывания механизма принятия решений в соответствии с иерархией. Этим объясняется архивно-источниковедческий аспект изучения проблемы, позволяющий документально проследить всю динамику и механизм структурных изменений.

Системный метод в силу его синтетической природы включает применение различных конкретных методов, например, структурно-функционального, с помощью которого можно осуществлять моделирование системы, в частности, реконструкцию документального фонда, создание макета эфира, структурных схем и пр. Экспериментальный этап содержал разработку методических основ и их реализацию в осуществлении реконструкции, создания информационной базы данных и структурных схем.

Наряду с фундаментальными используются источниковедческий, архивно-эвристический, филолого-лингвистический и искусствоведческий подходы и методы анализа сформированной репрезентативной источниковой базы, значительная часть которой - утраченная - была реконструирована. Источниковая база представляет собой большой корпус многоаспектных и целевых документов, разнородный характер которых потребовал дифференцированного подхода к их анализу. В ряде случаев имелась необходимость углубленного источниковедческого анализа и обработки с помощью специальных методик. В большинстве своем отдельные "источниковедческие связки" отражают объективную реальность ситуационно, событийно, динамически, но в своей совокупности используемые источники составляют комплекс взаимосвязанных и взаимодополняющих документов, позволяющих раскрыть сущность и структуру феномена советской политической цензуры. До настоящего времени специальные архивоведческие и источниковедческие исследования новых документальных комплексов не проводились; отсутствовал навык работы с новыми видами источников, несовершенны были методика и уровень описания специфических документов цензуры. Именно этим обусловлена необходимость специального архивно-источниковедческого анализа.

Структура работы определена целями и задачами исследования, а также отражает междисциплинарный подход к решению исторических задач. Поэтому монография построена по хронологическому принципу в сочетании с предметным. Она состоит из введения, четырех глав, заключения, приложений и списка источников и литературы. В свою очередь, многоаспектность структуры историографического материала и источниковой базы исследования, а также абсолютная новизна подавляющего большинства вводимых в научный оборот источников обусловили наличие специальной главы. Именно этим объясняется то, что во введении вопросы степени изученности и источниковой базы проблемы не рассматриваются. Характер и подробность изложения материала в основных главах, а также их внутренняя структура соответствуют особенностям этапов развития и формирования системы политической цензуры. Поэтому если период становления системы потребовал и дал возможность подробного и поэтапного воссоздания процесса формирования ее основных элементов и механизмов их взаимодействия, то период функционирования уже сложившейся управленческой машины позволил продемонстрировать только тенденции ее развития.

В первой главе - "Историография и источники проблемы" - дается анализ имеющейся зарубежной и отечественной литературы по истории советской цензуры, а также по широкому спектру проблем, связанных с культурной политикой и идеологическим руководством. Одна из главных особенностей отечественной историографии заключалась в том, что, несмотря на абсолютную закрытость и сверхсекретность, советская политическая цензура всегда претендовала на определенную аналитичность и самопознание. Отсутствие возможности обнародовать собственные достижения в виде специальных исторических исследований и диссертаций приводило к тому, что специальные работы, создававшиеся в недрах аппарата, были доступны только его работникам. Эта ведомственность, исключающая наличие какой-либо критики, не могла не отразиться на качестве подобных "историй", которые издавались в виде брошюр "для служебного пользования" и носили парадно-юбилейный характер. Особенностью современной историографической ситуации является односторонность и фрагментарность в освещении вопросов деятельности цензуры, отсутствие институционального подхода при анализе отдельных сюжетов истории политики и культуры.

Как указывалось, потребовался подробный источниковедческий анализ документального корпуса и изложение опыта воссоздания источниковой базы исследования. Кроме этого, рассмотрены результаты реконструкции утраченных частей архивных фондов, которые были восстановлены по специально разработанной для этих целей методике.

Вторая глава - "Цензура XX в. как историко-культурный феномен" - посвящена культурологическому аспекту феномена цензуры, имеющей глубокие исторические корни в мировой цивилизации, и особенностям ее развития в отечественной истории, становлению основных видов цензуры и практики цензорской деятельности. Многоаспектный характер политической цензуры, сложный механизм ее влияния на весь спектр общественной и культурной жизни потребовали не только уточнений собственно понятия политической цензуры, но и более широкого дискурса. Особое место уделено становлению системы политической цензуры как подсистемы советского политического и государственного строя.

В соответствии с обоснованной автором периодизацией образованы третья и четвертая главы.

В третьей главе - "Складывание системы политической цензуры 1917-1930-е гг." - прослежен процесс формирования руководящих органов и институтов цензуры советского типа. Одной из составляющих концепции исследования является показ взаимодействия партийных, государственных и репрессивных органов в организации и осуществлении идеологического контроля и политической цензуры. Постепенное образование огромного количества партийных и государственных структур с параллельными цензурно-контролирующими функциями привело к созданию к концу 1930-х гг. мощной системы, имеющей определенные механизмы и формы регулирования творческим и информационным процессами. К наиболее эффективной форме можно отнести идеологическое руководство и контроль, которые были основой политической цензуры. В этих условиях не могло быть и речи о свободном развитии культуры и искусства, которые к началу 1930-х гг. были в основном подчинены организованным властью творческим союзам. Специальный параграф посвящен истории литературных группировок 1920-х гг., которые были ликвидированы в 1932 г. в связи с образованием Союза советских писателей (ССП) СССР. На созданный Союз писателей партия возложила определение художественных достоинств и политической благонадежности. Под идеологическим руководством Агитпропа ЦК совместно с Главлитом и Главреперткомом ССП СССР осуществлял политическую цензуру на всех стадиях литературно-художественного процесса.

Усиление политической цензуры развивалось одновременно с монополизацией всех сфер общественной и культурной жизни. Складывание политической цензуры продемонстрировано на примере такого эффективного пропагандистского канала, каким является радиовещание. Монополизация выражалась в огосударствлении всех сфер деятельности радиовещательных организаций, начиная от видов собственности на технические радиотрансляционные средства, включая кадровую и информационную политику, а также конкретные вопросы радиоцензуры.

Четвертая глава - "Политическая цензура в 1940-е-1991 г." - посвящена функционированию уже сложившихся и отлаженных цензурных механизмов в условиях стагнации, кризиса и развала советской политической системы. Попытки что-либо изменить в формах идеологического руководства и политической цензуры были вызваны общей стратегией во взаимоотношениях между властью и обществом, которые партия стремилась модернизировать любыми способами, не утрачивая при этом своей руководящей роли. Эти процессы проходили уже на фоне ослабления "железного занавеса", растущего влияния международной общественности, особенно после подписания СССР Хельсинского акта. В этот период советская политическая цензура предпочитала избавляться от наиболее авторитетных оппозиционеров путем их высылки за границу. В отношении остальной советской интеллектуальной элиты использовались различные методы воздействия, включая и "профилактическую обработку", и вызовы на беседу в ЦК. В этих условиях Главлит выполнял вспомогательную функцию, утратив в какой-то степени прежнее идеологическое могущество. Демократические процессы, гласность, отмена цензуры в связи с принятием Закона о печати и других СМИ (1990) привели к ликвидации Главлита в конце 1991 г. Эта дата является завершающей в истории советской политической цензуры, однако вовсе не означает, что этот важнейший институт политической власти утратил свое значение и могущество.

В заключении подведены основные итоги исследования, сформулированы важнейшие теоретические и научно-практические выводы, выдвинуты перспективы дальнейших научных направлений исследования в этой области.

Примечания

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. Репринтное воспроизведение издания 1923 г. М., 1991. С. 31-32.

Цитируется по архивному документу Главлита, в котором говорится об изъятии книги Г. Струве по линии цензуры зарубежных изданий (ГА РФ. Ф. 9425. On. 1. Д. 29. Л. 18-23). См также: Strove G. Russian literature under Lenin and Stalin 1917-1953. London: Routledge and Kogan Paul, 1972. Федотов M. А. Гласностьицензура: возможность сосуществования //Советское государство и право. 1989. № 7. С. 80-89.

Цензура в царской России и Советском Союзе. Материалы конференции 24-27 мая 1993 г. Москва. М., 1995. С. 8-11.

Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни. М.: Согласие, 1996. С. 8.

Clark С. The Soviet Novel History and Ritual. The University of Chicago Press, 1981.

Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука, 1994. С. 53. Clark С. Op. cit.

Loseff L. On the Beneficence of Censorship Aesopian Language in Modern Russian Literature. Munchen: Otto Sagner, 1984. Жолковский А. К. Указ. соч. С. 55.

Этапы становления общегосударственной системы идеологического контроля: Госиздат (с 1917 г.), Отдел цензуры при Реввоенсовете (1918-1921), Отдел военной цензуры при ВЧК (1921-1922), Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит) при Наркомпросе РСФСР (1922-1946), Уполномоченный СНК СССР по охране военных тайн в печати (1933-1946), Уполномоченный Совета министров СССР по охране военных тайн в печати (1946-1953), Главное управление по охране военных и государственных тайн

в печати МВД СССР (1953, март-октябрь), Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати при СМ СССР (1953-1963), Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати Госкомитета при СМ СССР по печати (1963-1966), Главное управление по охране государственных тайн в печати при СМ СССР (1966-1990), Главное управление охраны тайн в печати и СМИ при СМ СССР (ГУОТ) (1990-1991) и их местные органы, а также - Главрепертком при Наркомпросе РСФСР (1923-1936), Комитете по делам искусств при СНК СССР (1936-1946), а также министерства культуры СССР и союзных республик, другие отраслевые комитеты и управления сферы культуры и искусства. Исследователи в этой области главным образом использовали для истории советской цензуры общеисторическую периодизацию. Свой вариант периодизации предложил Жирков Г. В. в работах: История советской цензуры: Материалы к лекционному курсу по истории журналистики России XX века, спецкурсам, спецсеминарам по истории цензуры. СПб.: ПбГУ, 1994. С. 12; История советской цензуры: ее периодизация и виды // Журналистика и культура. Материалы науч.-практ. конф. Пб., 1993. С. 4-5; История советской цензуры: период комиссародержавия (1917-1919) // Вестник СПбГУ. Серия 2.1994. Вып. 1. № 2. С. 82-92.

Коржихина Т. П. Советское государство и его учреждения: ноябрь 1917 г. - декабрь 1991 г. М.: РГГУ, 1994. С. 17-28.

См.: Тюхтин В. С. Отражение, система, кибернетика. М., 1972; Блац-берг И. В., Юдин Б. Г. Понятие целостности и его роль в науке. М., 1972; Малиновский А. А. Механизмы формирования целостных систем // Системные исследования. М., 1973; Садовский 3. Н. Основания общей теории систем. М., 1974; Уёмов А. И. Системный подход и общая теория систем. М., 1978; Афанасьев В. Г. Системность и общество. М., 1980; Марков Ю. Г. Функциональный подход в современном научном познании мира. Новосибирск, 1982; Философско-методологические основания системных исследований. М., 1983; Леви-Строс К. Структурная антропология / Пер. с фр. М., 1984; Аверьянов А. Н. Системное познание мира. Методологические проблемы. М., 1985; Ковальченко И. Д. Методы исторического исследования М., 1987. С. 159-168; Системные исследования. Ежегодник Всесоюзного научно-исследовательского института и др.

Глава I

ИСТОРИОГРАФИЯ И ИСТОЧНИКИ ПО ИСТОРИИ ЦЕНЗУРЫ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА

Историография проблемы*

Цензура долгое время оставалась за пределами советской историографии. Понятно, что в обществе, в котором официально отрицалось наличие цензуры, любые попытки изучения даже дореволюционной истории цензурных органов рассматривались как вероятность возникновения нежелательных аллюзий. Именно этим объясняется, что в советское время появилось только несколько специальных работ, посвященных дореволюционной цензуре. Однако и они носили справочно-информационный, библиографический (Л. М. Добровольский1) и архивно-источниковедческий характер (М. Л. Лурье, Л. И. Полянская2) или касались в большей степени литературоведческих вопросов ("Гёте в русской цензуре", "Гейне в русской цензуре", "французские писатели в оценках царской цензуры" и пр.), которые рассматривались в статьях Л. И. Полянской, С. Рейсер, А. Федорова и др.3 Несмотря на их несомненную ценность, эти исследования нельзя рассматривать как продолжение традиции дореволюционной историографии по истории цензуры в Российской империи, представленной такими авторами исчерпывающих исторических полотен как М. К. Лемке4, А. М. Скабичевскиий5, П. К. Щебальский, В. Розенберг, В. Якушкин, В. В. Сиповский6 и авторами локальных исследований - Н. В. Дризеном (театральная цензура), А. Н. Котовичем (духовная цензура), А. Мазоном (Цензурный комитет)7.

* Раздел включает анализ литературы, выпущенной до 2002 г.

Изучение истории советской цензуры отечественными историками началось только в начале 1990-х гг. практически с момента ее ликвидации как в правовом (Закон о печати и других СМИ. 1990 г.), так и в организационном плане (ликвидация Главлита в декабре 1991 г.). Поэтому историография этой проблемы условно разделяется на ту, которая сформировалась до 1991 г., и новейшую, возникшую после 1991 г. Эти две основные группы исследований отличаются друг от

друга существенными особенностями. На первом этапе значительную роль сыграли зарубежные историки, советологи, филологи, исследования которых строились на документах открытой печати зарубежных архивов, многочисленных свидетельствах и воспоминаниях деятелей русского зарубежья. Работы зарубежных авторов, которые первыми приступили к исследованию советской цензуры, надолго определили ключевые подходы и оценки, а также исследовательские направления в области изучения советского общества. Зарубежная историография до 1991 г. представляла собой своеобразный период "изучения России без России".

Условно эту литературу можно разделить на две основные группы. Первая представлена главным образом советологами, исследования которых были посвящены изучению советской политической системы и как ее части - партийно-идеологического контроля и цензуры. Это работы известных авторов: Мак-Ко-Хилла, Р. Пайпса8, Р. Такера9, С. Коэна, А. Рабиновича, Э. Карра, Д. Боффа, И. Дейчера10 и др. В трудах Р. Пайпса вскрыты исторические корни российского тоталитаризма и русской революции, одним из элементов которых была сначала царская, а затем большевистская цензура11.

Западные историки и литературоведы обратились к изучению взаимоотношений власти и культуры еще в 1940-х - начале 1950-х гг. В 1947 г., сразу после принятия известных постановлений, была издана книга Г. Ривея "Советская литература сегодня"12, в 1950-е - начале 1990-х гг. в статьях В. Викери, Р. Домара, Э. Саймонса, книгах Е. Брауна, А. Кемп-Уэлча, В. Викери, М. Харварда, Г. Свайсза, М. Слоним, М. Хопкинса и др. рассматривались механизмы политического контроля и управления литературным процессом, деятельность Союза советских писателей13.

Вторую группу составляют специальные работы, посвященные советской цензуре и ее партийно-государственной специфике. В них представлен интересный архивный материал, в том числе из документов Смоленского архива о деятельности советских цензурных органов. В этой связи следует упомянуть работы А. Гаева, Е. Симмонса, М. Файнсона, Ш. Фицпатрик, Джона и Кэрол Гаррард14 и др. Оригинальный архивный материал представлен в статье Е. Симмонса о происхождении литературного контроля15 и работах М. Файнсона "Цензура в СССР" и "Смоленск при советском управлении" (с хроникой работы местного управления Главлита), написанных на основе материалов Смоленского архива16.

В изданиях справочно-обобщающего характера также имеются сведения о системе управления и цензуры органами информации. В книге "Пресса в авторитарных странах", изданной международным институтом Прессы, давалась краткая характеристика структуры и деятельности Главлита, Агитпропа и Отдела печати ЦК17. Достаточно полно представлена ситуация со свободой слова и печати в 1960-е гг. в книге

М. Хопкинса, написанной в том числе по впечатлениям автора от его пребывания в Ленинграде в период обучения на журфаке ЛГУ и позже от работы в советских редакциях18. В энциклопедии Мак-Кро-Хилла "Россия и СССР" имеются статьи о цензуре и литературном контроле, организованном в партийном и государственном масштабе19. Информативен справочник Б. Горохоффа "Печать в Советском Союзе", в котором приводятся данные о советской печати, библиографии и системе научной информации20.

В период, когда исследования по цензуре в нашей стране не проводились, зарубежные ученые восполняли этот пробел - успешно проводили научные симпозиумы и конференции, издавали монографии и сборники статей о советской цензуре. Источниками, как и для всей советологии, служили обширные библиотечные фонды, публицистика, воспоминания и свидетельства эмигрантов, документы личного происхождения. В качестве наиболее часто используемых источников выступали сборники Л. Г. Фогелевича, о которых будет сказано ниже, книга А. Гаева21. Следует отметить, что, несмотря на независимость, не все зарубежные авторы могли преодолеть влияние пропагандистских задач. Особенно это касается литературы периода "холодной войны". Не удалось избежать этого и авторам теоретического исследования о роли и задачах прессы в тоталитарном обществе22.

В 1969 г. в Лондоне прошел симпозиум, специально посвященный советской цензуре. Тема стала предметом обсуждения зарубежных ученых и советских диссидентов. Итоговые материалы этой конференции были изданы в виде книги "Советская цензура" под редакцией М. Дьюхерста и Р. Фаррела23.

Качественно новый этап в зарубежной историографии начался с появлением работ американских ученых М.-Т. Чолдин и М. Фридберга, (Университет Иллинойса Урбана-Шампейн)24. Среди исследований этого периода - материалы конференций и симпозиумов по советской культуре, литературе и другим видам искусства, сборники статей и монографии, в которых цензура представлена не как обособленный институт, а как результат многоаспектной деятельности идеологической системы24. Так, в 1989 г. были опубликованы материалы научной конференции "Советское руководство творчеством и интеллектуальной деятельностью", которая проходила в 1983 г. в Вашингтоне. Сложные проблемы взаимодействия творчества с тоталитарной системой власти находились в центре внимания Четвертых международных Сахаровских чтений, состоявшихся в 1983 г. в Лиссабоне. В сборнике докладов под редакцией С. Резника были опубликованы статьи В. Войновича "Три вида цензуры в СССР", Б. Хазанова "Контроль над словом в СССР", С. Черток "Киноцензура в СССР" и др.25 В книге "Красный карандаш: литераторы, ученые и цензоры в СССР" были помещены выступления известных бывших советских писателей и публицистов В. Аксенова, В. Войновича,

А. Синявского и другие материалы мемуарно-аналитического характера, а также конкретно исторический материал, собранный М.-Т. Чолдин, и предметная библиография.

Следует все же отметить публицистический налет и определенную ограниченность исследований зарубежных авторов, которые, несмотря на научную добросовестность в поисках доступных источников, не могли по известным причинам использовать документы советских архивов. Поэтому их работы привлекаются только в той степени, в которой они способны оказать качественное влияние на современный уровень изучения проблемы института цензуры.

Фальсифицированность советской истории заключалась не только в односторонности освещения фактов и оценок, но и в умолчании целого ряда явлений и сторон общественной жизни26, в том числе и данной проблемы. Поэтому мы оставили за пределами настоящего историографического обзора работы, рассчитанные на сиюминутный пропагандистский эффект. Характерно, что те качества, которые снижают научную ценность советского историографического наследия, одновременно наделяют его свойствами источника, отразившего официальную политику и действия власти, идеологическое руководство и контроль за всеми областями общественной жизни, в том числе и научной.

В обширной литературе по истории партии и идеологической работы даются исчерпывающие сведения о руководящей и направляющей роли партии, выполнявшей функции политической цензуры. Особенно подробно это было представлено в работах, посвященных советской и партийной печати (А. К. Белков, Б. П. Веревкин27, Н. М. Кононыхин28, Г. Д. Комков29, И. В. Кузнецов30, В. В. Ученова31 и др.) и других средств массовой информации и пропаганды (СМИП) (В. Н. Ружников, П. С. Гуревич, А. Я. Юровский32 и др.). Исследования в области теории пропаганды, истории складывания системы советских средств массовой информации и пропаганды (далее - СМИП), "верного идеологического орудия партии", представляют собой самостоятельное направление, которое было подробно изучено и проанализировано в связи с выявлением механизма идеологического контроля и цензуры печати, радиовещания, телевидения. Основы функционирования СМИП, партийное руководство журналистикой и ее роль в идеологической борьбе были подробно освещены в многочисленных сборниках и учебниках по истории советской журналистики. Например, таких как "Очерки истории русской советской журналистики. 1917-1932" (1966), "Партийная и советская печать в борьбе за построение социализма и коммунизма" (1-е изд., 1961, 2-е изд., 1966), "Телевидение и радиовещание СССР" (1979), "Средства массовой информации и пропаганды" (1984), "Журналистика и идеология" (1985), "Основы радиожурналистики" (1984) и др. 33 В этих исследованиях, несмотря на то, что они давали реальную картину практической организации работы журналистских коллектиBOB, полностью отсутствовало даже упоминание о цензурных органах. Вместе с тем все специальные работы и разделы по методике редактирования полностью отражают цензурный процесс, поскольку о нем говорится как об "области политической, идеологической работы, связанной с руководством СМИП", а редактор представлен как "коммунист, политический деятель", "боец идеологического фронта"34.

На фоне многочисленной книговедческой и журналистской литературы, посвященной вопросам партийной и советской печати, книгоиздательского дела, выделяются работы А. 3. Окорокова "Октябрь и крах русской буржуазной прессы" (М., 1970) и Е. Л. Динерштейна "Положившие первый камень..." (М., 1977), трехтомное издание "История книги в СССР. 1917-1921" (М., 1983-1986), а также многочисленные публикации ежегодника "Книга. Исследования и материалы" и справочник "Архивные материалы по истории книги и книжного дела в СССР. 1917-1977" (М., 1977). В них представлена история становления и развития государственной монопольной издательской системы - Госиздата и параллельного удушения частных издательств.

С другой стороны, многоаспектность, дихотомичность и информативность журналистского текста, в совокупности представляющего отражение реалий действительности, стали предметом как теоретико-методологических исследований по журналистике (Е. П. Прохоров35), так и источниковедческих работ, образовавших в 1970-80-х гг. самостоятельное направление и научную школу. Это направление прошло в своем развитии сложный путь от безоговорочного признания абсолютной достоверности советской журналистики до полного их отрицания. В работах М. Н. Черноморского, А. М. Панфиловой, В. В. Фарсобина, О. Е. Соловьева, И. И. Копотиенко, С. С. Дмитриева и других рассматриваются проблемы анализа текста в зависимости от его жанровой и типологической принадлежности, обстоятельств и целей создания и других особенностей происхождения, но без учета цензурных вмешательств36, в учебнике "Источниковедение истории СССР" под редакцией И. Д. Ковальченко (2-е изд. 1981) в разделах, посвященных периодической печати XVIII - начала XX в. (С. С. Дмитриев), при описании методики анализа содержания и достоверности материалов прессы указывается на необходимость учитывать наличие цензуры. В связи с этим достаточно подробно излагается история цензурных органов, основные этапы и правила цензурного вмешательства в деятельность журналов и газет37. В специальной главе о советской периодической печати (Л. Д. Дергачева) упоминания о цензуре полностью отсутствуют3. Однако при анализе прессы переходного периода говорится о ее "идейной неоднородности", применении "эзоповского" языка авторами буржуазного, "сменовеховского" и "попутнического" направления. Все эти черты, с точки зрения авторов, полностью исчезают в "эпоху победившего и развитого социализма". Несмотря на то что учебник является отражением идеологической ограниченности исторической науки этого периода, авторам все же удалось с помощью того же "эзоповского" языка, не называя открыто органы цензуры и Главлит, дать точные указания на наличие политической цензуры, которая полностью опиралась на сформулированные В. И. Лениным принципы партийности печати. Таким образом, отсутствие возможности объективно оценивать информационно-пропагандистский процесс восполнялось углублением и совершенствованием методики внутреннего анализа содержания, включая и внеисточниковый анализ.

Особое значение для настоящего исследования имеет наследие Ю. М. Лотмана, основателя тартусско-московской семиотической школы, считавшего, что восприятие художественного текста всегда является борьбой между автором и слушателем. Это соответствует положению об относительности эмпирического наблюдения сложных психологических ходов, заключенных в источнике (А. С. Лаппо-Данилевский).

Двойственная ситуация складывалась в изучении культурологических проблем. Существовала официальная историография по истории советской культуры или, как она тогда называлась, "культурного строительства". Несмотря на общие признаки, исследования в этой области имеют определенную эволюцию и подразделяются на несколько этапов. Работы периода 1930 - конца 1950-х гг. можно расценивать только как образцы пропаганды идей партии, а не в качестве самостоятельных исследований39. Новые возможности открылись перед историками культуры, литературоведами и искусствоведами в 1960-х гг.40 Несмотря на идеологизацию исследований, в них уже имеется конкретный историко-архивный материал41.

Однако даже в обобщающих исследованиях по историографии истории культуры авторы, как правило, ограничивались только поверхностной характеристикой общих проблем культурного строительства, а также отдельных отраслей культуры и искусства42. Вопросы идеологической борьбы и контрпропаганды рассматривались односторонне и тенденциозно. Разумеется, это можно расценивать как проявление идеологической ограниченности, поскольку тогда же были и исследования, в которых констатирующая, а не обличительная интонация, повествующая о методах и формах идеологической борьбы советской власти, позволяла все же авторам несмотря ни на что давать объективную картину развития культурной политики. К таким работам можно отнести, прежде всего, книгу С. А. Федюкина "Борьба с буржуазной идеологией в условиях перехода к нэпу" (М., 1977). В ней сказано о создании Главлита, его функциях и деятельности, приводятся выдержки из циркуляров, ссылки на опубликованные, архивные источники, в том числе из так называемого "буржуазного лагеря". Таким образом, в отличие от подавляющего большинства исследователей, Федюкин признает наличие цензуры в СССР (примечательно, что эта работа, видимо по цензурным соображениям, не была включена в историографическое исследование Л. М. Зак). Наличие цензуры в СССР признавалось также во 2-м издании БСЭ (1957); в последующих ее изданиях, очевидно также по цензурным соображениям, этот факт полностью отрицался.

Пробелом в историографии можно считать отсутствие институциональных исследований, раскрывающих систему управления и контроля учреждениями культуры, в которых бы показывались механизм и методы идеологического воздействия. Это отмечалось в статье Л. В. Ивановой "Новый этап в создании документальной базы истории советской культуры", которая была напечатана в коллективной монографии "Культура развитого социализма: некоторые вопросы теории и истории" (М., 1978), посвященной созданию опубликованной источниковой базы по культурному строительству в СССР. В том же постановочно-неконкретном тоне говорится об этом и в коллективной монографии "Великая Октябрьская социалистическая революция и становление советской культуры 1917-1927" (М., 1985). Однако, если опустить тенденциозные оценку и подбор источников, то в работах М. Б. Кейрим-Мархуза "Государственное руководство культурой. Строительство Наркомпроса (ноябрь 1917 - середина 1918 г.)" (М., 1980), Л. А. Пинегиной "Советский рабочий класс и художественная культура. 1917-1932" (М., 1984), М. П. Кима, В. Т. Ермакова и В. А. Козлова "Великая Октябрьская социалистическая революция и становление советской культуры. 1917-1927" (М., 1985), А. И. Фомина "Культурное строительство в первые годы советской власти. 19171920 гг." (Харьков, 1987) и многих других можно обнаружить сведения о деятельности ЦК и его отделов (Агитпроп, Отдел печати и др.) Наркомпроса, Главполитпросвета и других управленческих структур по руководству культурой.

При общей ограниченности советской историографии, некоторые ее направления получили глубокое развитие, в том числе изучение и истории государственной системы управления. Особое место среди исследований по истории советских государственных учреждений в области литературы занимают работы Т. П. Коржихиной, которые имели не только общеисторическое, но и методологическое значение43. Именно госучрежденческий подход в сочетании с системным анализом, успешно разработанный и применяемый Т. П. Коржихиной, легли в основу некоторых публикаций автора, и прежде всего данного исследования.

Более свободно касались взаимоотношений власти и творческой интеллигенции советские литературоведы и искусствоведы, среди работ которых фундаментальный характер имели исследования Б. Алперса44, К. Рудницкого45, П. А. Маркова46, Г. А. Белой47, М. О. Чудаковой48 и др. Независимо от общей атмосферы, царившей в издательствах, и самоцензуры авторов, им удавалось сквозь личностное восприятие деятелей искусства и психоанализ передать реальные очертания прошлого, особенно в исследованиях, носивших историко-биографический характер. В этой связи следует отметить монографии - творческие портреты М. И. Туровской "Бабанова. Легенда и биография" (М., 1981) и Л. Яновской "Творческий путь Михаила Булгакова" (М., 1983).

Таким образом, можно сказать, что до 1990-1991 гг. советские авторы лишь опосредованно отражали в своих работах историю и современные реалии системы контроля и цензуры. Зарубежные исследования этих лет отмечены основательными, хотя и ограниченными в источниковой базе попытками изучить отдельные институты политического контроля и деятельность цензурных органов.

Разработка подлинно научной истории советской политической цензуры стала возможна только благодаря демократическим преобразованиям в государственной и политической системе советского, а затем и российского общества. Правовая (1990 г.) и фактическая (ликвидация Главлита в октябре 1991 г.) отмена цензуры вызвала острую необходимость передачи архива Главлита на государственное хранение в ГА РФ (ЦГАОР СССР) с последующим постепенным рассекречиванием. Кроме этого, были рассекречены не только документы по цензурным вопросам фондов редакций, газет и журналов, электронной прессы и других учреждений культуры, но и значительные документальные комплексы высших органов партийного и государственного управления. Именно последние наглядно демонстрировали механизм управления идеологизированной культурой и информацией на всех этажах власти - от Секретариата ЦК и Политбюро ЦК до первичной партийной организации творческих союзов, редакций, театров и др. Эти документы, ставшие доступными для изучения и анализа, явились источниковой основой для объективного изучения феномена политической цензуры.

Появившаяся в последнее десятилетие литература обладает качественно новым содержанием и исследовательскими подходами, требует иных оценочных критериев. Речь идет о полноценных монографических работах и документальных публикациях (в некоторых случаях даже пофондовых), построенных на исчерпывающей источниковой базе в условиях открытости и доступности.

Работы по истории советской цензуры отразили общие процессы, происходившие в отечественной историографии в этот период. Колоссальные изменения в исторической науке были вызваны тем, что с середины 1980-х гг. наряду с марксистско-ленинской методологией исторических исследований стали утверждаться новые методы и подходы. Решающим фактором этих перемен стали перестройка и гласность, открывшие возможность свободного обсуждения ранее "запретных" тем и имен. Одной из таких тем стала советская цензура. Координирующую и организационную роль в ее изучении сыграли научные конференции, которые состоялись в сентябре 1991 г. в Санкт-Петербурге, в 1993 г. - в Москве и Санкт-Петербурге, в 1995 г. - в Санкт-Петербурге и Екатеринбурге. Направление, возникшее незадолго до этого и уже начавшее оформляться в самостоятельную научную дисциплину, находящуюся на стыке различных наук, привлекло к себе большое число исследователей из Москвы, Санкт-Петербурга и различных регионов России, объединив их с зарубежными специалистами. Первая конференция по цензуре (1991) была организована Институтом истории естествознания и техники Ленинградского отделения Российской академии наук (ЛО РАН) совместно с Ленинградским государственным университетом. На этой конференции впервые встретились историки, политологи, правоведы, журналисты, бывшие цензоры, сотрудники органов госбезопасности. Они обменялись мнениями о перспективах законодательного решения проблем, связанных с государственной тайной, теоретико-исторических исследований по этим проблемам49. Конференции 1993 и 1995 гг. проходили при поддержке Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы (ВГБИЛ) им. М. И. Рудомино, Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), Уральского государственного университета, Свердловской областной научной библиотеки им. В. Г. Белинского. Существенным их результатом явились подготовленные в ходе этих конференций выставки, тезисы и библиографические каталоги5. Такая активная научно-организационная деятельность послужила мощным импульсом для появления целого ряда монографических исследований и научных статей по проблеме цензуры. Это, прежде всего, монографии А. В. Блюма и Д. Л. Бабиченко, сборник документальных очерков "Исключить всякие упоминания..." под редакцией автора. Однако началом нового этапа исследования можно считать первые публикации о цензуре на страницах советской научной периодики, которые появились в 1990 г., в то время, когда их выход еще контролировался действующими цензурными органами (Главлит / ГУОТ). Это статьи автора данной монографии "Журналистика и цензура (источниковедческий анализ радиоматериалов 20-30-х гг.)" в журнале "История СССР" (1990. № 1) и С. Джимбинова "Эпитафия спецхрану?.." в журнале "Новый мир" (1990. № 5).

Если говорить об общем характере новых отечественных исследований, то их объединяет попытка объективного анализа рассекреченных и ранее недоступных архивных документов, раскрывающих структуру, механизм, формы и методы политического давления и регулирования в различных сферах культуры и информации. Характерной чертой некоторых из работ является присущий им обличительный пафос, который было трудно преодолеть на первом этапе в освещении действительно драматических страниц истории противостояния, с одной стороны, и компромисса интеллигенции, с другой стороны. Часто авторы, обращаясь к источникам, освещающим только одну сторону, например функционирование репрессивного аппарата партийно-государственной цензуры, представляют ее механизм однобоко, только

"сверху". В качестве жертв выступают так называемые "объекты цензуры" - журналисты, литераторы, режиссеры и др. Однако отношения творческой интеллигенции и власти были гораздо сложнее и драматичнее. Во многих исследованиях не учитывается, что очень многие решения, имеющие поворотный стратегический характер, принимались ' под воздействием "снизу". Об этом свидетельствуют многочисленные источники института творческих союзов, созданного для реализации монопольного права, на определение эстетических и этических норм в искусстве, а также многочисленные "обращения" и "покаяния" творческой интеллигенции в ЦК и другие инстанции. Этот механизм, существующий в таком виде именно для внутреннего регулирования литературно-художественной жизни, демонстрирует, что исследования политической цензуры выходят далеко за рамки институционального подхода. Только системный анализ, включающий многообразие сторон, граней и проявлений социальной, культурной и политической сфер жизни, дает возможность объемно представить картину и вскрыть глубинные процессы, в том числе психологические и поведенческие. Этим объясняется необходимость обращения к истории литературно-художественных группировок, которая получит освещение в основной части исследования.

Книга А. В. Блюма "За кулисами "Министерства правды". Тайная история советской цензуры. 1917-1929" (СПб., 1994) стала первой в ряду монографических исследований "нового" поколения. Она явилась результатом изучения архивных комплексов, доступных к этому времени автору. Это документы из архивов Санкт-Петербурга и Москвы, освещающие деятельность цензурных органов с 1917 по 1929 г. Автор выделил два основных этапа в истории цензуры изучаемого периода. Это 1917-1922 гг. и 1922-1929 гг. Если рубежом первого этапа стало создание Главлита, то границей второго был выбран год "великого перелома". В этом случае целесообразно было бы продлить повествование, поскольку изменения в общественно-политической структуре государства вызвали реорганизацию и цензурных органов в 1930-1931 гг. Однако реальная идеологическая перестройка осталась за пределами книги и не получила должного освещения. Тем не менее те аспекты, которые автор выбрал для демонстрации форм, методов и направлений советской цензуры (цензура литературы, издательская политика, аппарат Главлита и Главреперткома и др.), освещены подробно и доказательно. Даже не ставя перед собой задачу системного анализа, А. В. Блюм, изучая деловую переписку Ленгоробллита 1920-х гг., проследил взаимосвязь деятельности государственных цензурных учреждений с работой высших партийных инстанций и репрессивных органов. Несомненно, эта работа, появившаяся как первый результат изучения архивных документов, стала своеобразным справочником для заинтересованного круга исследователей. И, как первое в этом ряду издание, она обладала такими качествами, как публицистичность и излишняя эмоциональность.

Практически одновременно с книгой А. В. Блюма вышла монография Д. Л. Бабиченко "Писатели и цензоры. Советская литература 1940-х годов под политическим контролем ЦК" (М., 1994), посвященная идеологическому контролю литературного процесса 1940-х гг. со стороны ЦК партии. Этот период - одна из трагических страниц советской культуры, когда в эпоху послевоенного подъема национального самосознания и единения, возрождения веры в справедливость власти сверху были инспирированы очередные репрессивные кампании, призванные запугать, а значит, и подчинить творческую интеллигенцию. Автор путем тщательного изучения и анализа партийных документов провел тонкое расследование: как, когда и кем конкретно из партийных руководителей готовились в недрах ЦК, его идеологических отделов, постановления второй половины 1940-х гг. Это исследование ценно, прежде всего, в плане демонстрации реальной расстановки сил и возможностей в верхних эшелонах власти, ее механизмов и действия. Так, в результате изучения протоколов заседаний Политбюро, Секретариата и Оргбюро ЦК и материалов Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Д. Л. Бабиченко выявил предтечу постановления "О журналах "Звезда" и "Ленинград" (1946), определившего на долгие годы судьбы российской словесности. Автор установил, что идея подготовки такого постановления, а также выбор его "героев", т. е. писателей, которые стали объектами критики и травли, уходят своими корнями в 1940 г., и только война помешала реализовать задуманное. Монография Бабиченко, несмотря на локальность темы и хронологических рамок, благодаря точности и выверенноеT фактографии и ее вдумчивой интерпретации репрезентативно отражает весь процесс партийного управления страной. Эта же проблема получила освещение и в кандидатской диссертации Бабиченко, в которой представлены основные формы и направления политического влияния и партийного руководства советской литературой в период 1939-1946 гг. (М., 1995).

Практически одновременно вышел сборник документальных очерков "Исключить всякие упоминания..." (Минск; М., 1995), состоящий из самостоятельных публикаций в различных жанрах, от статьи до комментированной подборки документов. Авторы, а среди них были в основном студенты-выпускники Историко-архивного института РГГУ, на основе новых архивных источников представили разнообразную палитру советской культуры, находившейся во власти цензурных органов: литературу, театр, радио, живопись и даже цирк. Кроме того, одна из статей сборника была посвящена истории структурных изменений учреждений цензуры. Очерки явились результатом коллективных усилий, направленных на освоение массива рассекреченных архивных документов с целью подготовки научного издания по истории политической цензуры. Этим и были обусловлены широкие тематические и хронологические рамки сборника, концептуальный стержень которого составила принадлежность рассматриваемой фактографии к проблеме взаимодействия культуры и цензуры.

Характерной тенденцией развития историографии в 1990-е гг. явилась дальнейшая дифференциация исследований, которые в каждом конкретном случае можно оценить как прорыв в освещении малоизвестной или затуманенной идеологической конъюнктурой темы. Например, работа А. В. Блюма "Еврейский вопрос под советской цензурой, 1917- 1991" (СПб., 1996) посвящена изучению политики государственного антисемитизма. Автор убедительно показывает, что проводимые репрессивные санкции советской цензуры были направлены против писателей и поэтов, пишущих на иврите и идише, и их произведений и нанесли колоссальный ущерб многонациональной культуре страны. Материал в книге расположен в хронологической последовательности, раскрывая позорные страницы истории, в которой, казалось бы, хорошо известные факты и имена в сочетании с ранее неизвестными документальными свидетельствами приобретают новую трактовку.

В том же ключе была выполнена монография Л. В. Максименкова "Сумбур вместо музыки. Сталинская культурная революция 1936-1938" (М., 1997). В ней, как указывает автор, на основе изучения архивных документов из партийных фондов, помет и резолюций членов Политбюро, Агитпропа ЦК, самого И. Сталина и его окружения предлагается новая версия сталинской культурной революции 1936-1938 гг. Такой тщательный анализ, напоминающий порой составление сложного мозаичного рисунка, помог автору вскрыть тайные намерения и страсти, которые на поверхности облачались в пристойные формы "борьбы с формализмом и натурализмом в советском искусстве". Автор подчеркивает роль и назначение Комитета по делам искусств при СНК СССР, раскрывает механизм идеологического контроля и многоступенчатой цензуры посредством создания параллельных органов управления культурой. В это системное построение автор вмонтировал сюжеты о, казалось бы, известных "постановлениях" и "делах" оперы Д. Шостаковича "Леди Макбет", М. Булгакова, В. Мейерхольда, С. Эйзенштейна, Д. Бедного и др., которые несмотря на особенности каждого, были объединены поставленной властью целью "укрощения искусства".

Попытку осмысления цензуры как общественного явления осуществил в кандидатской диссертации молодой ученый из Екатеринбурга И. Е. Левченко51. Он впервые рассмотрел такие основополагающие функции цензуры, как идеологическая и политическая, их место в политической системе власти. Однако в силу хронологических рамок исследования, ограниченных 1920-ми гг., и базирования работы на местных источниках, она имеет локальное историографическое значение. В статьях и учебном курсе лекций Г. В. Жиркова из Санкт-

Петербургского университета (факультет журналистики) цензура рассматривается в общекультурном контексте52.

Определение места и роли института цензуры в политической структуре общества тесно связано с исследованием тоталитаризма, изучению которого посвящены работы западных теоретиков53, а также отечественных историков на материале советской истории54.

Большинство исследователей ушло от перестроичных взглядов на тоталитаризм, который связывали в основном с 1930-1940-ми гг. Главным образом, начало тоталитарного периода связывают с годом "великого перелома" (А. А. Данилов, Л. Г. Косулина) или считают, что хронологические рамки периода тоталитаризма полностью совпадают со всем периодом советской власти, поскольку все признаки этой системы определились сразу же после переворота 1917 г. (А. В. Бакунин). В противовес этому мнению Ю. И. Игрицкий считает, что тоталитарным было государство, а не советское общество, поскольку идеология не имела всеобъемлющего характера и не была религией для всех граждан. Вот почему она рухнула при первом же прорыве гласности. При этом Игрицкий полагает, что не на всех этапах советское общество имело тоталитарный характер, оно втягивалось в это состояние постепенно, чередуя периоды с элементами тоталитаризма и авторитаризма55.

Наиболее близко к сущности тоталитаризма подошли в своих работах исследователи советской культурной политики. Почти одновременно вышли в свет монографии Т. П. Коржихиной "Извольте быть благонадежны!" (М., 1997) и К. Аймермахера "Политика и культура при Ленине и Сталине. 1917-1932" (М., 1998), посвященные истории деятельности литературно-художественных группировок 1920 - начала 1930-х гг. Книга Т. П. Коржихиной монументальное исследование, восстанавливающее механизм взаимодействия государственной идеологии и культуры. Мы уже отмечали, что в качестве одной из наиболее эффективных форм управления культурой и искусством использовались общественные творческие организации, которые в результате правовых, кадровых и иных изменений за более чем десятилетний период своего существования были ликвидированы, преобразованы или превратились в послушные средства манипуляции. История блестящего расцвета и заката русской культуры первой четверти XX в. показывает, насколько опасен и разрушителен компромисс интеллигенции с властью. Отдельное место в каждом историческом периоде занимает роль и значение цензурных органов, направляемых из Агитпропа ЦК партии. Монография К. Аймермахера рассматривает деформационные процессы в культуре, прежде всего, в связи с деятельностью Пролеткульта, РАПП, журнала "На посту" - непримиримых борцов за чистоту "пролетарской литературы", выполнявших буферную роль своеобразных цензоров, с помощью которых проводились разделение литераторов на "своих" и "чужих" и их дальнейшая унификация.

Теме "Культура и власть" посвящены монографии Т. Ю. Красовицкой, Т. В. Беловой, сборники статей и статьи в научной периодике56. Среди многочисленных работ, отражающих вмешательство политической цензуры в литературный процесс, следует отметить сборник докладов и статей "Госбезопасность и литература на опыте России и Германии" одноименной конференции 1993 г. Его авторы (Е. Эткинд, А. Борщаговский, В. Оскоцкий, В. Шенталинский, А. Рогинский, А. Даниэль, А. Приставкин и др.) раскрывают механизмы системы, включающей наряду с партийными и цензурными инстанциями репрессивные органы57. Судьбам советских писателей была посвящена специальная серия "С разных точек зрения", в которой вышли монографии ""Доктор Живаго" Бориса Пастернака", ""Жизнь и судьба" Василия Гроссмана"58, книга В. Шенталинского о литературных архивах КГБ59 и многие другие работы60.

Обращение к исследованию механизма подавления в государствах тоталитарного типа было вызвано также стремлением переосмыслить историю Советского государства, постараться разобраться в сущности сталинизма61. Социологией сталинизма успешно занимались философы и политологи62. Появились работы, в которых на основе новых материалов подвергались ревизии основы основ, исследовался генезис механизма власти в системе сталинизма, в частности судьба постановления ЦК "О журналах "Звезда" и "Ленинград""63; политические аспекты сталинской идеологии, выраженной в создании "Краткого курса истории ВКП(б)"64, и другие вопросы культуры65. Попытки раскрыть механизмы управления культурой без объективной фактической основы приводили некоторых историков к схематичным представлениям об этой системе66. Появилась потребность обратиться к истокам российской либеральной мысли, судьбам русской революции, роли и месту цензуры в российской истории67. В статьях А. Рейтблата, А. Янова, А. Алтуняна в журнале "Вопросы литературы" проводятся исследования корней и истоков русской революции и ее трагической судьбы, изменившей облик российского общества и государства. Не лишенные в определенной степени субъективизма и излишнего пафоса, характерного даже для научной публицистики этого времени, эти статьи богаты фактическим материалом и ценными авторскими наблюдениями о природе национального менталитета и его склонности к сильной власти. Б. Андроникашвили-Пильняк, В. Н. Дядичев, Г. А. Белая, Ю. Карабичевский продолжают эту тему, но уже на материале советской истории68.

Переосмыслению подверглись целые направления культуры. Историко-культурологические и реконструктивные исследования стали наиболее актуальными для всех областей культуры и искусства. Это было обусловлено стремлением восстановить историческую справедливость по отношению к "репрессированному искусству"69. Так, искусствоведы и историки искусства наряду с литературоведами предприняли фундаментальные и локальные исследования, основанные на новых источниках. Не менее интенсивно шла реконструкция истории советского театра, находящегося под особым контролем не только партийных, но и двух цензурных органов Главлита и Главреперткома. В монографиях В. С. Жидкова представлена история театрального искусства вплоть до отмены цензуры в контексте культурной политики70. Получило развитие целое направление, под условным названием "полочное кино", яркими представителями которого являются киноисторики и искусствоведы В. Фомин, Е. Марголит, М. И. Туровская, Е. Хохлова71 и другие. "Наше время потребовало заново, без идеологических шор посмотреть на историю советского кино, опираясь на реальные факты, на документы, хранившиеся прежде за семью печатями. Но не спеша при этом с окончательными оценками и выводами, чтобы не породить новые мифы и идеологемы на место рушащихся и отброшенных", - пишет А. Адамович в предисловии к сборнику статей "Кино: политика и люди. (30-е годы)"72. Однако мы убедимся, как склонны тем не менее отечественные историки к мифотворчеству в своих попытках отделить "зерна от плевел", объясняя самим себе и читателям парадоксы советского искусства - "истинного искусства" и пропаганды. Типичным методом для подобных построений является презентизм - наложение современных представлений и мировоззрений на психологию людей прошлого без достаточного учета всех обстоятельств и условий, в которых жили и творили предшествующие поколения. Излишняя эмоциональность и идеологизированность мешает сделать спокойный анализ кинематографического процесса и понять неизбежность того явления, когда в силу прагматической сущности кинематографа и объективности законов отражения действительности, в условиях тоталитарного режима ни одному художнику, включая самых известных и талантливых, не удалось полностью уклониться от натиска тоталитарной идеологии, она так или иначе проникала в их фильмы.

Однако весьма эффективен для анализа советского искусства и кино, в частности, компаративный метод, который применяет М. И. Туровская. В своей статье "Кино тоталитарной эпохи" она рисует шкалу мифов на сравнении двух тоталитарных культур - сталинской и гитлеровской: в дополнении к горизонтам стилистических поисков, свойственных данному этапу кино, тоталитарная система выстраивает свою идеологическую вертикаль, подобную мифологической или сакральной. В этой системе присутствуют: миф вождя, фюрера-бога; миф героя; миф юной жертвы; национальный миф ("корни"); миф коллективного единства; миф предателя; искупительный миф; миф врага. "Сакральным первоэлементом для советского кино 1930-х гг. является "культ личности Сталина"", что делает советское кино родственным по набору ценностей кино Германии и Италии времен Гитлера и Дуче - идеологической вертикалью: фюрер, партия, народ. Как пишет Туровская, объектом воздействия этого искусства был повседневный человек, приобщающийся через массовое действо и культ вождя к идее вечности. Суть подобного кино - сакральность, догмат веры, являющееся не свойствами национального происхождения, а продуктами системы. Разница только в наборе образов: в Германии - "настоящий ариец", в СССР - пролетарий. Един и метод - реализм (в СССР - социалистический реализм), стиль бытового правдоподобия, несмотря на патетику и романтизм73.

Ю. Богомолов считает, что страна превратилась из идеократической в мифократическую: в 1920-е гг. кино развивается как мощный аргумент идеи революции, а в 1930-е гг. - легитимности режима. По мнению автора, у тоталитарной системы существовала надстройка - особый мифомир с парадоксальными законами. И парадокс состоит в том, что идеологические установки выглядят для людей того времени более реально, чем материальная, физическая реальность, т. к. миф является вымыслом в отличие от сказки. Об эффекте восприятия такой сказки, в которой зритель мог наслаждаться самой лучшей в мире властью, где работают, но не устают, где все появляется само собой, не мучаются в поисках истины, где еще в начале фильма ясно, кто отрицательный герой, который непременно будет в финале наказан, говорится в статье Л. Мамонтовой "Модель киномифов в 30-е гг."74.

О специфике кино, которую умело использовали как мощный идеологический инструмент, пишет в своей статье К. Зануси. Он также подчеркивает идентичность кинопропаганды сталинизма и фашизма, говоря о том, что это сравнение стало уже банальностью - настолько оно очевидно75.

Принципиальным, с точки зрения исследователей, является изучение и оценка сложившейся в нашей стране к середине 30-х годов системы государственного управления киноотраслью. Следует сказать, что основная масса документов по истории государственного строительства в этой области была относительно доступна (та часть, которая хранилась в фондах РГАЛИ). Поэтому работы, появившиеся в последние годы, были в основном посвящены переосмыслению уже тех документов, которые ранее были введены в научный оборот76. Такую оценку пытается дать в своей статье "Сталинская модель управления кинематографом" В. Михайлов. При этом выводы, к которым он приходит, опираясь практически на уже известную документальную базу, прямо противоположны прежним оценкам. Если процессы национализации и централизации рассматривались ранее как создание наиболее благоприятных условий для концентрации кинематографических средств и создания материально-технической базы производства, то теперь Михайлов оценивает это исключительно как идеологический расчет высшего политического руководства страной в создании абсолютно послушной и управляемой системы. Автор делает вывод, что именно И. Сталин, как творец командно-административной системы, стоял во главе создания единого централизованного ведомства по управлению киноделом.

Созданная Сталиным централизованная система управления кино верно служила ему все годы (а потом, заметим, также безотказно и всем его преемникам)77. Главным, с точки зрения автора, является подчинение республиканского кино московской бюрократической машине (ранее в историографии этот факт рассматривался как добровольное стремление самих республик).

Безусловно, централизация системы управления киноделом действовала весьма эффективно, однако цензурирование кинематографа также развивалось по мере ужесточения идеологического контроля над всеми сферами общественной и культурной жизни страны. Открытие архивов позволило заполнить "белые пятна" истории советского кинематографа, обнародовать факты репрессий против киносоздателей и их произведений. Одним из важнейших справочников, с точки зрения фактографического обеспечения изучения проблемы, явился подготовленный Е. Марголитом и В. Шмыревым популярный "Каталог советских игровых картин, не выпущенных во всесоюзный прокат по завершению в производстве или изъятых из действующего филь-мофонда в год выпуска на экран (1924-1953)"78. Каталог включает в себя название запрещенной картины, ее краткое содержание и мотивы ее запрета, а также подтверждающую запрет документацию. Можно согласиться с авторами-составителями этого бесценного издания в том, что подобные книги имеют явное преимущество и выигрывают по сравнению с поверхностными, не лишенными конъюнктуры трудами-однодневками. Проводя работу по сбору сведений о "полочном кино", авторы пришли к выводу, что любой фильм в условиях партийного руководства мог оказаться "полочным", живая жизнь с ее массой непредвиденных и удивительных подробностей вносила хаос даже в условиях партийного государства. Как отмечает в своей статье "Будем считать, что такого фильма не было" Е. Марголит, количество запрещенных картин сталинской эпохи приближается к 100, и трудно назвать кого-либо из общепризнанных классиков эпохи, в чьей биографии не обнаружилось бы запрещенная картина, поскольку все, что не совпадало с каноном, официальным мифом, отсекалось. Откровенно антисоветских картин не могло быть создано по определению - такова была организация производства кинопроизведения. Отсечение вариантов - вот главная функция "полки".

Многочисленны публикации о репрессиях, направленных против кинематографистов. Ведь мало кто раньше знал о том, что "планово и целенаправленно в области кино были в 1937-1938 гг. уничтожены почти все организаторы кинопроизводства". А. Латышев в статье "Поименно называть" приводит факты об уничтожении практически всего аппарата Государственного управления кинематографии (ГУКФ) во главе с его начальником Б. Шумяцким, руководства и сотрудников "Мосфильма" и др.79

Обобщающий характер имеет монография В. С. Листова "Россия, революция, кинематограф"80, в которой он не только объединяет ранее искусственно разделяемые дореволюционный и советский периоды, но и разрушает пограничье между гражданской историей и собственно историей кино, доказывая тем самым их взаимообусловленность. На основе новых источников Листов проливает свет на многие проблемы развития кинематографа в первые годы советской власти, историю становления организационных основ управления киноделом, доказательно отстаивая точку зрения о том, что огосударствление киноотрасли было задумано еще царскими чиновниками, а осуществлено большевиками, при этом, как считает автор, на первом этапе не осознанно. Он указывает, что разруха, гражданская война, отсутствие в руководстве партии и государства компетентных специалистов, которые по достоинству оценили бы кино как современное искусство, доступное массам, едва не погубило российский кинематограф. Однако такая точка зрения отнюдь не противоречит концепции о роли партийно-государственной экспансии и тотальной цензуре кино в период становления и развития тоталитарного режима.

Аналогичные явления отмечаются и в подобных исследованиях, посвященных истории советской науки. Этой теме были посвящены не только многочисленные авторские монографии и статьи81, но и серия специализированных сборников "Репрессированная наука"82.

Важнейшим аспектом изучения системы и механизмов советской политической цензуры является рассмотрение историко-правовых вопросов, связанных с обеспечением демократических основ свободы слова и информации, что предопределило их законодательное решение. Безусловный интерес вызывают работы отечественных специалистов последнего десятилетия83. Отдельную группу составляют современные публикации, отражающие правовые проблемы, связанные с обеспечением свободы слова в России. Определенную роль в разработке темы сыграли работы постановочно-теоретического характера, авторы которых, помимо значения исторического опыта подчеркивали роль правовых гарантий в информационно-коммуникативной среде, и прежде всего гарантий свободы слова СМИ в условиях законодательного запрета цензуры и судебной ответственности за любые попытки ограничения этих свобод. Эти вопросы нашли отражение в публикациях историков-правоведов Ю. М. Батурина и М. А. Федотова, авторов проектов Законов о печати и СМИ (1990, 1991)84. Обостренное восприятие этих вопросов, особенно в периоды кризисных ситуаций в обществе, продолжает вызывать повышенный интерес к любым попыткам нарушения законодательных основ или вмешательства в систему распространения объективной информации. Эти вопросы находят отражение не только в общей периодике, но и на страницах специальных изданий, таких как продолжающиеся подготовленные Фондом защиты гласности издания "Законы и практика средств массовой информации" (1998, 1999), ежемесячный бюллетень "Законодательство и практика средств массовой информации", "Преследование журналистов и прессы на территории бывшего СССР", "Профессиональная этика журналистов"85, журналы "Четвертая власть", "Досье на цензуру"86 и др.

Исследованию структуры и генетической особенности журналистики обслуживать интересы государства, профессиональной этики журналистов и их роли в удовлетворении информационных потребностей общества посвящены работы Е. Ч. Андрунас. Автор отмечает не только системные особенности современного лоббистского характера власти, но именно нежелание журналистов признать свою зависимость от более либеральных хозяев мешают превратить информацию в подлинный товар на рынке масс-медиа, она остается привычным всем "мощным идеологическим орудием", находящимся под политическим контролем87.

Эту же опасность видят в своих масс-медиа и американские исследователи. Р. Макчесней рассматривает влияние концентрации масс-медиа в нескольких глобальных корпорациях как негативное явление, угрожающее демократическим основам американского общества88.

В трехтомном исследовании американского социолога М. Кастеллса "Информационная эра: экономика, общество и культура"89 представлена картина мира с глобальной экономикой и международным финансовым рынком, функционирование которого привело к формированию метасистемы, принадлежащей даже не элитам национальных государств, а безличным и виртуальным электронным импульсам, в манипулировании которыми принимают участие многочисленные игроки с непредсказуемыми поступками. Эта новая мировая экономика создала новое - сетевое - общество, где место традиционной культуры заняла культура реальной виртуальности. В этой информационной галактике массовые коммуникации, особенно телевидение, стали ареной политической борьбы, от захвата и освоения которой зависят победы на выборах, в военных и политических кампаниях. Современные концепции информационного общества и глобальных процессов трансформации сводятся к тому, что прогноз развития человечества на следующее столетие дать практически невозможно90. Исследования Кастеллса, шотландского ученого Б. Мак-Нейера91, американского специалиста Ф. Вебстера примечательны, прежде всего, тем, что помогают взглянуть на события в России в контексте нового миропорядка, уйдя от идеологически ограниченного детерминизма посттоталитарного переходного периода.

Важной тенденцией, которая проявилась в последние годы как результат интенсивной реализации научно-исследовательских проектов, раскрывающих структуру и механизм политической цензуры, является использование этих знаний для решения конкретно-исторических задач. Типичной, на наш взгляд, является диссертация Л. А. Молчанова "Газеты России в годы революции и гражданской войны (октябрь 19171920 гг.): Опыт комплексного исследования"92, в которой специальная глава посвящена особенностям функционирования военной цензуры. Значительное место занимает анализ цензурного фактора в докторской диссертации М. П. Мохначевой, посвященной специфической области российской журналистики XIX в. - научно-исторической93. По нашему мнению, особый интерес к цензуре XX в. и та роль, которую она занимала в том числе и в научно-издательской деятельности, привлекли внимание автора к Цензурному комитету и его влиянию на наукотворче-скую деятельность. Однако и это наиболее характерно для диссертации Л. А. Молчанова, цензура рассматривается в лучшем случае как институт государственной власти, но не как политико-идеологичская система, имеющая закономерные структурно-функциональные особенности. Отсюда и размытость таких основополагающих понятий, как военная цензура и идеологический контроль94.

Таким образом, можно сделать следующие выводы. Широта и объем историографической информации напрямую связаны с концепцией исследования: с определением понятия "политическая цензура в СССР", представлением о ее функциях и механизмах, структурных и внеструк-турных проявлениях. Отсюда - привлечение литературы из различных областей знания, включая культурологические, социологические, философские, филологические, искусствоведческие исследования, в которых раскрываются общие и конкретные черты и проявления целенаправленного давления, контроля и непосредственных цензурных вмешательств.

Цензура долгое время оставалась вне границ советской историографии; практически исключены были любые попытки изучения даже дореволюционной истории цензурных органов: они рассматривались как стремление провести аналогии с современностью. Именно этим объясняется, что в советское время появилось только несколько работ справочно-библиографического характера по истории дореволюционной цензуры.

Историография истории советской цензуры условно делится на ту, которая существовала до 1991 г., и новейшую, после 1991 г. Эти две основные группы исследований отличаются друг от друга существенными особенностями. На первом этапе, который можно именовать периодом "изучения России без России", значительную роль сыграли зарубежные историки, советологи, филологи, исследования которых строились на всех имеющихся в открытой печати источниках, зарубежных архивах и многочисленных свидетельствах и воспоминаниях деятелей русского зарубежья. Условно эта литература подразделяется на две основные группы. Первая представлена главным образом советологами, исследования которых были посвящены изучению советской политической системы и как ее части - партийно-идеологического контроля и цензуры. Вторую группу составляют специальные работы о советской цензуре и ее партийно-государственном институте. Они основаны на опубликованных источниках о деятельности советских

цензурных органов, публицистике, воспоминаниях деятелей русского зарубежья, документах личного происхождения и архивном материале, в том числе из Смоленского архива. В то время, когда исследования по данной проблеме в нашей стране были невозможны, зарубежные ученые восполняли этот пробел, надолго определив ключевые подходы, оценки и исследовательские направления в области изучения политической структуры советского общества. Несмотря на определенные достижения зарубежных специалистов, их работам была присуща определенная публицистичность и относительная ограниченность, связанные с недоступностью документов из советских архивов.

Советская историография отличалась не только фальсифицированным и односторонним освещением фактов и однобокостью оценок, но и умолчанием целого ряда явлений и сторон общественной жизни, в том числе и данной проблемы. Обширная обществоведческая литература, не представляющая сегодня научной ценности, является при этом важным источником по данной проблеме, поскольку в ней отражена деятельность системы партийно-государственного управления и контроля за всеми источниками и средствами массовой коммуникации. С другой стороны, в различных областях знания получили развитие теоретико-методологические и методические аспекты анализа текста, в том числе и журналистского, образовав самостоятельное научное направление и междисциплинарную научную школу.

Хотя советской историографии была присуща идеологическая ограниченность, некоторые ее направления получили глубокое развитие, в том числе история государственной системы управления. Советским литературоведам и искусствоведам, несмотря на общую атмосферу, царившую в издательствах, и самоцензуру авторов, удавалось сквозь личностное восприятие деятелей искусства и психоанализ передать реальные взаимоотношения власти и творческой интеллигенции. Таким образом, период до 1990-1991 гг. характеризуется опосредованным отражением в работах советских авторов системы контроля и цензуры.

Особенности исследования института советской цензуры в последнее десятилетие были обусловлены несколькими факторами: правовыми гарантиями, доступностью архивных документов, общественным интересом к данной проблеме. Новую отечественную историографию объединяет попытка объективного анализа рассекреченных и ранее недоступных архивных документов, раскрывающих структуру, механизм, формы и методы политического давления и регулирования в различных сферах культуры и информации. Характерной чертой некоторых из работ является присущий им обличительный пафос и одностороннее освещение проблемы, что связано с использованием источников одной структурной принадлежности и отсутствием системного подхода. Как результат локальных исследований структуры и механизма советской цензуры сформировались две тенденции, определяющие современный принципиальный подход на базе методологического синтеза различных социологических и философско-исторических концепций. Первая - исследования масштабного характера рассматривают политическую цензуру как один из важнейших элементов политической системы общества и решающий фактор в определении характера и структуры взаимоотношений власти и общества. Вторая - как правило, конкретно-исторические исследования преимущественно культурно-политической проблематики учитывают цензуру в своих концептуальных построениях. Это свидетельствует о том, что в результате интенсивной научно-издательской деятельности отечественных историков в последнее десятилетие проблема цензуры как института и как непременного фактора исторического исследования прочно вошла в сферу интересов ученых различного профиля и специализации. Тем не менее до сих пор не было предпринято системного исследования многогранного и двойственного явления политической цензуры с использованием междисциплинарного подхода, который дает наилучший результат для изучения наиболее сложных проблем социально-политической истории.

Реконструкция корпуса источников по истории политической цензуры

Широта и многообразие документального фонда истории политической цензуры вовсе не означают его полноту и информационно качественный уровень. Практически все изучающие советский период историки сталкиваются с неполнотой и фрагментарностью источниковой базы, связанной с несовершенной системой комплектования архивных фондов и архивными лакунами, возникавшими в результате непредвиденных событий, стихийных бедствий, войн и пр. Одна из наиболее ощутимых информационных лакун по истории политической цензуры в СССР возникла в результате уничтожения важнейшей части фонда Главлита СССР за период с 1922 по 1937 г. По свидетельствам самих сотрудников аппарата Главлита и в соответствии с официальным заявлением руководства Центрального архива Федеральной службы безопасности, она была уничтожена95. Во всяком случае, в документах более позднего времени, например в приказе Главлита от 19 апреля 1958 г. о создании экспертной комиссии по работе с архивом учреждения, уже фигурируют такие хронологические рамки фонда - 19381956 гг. По широко распространенной версии, документы общего и секретного делопроизводства были вывезены и затем уничтожены НКВД во время массовых репрессий, проводимых в структуре Главлита в 1937 г. Долгие годы была затруднена и подчас невозможна работа с документами партийных фондов, доступных только членам КПСС; было ограничено использование подавляющего большинства фондов органов государственной власти и государственного управления.

Неполнота отражения функционирования цензурного механизма в архивных документах связана также с принципами и методами комплектования документального фонда цензуры: его частичное уничтожение началось еще задолго до 1937 г. Изначально фонд Главлита и учреждений его системы формировался только из организационно-распорядительных документов, не отражая тем самым процесс функционирования цензуры в полной мере. Речь идет, прежде всего, о текстах и рукописях, отклоненных и запрещенных к публикации и распространению. В 1920-е гг. архивные органы пытались каким-то образом отрегулировать сохранность всей документации, в том числе и художественных произведений, подвергшихся цензуре и ею отвергнутых. Об этом свидетельствует, например, ответ из Центрархива РСФСР от 18 декабря 1926 г. на запрос Ленинградского губархбюро, в котором говорится, что "гранки и тексты рукописей, как имеющие следы делопроизводства в виде ремарок сотрудников Гублита и штампов о выпуске в свет, должны быть причислены к архивному материалу". Управление Центрархива просило бюро запросить Главлит, "куда поступают рукописи, запрещенные к печати, и сообщить Центрархиву. Основание: утвержденный протокол Проверочной Комиссии"96. Обеспокоенный претензиями архивных учреждений Гублит поспешил разрешить этот вопрос с помощью Москвы, куда 28 декабря 1926 г. был направлен запрос с просьбой разъяснить их обязанности перед Главлитом и перед Центрархивом97. Ответ из Москвы был лаконичен и скор. Уже 5 января 1927 г. в Ленинградский Гублит поступило распоряжение: "Гранки и тексты рукописей сдаче в Центрархив не подлежат, их следует уничтожать как секретный материал, утративший свое значение. Что касается циркуляра № 867 от 29 / 111-24 г., то в нем идет речь о материалах уже отпечатанных и выпущенных в свет. Зав. Общим отделом Главлита Ревельский"98.

И рукописи уничтожались... Утилизации подвергались уже отпечатанные тиражи книг, "рассыпались" набранные гранки. В результате фонд Главлита представляет собой традиционный по своему составу для советского государственного учреждения комплекс, содержащий управленческую документацию, не отражающий специфику деятельности учреждений политической цензуры.

Официальная история передачи архива Главлита в ЦГАОР СССР началась только в 1967 г. (через 45 лет после создания учреждения фондообразователя), когда в результате экспертизы ценности99 были подготовлены и описаны материалы, охватывающие период с 1938 по 1955 г.100 Заметим, что такое непозволительное промедление передачи документов на государственное хранение объясняется не только сверхсекретностью и особым положением Главлита, но и тем обстоятельством, что ведомственные архивисты испытывали определенные трудности и предпринимали усилия к розыску и восстановлению утраченной части архива101. Когда было получено от КГБ СССР подтверждение о физической утрате части архива, планомерная передача документов в ЦГАОР СССР была продолжена. Второе поступление102 было произведено 14 марта 1973 г. и сопровождалось следующей информацией Главлита: "Одновременно сообщаем, что по характеру включенных в опись документальных материалов доступ к ним в архиве должен быть строго ограничен и право пользования ими должно предоставляться в каждом конкретном случае только с письменного разрешения руководства Главного управления"103.

В дальнейшем поступление документов шло относительно регулярно: 23 октября 1973 г. было передано 176 дел за период 1949-1958 гг. (On. 1); 26 апреля 1974 г. - 91 дело за период 1956-1963 гг. (On. 1); 26 декабря 1974 г. - 165 дел за период 1956-1960 гг. (On. 1); 20 января 1977 г. - 58 дел за период 1961-1962 гг. (Оп. 2). Проверка наличия, которая была зафиксирована актом, установила хорошее состояние фонда Главлита, который на это время насчитывал 1129 дел, из них 223 дела по личному составу. В дальнейшем текущие поступления не превышали 30 дел за один раз. Поэтому количественный состав фонда увеличивался медленно: в 1982 г. - 1271 дело, в 1988 г. - 1436 дел и т. д.

Новая страница в истории формирования архивного фонда Главлита началась в 1991 г. В первой половине года на государственное хранение поступило: в июне - 146 дел (за 1976-1981 гг.); в июле - 133 дела (за 1981-1985 гг.) и в конце месяца - 29 дел (за 1986 г.). В связи с упразднением Главного управления по охране государственных тайн в печати и других средствах массовой информации (ГУОТ) 6 сентября 1991 г. ЦГАОР СССР принял по акту 289 дел за период 1968-1978 гг. Динамика архивных поступлений вполне соответствовала общему духу начала 1990-х гг.: 14 ноября 1991 г. - 3949 дел за период 1988-1991 гг., 6 декабря 1991 г. - 357 дел за период 1928-1990 гг. (ранний период представлен НСА) и 133 дела Главлита Эстонии за период 1976-1990 гг., 14 апреля 1992 г. - 12 дел за период 1938-1977 гг., 12 октября 1992 г. - 214 дел за период 1938-1977 гг. и 11 мая 1993 г. 589 дел 1981-1991 гг. В конце 1993 г. фонд Главлита насчитывал 5568 дел, а по последней проверке при передаче рассекреченных материалов в хранилище социально-культурного строительства - 5572 дела (On. 2-5)104. С сожалением вынуждены констатировать, что все попытки обнаружить в Центральном архиве ФСБ документальные следы, проливающие свет на историю уничтожения архива Главлита в конце 1930-х гг., остались без результата.

Иначе выглядит история складывания и состав документов архивного фонда Главреперткома105, хранящегося в РГАЛИ. Первое поступление документов на государственное хранение произошло еще в начале Великой Отечественной войны в первые годы существования Литературного архива. Актом от 3 июня 1942 г., в соответствии с постановлением СНК СССР от 29 марта 1941 г. № 723, экспертная комиссия Комитета по делам искусств при СНК СССР, начальник отдела

Литературного архива УГА НКВД СССР Евсеева и уполномоченный ГУРК отобрали архивные материалы Комитета по делам искусств при СНК СССР и архивные материалы Главискусства НКП РСФСР для передачи Литературному архиву на постоянное хранение в количестве 5738 ед. хр. Архивный комплекс представлял следующие виды документации, которые были систематизированы по описям: 1. Материалы секретариата Главреперткома НКП РСФСР (Оп. 1-8, 1926-1933 гг.); 2. Пьесы Главреперткома (Оп. 9 за 1934 г.; Оп. 10 за 1935 г.); 3. Пьесы конкурса драматургов 1935 г. (Оп. И за 1935 г.); 4. Пьесы ГУРК (Оп. 12 за 1935-1937 гг.); 5. Материалы секретариата Главискусства НКП РСФСР (Оп. 13 за 1925-1935 гг.). В 1945 г. в ЦГЛА поступили еще три описи пьес Главреперткома. Однако по-настоящему работа по систематизации и научному описанию фонда началась уже после окончания войны. Актом от 25 октября 1949 г. было зафиксировано окончание обработки фонда № 656. Работа по усовершенствованию состава фонда продолжилась и в последующие годы. В результате проведенной в конце 1950-х гг. экспертизы ценности по отборочному списку было выделено к уничтожению 1556 ед. хр., оставлено на постоянное хранение 11 421 ед. хр.

В связи с ликвидацией Главреперткома в составе Комитета по делам искусств и передачей его функций в Главлит Министерство культуры СССР инициировало передачу материалов Главреперткома за 19451951 гг. в ЦГЛА. Новое поступление в фонд произошло 11 июля 1958 г. от Комитета по делам искусств СССР за 1937-1953 гг. в количестве 351 ед. хр., а 15 сентября того же года фонд пополнился солидным поступлением от Министерства культуры СССР - 9629 ед. хр. Главреперткома за 1936-1953 гг. На этом формирование фонда практически закончилось, если не считать двух ед. хр. Главреперткома, поступивших в ЦГАЛИ в 1967 г. В результате целевых комплексных экспертиз, проведенных в 1970-х гг., по последним сведениям, представленным в "Путеводителе РГАЛИ", фонд Главреперткома насчитывает 11 463 ед. хр.

По составу этот фонд существенно отличается от фонда Главлита, прежде всего, наличием творческих рукописей, присланных в Главрепертком для получения разрешения на сценическое, кинематографическое или иное воплощение. Полнота хронологического охвата архивными документами деятельности учреждения-фондообразователя, наличие относительно полноценного документационного отражения цензурного процесса, который представлен всеми видами документов, в том числе и объектами цензуры, объясняются различными обстоятельствами. Во-первых, тем, что формирование архивного фонда Главреперткома, происходившее в недрах Наркомпроса РСФСР, шло иначе, чем в Главлите. Функции Наркомпроса как руководящего органа в области литературы и искусства обусловили отношение к творческим материалам (особенно малых и средних форм) в составе его архивного фонда, которые казались более приемлемыми для архивного хранения, чем книжно-издательская продукция Главлита. Во-вторых, свою роль в сохранности архива Главреперткома сыграло то, что в период 1937- 1938 гг. он находился уже в составе Комитета по делам искусств (КПДИ) при СНК СССР, где массовые репрессии, затронувшие руководящий состав Комитета, не были сфабрикованы в особое "дело", как это произошло в Главлите. Известную роль сыграло и различие подходов к составу документов фондов, объясняющееся спецификой и направленностью тех государственных архивов, которые курировали эти учреждения: для Главлита - ЦГАОР СССР, для Главреперткома - ЦГЛА. Таким образом, архивные фонды основных цензурных ведомств документированы неравномерно, отсутствует единый научный подход к отбору и экспертизе ценности документов цензуры, имеет место изъятие и уничтожение практически половины архивного фонда.

Аналогичная ситуация складывалась и с формированием архивных фондов культуры и средств массовой коммуникации. Наиболее ярким примером является фонд Гостелерадио СССР. Попытки создать документальную историю советского радиовещания были предприняты еще в 1930-е гг., но организованные в 1933 г., а затем в 1940 г. специальные комиссии по сбору документов ограничились приобретением некоторых архивов на средства выделенные специально для этих целей Радиокомитетом106. Сохранившиеся отчеты комиссий свидетельствуют о сложном поиске творческих материалов радиовещания, в первую очередь периода так называемого нефиксированного, "живого" вещания (1924-1928 гг.), когда многие радиопередачи шли в эфир без предварительно написанного текста. Это в основном касается художественного вещания. Передачи общественно-политического характера имели заранее подготовленные тексты, а с 1927 г. в связи с прохождением текстов через аппарат Главлита, отношение к ним изменилось в сторону усиления контроля за их оформлением и сохранением, и началось их регулярное архивное хранение. Сегодня только по некоторым документам и свидетельствам можно представить себе объем и ценность материалов 1920-1930-х гг., собранных в архиве Радиокомитета к началу войны.

О составе ведомственного архива Всесоюзного радиокомитета при СНК СССР по состоянию на 27 января 1941 г. свидетельствует таблица, подготовленная по данным заведующей архивом А. Н. Лучниковой, в которой показано увеличение количества микрофонных материалов в зависимости от развития организационных основ радиодела в стране и объема вещания107.

В первые дни войны Управлением государственными архивами (УГА) НКВД СССР были проведены необходимые мероприятия по подготовке к эвакуации документов государственных и ведомственных архивов. Указанием УГА НКВД СССР от 2 июля 1941 г. в ряде ведомств, находящихся на территории, объявленной на военном положении, были созданы экспертные комиссии по выделению и уничтожению архивных документов, "не подлежащих дальнейшему хранению"108. 3 июля 1941 г. в Радиокомитете была образована комиссия для проверки, отбора и уничтожения архивных материалов по 1941 г. включительно109.

Вот что вспоминает А. А. Садовский, который в 1941 г., готовя очередной том Полного собрания сочинений В. В. Маяковского, изучал документы в архиве Радиокомитета: "Работа продолжалась около двух месяцев и оборвалась неожиданно - в связи с началом эвакуации: были получены указания уничтожить все лишнее, ненужное для организации текущих радиопередач"110. Понятно, что под такую формулировку попадали практически все микрофонные материалы, особенно художественного и культурно-просветительного направления. В тяжелые дни октября 1941 г. во время массовой эвакуации центрального государственного аппарата и государственных учреждений из Москвы большая часть архива Радиокомитета, состоявшая из творческих материалов и некоторых видов делопроизводственной документации, по свидетельствам очевидцев, была сожжена. Это произошло 16 октября 1941 г. во дворе Радиокомитета, который находился в то время в Большом Путинковском переулке111. Многие, пережившие эти дни в Москве, вспоминают, что в городе было необычайно тихо и практически ничего не видно из-за дыма: жгли архивы. Учреждения, чьи коллективы и документацию срочным порядком вывозили в Свердловск и Куйбышев, уничтожали все, что не являлось, по их мнению, первостепенно важным. Так, сотрудникам Радиокомитета удалось сохранить только часть организационно-распорядительной документации - приказы по личному составу, штатные расписания и пр. Заведующая архивом А. Н. Лучникова организовала вывоз этих документов в своем личном багаже и багаже своих коллег по Радиокомитету.

В 1942 г. организационно-методическим отделом УГА НКВД СССР отмечалось, что наряду с большой работой, проведенной в наркоматах и центральных учреждениях по организации "отбора и эвакуации из Москвы наиболее ценных материалов", имеющих научно-историческое и практическое значение, в ряде архивов "было допущено массовое огульное уничтожение документальных материалов, недопустимо организовано оформление выделенных к уничтожению материалов"112. В дальнейшем был предпринят ряд мер по ликвидации этих недостатков и улучшению деятельности ведомственных архивов, в том числе и архива Радиокомитета. Неудачи комиссий 1930-х гг. по сбору документов, а также события осени 1941 г. послужили причиной утвердившегося среди специалистов мнения о полной утрате документов радиовещания и невозможности их реконструкции113.

Более благополучно с точки зрения сохранности и полноты выглядят архивные фонды государственных органов управления культурой, созданных во второй половине 1930-х гг., - Комитета по делам искусств (КПДИ) СССР и Комитета по делам искусств РСФСР. Так, союзное ведомство уже в 1942 г. передало на постоянное хранение в ЦГЛА материалы - пьесы, а также тексты и ноты конкурса по созданию "Гимна Советского Союза", образовав архивный фонд № 962. По свидетельствам архивистов, судьба архива сложилась именно так благодаря первому руководителю КПДИ СССР М. Б. Храпченко, который сразу после его назначения в 1939 г. издал приказ о приведении в порядок архивов Комитета и об обязательной ежегодной передаче в ведомственный архив материалов структурных подразделений. В связи с реорганизацией государственного аппарата в 1953 г. Комитет по делам искусств был ликвидирован. Архив перешел в распоряжение к правопреемнику Комитета - Министерству культуры СССР. Часть документов сохранилась в Главном архиве министерства, например, личные дела сотрудников, но большая часть (около 50 тыс. дел) была перемещена в помещение Центральной театральной библиотеки и долгое время оставалась без всякого внимания. Министерство культуры СССР выделило средства на обработку архивных документов, но их оказалось недостаточно, и в 1957 г. по разрешению ГАУ СССР документы КПДИ СССР из помещения библиотеки были перевезены в ЦГАЛИ СССР, где в течение ряда лет подвергались научно-технической обработке. Следующее поступление состоялось в конце 1960-1970-х гг. уже из Центрального архива Министерства культуры СССР. Согласно последней проверке наличия документов, проведенной в 1982-1983 гг. в фонде № 962 КПДИ СССР значится 22 описи, в которых зафиксированы 15 635 дел. Большая часть документов КПДИ СССР (22 149 дел) хранится в фонде № 656 Главреперткома, документы которого частично "поглотили" и таким образом "размыли" целостность архивного фонда КПДИ СССР. Однако главным является сохранение документов, а где и в каких фондах и коллекциях они будут хранится, не имеет принципиального значения.

Таким образом, архивные фонды основных цензурных ведомств отличаются неполнотой и фрагментарным отражением их деятельности. Эта ситуация превращает проблему реконструкции корпуса источников по истории советской политической цензуры из задачи данного исследования в архивно-эвристическую проблему, выходящую далеко за его рамки и имеющую самостоятельную научную значимость.

Проблема реконструкции архивного фонда является одной из актуальных вот уже на протяжении нескольких десятилетий. Смысл реконструкции - не просто найти некоторое количество документов определенного учреждения или лица, а попытаться установить между ними связь, поскольку "информационный потенциал фонда, по-видимому, всегда больше суммы информации документов, составляющих данный фонд". Поэтому задачей историка-архивиста или археографа является установить качественную закономерность образования данного фонда и поддержать его целостность. Раздробление фонда генетических и структурных связей - нарушает эту целостность, чем "вынуждает историка выполнять дополнительную трудоемкую работу по его реконструированию"114.

По мнению В. Н. Автократова, "задача восстановления всего комплекса утраченной документации и не должна ставиться. В каждом конкретном случае необходимо выявить лишь ту часть документов, которая дает ответ на поставленные исследователем вопросы. Тем более что существуют и другие виды источников по истории фондообразова-теля, не имеющие никакой генетической связи с его фондом: эпистолярная литература, воспоминания, публицистические произведения и т. д."115. Дополнительные преимущества возникают при обеспечении взаимосвязи фондов личного происхождения между собой и фондов личного происхождения с фондами государственных учреждений116. Только в совокупности тех и других исследователь создает необходимый для работы круг источников117. Сущность и наполнение современного исследования должны включать в себя системный анализ общих ситуаций, связанных с коммуникациями, в которых личное общение и письменный текст представляют различные варианты. Лишь в системном отношении к ситуации в целом (культурной, коммуникативной) возможно более точное изучение источника, раскрытие истинных функций и, следовательно, его интерпретация и реконструкция реалий прошлого118.

Реконструкция корпуса источников по истории советской политической цензуры решала две основные задачи. Первая задача заключалась в воссоздании механизма идеологического, административного управления и контроля высшими партийными и государственными органами. Вторая состояла в реконструкции архивной лакуны, образовавшейся в результате уничтожения архива Главлита в конце 1930-х гг. Для этого был применен традиционный в отечественном архивоведении институциональный (или госучрежденческий) метод, который подразумевает разыскание документов интересующего фондоо-бразователя в фондах учреждений следующих групп: 1) осуществляющих руководство отраслью; 2) находящихся в его подчинении; 3) осуществляющих сопредельные по общности функции и имеющие общие объекты деятельности.

С этой целью было предпринято выявление документов в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), Центре хранения современной документации (ЦХСД), Российском центре хранения и изучения документов новейшей истории (РГАСПИ), Российском государственном военном архиве (РГВА), Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), Центральном архиве ФСБ (ЦА ФБС), Архиве Президента Российской Федерации (АП РФ).

Важнейшими хранилищами документированной фактографии, воссоздающей идеологическое руководство всеми областями культуры, в том числе и цензурными органами, являются бывшие партийные архивы. В качестве демонстраций информационных возможностей документальных комплексов партийного происхождения наибольший интерес представляет Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ - б. ЦХСД), поскольку этот архив, существующий относительно недавно119, не имеет ни путеводителя, ни традиционно развитого НС А. Работа с материалами архива очень сильно связана с особенностями партийного делопроизводства, элементы которого являются, по сути, единственным ключом в процессе поиска документов. Важным обстоятельством является то, что документы съездов, конференций, пленумов ЦК, Президиума (Политбюро) ЦК КПСС и другие важнейшие источники хранятся в Архиве Президента РФ, бывшем Архиве Президента СССР, больше известным как Кремлевский, или Сталинский, архив. Поэтому можно сказать, что партийный фонд разделен не только на две хронологические, но и на две "содержательные" части с различными формами собственности: государственной и "ведомственной"120.

Итак, в РГАНИ материалы по теме были выявлены в следующих фондах:

- Фонде пленумов ЦК КПСС (Ф. 2), в котором хранятся документы Июньского пленума ЦК КПСС 1963 г. (18-1 июня), знаменитого пленума по идеологии, сыгравшего решающую роль в торможении демократических процессов в обществе;

- Фонде Бюро Президиума ЦК КПСС и Президиума ЦК КПСС (Ф. 3) 1953-1986 гг., в котором сохранились постановления о руководстве различными областями культуры, о деятельности органов государственной власти. Например, такие судьбоносные документы, как Постановление "О мерах по улучшению руководства развитием художественной кинематографии" от 19 июля 1962 г., Постановление Политбюро ЦК КПСС "О реорганизации Главлита" от 18 августа 1966 г., Постановление Политбюро "О преобразовании Гостелерадио СССР" от 12 июля 1970 г., документы о партийном руководстве деятельностью творческих союзов, созыве съездов творческих союзов (например Съезда художников СССР 7 января 1963 г.), о партийном руководстве отраслями культуры и искусства (например, о беседе в ЦК КПСС с деятелями литературы и искусства от 10 декабря 1962 г., об упорядочении издания газет и повышении их роли в коммунистическом строительстве и идеологической работе партии от 25 апреля 1969 г. и др.), а также документы, касающиеся отдельных выдающихся деятелей культуры, например В. Гроссмана, Б. Пастернака, И. Эренбурга и др.;

- Фонде Секретариата ЦК КПСС (Ф. 4) 1953-1970 гг. - подразделения ЦК, где рассматривались и принимались решения по важнейшим кадровым вопросам, а также всем ключевым проблемам, связанным с организацией культурной и творческой жизни: организацией фестивалей, конкурсов, выставок, гастролей, изданием зарубежной литературы, утверждением репертуара драматических и музыкальных театров и пр.;

- Фонде Отдела культуры ЦК КПСС (с 20 декабря 1962 г. - Идеологический отдел (Ф. 5) - 1953-1970 гг., где по функциональному признаку сконцентрированы различные виды документов о развитии советской культуры до и после XX съезда партии: о борьбе за "чистку" рядов в творческих организациях, о деятельности Комитета по Ленинским премиям в области литературы и искусства, о совещаниях по вопросам социалистического реализма и литературной критики, об улучшении дела литературного перевода, о работе литературно-художественных журналов и газет, о некоторых "нездоровых" явлениях в Московской и Ленинградской писательских организациях, разборы конкретных произведений (Б. Пастернак, В. Дудинцев, Э. Казакевич, В. Кочетов и др.), о переписке Б. Полевого с американским писателем Г. Фастом, о явлениях "формализма" в живописи и музыке, о положении советской оперы и др. В этом же фонде собраны многочисленные факты деятельности тех учреждений и ведомств, которые входили в систему управления Отделами ЦК: центральных и местных газет, журналов и издательств, телевидения и радиовещания, иновещания, звукозаписи и граммофонной промышленности, театра и кинематографа, прокатной и репертуарной политики и, конечно, Главлита и его системы.

- Фонде Бюро ЦК КПСС по РСФСР (Ф. 13) - 1956-1966 гг., решения которого были направлены на идеологическое руководство учреждениями культуры в республике. Так, например, за выпуск Калужским областным книжным издательством сборника "Тарусские страницы", не включенного в план издательства и содержащего "ряд произведений не только слабых в литературно-художественном, но и порочных в идейном отношении", был уволен директор издательства и проведена чистка в творческой организации литераторов области.

- Фондах Идеологических комиссий, Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей (Ф. И) - 1958-1961 гг. и Идеологической комиссии при ЦК КПСС (Ф. 72) - 1962-1966 гг., по сути являвшихся главными цензурными органами, которые определяли всю культурную политику в стране.

Вторая задача, связанная с реконструкцией утраченной части фон-да Главлита, решалась с помощью выявления документов в фондах Наркомпроса РСФСР (ГА РФ. Ф. А-2306), Главреперткома (РГАЛИ. Ф. 656), Главискусства (РГАЛИ. Ф. 365) и других за период 1922-1938 гг. Однако наибольший результат дали фонды ЦГАЛИ Санкт-Петербурга, в которых, как оказалось, помимо внутренних документов сохранилась обширная деловая переписка с Главлитом, Главреперткомом,

Наркомпросом и другими московскими учреждениями. Это, прежде всего, фонд Ленинградского губернского отдела Главлита НКП РСФСР (Ф. 31 (2831), 1922-1927 гг.), фонд Ленинградского отдела по делам литературы и издательств Ленисполкомов (Ф. 281 (5984), 1927-1935 гг.) и фонд Управления по охране государственных тайн в печати Ленинградских областных и городских исполкомов (Ф. 359 (9785), 1939-1976 гг.). В этих фондах, помимо отчетов и докладов о работе гублита и издательств, результатах обследований работы типографий, докладов цензоров по контролю за изданиями и радиовещанием, различного рода переписки об открытии издательств, работе редакций, контролю за репертуаром, отправке рукописей и кинофильмов за границу, сохранились многочисленные запретительные списки литературных, музыкальных произведений, а также списки разрешенных и запрещенных кинофильмов и грампластинок. Однако наиболее ценными для нас оказались циркуляры, распоряжения и приказы Главлита, а также большое количество методических материалов, которые в виде обязательной рассылки поступали в Ленинградский гублит. В результате в фондах Ленинградского гублита и Леноблгорлита за период с 1922 по 1938 г. сохранилась весьма представительная коллекция документов Главлита, которая в достаточной степени отражает основные направления, формы и методы цензуры в этот период, а также деятельность самого Главлита.

Для того чтобы оценить значение фондов ЦГАЛИ Санкт-Петербурга для реконструкции утраченной части фонда Главлита, стоит сравнить их, например, с профильным фондом Мосгублита (Ф. 4405), который хранится в ЦГАМО. Документы фонда охватывают период с 1923 по 1929 г. и представляют собой всего 10 дел, состоящих из выборочных материалов исключительно местного значения за различные годы: протоколов заседаний уездных бюро ЦК РКП(б), Художественных советов при МОНО, переписки с издательствами, отчетов уездных инспекторов по делам печати и зрелищ, планов и отчетов МОНО и др. Представляют определенный интерес лишь два дела. В первом (Д. 8) хранятся отзывы о постановках в театре им. Мейерхольда и "Экспериментальном театре" (1926 г.); во втором (Д. 10) - рукопись сборника материалов и методические указания по организации праздника в деревенских школах I ступени, подготовленная издательством "Советская школа" (1928-1929 гг.). Это свидетельствует о том, что формирование фонда Мосгублита происходило только с учетом местной специфики, и документы "центра" в нем не отложились, как можно предположить, по причине территориальной близости к нему.

Значительно более сложные цели и задачи стояли в связи с реконструкцией материалов по истории советского радиовещания, одного из мощных информационно-пропагандистских средств, подвергшегося массированному воздействию политической цензуры. Поскольку такого рода задача имеет выраженную специфику и впервые решается

в отечественной историографии, она заслуживает подробного описания. В первые годы развитие радиовещания как нового средства коммуникации сопровождалось устойчивым мнением в профессиональной среде, что слово, сказанное в эфире, - это воробей, выпущенный на волю: выпустишь - не поймаешь. И в некоторой степени это действительно было так. Но только в некоторой. В силу своей природы радио тяготеет к эмоционально-образному общению со слушателем, воздействуя на аудиторию комплексом выразительных средств, свойственных звуковому отражению действительности (речь, музыка, шумы и др.)121. Это определяет своеобразие текстов радиопередач. Система документирования на радио, а также практика цензурирования и редактирования радиоинформации, которая складывалась не один десяток лет, и принятая до недавнего времени предварительная звукозапись радиопрограмм в основном определили и характер творческих архивов советского радио122, в архивах тексты хранятся в микрофонных папках и полностью отражают ту информацию, которая была передана в эфир. Они содержат заранее подготовленные дикторские тексты с окончательной редакторской правкой и "расшифровки" документальных звукозаписей. Имеются обозначения особенностей акустического фона (речь, музыка, шумы), использования музыкальных и художественных произведений. В состав реквизита микрофонной папки включены следующие данные: жанр, название и автор радиопередачи, участники и исполнители, наименование редакции и отдела, планируемое и фактическое время выхода в эфир, фамилия дежурного выпускающего редактора, дикторов и уполномоченного Главлита, объем радиопередачи и отметки о прохождении ее в эфир (например: "Передача прошла целиком и в срок").

Однако говорить о полноценной источниковой базе истории отечественного радио нельзя. Долгое время даже создание документальной истории радиожурналистики считалось невозможным: исследования осуществлялись на основе отчетной документации и на материалах ведомственной периодики; источниковеды и археографы не предпринимали попыток планомерного поиска, анализа и использования источников.

Микрофонные тексты и фотодокументы - две взаимосвязанные части документального фонда советской радиожурналистики. Тем не менее исторически сложились две самостоятельные и не зависящие друг от друга системы комплектования и организации хранения письменных и звуковых документов радиовещания в ведомственных и государственных архивах. Остановимся на краткой истории формирования звукового фонда, который является уникальным источником звуковой культуры 1930-1940-х гг., прошедшей через многоэтапный политический контроль и цензуру. Появление и развитие электромагнитной записи на рубеже 1920-1930-х гг. и широкое ее применение в радиовещании, организация фабрики "Радиофильм" и бурный успех ее первых работ (радиофильмы: "В шеренгу гигантов" - об открытии завода АМО, режиссер В. С. Гейман; "Москва в годовщину Октября" - о параде на Красной площади 7 ноября 1931 г., режиссер А. Г. Разумный; "Великий день" - о праздновании 1 Мая 1932 г., режиссер В. С. Гейман и др.) обусловили создание в 1932 г. Центрального государственного архива звуковых записей123.

29 сентября 1933 г. в структуре Радиокомитета был образован специальный сектор звукозаписи и телевидения, в задачу которого входила "организация во всесоюзном масштабе звукозаписи с использованием всех достижений современной советской и заграничной техники (запись на пленку, грамдиск, бумагу, металл и др.) и привлечением к делу звукозаписи лучших специалистов и исполнителей". С развитием радиовещания расширялась тематика звукозаписи, повышался исполнительский уровень, чему способствовала деятельность художественного совета, выделение из структуры фабрики звукозаписи цеха "Шоринофон"124 и т. д. Вместе с тем усиливались политический контроль и цензура за содержанием звукозаписей как на этапе их создания, так и на этапе хранения. Это привело к необоснованному уничтожению ценнейших общественно-политических и художественных звукозаписей 1930-1940-х гг.125 Официально были признаны "не имеющими художественной ценности" и уничтожены по политическим причинам более 400 ед. хр., относящихся к 1937-1940 гг.126 Таким образом, ряд причин - распыленность или отсутствие микрофонных текстов в условиях "живого вещания" начального периода развития радиовещания, неудовлетворительное состояние ведомственного хранения текстовых и звуковых документов, уничтожение большинства звукозаписей в конце 1930-х гг., гибель части архива во время эвакуации Радиокомитета в октябре 1941 г. и др. - привели к тому, что в фонде Гостелерадио СССР за 1933-1970 гг., насчитывающем более 23000 дел, полностью отсутствуют творческие материалы 1930-х гг., а фотодокументы этого периода, сохранившиеся в РГАФД, исчисляются несколькими десятками единиц хранения.

О содержательной стороне фонодокументов говорить не приходится: все они выдержаны в строгих идеологических рамках и отражают официальную звуковую версию советской истории127. Для воссоздания утраченных в результате некачественного комплектования материалов и заполнения архивной лакуны потребовалось, применив традиционные методы, разработать специфическую методику реконструкции.

Реконструкция источниковой базы по истории политической цензуры ведущего пропагандистского канала, радиовещания, проводилась в двух направлениях. Первое, традиционное, заключалось в просмотре фондов тех учреждений, которые в различные периоды осуществляли идеологическое и организационное руководство радиовещанием. Вторым направлением, методика которого была специально разработана для данного исследования, являлось создание "макета эфира" в виде описи программ радиопередач. Полистный просмотр ряда фондов позволил выявить следующие комплексы документов. В фонде РОСТА при ВЦИК128 были найдены документы самого раннего периода истории советского радиовещания 1918-1924 гг.; радиотелеграфные сводки и радиовестники, краткая информация всех отделов РОСТА (официального, иностранного, литературного и театрального, московского и др.) о действиях и распоряжениях советского правительства, о ходе гражданской войны, о международном и внутреннем положении Советской страны; несколько выпусков, в том числе первый, "Радиогазеты РОСТА"; по описи секретариата председателя в деле о выплате гонораров найдены тексты устной газеты РОСТА за 1922 г.129 В фонде ТАСС был выявлен комплект выпусков радиогазеты за 1924-1928 гг., куда входят сотый, тысячный номера "Радиогазеты РОСТА", первые номера "Утренней" и "Рабочей" радиогазет, являющихся этапными в развитии радиогазеты - основной формы радиопропаганды начального периода регулярного радиовещания 1924-1932 гг.130 В фонде ЦК профсоюзов работников искусств наряду с резолюциями, планами и отчетами Акционерного общества "Радиопередача", Радиосовета и Радиокомиссии Агитпропа ЦК ВКП(б) были найдены тексты радиовечера и радиопереклички 1930 г.131; в фонде Наркомпроса РСФСР вместе с многочисленной делопроизводственной документацией (положения, уставы, протоколы, переписка и др.) - тексты статей и бесед, подготовленные специально для радио132.

Были просмотрены фонды органов управления отраслями промышленности и сельского хозяйства, имеющих культурно-просветительные отделы для пропаганды передового опыта в печати и на радио. Обнаружены тексты радиопередач, планы издательств, сценарии художественных и научно-популярных кинофильмов профилирующей тематики, которые присылались в соответствующее ведомство на визу. Так, в фонде Колхозцентра133 выявлены тексты радиобесед, докладов, радиоперекличек, документы об организации радиопоходов и др. Самые ценные находки - стенограммы всесоюзных радиоперекличек по ликвидации неграмотности и по вопросу размещения "Займа второй пятилетки" за 1933 г. в деревне в культмассовом отделе фонда ВЦСПС.

Учитывая специфику создания документов, представляющих историю художественного, в частности литературного, вещания, мы обратились к источникам, хранящимся в РГАЛИ. Копия выступления у микрофона, рассказа или очерка, написанных по заказу радио, практически всегда оставалась в личном архиве автора. Были просмотрены личные фонды писателей, актеров, режиссеров, композиторов и других деятелей культуры, сотрудничавших в 1920-1930-е гг. на радио. Этому предшествовала большая подготовительная работа по определению списка личных фондов - изучение литературы, периодики, а главное "Радиопрограмм", которые дали фактическую картину авторского состава радиоэфира. Работа в личных фондах и частных архивах дала наибольшие результаты по выявлению творческих материалов, главным образом 1930-х гг.

Самые ценные сведения деятельности Радиокомитета как государственного учреждения отражаются в организационно-распорядительной документации, которая отложилась в подлинниках и копиях в ведомственном архиве Гостелерадио СССР с 1924 по 1985 г. Эти материалы важны не только тем, что дают четкое представление о структуре и деятельности Радиокомитета, но и тем, что содержат сведения об организации новых программ и передач, авторском и редакторском составе отделов и редакций, участии известных режиссеров, музыкантов и актеров. Кроме того, приказы о поощрении лучших радиопрограмм, сведения об их авторах и участниках являются основой для дальнейшего поиска материалов в других архивах или изданиях. В силу специфики деятельности в бытность Гостелерадио СССР Главной редакции писем и социологических исследований - научно-методического кабинета и отдела, Центра научного программирования в них отложились подлинные и копийные документы по истории советского радиовещания с 1918 г. Особую ценность представляют стенограммы заседания руководящего состава Радиокомитета, его актива, Художественно-музыкального совета, содержащие интересные сведения о развитии радиожурналистики, о зарождении новых методов и форм агитации и пропаганды на радио, о создании звукового фонда художественных радиопрограмм, планы и отчеты, программы радиопередач, материалы научно-методического отдела, вырезки из газет и журналов, отдельные микрофонные тексты и др. Эти документы длительное время находились на ведомственном хранении на том основании, что необходимо их постоянное использование в практической работе. К сожалению, должный учет и условия хранения не были им обеспечены. В результате определенная часть документов была утрачена (расхищена или выброшена, особенно во время неоднократных переездов). Несколько лет назад документы этого ведомственного фонда были обработаны и описаны специалистами ГА РФ, а затем наиболее ценные из них переданы на государственное хранение в ГА РФ и влились в фонд Гостелерадио.

Реконструкция творческих материалов с 1917 по 1930 г. шла через выявление в фондах центральных государственных архивов, которые, как известно, были во время войны эвакуированы и тем самым спасены. Что касается документов периода 1930-х гг., то как уже отмечалось, они были уничтожены в ведомственном архиве Радиокомитета. Фотодокументы РГАФД и Телерадиофонда РФ134 - основных хранилищ фонодокументов - ни по количественным, ни по качественным характеристикам не дают представления о развитии радиожурналистики 1930-х гг. Сохранились в основном звукозаписи трансляций пропагандистских событий, репортажи, выступления митингового характера. Отсутствуют материалы аналитических и художественно-публицистических жанров (статьи, комментарии, радиоочерки, радиорассказы, радиокомпозиции, радиопьесы и др.), событийные радиорепортажи, фиксирующие повседневную жизнь.

Для реконструкции этого пробела была выработана специальная методика, которая заключается в создании "макета эфира" на основании программ радиопередач135. Это позволяет репрезентативно представить содержание вещания по всем его основным направлениям, жанрово-тематической принадлежности, пропагандистской направленности, поскольку включенные в программу радиопередачи были утверждены цензурными органами и политконтролем.

Нами были проанализированы ежедневные программы радиопередач за период 1934 - 22 июня 1941 г. Цель исследования - создание описи радиопрограмм (фактически единственного достоверного источника по данному периоду), с одной стороны, определяющей структуру и содержание радиовещания 1930-х гг., с другой стороны, являющейся своеобразным путеводителем в поисках микрофонных текстов. Основные критерии отбора радиопередач для описи - общественно-политическая значимость в отражении периода; место материала в истории радиожурналистики (учитывалась популярность передач, их жанровое своеобразие, новые приемы в организации материала, технические новшества, премьеры, получившие большой отклик); вероятность обнаружить текст радиопередачи в фондах личного происхождения или в опубликованных изданиях; авторская принадлежность (не только автор текста, но и режиссер, участники или исполнители).

"Радиогазета" и "Радиопрограммы" 1930-х гг. содержат огромный фактический материал по истории радиовещания. Уникальную информацию о несохранившихся радиопередачах несут в себе отклики радиослушателей, статьи радиожурналистов - создателей радиопередач, рецензии и обзоры. 30 ноября 1934 г. радио впервые организовало репортаж со дна Черного моря о работе водолазов. Анализ этой передачи ("Радио из черноморских глубин") с подробным ее описанием и частичными цитатами из нее содержится в двух больших статьях А. Ксандера и С. Третьякова "Актуальникам надо расти". Корреспондент "Последних известий" В. Ардаматский писал о прямых трансляциях из Испании митинга трудящихся в связи с гибелью советского теплохода "Комсомол", концерта-митинга в театре Мадрида "Кальдерон", о выступлении делегации бойцов Народного фронта Испании и др.

Особый интерес представляют материалы по истории звукозаписи, с помощью которых было проведено выявление наиболее значимых фонодокументов. Информация о дате звукозаписи, ее точном названии, авторах и создателях не только имеет самостоятельную ценность, но и помогает в их разыскании. Так, например, 17 апреля 1935 г. в 20 ч 30 мин. (объем вещания 1 час) состоялась премьера радиоспектакля "Каменный гость" А. С. Пушкина в постановке В. Э. Мейерхольда (музыка В. Я. Шебалина, исполнители - 3. Райх, М. Царев, Н. Зайчиков и др.), в сопровождении концертного ансамбля под управлением Е. Сенкевич136. На премьеру в студию приехали Ю. Олеша, С. Прокофьев, известные писатели, музыканты, ученые-пушкинисты. Радиоспектакль получил большой резонанс. По "Радиопрограммам" было установлено, что с апреля 1935 г. по июнь 1936 г. "Каменный гость" прозвучал в эфире в живом исполнении девять (!) раз.

В одном из исследований жизни и творчества В. Э. Мейерхольда отмечается, что ни одна из его радиопостановок не была записана с помощью звукозаписывающей аппаратуры137. Но "Радиопрограммы" от 11 июня 1936 г. пишут о подготовке к записи на тонфильм нескольких опер и спектаклей, в том числе и "Каменного гостя"138, а 6 августа в 16 ч его запись прозвучала в эфире. По значению установление факта звукозаписи не может быть приравнено к нахождению самого источника, но может послужить обоснованным поводом для его обнаружения139.

Исходя из данных аналитической таблицы, была составлена поисковая таблица, в которой указывались предполагаемые места хранения, а также список писателей, актеров, режиссеров, сотрудничавших в этот период на радио. Только после этого, имея все необходимые данные для поиска, мы обратились к фондам РГАЛИ, где содержится наиболее интересный и разнообразный материал по истории отечественной культуры, в том числе и радиовещания. В результате проведенной работы было установлено, что документы по теме хранятся в 10 фондах государственных и общественных организаций и в 213 фондах личного происхождения140. Обширные распорядительная документация и деловая переписка содержатся в фонде Главискусства Наркомпроса РСФСР (Ф. 645); отдельные материалы - в фондах Союза писателей СССР (Ф. 631), Общества друзей кинематографии (Ф. 2945), некоторых театров - ГОСТИМ (Ф. 963), Государственного Камерного театра (Ф. 2030), Театра Революции (Ф. 655) и др.

Художественное радиовещание всегда было представлено лучшими силами советской официальной культуры и искусства, а о его авторском составе свидетельствует приложение № 3.

Среди выявленных документов - следующие виды источников: договоры творческих работников и деловая переписка с центральными и местными органами руководства радиовещанием, письма радиослушателей с отзывами о прослушанных радиопередачах, материалы биографического характера (автобиографии, биографии, интервью, воспоминания о работе на радио, изобразительный материал) и, конечно, творческие материалы - микрофонные тексты радиопьес, радиопередач, выступлений, бесед и пр. Так, в личном фонде А. В. Луначарского была выявлена его радиоколлекция "Культура СССР и значение радио"141, в фонде режиссера В. Д. Маркова - радиокомпозиция "Гармонь", радиоочерк "Из окна вагона", радиобуффонада "Корона", план радиопереклички "Лагерный сбор социалистической обороны" и др.; в фонде артиста Д. Н. Орлова - радиоочерк С. П. Злобина "Сказка про Московское метро"; в фонде В. Э. Мейерхольда - режиссерские экземпляры (с режиссерскими экспликациями) радиопостановок "Каменного гостя" и "Русалки", интервью для радиопередачи о спектакле "Свадьба Кречинского"; в фонде Э. П. Гарина - 15 радиокомпозиций, поставленных и исполненных им в 1930-е гг.: "15 раундов", "Цусима", "Война и мир", "Огни на реке" и др.

Руководствуясь поисковой таблицей, мы также обратились в рукописные отделы музеев и библиотек, в частности Государственного центрального музея им А. А. Бахрушина, Государственного музея В. В. Маяковского, ГЛМ, РГБ. Так были обнаружены неизвестные ранее и неиздававшиеся мемуарные источники, тексты радиопередач и другие материалы. Особую ценность представляют воспоминания А. А. Садовского "Поэт у микрофона" (В. В. Маяковский на радио), письма Р. Роллана в Радиокомитет и Д. Б. Кабалевскому в связи с подготовкой радиоинсценировки "Кола Брюньон" в исполнении О. Н. Абдулова и многое другое.

Однако даже детально разработанная методика выявления источников не исключает неожиданных находок. Без них невозможно себе представить ни одно подобное исследование. Именно таким неожиданным "подарком" явились ротированные микрофонные материалы Радиокомитета, которые хранятся в основном фонде РГБ. Причины, по которым они оказались в центральной библиотеке страны и, несмотря на очевидную доступность, не были тем не менее введены в научный оборот, требуют специального объяснения. Для организации централизованного обеспечения местных радиокомитетов микрофонными материалами постановлением № 17 ВРК при СНК СССР от 7 февраля 1936 г. была образована Главная редакция микрофонных материалов, в обязанность которой входили подготовка, издание и рассылка текстов литературного, музыкального, детского вещания, редакции "В помощь самообразованию"142. Издаваемые для служебного пользования, тиражом более 100 экземпляров, эти материалы по правилам издания в СССР отсылались в РГБ. Случайно обнаруженная в алфавитном каталоге библиографическая карточка (в каталоге радиопередачи помещались по их названию в соответствии с алфавитом) с обозначением "Микрофонные материалы ВРК. Для сектора детского вещания" послужила поводом для организации поиска. В результате были выявлены около 800 материалов такого рода практически всех отделов и редакций Радиокомитета за период с 1938 г. по 1941 г., а также не использовавшиеся ранее в исследованиях сборники творческих материалов143.

Воссоздание документального фонда невозможно без обращения к мемуарным источникам и воспоминаниям ныне здравствующих ветеранов радиожурналистики и участников радиопрограмм.

В период подготовки сборника "История советской радиожурналистики: Документы. Тексты. Воспоминания. 1917-1945 гг."144 в 1980-е гг. были организованы встречи с радиожурналистами и писателями, композиторами и режиссерами или их наследниками. Такие встречи состоялись с В. П. Катаевым, А. В. Февральским, М. Б. Храпченко, В. И. Ардаматским, Л. С. Ленчем, Е. А. Благининой, К. Б. Минцем, Ю. Б. Левитаном, О. С. Высоцкой, наследниками А. А. Суркова, В. И. Инбер, Г. А. Поляновского. К сожалению, война, эвакуация, общая обстановка подозрения и страха не способствовали сохранению собственных творческих архивов деятелей культуры. Бесценными оказались их непосредственные живые свидетельства, воссоздавшие атмосферу и дух времени, комментарии и уточнения к документам.

Таким образом, только применяя различные методы выявления документов, обращаясь ко всем возможным местам их хранения, опираясь на "макет эфира", оказалось возможным собрать массив различных типов и видов источников, базируясь на которых можно было представить историю создания, становления и развития советского радиовещания. На том этапе эта история получила реальное воплощение в уже указанном документальном издании. Однако не все точки над "i" были расставлены. Поэтому некоторые страницы истории радио выглядели если не совсем чистыми, то не до конца четкими, объяснимыми, а их содержание больше угадывалось интуитивно, с точки зрения построения исторических концепций, гипотетически. Особенно это касалось всех вопросов идеологического и государственного контроля, цензуры радиовещания. До начала 1990-х гг. на секретном хранении находились документы, раскрывающие настоящие причины ликвидации акционерного общества "Радиопередача", которые были выявлены в фонде Северо-Западного отделения "Радиопередачи" в ЦГАЛИ Санкт-Петербурга145. Эти документы опровергли все прежние представления и стереотипы, зафиксированные в историографии146, и послужили поводом для дальнейшего исследования данной проблемы.

Существенную часть воссозданного документального фонда радиожурналистики составили документы, хранящиеся в бывших партийных архивах. Так, в РГАСПИ, где хранятся основные источники о деятельности высших органов политического управления страной - Политбюро ЦК ВКП(б)147, Оргбюро и Секретариата ЦК, Агитпропа ЦК148, в состав которого входили различного рода комиссии, в том числе и Радиокомиссия, удалось обнаружить протоколы и наиболее ценнейший источник - материалы к протоколам, в которых отражены важнейшие партийные решения по радиостроительству, а также многочисленные случаи вмешательства и регулирования деятельности радиоучреждений, их редакционных коллективов. Кроме того, документы по истории радио содержатся в личных фондах партийно-государственных деятелей, имевших в свое время прямое отношение к организации радиопропаганды: А. В. Луначарского149, Н. К. Крупской150, Н. И. Бухарина151, Ф. Я. Кона152 и мн. др.

Последним существенным элементом в реконструированном впервые в отечественной историографии фонде архивных документов по истории радиовещания стали документы Архива Президента РФ. В первую очередь речь идет о стенограммах заседаний и материалах (информационные записки, проекты решений, инициативные письма и др.) к протоколам Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК, которые позволили восполнить недостающие сведения о ликвидации Акционерного общества "Радиопередача", перераспределении власти в управлении государственным радиовещанием, кадровых "чистках" в Радиокомитете 1935-1938 гг. и организации политической радиоцензуры.

Таким образом, реконструкция корпуса источников по истории советской политической цензуры представляет собой один из основных методов научного исследования данной проблемы. Это объясняется, во-первых, тем, что в научный оборот вводится обширный круг архивных документов за продолжительный хронологический период, которые находятся в многочисленных архивохранилищах Москвы и Санкт-Петербурга и на различном хранении, государственном и ведомственном. Во-вторых, это связано с особенностью состава и содержания основных архивных фондов, имеющих значительные документальные лакуны. Проведенная реконструкция дала возможность собрать и проанализировать документы, количественный и качественный состав которых, позволяет воссоздать систему политической цензуры в СССР за весь период ее существования. В практической реализации реконструкции источниковой базы стали фундаментальные исследовательские проекты: формирование информационной базы данных по советской культурной политике, создание "макета радиоэфира", а также издание документальных сборников по истории советской политической цензуры и истории советской радиожурналистики. Главным достижением реконструированного корпуса является документальное обеспечение всех этапов и механизмов многосложного механизма принятия цензурно-контрольных решений, включая все этажи политической власти - партийной, государственной, общественной, а также непосредственно внутри информационно-творческого процесса, включая и собственно авторское начало.

Особенности источниковой базы исследования

Источниковая база по истории советской политической цензуры отличается такой масштабностью, разнообразием происхождения и особенностями содержания, что требует специального обзора и видовой характеристики.

Ниже дается общая характеристика документального корпуса, проводится классификация источников по типам и видам и анализируются специфические источники цензуры, причем - и это особенно важно - не только источники собственно цензуры, но и некоторые ее объекты, ставшие предметом локальных исследований, - документальные комплексы литературно-художественных группировок и радиовещания.

Если говорить об опубликованной части источниковой базы, то следует подчеркнуть значимость двух основных видов источников. Это ведомственные издания 1920-1930-х гг. и мемуарная литература.

Обширная ведомственная периодика в первые годы советской власти продолжала традицию дореволюционных ведомств публиковать основные документы и отчеты о деятельности. К таким изданиям можно отнести "Бюллетень Наркомпроса РСФСР", в котором публиковались инструкции и циркуляры по контролю за репертуаром театра, кино, за печатью, радио и издательствами. В качестве приложения к "Известиям ВЦИК" в конце 1917 г. начал выходить еженедельник "Народное просвещение", в котором публиковались инструктивные материалы Наркомпроса (всего за период до 1922 г. вышло 111 номеров), под аналогичным названием с 1918 г. выходило еще и ежемесячное издание Наркомпроса. В начале 1919 г. в целях большего охвата аудитории и оперативности было принято решение предоставить Наркомпросу полосу в "Известиях ВЦИК" для передачи официальных распоряжений. По ним можно оценить реакцию ведомств на директивные документы общегосударственного уровня. Кроме того, имеется возможность в общих чертах проследить, как шла разработка постановлений и решений, например, декрета СНК о платежности произведений непериодической печати от 28 ноября 1921 г. (приводятся два проекта)155, постановления СНК о частных издательствах от 12 декабря 1921 г. (имеется целый комплекс документов, различные варианты постановления, результаты обсуждений)154. Здесь помещались и отчеты отделов и управлений Наркомпроса (ИЗО, ТЕО, ЛИТО, Госиздата, Главлита, Главреперткома и др.)155, Наркомата государственного контроля, НК РКИ (отдел просвещения и пропаганды)156, Реввоенсовета Республики (в Политуправлении существовал литературно-издательский отдел)157 и других ведомств.

Об определенной выборке можно говорить в связи со сборником И. Ф. Заколодника и В. Н. Касаткина158, в который вошли наиболее значительные распорядительные документы на период 1928-1929 гг. и который снабжен перечнем не вошедших в него документов. Издававшиеся с 1927 по 1937 г. сборники Л. Г. Фогилевича были предназначены для работников печати, издательств, Главлита, полиграфии, книжной торговли и самих писателей. По мере подготовки выпусков, а их было шесть, состав сборников обновлялся: сокращались или исключались разделы, посвященные регулированию рынка бумаги, полиграфической промышленности, издательств, расширялся раздел руководящих партийных документов. Специальные разделы посвящены политической цензуре - политико-идеологическому контролю над произведениями печати, изобразительным агитационным искусством, театральными и другими постановками. Так, в правилах издания изображений В. И. Ленина говорится о запрете помещать их на картонные коробки, носовые платки и другие предметы домашнего обихода159. Подобные материалы инструктивного характера помещались в сборнике Главреперткома160.

Объемное представление о становлении системы управления печатью и книгоиздательством, цензуры и партийного контроля складывается в результате изучения всего многообразия изданий, существовавших в это промежуточное время: советской - "Печати и Революции", независимой - "Летописи Дома Литераторов", "Книжного угла" и др., эмигрантской - "Русской книги", "Новой русской книги" и др.

Существенной для раскрытия темы информацией обладают источники мемуарного свойства, как опубликованные, так и неопубликованные. Это, прежде всего, уникальное документальное свидетельство А. И. Солженицына "Бодался теленок с дубом"161, а также многочисленные воспоминания деятелей литературы и искусства - А И. Борщаговского, А. Д. Глезера, Г. П. Вишневской, Е. А. Евтушенко, Г. М. Козинцева, Л. 3. Копелева, В. Г. Короленко, В. Я. Лакшина, В. А. Каверина, Н. Я. Мандельштам, Л. К. Чуковской, К. М. Симонова - и правозащитного движения и русского зарубежья - А. Авторханова, А. А. Амальрика, Е. Г. Бонар, В. К. Буковского, Н. Е. Горбаневской, П. Г. Григоренко, А. Д. Сахарова, А. Д. Синявского и многих других.

Гораздо более редкими являются мемуары цензоров, которые, как правило, неохотно делятся с обществом своими профессиональными воспоминаниями. Широкую историческую панораму деятельности цензуры в России дают записки цензоров XIX в. А. В. Никитенко162 и Е. М. Феоктистова163. Последние, ввиду своих несомненных литературных качеств, были переизданы уже в 1991 г. Уникальными для советской эпохи являются мемуарные очерки цензора О. Литовского, прославленного М. А. Булгаковым как "злой гений" литературной и театральной жизни 1920-1930-х гг.164 После ликвидации Главлита в 1991 г. сложилась иная картина: сотни цензоров различной квалификации были вынуждены искать себе применение в иных сферах. Многие из них с удовольствием давали интервью и делились воспоминаниями. Однако политизированность и желание декорировать деятельность цензуры под "санитарно-оздоровительную" функцию государства значительно снижают их источниковую ценность165.

Неопубликованный источниковый массив можно подразделить на две группы - традиционные для отечественной науки источники и собственно источники цензуры. Под традиционными источниками мы подразумеваем документы как государственных учреждений, так и высших политических органов Политбюро, Оргбюро, Пленума, Секретариата ЦК, аппарата ЦК партии. Только в последние годы стали доступны для изучения общественной и культурной жизни государства документы центральных партийных органов166, в том числе свидетельствующие об идеологическом контроле ЦК, руководстве государственной системой управления культурой и цензурой.

Прежде всего, это постановления и решения ЦК партии по идеологическим вопросам. Хотя такого рода решения публиковались до начала 1990-х гг. многократно167, говорить о доступности комплекса в целом не представлялось возможным. Целый ряд важнейших решений по идеологическим вопросам носили до недавнего времени секретный характер. Это касается, прежде всего, директивных документов об организации, структуре и деятельности цензурных органов или решений, направленных на различного рода идеологические ограничения. Такие материалы не подлежали опубликованию и использованию, о чем свидетельствуют специальные отметки на них.

Руководство страной, особенно по идеологическим вопросам, концентрировалось в Политбюро, Оргбюро и Секретариате ЦК. Разграничить компетенцию Оргбюро и Секретариата можно только весьма условно. Их личный состав почти полностью совпадал. Часто решения по одним и тем же вопросам встречаются в протоколах обоих органов. На заседаниях Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК:

1) рассматривались и принимались решения по важнейшим идеологическим вопросам, имеющим принципиальное для партийной идеологии и дисциплины значение, а также по отдельным фактам и конкретным персонам;

2) утверждалось создание новых органов, ведающих вопросами культуры и пропаганды, в системе как государственного, так и партийного аппарата; регламентировались их функции и задачи, объем полномочий, утверждались структура, бюджет, а также изменения по всем названным позициям;

3) рассматривались и выносились решения по вопросам разграничения функций в управлении идеологией и культурой, разрешались конфликты между различными органами, возникающие на этой почве;

4) утверждалась партийная и государственная номенклатура, в том числе и в учреждениях управления идеологией и культурой; решались вопросы назначения, перемещения и увольнения, а также партийных и административных взысканий.

Эти факторы имеют определяющий характер для состава и характера партийной документации. Порядок делопроизводства был общий, протоколы Оргбюро и Секретариата следуют вперемежку, с общей нумерацией. Наиболее ответственные назначения и решения подлежали утверждению на Политбюро. В этих случаях в протоколах Политбюро повторяется название постановления и делается ссылка на номер протокола Оргбюро (хотя бы это было решение Секретариата). Многие постановления Оргбюро и Секретариата в протоколах отсутствуют, так как являются достоянием "особых папок", их названия заменены буквенным шифром. Протоколы Политбюро168 представляют собой копии с факсимильной подписью И. Сталина и печатью; протоколы Оргбюро и Секретариата169 подписаны одним из секретарей ЦК. При необходимости можно обратиться к подлинным протоколам, которые содержат подписи и пометки секретарей ЦК и членов Оргбюро.

Однако наиболее ценные материалы содержатся в приложениях к протоколам заседаний Политбюро, Секретариата и Оргбюро ЦК, и именно они позволяют проследить процесс подготовки того или иного решения. Эти материалы представляют собой записки отделов и секретарей ЦК, аналитические материалы, письма и обращения руководителей государственных органов различного уровня, деятелей науки, культуры и искусства и др. К сожалению, таких материалов в РГАСПИ и РГАНИ сохранилось не так уж много. Заведенный в делопроизводстве и архивном деле порядок привел к тому, что эти документы сосредоточились в Архиве Президента РФ. Постепенно осуществляется передача материалов в профильные архивы, однако этот процесс идет медленно. Таким образом, схема хранения партийных документов представляет собой "треугольник": в РГАСПИ и РГАНИ хранятся подлинники протоколов заседаний высших органов партии, а в АП РФ - материалы к этим протоколам вместе с выписками из них. Поэтому при обращении к решениям высших партийных органов требуется искусственно соединять материалы из всех мест хранения для того, чтобы воссоздать полностью документальную картину.

Дополнительные сведения имеются в вариантных документах, представляющих собой различные стадии подготовки директивных документов - постановлений и решений ЦК. Однако полную картину "движения" директивных документов представляется возможным восстановить только соединив документы из фондов партийных и государственных органов. Так, например, можно проследить историю подготовки известной резолюции ЦК РКП(б) о политике партии в области художественной литературы 1925 г., постановления об Ахматовой - Зощенко170.

Документы, отложившиеся в результате деятельности ЦК КПСС с октября 1952 по август 1991 г., хранящиеся в РГАНИ, можно разделить на следующие группы: 1. Документы высших органов партии: съездов и конференций; 2. Документы центральных органов партии: Пленумов ЦК КПСС, Президиума (с 1966 г. Политбюро) ЦК КПСС, Секретариата ЦК КПСС, Комитета партийного контроля при ЦК КПСС; 3. Документы ЦК компартий союзных республик, краевых, областных, городских комитетов партии, в том числе Компартии РСФСР; 4. Документы ведомств, учреждений, предприятий, государственных и общественных организаций, направлявших в ЦК КПСС информацию о своей деятельности; 5. Документы личного характера; 6. Письма трудящихся в ЦК КПСС.

В силу того, что огромный массив документов, хранящихся в РГАНИ, остается до сих пор не рассекреченным, нам пришлось довольствоваться только доступными видами источников. Именно поэтому не имея возможности проводить комплексный анализ во всем многообразии документальной динамики, мы вынуждены были пойти по пути выявления, анализа и публикации только рассекреченных документов отдельных структурных подразделений аппарата ЦК КПСС. Специфика документальной коллекции РГАНИ состоит в том, что, кроме источников партийного происхождения, в фондах находятся документы государственных учреждений и ведомств, творческих союзов, что подтверждает наши утверждения об искусственном распылении171 документов партии и государства. Одновременно сложившийся комплекс наделяет РГАНИ свойствами самодостаточности. Таков, например, состав источников двух идеологических комиссий: Идеологической комиссии ЦК по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей, которая работала в период с 1958 по 1962 г., и пришедшей ей на смену Идеологической комиссии, образованной решением Президиума ЦК КПСС 3 ноября 1962 г. и просуществовавшей до мая 1966 г. В фонде первой отложились только протоколы заседаний, в фонде второй - лишь стенограммы. Протоколы заседаний Комиссии ЦК по вопросам идеологии сохранились довольно полно. Делопроизводство комиссий велось так же, как и в Секретариате ЦК КПСС. Протоколы делились на "заседанческие", утвержденные, принятые на заседании комиссии, и на протоколы, принятые опросом членов комиссии, так называемые "голосованные". Они обозначались соответственно: буквой "з" - "заседанческие", "гс" или "г" - "голосованные". В деле "голосованные" протоколы располагаются после "заседанческих". Вопросы, снятые с заседаний комиссии, располагаются в фонде после всех ее протоколов. Следует также учитывать, что в фонде комиссии отдельно располагаются подлинные постановления, которые называются "подписными", т. к. подписаны членами комиссии, и постановления, к которым подложены инициативные источники, и которые носят название "подлинников". Методика работы с этими протоколами такова: сначала выявляются все постановления, затем отбираются "подписные", к которым подбираются соответствующие материалы. В фонде первой комиссии отложились только протоколы ее заседаний с материалами, в фонде второй - только стенограммы. Для фонда первой комиссии также характерно наличие нескольких, нередко разновременных, проектов постановлений по одному и тому же вопросу. Выявлялись все проекты постановлений, но для публикации отбирался только проект, ставший постановлением или направленный на утверждение в Секретариат или Президиум ЦК КПСС. В приложении к постановлениям комиссии очень часто содержатся проекты законодательных и распорядительных актов органов государственной власти и управления: Указы ВС СССР, постановления СМ СССР и РСФСР. Они могли быть приняты только после утверждения их в ЦК КПСС, после этого исправления в законодательные акты вноситься не могли. На наш взгляд, такого рода законодательные источники могут рассматриваться в качестве приложений к постановлениям Комиссии ЦК КПСС, что дает возможность одновременно изучить партийное решение и его главную, содержательную часть. В фонде комиссии отложился такой массовый источник как записки, информации, справки министерств и ведомств. Эти виды источников представлены во всех документальных комплексах. Однако в аппарате ЦК КПСС существовала практика на основании присланных записок составлять свою записку, содержащую суть вопроса и предложения по его решению. Необходимо выявить весь комплекс документов и обратить особое внимание на входящий номер документа, проставлявшийся в ЦК. Этот номер проставлялся на всех документах, связанных с первоначально-инициативным документом. В делопроизводстве ЦК КПСС существовала такая практика: если записка какого-либо отдела ЦК заверялась согласительными подписями двух и более секретарей ЦК, то эта записка приравнивалась к постановлению и носила название "беспротокольного постановления", или "записки с согласием". Выявление таких записок представляет определенные трудности: они могут быть в составе фонда Комиссии ЦК или находиться в фондах профильных отделов ЦК. Для публикации, как правило, отбираются аналитические записки отделов ЦК, хотя они и не являлись инициативными источниками, а присланные записки помещаются в виде приложений.

В фондах ЦК КПСС отсутствует внутренняя переписка. Либо все вопросы решались в директивном порядке - принималось постановление, либо отметка о решении вопроса делалась на самом документе. Поэтому, выявляя документы, необходимо пытаться найти все сопутствовавшие документу источники: сопроводительные письма, указания, которые в ЦК КПСС очень часто представляют собой отдельные документы. Как правило, такие документы при отборе или отражаются в археографическом оформлении, или содержатся в научно-справочном аппарате издания.

Источники, хранящиеся в фондах высших органов государственной власти и государственного управления, представлены в силу особенностей функций и деятельности этих органов документально цельными комплексами источников, раскрывающими отношения власти и культуры. Решения в области культурной политики и политической цензуры, как правило, готовились заранее, в результате чего формировались специальные "дела-досье", в которых собиралась документация по данному вопросу или персоне. Состав "дел" отличается большим источ-никовым разнообразием и включает переписку, тексты произведений и рецензии на них, отзывы коллег и др. Так, например, в фонде СНК СССР в секретариате А. И. Рыкова хранится дело, проливающее свет на историю появления повести Б. Пильняка "Повесть непогашенной луны"172 и его "покаянного письма". Дело представлено текстом самого обращения Пильняка на имя Рыкова, письмами в редакцию "Нового мира", И. И. Скворцову-Степанову и др. Большой интерес представляют резолюции на тексте объяснения писателя, отражающие функционирование механизма запугивания, эффективно применявшегося властью по отношению к "провинившимся".

Важнейшим источником является комплекс документов государственных органов управления культурой - Наркомпроса РСФСР, учреждений его системы, Комитета по делам искусств при СНК СССР, Министерства культуры СССР, Министерства культуры РСФСР. Это протоколы и стенограммы заседаний коллегий и других руководящих органов управления, на которых также принимались важнейшие решения, а также материалы к ним; переписка с учреждениями культуры по вопросам их деятельности. В составе фондов центральных органов управления содержатся также персональные письма и групповые обращения известных деятелей государства. Кроме того, там хранятся рукописи, ноты и иные письменные формы фиксации художественных произведений, отзывы и рецензии на них и соответствующие решения об их запрете или разрешении, т. е. так называемый "цензурный комплекс". Так, в фонде Министерства культуры СССР хранится полноценный комплекс о работе киностудий страны, включающий планы и отчеты, заключения по сценариям и готовым фильмам, переписка о включении в план литературных сценариев, литературные и режиссерские сценарии игровых фильмов (1953-1962 гг.) выдающихся деятелей советского кино173. В фонде имеются также литературные и режиссерские сценарии мультипликационных фильмов (1956-1961 гг.); материалы отдела документальных и научно популярных фильмов, в том числе протоколы и стенограммы заседаний Совета по научно-популярной и учебной кинематографии вплоть до 1962 г.

Для раскрытия темы настоящего исследования центральную роль играют документы второй группы - документы цензурных органов - Главлита и Главреперткома, а также крупнейших государственных отраслевых управленческих систем - Госиздата, Гостелерадио СССР и др. По характеру это главным образом управленческая документация, систематизированная по структуре и деятельности этих учреждений, в том числе и по выполнению ими цензурных функций, а также собственно документы цензуры, которые по известным причинам специально не рассматривались в отечественном источниковедении и будут подробно проанализированы ниже.

Разнообразные по характеру источники хранятся в фондах учреждений культуры - издательств, театров, киностудий, библиотек, архивов и др. Наиболее важными с точки зрения отражения контроля над творческим и иными процессами являются стенограммы заседаний редколлегий, худсоветов, ученых и иных советов, приказы и распоряжения о цензурных изменениях, а, главное, собственно творческая документация, в которой отразились цензурные вмешательства.

Невозможно себе представить изучение политической цензуры без привлечения источников личного происхождения, которые входят, прежде всего, в состав личных фондов деятелей литературы и искусства. В них подчас полностью сохранена творческая лаборатория художника на всех стадиях его работы, в том числе и во взаимодействии с официальными органами, издательскими и иными учреждениями, в руках которых находилась отчасти судьба произведений. Ценнейшим материалом являются сами произведения искусства, художественного и иного творчества различных форм, жанров и направлений. Они дают возможность проследить эволюцию творческого процесса под воздействием цензуры, установить этапы прохождения произведения через различные государственные инстанции174. Следует указать на те источники личного происхождения, в которых наиболее наглядно отразились факты цензурного влияния или иные столкновения с властью. Это, прежде всего, рукописные и другие творческие материалы, неопубликованные или опубликованные впоследствии, но содержащие сокращения или изменения в результате редакторских замечаний (известно, что эти коррективы вносились редакторами по прямому указанию цензора); переписка, дневники, записные книжки, в которых отражены события и факты, связанные с трудностями прохождения произведений через различные редсоветы, худсоветы и прочие оценивающие инстанции.

Для нашего исследования огромное значение имеют также источники, хранящиеся в личных фондах государственных деятелей, находящихся на руководящих постах. Характерная черта советской политической практики состояла в том, что многие вопросы решались в результате личного ходатайства представителей высшего руководства. Поэтому так широко были приняты обращения с просьбами о помощи к самым высоким партийным и государственным чинам. Так, в фондах А. В. Луначарского, находящихся соответственно в РГАЛИ и РГАСПИ, сохранились в равной степени такие виды источников как ходатайства деятелей литературы и искусства, содержащие подробное изложение многочисленных фактов цензурного вмешательства в творческий процесс. Как правило, многие такие обращения сопровождались рукописями, которые были запрещены или существенно искажены цензурой. Вот почему именно в этих фондах содержатся коллекции оригинальных текстов произведений, подвергшихся цензурному вмешательству или запрету.

Перечисленные источники по своему происхождению вовсе не исчерпывают всю совокупность материалов по истории политической цензуры. Так, например, специальную подгруппу составляют документы силовых ведомств и спецслужб, которые выполняли репрессивную функцию по отношению к запрещенным произведениям и их авторам. В нашем случае оперативные донесения НКВД и КГБ, переписка с партийными органами рассматриваются в составе фондов-адресатов - ЦК ВКП(б), ЦК КПСС, Главлита и других государственных учреждений.

Принятым в исследовательской практике способом осмысления собранной источниковой базы является классификация источников. Для нашего исследования типологическая классификация при всей ее условности имеет не только познавательно-теоретическое, но и конкретно-практическое значение. В результате реконструкции корпуса источников по истории политической цензуры в том или ином контексте было выявлено практически все многообразие творческих материалов и художественных произведений, включающих письменные источники (рукописи различных вариантов и стадий подготовки художественного произведения; микрофонные тексты, монтажные листы, текстовые аннотации к фотодокументам и пр.); изобразительные - художественные и графические источники (фото- и кинодокументы, живопись, графика, агитационный плакат; схемы структур учреждений управления культурой); фонодокументы (звукозаписи радиопередач, исторических интервью, воспоминаний). Это требовало учета их специфических особенностей. Не преувеличивая значения специфики методов анализа различных типов источников, тем не менее, наряду с применением общих закономерностей источниковедческой критики очевидна необходимость их дифференциации.

Еще более устойчивыми и обособленными являются видовые источ-никовые характеристики, которые сложились в результате эволюции в привычный для современного специалиста набор видов и разновидностей исторических источников. Вместе с тем имеет место процесс постоянного расширения этого привычного круга за счет появления и освоения новых видов источников. Прежде всего, это связано с развитием современных систем коммуникаций, постоянно обновляющих способы фиксации и передачи информации на новейших носителях. Другой причиной является медленное, но поступательное освоение исторической наукой документальных комплексов, ранее недоступных для исторических исследований по идеологическим соображениям и в связи с особыми условиями их хранения, - проще сказать, засекреченных. В этом смысле документальный фонд советской политической цензуры содержит во многом ранее неизвестные для историков и источниковедов виды источников.

Если говорить о способе отражения действительности в источниках по истории политической цензуры, то их можно подразделить на прямые и косвенные. При этом под прямыми источниками мы подразумеваем всю управленческую документацию, которая создавалась во всех звеньях системы партийно-государственного идеологического контроля, включая и непосредственно органы цензуры, а также многочисленные учреждения культуры. Ее содержание составляют явные и скрытые формы идеологического давления на культурный и общественно-политический процесс: от непосредственно запретительных и регламентирующих мер до структурных и организационных мероприятий в системе управления. Косвенные, представленные художественно-творческим фондом и документами личного происхождения, отражают событийный ряд опосредованно.

Характеристика административного, хозяйственного и финансового аппарата имеет существенное значение для понимания устойчивости и надежности той или иной системы управления. Основная задача административного аппарата - планово-экономическая, финансовая и юридическая служба, обеспечивающая эффективное функционирование управленческого процесса, т. е. деятельность функциональных отделов, а также получение конечного продукта культуры.

Только на первый взгляд не относящаяся к теме финансовая документация способна дать информацию о наличии режима благоприятствования для одних и отсутствии такового для других. Эти и другие маневры использовались властью в качестве весьма действенных средств, подчас гораздо более эффективных, нежели прямые запреты. Если говорить о видовой характеристике управленческой документации, то она являет собой привычный круг источников. Это организационно-распорядительная, справочно-информационная, финансовая и иная документация, представленная постановлениями, решениями, приказами, циркулярами, отчетами, планами, стенограммами, протоколами и другими хорошо известными своими информативными возможностями видами источников.

Рассматривая советскую политическую цензуру как всеобъемлющий системный механизм, мы анализировали различные формы культурной и общественной жизни во взаимодействии с тоталитарным идеологическим аппаратом. Так, мы рассматривали литературу как важнейшую часть культурной политики партии. Наиболее показательной в этом смысле является история литературно-художественных группировок, которые были использованы в качестве идеологической и организационной формы управления и контроля над культурой и творческой интеллигенцией. Многообразные по видам и разновидностям источники литературно-художественных объединений подразделяются на несколько основных групп.

Группа 1. Учредительные (регистрационные) документы и документы о прекращении деятельности (ликвидационные) литературных организаций и объединений. Документы этой группы включают в себя, как правило, документы об учреждении организации: манифест (декларация) и / или устав, протокол учредительного собрания, заявление в государственные органы с просьбой о регистрации анкеты членов-учредителей. К этому пакету документов часто (но не обязательно) прилагались рекомендательные письма. В соответствующих органах, ведающих регистрацией общественных объединений, перечисленные документы сопровождались заключениями о целесообразности регистрации или перерегистрации того или иного объединения, Которые предоставлялись НКП, ОГПУ и Отделу по агитации и пропаганде (АППО) ЦК. К этому пакету примыкают документы, связанные с попытками опротестования решений об отказе в регистрации организации: декларации, манифесты или решения соответствующего органа; заключения соответствующих инстанций о целесообразности существования того или иного объединения; другие документы (например, доносы и жалобы членов той или иной организации); письма руководителей организации в вышестоящие партийные и государственные инстанции, решения ее руководящих органов или общих собраний и другие документы, связанные с попытками опротестования решений о закрытии организаций.

Группа 2. Материалы деятельности литературных организаций и объединений. Здесь, в первую очередь, следует назвать: а) протоколы и стенограммы заседаний руководящих органов (Президиума Правления, Правления, Секретариата, Совета и пр.) литературных организаций и объединений; б) решения руководящих органов (Президиума Правления, Правления, Секретариата, Совета и пр.) и общих собраний литературных организаций и объединений; в) переписка руководящих органов литературных объединений с вышестоящими советскими и партийными инстанциями (с ЦК ВКП(б), НКВД / ОГПУ, НКП, Главискусством, Главлитом, Госиздатом и пр.).

Группа 3. Материалы, связанные с реализацией политики партии в области культуры. Это, прежде всего, материалы деятельности первичных партийных организаций в литературных объединениях (комфрак-ции, фракции, комъячейки). Они существовали, как правило, только в организациях сравнительно большого масштаба и были едва ли не основным инструментом проведения партийной политики начиная с 1920 г. Эти материалы подразделяются на следующие подгруппы: а) протоколы (реже стенограммы) заседаний комфракции; резолюции и решения комфракции; переписка комфракции с вышестоящими партийными (АППО и районными комитетами партии) и государственными инстанциями; отчеты о деятельности комфракции перед АППО и районными комитетами партии; б) решения о назначении и снятии руководства литературных организаций и их печатных органов вышестоящими партийными и государственными инстанциями (протоколы и материалы к ним); в) финансовые документы литературных организаций, связанные с государственными субсидиями на их деятельность, а также решения вышестоящих инстанций (прежде всего НКП РСФСР) по финансированию отдельных литературных объединений.

Группа 4. Актовые источники, составляющие законодательную базу по порядку организации и регистрации добровольных и общественных организаций, не преследующих коммерческих целей. Это проекты и утвержденные постановления и указы СНК РСФСР и СНК СССР, главным образом, за период с 1922 по 1934 г.

Группа 5. Литературно-художественный фонд, представленный опубликованными и неопубликованными (рукописными и машинописными) произведениями различных форм (драматургия, поэзия, проза) и жанров (роман, повесть, пьеса, рассказ, очерк, фельетон, скетч и др.).

Остановимся более подробно на выявлении характеристики специфических источников цензуры. Источниковедческий метод предполагает деятельность исследователя в двух основных направлениях. Первое - анализ - связано с определением видов и разновидностей, специфических особенностей, информативности и значимости новых для источниковедения социальных источников информации. Другое - синтез - вызвано необходимостью воссоздать разорванную и искусственно искаженную картину, которую можно восстановить только благодаря органичному соединенному исследованию систем репрессивно-государственной и культурно-подавляемой. Последняя отражает события, факты и чувства, вызванные действиями аппарата подавления и цензуры, и феномен советской культуры, сформированной под воздействием этого мощного аппарата. До сих пор мы имели дело как правило с каждой из этих сторон в отрыве друг от друга. Ключевым элементом этой взаимосвязи являются источники цензуры, которые отражают этапы и механизм принятия решений, определяющих запрет или разрешение на публикацию, постановку, съемку или иную форму реализации произведения. Восстановление этих этапов и механизмов в контексте личностных восприятий в виде воспоминаний и дневников, направленное, с одной стороны, на выявление условий и обстоятельств создания источника, с другой - на воссоздание канонического текста, изобразительного ряда и монтажа и иных вербальных и структурных принадлежностей авторской воли, и есть, с нашей точки зрения, метод источниковедческого исследования цензурного вмешательства в творческий процесс. Вот почему любые изыскания в этой области без учета источников цензуры делают их односторонними и малоэффективными.

Состав источников собственно цензуры (по происхождению) можно подразделить на две основные группы: источники, создаваемые органами идеологического контроля и цензуры, и сами объекты цензуры в различных формах (в зависимости от способа фиксации), от рукописных и машинописных текстов до изобразительных и звуковых источников на различных носителях (мы имеем в виду все разнообразие художественных, публицистических и документальных произведений). При этом учитываются социальные условия возникновения источника, что имеет существенное значение как для административных, так и для индивидуальных источников, имеющих творческую основу.

Совершенно новыми для источниковедения являются документы, созданные в результате деятельности таких государственных органов цензуры, как Главлит и Главреиертком. Среди собственно источников цензуры можно назвать следующие: документы перечневых комиссий цензорские вычерки предварительного и последующего контроля; различного рода списки (аннотированные и глухие) произведений, подлежащих изъятию из широкого обращения или уничтожения; - печатные и другие виды изданий, в которых производилось купирование фрагментов, изъятие портретов или отдельных упоминаний о репрессированных и репатриированных лицах; справки-заключения цензоров или привлеченных рецензентов с обоснованием идеологической неблагонадежности и "низком художественном уровне" тех или иных художественных произведений, научной и учебной литературы, открыток, марок, фотопортретов, диафильмов, грамзаписей, музыкальных и драматических спектаклей, публичных лекций и другой коммуникативной продукции; цензорские указания (текущие и оперативные).

И при анализе административных источников, и при интерпретации текстов произведений важнейшей методологической задачей является установление авторства (одновременно с установлением адресата), что во многих случаях отождествляется с решением вопроса о подлинности и достоверности сведений источника. Интерпретировать источник, предварительно не воссоздав биографию, профессиональную и общекультурную подготовку, идеологическую ориентацию автора, довольно трудно. Другое дело, порой очень сложно определить автора документа, составленного в делопроизводстве учреждения. Часто истинные авторы-составители скрыты за высокими должностями и подписями, установить их имена можно, только хорошо зная внутреннюю жизнь и законы управленческой деятельности того или иного учреждения. Как правило, основу обобщающих документов - отчетов, справок, записок - готовили руководители профильных структурных подразделений. Однако на некоторых из них стоят специальные делопроизводственные отметки об авторстве. Например, в 1960-е гг. на текстах отпусков записок Главлита в ЦК КПСС ставилась машинописная трафаретная отметка с датой и фамилией исполнителя ("Исполнитель Лобанова", "Исполнитель Солодин" и др.). Но даже несмотря на безликость и анонимность подавляющего большинства источников административного цензурного аппарата, можно выделить особый стиль некоторых руководителей. Так, П. К. Романов (р. 1913), возглавлявший Главлит в общей сложности около 28 лет, с 1957 по октябрь 1965 г. и с августа 1966 по 1986 г., отличался особой аналитичностью. Именно при нем, отвечая общим тенденциям в политической жизни страны второй половины 1960-х гг., Главлит приобрел особую роль, которую не утратил до последних дней своего существования. Анализ информационных справок для ЦК КПСС, составление которых стало практически основным направлением деятельности многочисленного аппарата Главлита и которые отличались особой фактологической насыщенностью, приводит к выводу, что именно в этот период Главлит превратился в настоящий аналитический центр, конечным результатом деятельности которого было создание объемной картины общественной и интеллектуальной жизни страны, хотя и искаженной идеологическими догмами. Таким образом, ЦК КПСС, получая, наряду с информацией КГБ, весьма точное представление о происходящем в среде интеллигенции (в стране и за рубежом), имел возможность вовремя реагировать на происходящее и принимать решения, которые, в свою очередь, приходилось реализовывать тому же Главлиту. И в этом решающую роль играл П. К. Романов, создавший особый стиль в подготовке этих документов и сформулировавший требования к ним. Поэтому данные документы можно смело назвать уникальным источником о культурной и духовной жизни "эпохи застоя".

Целый комплекс проблем связан с установлением авторства некоторых документов, присланных в аппарат ЦК партии в качестве так называемых инициативных материалов к проектам решений. Часто такие документы, обличенные в форму "народного гнева", инициировались или просто фабриковались аппаратом ЦК или первичными партийными организациями. На первый взгляд, приложенный текст статьи к записке В. А. Кочетова, главного редактора "Литературной газеты", на имя секретаря ЦК П. Н. Поспелова (12 августа 1969 г.) был именно из этого разряда. Казалось, об этом свидетельствовали личность и роль Кочетова, текст записки и статьи, которая называлась "Перечитывая диссертацию... (Письмо историку)", а также фамилия ее автора - Свободин, которая очень походила либо на псевдоним, либо на вымышленное "коллективными авторами" имя. Смелое по тем временам и бескомпромиссное изложение кризисной ситуации в исторической науке: двойной стандарт, цензура и самоцензура, конъюнктура и политизированная заданность, в которой вынуждены были существовать "прозревшие" историки, - казалось невозможным для открытого выступления175. А ведь статья была прислана в редакцию "Литературной газеты" именно для этого. В записке Кочетов сообщает, что вслед за "этой отвратительной "исповедью", которую "хотели просунуть в газету", вышлет стенограмму собрания коллектива редакции, на котором последовало ее гневное осуждение (стенограмма в фонде редакции газеты в РГАЛИ отсутствует). Так и напрашивался вывод о "партийном заказе" в свете борьбы с перегибами в исторической науке, получившей в дальнейшем развитие в виде запретов на книги А. М. Некрича, В. П. Данилова, С. И. Якубовской, П. В. Волобуева и др. Не дали результатов беседы с сотрудниками Института российской истории РАН, которые не помнили об этом факте. Тем не менее анализ текста статьи свидетельствовал о профессиональной принадлежности автора к историческому миру. Однако именно внимательное изучение содержания статьи натолкнуло на мысль о том, чтобы проверить, не являлся ли ее автором известный драматург и критик А. П. Свободин176. Только личное общение с ним подтвердило гипотезу. Он рассказал следующее об обстоятельствах, при которых появилась эта статья, и событиях, за этим последовавших. Историк по образованию, он в 1950 г. закончил аспирантуру Государственного Исторического музея, но защитить диссертацию не смог, поскольку являлся аспирантом и учеником Н. Л. Рубинштейна, незадолго до этого обвиненного в космополитизме в связи с критикой его фундаментального исследования "Русская историография" (М., 1941). Свою карьеру молодой историк продолжил в качестве директора Курганского Исторического музея, откуда в 1955 г. он вернулся в Москву и погрузился в атмосферу столичной культурной жизни начала "оттепели". По воспоминаниям А. П. Свободина, его статья была принята к публикации заведующим отделом науки "Литературной газеты" А. 3. Анфиногеновым, который впоследствии поплатился за это снятием с должности. Однако эти и другие санкции, которые последовали после публикации, включая экстренное собрание коллектива, о котором мы уже упоминали, показались недостаточными, и все материалы были направлены в ЦК КПСС лично П. Н. Поспелову. Понятно, что для Свободина это означало невозможность профессиональной карьеры, вызовы в КГБ и пр., уже в условиях так называемой "оттепели". В дальнейшем он смог реализовать свои исторические изыскания в творчестве, создав нашумевшие в 1960-1970-е гг. пьесу "Народовольцы" (постановка театра "Современник"), сценарий кинофильма "Нас венчали не в церкви", более 20 телепередач об актерах и др.

Этот пример очень наглядно подтверждает положение М. М. Бахтина о необходимости "понять автора в историческом мире его эпохи, его место в социальном коллективе, его классовое положение"177, правда применяемое им к авторам художественных произведений, но, на наш взгляд, вполне отражающее поведенческие мотивы в данном случае. Установление авторства, условий и обстоятельств создания источника тем более важно, что это коренным образом влияет на установление достоверности источника.

Особый смысл для исследователя имеет анализ подлинного текста источника, который дает возможность получить помимо основной дополнительную информацию в виде различного рода особенностей оформления текста, его редактуры и других признаков. Таким образом, директивные и организационно-распорядительные партийные и государственные документы, содержащие различного рода пометы, резолюции, приписки, особые отметки, могут дать дополнительную информацию о внутренней жизни номенклатуры и "судьбе" важнейших документов. Наиболее типичные из таких сведений следующие:

1. Сведения об утверждении документа должностными лица-

ми, например на тексте устава ГОМЭЦ: "Утвержден Замнаркомом

т. Эпштейном. 20.12.31 г."178.

2. Информация об ознакомлении с документом, например на тексте Постановления СНК СССР о реорганизации органов управления кинофикации: "т. Храпченко читал 21 / III"179.

3. Информация о согласовании с членами коллегиальных органов (путем опроса или иным способом) о принятии проектов тех или иных решений, например на Постановлении СНК СССР № 2066 от 16 декабря 1939 г. О ликвидации Всесоюзной конторы по прокату кинофильмов Союзкинопрокат имеются мнения:" За - А. Вышинский"," За - Булганин (вводную часть предлагаю исключить)", "За - Землячка"180; на тексте письма заместителя председателя СНК СССР А. Я. Вышинского в Комитет по делам искусств СССР о разрешении комитету Объединение государственных художественных мастерских с передачей ему советской части Ньюйоркской выставки, Дворца Советов и др. зафиксированы мнения высоких чинов по этому поводу: "За А. Вышинский", "Сомневаюсь в необходимости нового аппарата. Н. Вознесенский", "Против [подпись неразборчива]"181.

4. Распоряжения по поводу исполнения директивного документа, например, на проекте приказа о новой структуре Наркомпроса РСФСР: "тт. Кубареву, Коробову и Орлову ознакомиться и вернуть; т. Кондратьеву: Организуй обсуждение. Чаплин"182.

5. Специальные мнения по поводу того или иного документа, например, на письме Госиздата по поводу создания Главискусства заведующий Госиздатом А. Б. Халатов делает приписку члену Коллегии Наркомпроса и будущему руководителю Главискусства А. И. Свидер-скому: "Лично А. И. Свидерскому. 1) вот то, что я дам; 2) Я не знаю, ладно ли, просмотри и ответь. Ар. Халатов. 26. V"183; на экземпляре письма Главреперткома в СНК СССР, присланном в КПДИ, по поводу критической публикации в "Правде" "Перестраховщики из Главреперткома": "Выходит, что в Главреперткоме все в порядке?! А. Назаров"184.

6. Информация о рассылке документа в структурные подразделения и ответственным работникам, которая позволяет проследить механизм принятия решений. Например, записка председателя Главреперткома Ф. Ф. Раскольникова о замене членов состава Главреперткома, содержит следующие пометы: кроме пометы "не подлежит оглашению": "отп. 3 экз. № 1 т. Бубнову, № 2 в Уч-распред и № 3 в дело № 9. XII. 29 года"185.

7. Отметки о характере принятых решений - секретном, для служебного пользования или открытом. Например, отметка на тексте Постановления СНК СССР о Литературном фонде СССР при ССП: "Опубликовать в газетах. И. Мирошников"186 или наоборот, на тексте Постановления СНК СССР об организации Союза советских художников СССР: "Не пуб(ликовать]"187 (тем не менее постановление было опубликовано в СП СССР. 1939. № 41. Ст. 311). Необъяснимо, но факт, что практически на всех решениях по структурной реорганизации кинодела в стране и кадровым назначениям в этой области имеются особые отметки о секретности принимаемых документов. Можно только предположить следующее: символическое предвидение В. И. Ленина о том, что кино является важнейшим из всех искусств, обусловило это особое внимание к советскому кинематографу как к важнейшему из идеологических орудий партии, наложило на партийно-советское руководство особую ответственность за принятие тех или иных решений в этой области.

8. Иные сведения, например: "Начало заседания не стенографировалось", "С нарочным. Весьма срочно к засед. МСНК 1 / X [без подписи]" и др.

Наиболее специфическими источниками, фиксирующими завершающий этап деятельности цензурных органов, являются перечневые списки, сводки цензорских вычерков, рецензии и отзывы цензоров. Среди них самым массовым источником являются списки перечневых комиссий Главлита, или перечневые списки, как их называли иначе. Это глухие или аннотированные перечни запрещенных к распространению и использованию изданий, находящихся в библиотечном фонде и книжной продаже. В период массовых репрессий и в дальнейшем, во времена борьбы с космополитизмом, масштабы изъятия изданий невероятно увеличиваются. Огромный аппарат чиновников работал на репрессивную машину и с помощью полученных от НКВД списков выявлял все печатные издания, вылавливая не только книги, статьи, публикации, имеющие какое-либо отношение к репрессированным по политическим мотивам лицам, но и фотографии и любые упоминания о них. Чиновничий разгул достиг таких величин, списки Главлита росли и множились с такой прогрессией, что казалось: еще немного, и на библиотечных полках не останется ни одной книги. Поэтому 9 декабря 1937 г. было принято решение об изменении практики изъятия литературы. В письме заместителя начальника Главлита А. Самохвалова в Отдел печати и издательств ЦК ВКП(б) о мероприятиях по выполнению решения ЦК ВКП(б) о вредительской практике изъятия литературы из библиотек от 28 января 1938 г. говорилось следующее: "1. Совершенно прекращено изъятие книг но старым спискам. 2. Приостановлено уничтожение уже изъятых книг. 3. Уволены некоторые работники, проводившие эту систему изъятия книг, вопреки решению ЦК. 4. Списки, разосланные старым руководством Главлита, мною приказано отобрать у всех лиц, которым они были разосланы, и сконцентрировать их в Главлите, крайлитах и обллитах впредь до особого распоряжениях. Наряду с этим перестроен аппарат библиотечного сектора, который приступил к серьезному библиографированию книг, подлежащих изъятию. Некоторые списки составлены перестроенным аппаратом библиотечного сектора и представлены на утверждение в ЦК". Предполагалось также осуществление ряда конкретных мер: 1. Дать на утверждение ЦК список литературы, портретов, диапозитивов и пр. лиц, осужденных по политическим процессам или арестованных, но еще не осужденных, занимающих ответственные посты в Советском государстве. 2. Произвести просмотр всей ранее изъятой, но не уничтоженной литературы на предмет возвращения на полки библиотек и в книготорговую сеть таких произведений, которые задерживались по одному признаку, что автор или переводчик этого произведения репрессирован органами НКВД, но по содержанию своему никакого вреда не представляют. Для реализации этих основных задач необходимо было провести переориентировку цензурных и библиотечных кадров, чтобы, по выражению А. Самохвалова, преодолеть "отрыжку"188. В этот краткий период позиция Главлита была сдержанной и, можно сказать, взвешенной. Однако попытка его руководства ввести цензурный процесс в цивилизованные рамки была обречена на провал. Это обусловливалось тем, что получение квалифицированного отзыва требовало привлечения огромного количества высокообразованных специалистов и расширения штатного цензурного аппарата, а также выработки четких и, главное, законных критериев для определения идеологических запретов. А это сделать было заранее невозможно ввиду того, что власть не хотела и не могла взять на себя ответственность признать наличие политической цензуры и дать ей четкое определение. Симптоматично, что вскоре Самохвалов был оклеветан как "враг народа" и репрессирован189.

Обратный процесс, т. е. возвращение в открытое обращение ранее исключенных из него произведений и информации об их авторах, начинает развиваться в период, который принято называть "оттепелью", т. е. в 1960-е гг. Наряду с текущими запретами на заседаниях перечневых комиссий рассматривались и вопросы исключения из "Списка лиц, все произведения которых подлежат изъятию". Так, 3 августа 1963 г. из данного списка было исключено 66 реабилитированных лиц190.

Таким образом, перечневые списки представляют собой важный источник, содержащий определяющие сведения (глухие или аннотированные) о том, какие авторы и какие издания были подвергнуты полному изъятию из библиотечного фонда и книготорговой сети с последующим специальным хранением (помещение в спецфонды) или утилизацией (сожжением и пр.).

Примыкающими по своему значению, функциям и внутренней структуре к перечневым спискам являются оперативные цензорские указания, которые оформлялись в виде приказов и циркуляров. В них давались дополнительные сведения, которые требовали оперативного исполнения до подготовки и утверждения перечневой комиссией очередного списка. Пример такого указания - секретный циркуляр Главлита о запрете публикации сведений о самоубийствах и умопомешательствах на почве безработицы и голода, направленный 23 апреля

1925 г. всем гублитам и политредакторам Главлита191. Такой же способ информирования был использован при запрете публикации сведений о зараженности хлеба (4 сентября 1925 г.) "долгоносиком, клещом и прочими вредителями, во избежание паники на внешних рынках и злонамеренного истолкования этих сведений враждебной печатью"192. Такие указания были закономерны для начала 1920-х гг., поскольку методы работы Главлита находились на этапе формирования, еще не были разработаны перечни запрещенных для распространения в печати сведений.

Однако и в более поздний период эта форма работы Главлита была столь же распространенной, поскольку позволяла без формального соблюдения коллегиальности перечневой комиссии, а по указанию ЦК действовать быстро и надежно. Таким образом осуществлялась только политическая цензура. Так, Приказом Главлита № 418с от 7 февраля 1953 г. было запрещено публиковать в открытой печати какие-либо сведения о народности тайны193 в СССР194, а Циркуляр № 46 / к-2154с от 27 июля 1953 г. II Главного управления МВД СССР (Главлит) предписывал изъятие всех портретов и изображений Берии195.

В дальнейшем такие приказы имели свой собственный заголовок - "Оперативные цензорские указания руководства Главлита СССР по состоянию на [дата]". Так, 3 апреля 1965 г. в специальных оперативных указаниях говорилось, в частности, что "в связи с проведением с 5 по 20 июля 1965 года международного кинофестиваля в Москве в открытой печати запрещается называть иностранные кинофильмы и давать на них рецензии, если эти кинофильмы не приняты для просмотра дирекцией кинофестиваля". Запрещалось также "называть фамилии почетных гостей и членов жюри международного кинофестиваля и приводить цифры доходов от кинофестиваля" и предписывалось "не называть гор. Сочи, как возможное место проведения очередного международного кинофестиваля". В качестве основания для запретов фигурировала следующая формулировка: "Указание тов. Охотникова А. П. от 22 февраля 1965 года..."196 В этом смысле еще больше дополняют наши представления о методах цензуры и их документальном фиксировании оперативные цензорские указания руководства Главлита от 3 июня 1965 г. о том, что следует "не давать в печати рецензии, отзывы и другие сведения о пьесе и спектакле Леонида Зорина "Римская комедия"". В данном случае об основаниях говорится: "Указание тов. Романова П. К. от 27 мая 1965 года". А затем следует помета: "Справка. По указанию т. Аветисяна С. П. данный документ цензорам не направлять, ограничиться ознакомлением с ним начальников отделов Главлита. [Подпись]. 3 / VI-65 г."197.

Еще более развернутой представляется картина частичного изъятия фрагментов или полного запрета в "сводках об изъятиях цензуры" или "цензорских сводках". Этот вид источника отличается от предыдущих тем, что в нем дается обоснование выводов и действий цензора в развернутом виде, часто с цитированием тех мест, которые вызвали нарекание или сомнение. Так, в сводках цензорских вычерков за февраль - март 1941 г. говорится: "В книге Чурилина Т. "Стихи", "Советский писатель", редактор Катонян, содержались стихи низкого художественного качества ("Дождик-дождик", "Негритянская колыбельная" и другие), а также стихи, искажающие советскую действительность ("Боля-ток", "Обыкновенность" и другие)"198. Эта и другие цензорские вычерки, не всегда имевшие политический оттенок и нередко направленные на недопущение в печать откровенно пошлых произведений, приводятся в приложении № 4.

Сводки имели свою структуру, делились на результаты предварительной и последующей цензуры. В свою очередь, первая часть иногда подразделялась на направления цензуры, например политико-идеологическое, нравственное и др., или на виды коммуникативной деятельности - "газеты", "журналы", "книги и брошюры", "радиовещание" и др. При этом если вопросы "нравственные" хоть и весьма расплывчато, но все-таки могли получить какое-то объяснение, то "политико-идеологические" нарушения усматривались даже в совершенно безобидных текстах. Например, в одной из сводок отмечалось: "В журнале "Наша страна" № 11, редактор Ф. Кон, в рассказе М. Пришвина "Мой корабль" был такой текст: "Медленно так я иду и волшебным ударом освобождаю множество деревьев. Тогда мне кажется - я иду среди порабощенных нуждою людей с вестью о свободе и горько мне думать о людях, что им много тяжелее бывает иногда в их жизни, чем в лесу деревьям, заваленным снегом..."; "Не было никакого плана в этом лесном строительстве, никакой задуманной пользы: оно было ни для чего, и оттого душа человека, встречаясь с ними, открывалась и весь лес, наполненный бесчисленными фигурками, становился душой человека. Каждый человек мог найти тут свою душу, и только бездушный не обращал никакого внимания". Цензор Еринова эти выдержки сняла"199. В этой же сводке приводится полностью стихотворение Б. Пастернака "Присяга", которое должно было быть опубликовано в журнале "Красная новь", но, как "политически двусмысленное", было снято.

Результаты последующего контроля носили характер разглашения в печатной и иной публичной продукции сведений, которые были обозначены в специальных перечнях как секретные - военные и государственные. В качестве назидания после каждого примера приводились меры наказания, применяемые к цензорам и редакторам, пропустившим эту информацию. Как правило, это были выговор или увольнение. В сводках приводилась также и статистическая информация о числе просмотренных изданий и публикаций, что дает количественную характеристику объемов и объектов работы на различных этапах цензорской деятельности.

Еще более подробным и информативным источником, раскрывающим скрытую сторону цензуры, является отзыв (или рецензия), который давался привлеченным для этого рецензентом или политре-дактором. Этот документ являлся внутренним, поскольку отражал этап предварительной цензуры, и никогда ни при каких условиях не мог быть показан автору. Отзыв рецензента был основанием для принятия решений по конкретной рукописи и играл роль документального подтверждения его идеологической и художественной непригодности в случае возникновения спорной ситуации. Для этой работы Главлит и Госиздат привлекали писателей, критиков, литературных сотрудников журналов, которые с удовольствием сотрудничали с ними по целому ряду причин. Одна из них - материальная (эта работа вознаграждалась гонорарами), другая - чисто профессиональная и связана с желанием проникнуть в святая святых цензуры и возможностью лично влиять на нее. Тем более, что с ее помощью легко можно было свести счеты со своими коллегами по цеху. Среди рецензентов Госиздата были А. Арнштатский, К. Лавров, А. Воронский, Л. Жмудский и многие другие. В качестве рецензента выступал даже И. Сталин, когда давал отзыв на брошюру Лейкина по национальному вопросу200. Особой плодовитостью и свирепостью отличался А. Серафимович, "зарезавший" десятки рукописей сборников стихов, учебников и философских трактатов. Правда, в отношении С. Есенина он был более снисходителен, в отзыве на сборник которого написал: "Несомненное дарование; свое лицо, яркие, незаимствованные образы, но все перевешивается манерничаньем, словесными фокусами, какой-то модернизованной изломанностью, и, что особенно делает неприемлемым, постоянные образы религиозные: все равно, будет ли это умиление перед матерью божьей или нарочитое кощунство, вроде выдирания зубами боговой бороды. Можно выбрать часть стихотворений. А. Серафимович 17.XII.20"201.

Форма и объем таких отзывов были очень разнообразны: от свободно-произвольного, составленного за неимением бумаги на обратной стороне бланков, на одном листе, или развернутого анализа на нескольких десятках страниц до строго соблюдаемого в объеме текста, вписанного от руки или напечатанного на машинке на типографском бланке, который выглядел следующим образом202:

"ОТЗЫВ ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕДАКТОРА Рукопись, книга: Аониды Автор: О. Мандельштам Количество страниц, рисунков

Общий отзыв о содержании и направлении книги: Никаких препятствий с иолитич. стороны не встречается. Если Госуд. Изд. вообще печатает стихи, то, конечно, есть все основания издать книжку Мандельштама.

Исправить на странице строчки: Выбросить на странице строчки:

Заключение политредактора о напечатании: Печатать. Подпись: К. Лавров. 27 / V 1922 г.

Дополнительные замечания: Печатать. 27 / V [Подпись]203".

Для полноты характеристики этого специфического и весьма индивидуального вида творчества приведем еще один курьезный пример. Это отзыв на сказку П. Ершова "Конек-горбунок": "Фабула - православный (это всюду автором выделяется) Иван-дурак, наперекор своим умным собратьям становится царем - как нельзя лучше сатиры на дореволюционную Россию - но беды в том, что услужливый автор как истый националист ненавидит басурман и мечтает о "святом кресте" даже на луне (конечно в образе сказочных достижений), глубоко верует в звезду Ивана-дурака. Не в пример сказкам Пушкина сказка Ершова лишь лубочная карикатура на них - по части воспитательной для детей в ней все от реакционного и антипедагогического - здесь все лучшее по царю мерится (стр. 10 - 1-я половина)ипо боярам. Конечно ничего не делается, чтобы не перекреститься (стр. 10-я II половина). Ну а истинно русскому обязательно противопоставляется, "не пойдет ли царь Салтан басурманитъ христиан" (там же). На стр. 11-й находим важный для ума и сердца юношества "тот свет" и т. д., и т. д. В том же духе см. пометки на стр. 12,14,15 на стр. 15 народ обязательно "черти босоногие" по сравнению с боярами. На стр. 16 восхваляется "царь надежа" которого, конечно, народ встречает восторженным "ура". В таком стиле - помещики на стр. 18, 19, 21, 23,30,32,38,41 (здесь подлупою которые "Птицы райские живут", конечно, "песни царские поют", а на стр. 42 даже порнография - царь "старый хрен" жениться хочет, "хочет жать там, где не сеял, полно, лаком больно стал". Далее пометки на стр. 43, 44, 45, 47, 51, 52, 54. На основании всего приведенного считаю "Конек-горбунок" к выпуску в свет весьма нежелательным, если ни недопустимым. 1 /XII22 г. Лев Жмудский"204.

Таким образом, комплекс специфических видов цензурных источников дает возможность не только составить полную или почти полную картину той части литературных и иных произведений, которая была по различным причинам изъята из открытого обращения, и при желании воссоздать ее, но и поэтапно проследить все стадии прохождения произведения через цензурный контроль, а также понять критерии и методы оценки объектов цензуры, формы работы цензоров и рецензентов, т. е. впервые проанализировать ранее скрытую область деятельности не только учреждений цензуры, но и издательских, радиовещательных и иных учреждений информации и культуры.

Однако, как мы уже отмечали, воссоздание и анализ функционирования информационного, культурного и иного коммуникативного канала не было бы полным без воссоздания всей цепи этого процесса - от создания, обнародования произведений до собственно его функционирования в социокультурной общности. При этом важнейшей задачей является изучение авторского текста произведения, его интерпретация и анализ содержания. Любое произведение художественного творчества намеренно создается с целью вызвать у аудитории (читателя, зрителя, радиослушателя) эстетическую реакцию. Реконструкция социальной психологии и культуры общества возможна только при изучении непосредственно самих источников - произведений художественного творчества205. Образцы художественно-публицистических произведений способны наиболее адекватно отобразить эмоционально-информационную среду, эволюцию или деградацию духовной культуры общества.

В этом смысле первоочередной задачей является выявление общих признаков и специфических особенностей произведений, принадлежащих одному коммуникативному каналу. Изучение текста источника с последующей публикацией или обнародованием предполагает анализ содержания текста, выявление творческого замысла, явных и тайных мотивов автора, позволяющих передать не только знаковую, но и скрытую информацию. Полноту изучения может обеспечить применение методов текстологического, семантического и лингвистического анализа текста.

Важнейшим приемом выявления особенностей складывания текста является анализ и сопоставление всех его вариантов - от автографа рукописи, издательских вариантов с редакторской и цензорской правкой и отзывами, до окончательного текста, гранок и готовой книжно-издательской продукции. Особое значение для нас имеет компаративный анализ версий произведений, возникших в результате идеологической редактуры и цензуры, выраженной в различных формах. Так может выглядеть сравнительная таблица, в которой отражаются поправки и изменения внесенные в текст инсценировки Ю. П. Любимовым пьесы "Что делать?" по требованию Главного управления культуры исполкома Моссовета и Управления театров Министерства культуры РСФСР Московским театром драмы и комедии на Таганке после обсуждения рабочей репетиции спектакля206.

Текст исключенной сцены:

"АДЪЮТАНТ. Но ведь, Ваше сиятельство, его статьи печатаются с дозволения цензуры в официальных журналах. Как же его сослать ни с того, ни с сего?

ДИРЕКТОР. Мало ли что! Политическая борьба все равно что война, а на войне все средства позволительны. Человек вреден - убрать (уходит).

(Входит Человек в очках, одетый в темный сюртук).

АДЪЮТАНТ. Ну, вот что, милостивый государь, предупреждаю, что если в течение трех суток не уедете за границу - будете арестованы.

ЧЕЛОВЕК. Да куда же я уеду? Хлопот сколько. Заграничный паспорт. Пожалуй, полиция воспротивится выдаче паспорта.

АДЪЮТАНТ. Уж на этот счет будьте спокойны. Мы и паспорт привезем, и до самой границы проводим.

ЧЕЛОВЕК. Да почему же начальство так заботится обо мне? Ну, арестуют меня, Вам-то что от этого?

АДЪЮТАНТ. Вас арестуют, а значит, потом сошлют за ваши статьи, хоть они и пропущены цензурой. Вот нам и угодно, чтобы на Государя [не] легло это пятно - сослать писателя безвинно.

ЧЕЛОВЕК. Я не поеду за границу - будь что будет.

АДЪЮТАНТ. Послушайте! (Раздражение). Неужели Вы не понимаете, что Ваше упорство составляет новое преступление, гораздо хуже прежнего.

ЧЕЛОВЕК. Лучше преступление, чем позор"207.

Сцена окончательного варианта пьесы:

"ВЫСОКОЕ ЛИЦО. Довольно. Прошу сдать книги! Этот человек имеет вредное влияние на общество и поэтому должен быть подвергнут гражданской казни и сослан.

НАЧАЛЬНИК КАНЦЕЛЯРИИ. Но ведь, Ваше сиятельство, его статьи печатаются с дозволения цензуры и в официальных журналах. Как его сослать ни с того, ни с сего?

ВЫСОКОЕ ЛИЦО. Мало ли что? Политическая борьба все равно что война. А на войне все средства позволительны. Человек вреден - убрать.

НАЧАЛЬНИК КАНЦЕЛЯРИИ. Арест без юридических оснований вызовет осуждение правительства и прибавит достаточное количество врагов.

ВЫСОКОЕ ЛИЦО. Сделайте все похитрей и тихо. Привезите и увезите в карете, а не на позорной телеге. Арестантской куртки не надевайте. Пощечины пусть палач не дает. И наших побольше переоденьте в светское платье и проследите, пожалуйста, чтобы физиономии были не полицейские.

АВТОР. Между неразвитыми людьми мало уважается неприкосновенность внутренней жизни. Вам не угодно теперь меня слушать. ВЫСОКОЕ ЛИЦО. Конечно нет.

АВТОР. Ну что же, если Вам не угодно меня слушать, я, разумеется, должен отложить продолжение моего рассказа до лучших времен, до тех времен, когда Вам будет угодно меня слушать. Надеюсь этого дождаться скоро"208.

Другим приемом источниковедческого анализа и реконструкции текста является выявление источниковых цепочек, состоящих из разнородных документов разной видовой и авторской принадлежности, связанных событийно или общностью происхождения. Такая процедура производится на базе глубокого изучения определенного коммуникативного канала с учетом его природы, технических и эстетических особенностей производства и передачи информации, а также ее восприятия. В данном случае мы рассмотрим журналистику как социокультурное явление и окончательный продукт интеллектуальной и общественно-политической деятельности.

Согласно шкале ценностных ориентиров, определяющих степень надежности и достоверности информации в советской историографии произведения журналистики устойчиво занимали место, предшествующее позиции мемуаров и художественных произведений. Несмотря на догматичные постулаты советского источниковедения о несомненной достоверности советской печати, в конкретных источниковедческих исследованиях (М. Н. Черноморский, И. И. Копотиенко, О. Е. Соловьев и др.) отмечалась необходимость проверки фактов в каждом конкретном случае путем их сопоставления с фактами из других видов источников. Тем не менее неопровержимыми качествами журналистских материалов являлись динамичность, выраженная в повседневном отражении действительности, эмоциональность и образность изложения информации, относительная надежность в установлении авторства или источников информации, политематичность и разножанровость и многие другие качества, делающие эти источники привлекательными для всех без исключения исследователей, пытающихся воссоздать реалии прошлого.

Между тем принятая классификация по типам и видам источников в зависимости от их происхождения и способов фиксации информации не учитывает природы произведений журналистики, их разнообразия и вытекающей отсюда специфики их изучения и анализа. Общепринятыми в источниковедении классификационными единицами, в данном случае видами источников, являются актовые, статистические источники, организационно-распорядительная и справочно-информационная документация, мемуары, периодическая печать и др. С точки зрения способа фиксации информации мы имеем дело с кино- и фотодокументами, аудиовизуальными и фонодокументами, картографическими и машиночитаемыми источниками. Вместе с тем произведения журналистики, если мы рассматриваем их конечный результат творческой деятельности средств массовой информации (индивидуальный и коллективный), находятся в силу своей синтетической природы на стыке всех классификационных понятий, образуя свою собственную нишу, исходя из достаточно сложных и только ей присущих оснований для классификации.

Журналистика - сложное общественно-политическое явление, тесно связанное с социальной структурой общества, многофункциональный вид общественной деятельности по сбору, обработке и распространению актуальной социальной информации через средства массовой коммуникации - СМК (печать, радио, телевидение, кино и др.). Вот почему так важно в качестве объекта исследования рассматривать документы самих каналов информации, т. е. непосредственно редакций, издательств, телерадиовещательных компаний, студий и др., анализировать их взаимодействие с властными структурами и политическими партиями, учитывая наличие цензуры, рекламной политики и т. п. Анализируя журналистику в таком аспекте, мы расширяем информационный потенциал всего корпуса источников, дающего возможность не только получения объемного представления о функционировании средств массовой коммуникации, но и реконструкции ранее скрытых процессов и фактов общественной и политической жизни страны.

Традиционный источниковедческий подход к материалам прессы предполагает сравнительный анализ журналистских текстов с другими видами источников, например, архивными документами самой редакции, где содержатся письма читателей, стенограммы редсоветов и другие материалы, чаще всего находящиеся в противоречии с содержанием опубликованных или обнародованных материалов. При необходимости проводится и "источниковедческое расследование", которое включает и поиск архивных документов, раскрывающих события с разных сторон, и обращение к авторам и героям этих публикаций, и многое другое. Безусловно, все эти усилия направлены на установление достоверности содержания, надежности источников информации и ее авторской интерпретации. Значительные "разночтения" устанавливаются путем сравнения письменных вариантов радио- и телевизионных программ, кинопроизведений (микрофонных текстов, монтажных листов, сценариев и др.) с их изобразительной и звуковой формой. Технология производства электронной прессы и установившаяся практика документирования журналистского процесса обеспечивала до определенного периода специалиста-исследователя всей необходимой для этого документацией. Бурное развитие во второй половине 1980-х гг. "прямого эфира" сначала на радио, а затем и на телевидении, применение новых технологий (компьютерная графика, анималистика, звуковые и видеоэффекты и др.) поломали прежнюю систему донесения информации до массовой аудитории, не отрегулировав до конца новые способы фиксации информационного потока, и значительно усложнили тем самым методику анализа художественной структуры произведений и информационно-аналитических программ.

Сравнительный анализ необходим для выявления канонического текста произведения, учитывая ту цензуру, которая все эти годы процветала в средствах массовой коммуникации. Выявление всех вариантов текста; установление редакторской, авторской и цензорской правки; определение идеологии монтажа путем сравнительного анализа исходных материалов, вырезок и вычерков с окончательным результатом; исследование критики - неизбежный этап в изучении произведений журналистики как исторического источника, содержащего огромный и неожиданный по конечному результату его исследования массив социальной информации.

Источники радиовещания также отличаются разнообразием и многоплановостью и подразделяются в целом на общие и специфические. Безусловно, они также представлены всеми разновидностями ОРД (положения, уставы, правила, нормативы, решения, резолюции, приказы, инструкции, циркуляры, распоряжения, протоколы, стенограммы, планы и отчеты). Среди них выделяются общие характерные для учреждений культуры источники: договоры творческих работников и деловая переписка с центральными и местными органами руководства радиовещанием, партийными и цензурными органами о содержании радиопрограмм, материалы радиофестивалей и радиоконкурсов на лучшую программу, письма радиослушателей с отзывами о прослушанных передачах и на другие темы, материалы биографического характера (автобиографии, биографии, интервью, воспоминания о работе на радио, изобразительный материал).

Специфическими источниками радиовещания являются творческие материалы (письменные и звуковые, относящиеся к различным данным). В соответствии с современной жанровой классификацией в радиожурналистике различаются информационные, аналитические и художественно-публицистические жанры209.

Коротко охарактеризуем основные группы жанров210. Главной задачей информационных жанров (информационная заметка, радиокомпозиция, радиорепортаж, радиоинтервью) является оперативное информирование радиослушателей о происходящих в мире событиях. Радио обеспечивает самую высокую степень оперативности. Если утренние газеты сообщают о том, что произошло до момента подписания номера к печати, т. е. до 3-4 часов ночи, а вечерние - до полудня, то радио передает информацию спустя несколько минут после ее получения или в момент происходящего события (в случае прямой трансляции). Если учитывать, что, например, в 1920-х гг. в некоторые районы Советского Союза газета поступала лишь через 3-4 недели, а во время Великой Отечественной войны для большей части населения радио являлось единственным источником информации, то можно себе представить, какое значение, информационное и пропагандистское, оно имело.

Основной задачей аналитических жанров (выступление, беседа, комментарий) является не столько сообщение фактов, сколько их анализ, пояснение, оценка. Здесь наиболее ярко проявляется публицистичность радиосообщений, когда информация выступает в качестве фактической основы для анализа и оценки, прямого обращения к мыслям и чувствам аудитории211. Наибольшая убедительность достигается, если оценку событию дает компетентный человек, пользующийся безусловным авторитетом у слушателей. Именно этим обстоятельством объясняется то, что у микрофона в разное время выступали известные партийные и государственные работники и выдающиеся деятели науки и культуры.

Художественно-публицистические жанры отличаются синтезом документальности и литературно-художественных обобщений, обладающих значительной силой эмоционального воздействия. Это такие жанры, как радиоочерк, радиорассказ, радиофельетон, радиокомпозиция, радиопьеса, документальная радиодрама и другие, где наиболее ярко проявляются специфические возможности радио в подготовке художественно-организованных (драматизированных) передач. Они открывают для источниковедов и историков такие источники, в которых информационная насыщенность сочетается с наличием художественного (звукового) образа.

Напомним, что мы рассматриваем источники радиовещания, поскольку они стали основной специального исследования, на примере которого демонстрируется механизм политической цензуры. Творческие материалы, которые являлись объектами политической цензуры, представлены различными формами и жанрами произведений искусства, публицистики и документалистики, запечатлены как в традиционной письменной форме, так и на специальных носителях.

Анализ радиожурналистских текстов целесообразно проводить на конкретном комплексе материалов, что обуславливается самой историей радио в СССР. Наиболее важным для определения их специфических особенностей является коллекция радиогазет 1920 - начала 1930-х гг. Обращение к ранним образцам радиожурналистики позволяет выявить и проследить генезис наиболее устойчивых признаков, присущих только этим образцам творческой деятельности.

С точки зрения внешних особенностей, радиогазеты представляют собой архивные экземпляры микрофонных текстов радиопередач (в основном машинописные копии или восковки), заключенные в папки, на титульном листе которых имеется трафаретный текст обращения: "Слушайте! Слушайте! Слушайте! Всем! Всем! Всем! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Далее идет порядковый номер радиогазеты с начала года и со дня ее появления, дата и содержание выпуска. Некоторые радиогазеты за начальный период начинались со стихотворных объявлений. "Рабочие радиогазеты" начиная с 15 мая 1926 г. заключены в микрофонные папки, отпечатанные типографским способом. На радиогазетах имеются отметки редакторов о прохождении в эфир, примечания выпускающих о ходе программы и другие сведения. В дальнейшем появляются отметки цензоров, разрешающих передачу программы в эфир212.

Материалам радиогазет присуще многообразие способов отражения действительности, т. е. использование всего арсенала газетных жанров и возникших в процессе развития практики радио радиожанров. Информация, главный "гвоздь" радиожурналистики, была представлена в радиогазете информационной заметкой, корреспонденцией, интервью, радиорепортажем. При этом использовались как оригинальные материалы, подготовленные непосредственно в редакциях радиогазет, так и материалы прессы и агентств.

Главной задачей информационных жанров радиожурналистики (информационная заметка, радиокомпозиция, радиорепортаж, радиоинтервью) является оперативное информирование радиослушателей о происходящих в мире событиях.

Информационные заметки радиогазет содержат информацию, в основном поглощенную периодической печатью. Однако сравнение радиоинформации с печатной наглядно демонстрирует главную специфику радиоканала - оперативность. Радиогазета передавала в эфир информацию, имевшую важное политическое значение, нуждавшуюся в высокой степени оперативности при доведении ее до сведения населения.

В распоряжении редакции находился "громадный информационный материал РОСТА и притом, что называется, "со сковородки""213. Телеграммы вставлялись в радиогазету немедленно по получении их РОСТА. Поэтому многие тексты начинались такими словами: "Сейчас принесли новые телеграммы..." или - "Сейчас, товарищи, мы сообщим вам те новости, которые получены по телеграфу ночью и утром и не вошли в сегодняшние утренние газеты". Однако, несмотря на, казалось бы, присущую радиоинформации краткость, сиюминутность и достоверность, сама подача информации, ее отбор, а также применение специфических средств воздействия - дикторская интонация, голосовой рисунок - были в той или иной степени подвергнуты воздействию общей идеологической установки, хотя, безусловно, и в меньшей степени, чем жанры, в которых превалировал комментарий или художественно-публицистическое осмысление или откровенная пропаганда214.

Широкое распространение в 1930-е гг. получил жанр радиорепортажа, который позволял слушателям становиться свидетелями наиболее актуальных событий. Радиорепортаж - один из самых распространенных жанров в радиожурналистике. Прообразом его можно считать переданный 7 ноября 1925 г. в "Радиогазете" № 285 комментарий происходящим в Москве событиям празднования годовщины Октября. Впечатления от услышанного лучше всего демонстрирует отзыв жителя Вологды: "Я уверен, что вы уже получили сто тысяч благодарностей за эту передачу, которую вы делали в эти дни... Ну, и "шуму" же вы наделали по белу свету!.. Впечатление было такое, что находишься на возвышении, а внизу проходят многотысячные организации города Москвы"215.

Основной задачей аналитических жанров (выступление, беседа, комментарий) является не столько сообщение фактов, сколько их анализ, комментарий, оценка. Здесь наиболее ярко проявляется публицистичность радиосообщений, когда информация выступает в качестве фактической основы для анализа и оценки, прямого обращения к мыслям и чувствам аудитории216. Вот почему выступление и беседа были очень характерны для радио эпохи великих социальных потрясении, когда требовались доходчивые и внятные и, вместе с тем, оперативные разъяснения мероприятий, проводимых в хозяйственной и общественной жизни. Так, 30 ноября 1925 г. "Радиогазета" передала приказ Ф. Э. Дзержинского, направленный против спекуляции промышленными товарами и регулирующий розничные цены217. Появление этого приказа было вызвано резким увеличением розничных цен, что грозило обвалом экономики. Газеты, в свою очередь, постоянно давали на своих страницах материалы, посвященные реализации приказа в жизнь. "Радиогазета" (№83) своевременно подключилась к кампании, передав 5 декабря 1925 г. беседу с Ф. Э. Дзержинским, в которой он выступил против неверного истолкования приказа в отношении частной торговли, доля которой в общей системе торговли в этот период была еще значительной по сравнению с объемом государственной и кооперативной. В дальнейшем в радиогазетах звучали отклики на выступление Дзержинского и освещались первые результаты борьбы со спекуляцией218.

В "Радиогазете" было много информации по культуре и искусству - корреспонденции, интервью, в которых рассказывалось в основном о наиболее значительных событиях культурной жизни столицы. И здесь главным условием для "проходимости" информации были, с одной стороны, интересы аудитории, с другой, - все более обозначавшаяся тенденция лояльности официальной идеологии к направлениям, группировкам, отдельным деятелям культуры. Так, почти скандальная ситуация с "невозвращением" В. Э. Мейерхольда из-за границы в 1928 г. была разрешена передачей его интервью, взятым у него корреспондентами "Радиогазеты" на вокзале сразу по прибытии поезда. Этот период был тяжелым для ГОСТИМа. Предыдущий сезон 1927 / 28 г. прошел без прежнего успеха. Сказывалось отсутствие пьес современных авторов, у театра не было своего постоянного помещения. С отъездом Мейерхольда за границу встал вопрос о закрытии театра. На страницах газет началась откровенная травля режиссера и его театра. Вернувшись в Москву, В. Э. Мейерхольд, воспользовавшись возможностями и популярностью "Радиогазеты", обратился напрямую к общественности, разом опровергнув все обвинения: "Репертуарный кризис нашего театра мы наполовину преодолели. Сейчас мы имеем три новых пьесы: Багдасаряна, Эрдмана и Сельвинского. Меня упрекали за малую продуктивность работы в прошлом сезоне. Но этому причиной были крайне неблагоприятные условия нашей работы: отсутствие помещения для репетиции, для склада декораций, для сооружения конструкций. Если нам не возвратят помещения бывшего "Казино", мы и в этом сезоне работать не сможем"219.

Однако важнейшей формой, освоенной "Радиогазетой" и сделавшей ее поистине народной трибуной, "митингом миллионов" (по выражению В. И. Ленина), был радиомитинг. Важнейшим обстоятельством, подтверждающим действенность и огромную популярность радио в эти годы, являлось то, что радиомитинги возникли по инициативе самих радиослушателей, которые присылали в редакцию "Рабочей радиогазеты" письма с просьбой разъяснить что-либо, ответить, помочь. В радиомитингах обсуждались самые важные вопросы государственного строительства, быта. О значимости, популярности и масштабности этой новой формы общения с аудиторией говорит то, что за два года в эфир прошло более 600 митингов, на которых обсуждались вопросы рационализации, обороны, соцсоревнования, антирелигиозной пропаганды, проституции, неграмотности и пр.220

Каждый радиомитинг начинался со вступительного слова редакции, в котором высказывались различные точки зрения на обсуждаемую проблему. В дальнейшем обсуждение строилось так, что поднятый вопрос разрешался не сразу. Дискуссия растягивалась на несколько недель. И только после того, как успевало откликнуться большое число радиослушателей, редакция подводила итог, который доводился до сведения государственных и общественных организаций. В некоторых случаях поводом для дискуссии служили корреспонденции рабкоров с мест. Так, корреспонденция в "Рабочей радиогазете" от 4 августа 1928 г. вызвала бурный отклик радиослушателей, которые в течение нескольких месяцев живо обсуждали проблему бытового пьянства, рапортовали с мест о проведенных мероприятиях, предлагая еще более радикальные меры, которые, как известно, оказались малоэффективными. О том, как на деле проходил свободный разговор в эфире, свидетельствует фрагмент стенограммы радиопереклички по проблеме ликвидации неграмотности и малограмотности рабочих железнодорожного транспорта, которая проходила в ночь с 7 на 8 января 1933 г.221 Подавляющее большинство "народных" материалов отличалось актуальностью и остротой. Наглядным примером этого может быть текст "Рабочей радиогазеты" № 282 от 3 декабря 1928 г.222

Мощное движение рабселькоров, нарастающее влияние общественного мнения, формирующегося посредством радио, наделяли радио властными качествами и грозили превратиться в опасную альтернативу регламентированной пропаганде тоталитарного государства, не терпящей никаких импровизаций.

"Радиогазеты" как форма радиовещания просуществовали до 1932 г., а радиомитинги были запрещены в 1937 г. С ликвидацией радиогазет и организацией редакции "Последних известий" в августе 1932 г. произошла существенная перестройка эфирной сетки "вещательного дня": ежедневно передавалось четыре выпуска "Последних известий" (по станции им. Коминтерна в 7 ч 30 мин., 12 ч 00 мин., 18 ч 00 мин., по станции ВЦСПС в 23 ч 30 мин.).

Художественно-публицистические жанры являлись синтезом документальности и литературно-художественных обобщений, обладающих значительной силой эмоционального воздействия223. В "Радиогазете" впервые были обнародованы очерки, рассказы и фельетоны многих известных писателей, поэтов, публицистов 1920-1930-х гг. Это была одна из почетных трибун, с которой можно было обратиться к огромной аудитории. Вот почему произведения, передаваемые в "Радиогазете", отличались документальностью и литературно-художественным обобщением. Показательным с точки зрения роли и места радио в творчестве писателей и поэтов является участие В. В. Маяковского в радиопрограммах. Он более 15 раз выступал в "Радиогазете" с чтением своих новых стихов, считая эту форму общения со своим читателем наиболее эффективной. Первое выступление В. В. Маяковского по радио состоялось 2 мая 1925 г., в конце мая того же года несколько дней подряд "Радиогазета" передавала его стихи и частушки, написанные специально по заказу редакции. Тогда же, специально для сотого номера "Радиогазеты" было написано стихотворение "Радиоагитатор", впервые опубликованное в газете "Призыв" (г. Владимир)224. В дальнейшем сотрудничество поэта с радио становится постоянным, он выступает у микрофона с чтением стихов и пьес, с рассказами о зарубежных поездках, по заказу "Рабочей радиогазеты" и других редакций пишет стихи и стихотворные лозунги. 7 декабря 1920 г. в Ленинграде в Институте живого слова и 9 декабря 1928 г. в Государственном институте истории искусств С. И. Бернштейном была осуществлена звукозапись авторского чтения поэта225. Последний раз живой голос В. В. Маяковского прозвучал по Всесоюзному радио 20 марта 1930 г. Он читал антирелигиозные стихи на пленуме Центрального совета Союза воинствующих безбожников.

Особенностью радиопубликаций являлось то обстоятельство, что многие произведения получали свое рождение именно в радиоэфире, минуя привычную издательскую процедуру. Это не означает, что радиоцензура была более снисходительна, но технические и редакционные особенности эфирного прохождения художественных текстов существенно отличались от издательского производства. Особенно это касалось раннего периода, когда вещание шло непосредственно в эфир без звукозаписи. Однако и в дальнейшем именно выступления писателей и поэтов у микрофона очень часто проводились в прямом эфире, что давало большую свободу в выборе авторского чтения.

Таким образом, можно сделать следующие выводы об особенностях источниковой базы.

Анализ источников цензуры должен идти в двух основных направлениях. Первое связано с определением видов и разновидностей источников, выявлением специфических особенностей степени информативности и значимости новых для источниковедения социальных источников информации. Второе направление вызвано необходимостью воссоздать разорванную и искусственно искаженную картину прошлого, отражающую события, факты и чувства, вызванные действиями аппарата подавления и цензуры, и представляющую процесс создания феномена советской культуры, сформированной под воздействием этого мощного аппарата. Эту картину можно восстановить только благодаря органичному соединению знаний о репрессивно-государственной и культурно-подавляемой системах.

И при анализе административных источников, и при интерпретации их текстов важнейшим методологическим вопросом является установление авторства (одновременно с установлением адресата), что во многих случаях отождествляется с решением о подлинности и достоверности источниковой информации. Особый смысл для исследователя имеет анализ подлинного текста источника, который дает возможность получить, помимо основной, дополнительную информацию в виде различного рода особенностей оформления текста, его редактуры и других признаков. Так, директивные и организационно-распорядительные партийные и государственные документы, содержащие различного рода пометы, резолюции, приписки, особые отметки, могут дать дополнительную информацию о внутренней жизни и "судьбе" важнейших принципиальных документов.

Таким образом, комплекс специфических видов цензурных источников дает возможность не только составить полную или почти полную картину той части культуры, которая была по различным причинам изъята из открытого доступа, но и поэтапно проследить все стадии прохождения через цензурный контроль, критерии и методы оценки объектов цензуры, формы работы цензоров и рецензентов, т. е. впервые подвергнуть рассмотрению ранее скрытую область деятельности не только органов цензуры, но и учреждений информации и культуры.

Восстановление этапов и механизмов творчества в контексте личностных восприятий, заключенных в форму воспоминаний и дневников, направленное, с одной стороны, на выявление условий и обстоятельств создания источника, с другой, - на воссоздание канонического текста и иных вербальных и структурных принадлежностей авторской воли и есть, с нашей точки зрения, источниковедческий метод исследования культуры. Вот почему любые изыскания в этой области без учета источников цензуры делают их односторонними и малоэффективными. Наряду с традиционными методами текстологии (сопоставление вариантов, образовавшихся в результате творческого процесса), компаративного анализа версий произведений, возникших в результате идеологической редактуры и цензуры, интересен опыт исследования семиотики пропагандистских текстов, который обнаруживает намерения автора и скрытые механизмы цензуры.

Данное исследование основано главным образом на рассекреченных архивных документах Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Российского государственного архива литературы и искус ства (РГАЛИ), Центрального государственного архива литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), Российского государственного архива современной политической истории (РГАСПИ), Архива Президента Российской Федерации (АП РФ) и других государственных и ведомственных архивов и центров. Были изучены и проанализированы документы архивных фондов таких государственных учреждений и общественных организаций, как Главлит, Главрепертком, Госиздат, Наркомпрос, Реввоенсовет, ЦК РАБИС, НК РКИ, ВЦСПС, Гостелерадио СССР и др.; высших органов государственной власти СНК СССР, ВЦИК, ЦИК СССР, Совет министров СССР; руководящих партийных органов - Политбюро ЦК, Оргбюро ЦК, Секретариат ЦК, Агитпроп ЦК др. Кроме этого, были использованы материалы учреждений культуры и средств массовой информации - издательств, театров, музеев, редакций газет, журналов, радио, телевидения и др.; документы личных фондов деятелей литературы и искусства, Центра документации "Народный архив" и др.

Источниковая база отличается масштабностью, разнообразием происхождения источников и своеобразием отражения действительности. Весь источниковый массив можно подразделить на две группы: традиционные для отечественной науки источники и собственно источники цензуры. В качестве традиционных источников выступают документы государственных учреждений и высших политических органов - Политбюро, Оргбюро, Пленума, Секретариата ЦК, аппарата ЦК партии, которые представлены всеми разновидностями управленческой документации (положения, уставы, правила, нормативы, решения, резолюции, приказы, инструкции, циркуляры, распоряжения, протоколы, стенограммы, планы и отчеты), включая и специфические разновидности партийных источников.

Важнейшими для настоящего исследования явились прямые источники цензуры, которые возникли в результате деятельности Главлита и Главреперткома. Среди них - документы перечневых комиссий: цензорские вычерки предварительного и последующего контроля, различного рода списки (аннотированные и глухие) произведений, подлежащих изъятию из широкого обращения или уничтожению, цензорские указания (текущие и оперативные). Важнейшим источником являются регулярно обновлявшиеся перечни сведений, запрещенных к публикации в открытой печати, и другие нормативные документы внутреннего режима деятельности системы Главлита.

Подробный анализ разработки и принятия цензурно-идеологических постановлений ЦК и их реализации демонстрирует логическую связь документов партийной и государственной принадлежности. Только исследовательское объединение физически разобщенных источников может дать в совокупности информационно адекватный результат.

Созданная и действующая на протяжении многих десятилетий система государственных коммуникационных средств и их каналов, официальные литература и искусство были направлены на формирование массового сознания и мифологизированных представлений. Подборки газет, микрофонных текстов радио- и телепередач, образцы официально признанных произведений литературы, живописи, кинематографа, массовой культуры в разной степени также входят в источниковую основу исследования. В результате реконструкции корпуса источников по истории политической цензуры в том или ином контексте было выявлено практически полностью все многообразие творческих материалов и художественных произведений, включающих письменные источники (рукописи различных вариантов и стадий подготовки художественного произведения; микрофонные тексты, монтажные листы, текстовые аннотации к фотодокументам и пр.); изобразительные - художественные и графические (фото- и кинодокументы, живопись, графика, агитационный плакат; схемы структур учреждений управления культурой); фотодокументы (звукозаписи радиопередач, исторических интервью, воспоминаний). Использование перечисленных источников требовало учета их специфических особенностей. Особую видовую группу составляет литературно-художественный фонд, представленный опубликованными и неопубликованными (рукописными и машинописными) произведениями различных форм и жанров. Архивные варианты произведений дают возможность проследить эволюцию творческого процесса под воздействием цензуры, установить этапы прохождения произведения через различные государственные инстанции. В личных фондах деятелей литературы и искусства подчас полностью сохранились документы, дающие возможность воссоздать "творческую лабораторию" художника, показать все стадии творческого процесса, в том числе взаимодействие с официальными органами, издательскими и иными учреждениями, в руках которых находилась отчасти судьба произведений.

Подводя общий итог историографического и источниковедческого освоения проблемы, следует подчеркнуть, что широта и объем базовой информации напрямую связаны с определением структуры советской политической цензуры, с пониманием ее функций и механизмов. Если зарубежные исследования до 1991 г. строились на ограниченной источниковой базе, то советская историография в подавляющем большинстве отличалась односторонним освещением и умолчанием целого ряда явлений и сторон общественной жизни и сама может быть использована в качестве историографического источника. Сильной стороной отечественных гуманитарных наук являлось развитие таких направлений, как методология и методика анализа текста, история государственной системы управления, а также исследования литературоведов и искусствоведов. Исследования советской цензуры последнего десятилетия, несмотря на интенсивность, отличаются, в определенной степени, локальностью и отсутствием институционального подхода.

Имеющаяся источниковая база отличается масштабностью, разнообразием происхождения источников и особенностями отражения в них действительности. Искусственная распыленность документов по различным архивохранилищам, наличие лакун в основных архивных фондах, засекреченность подавляющего массива источников выдвинули перед автором данной книги задачу реконструкции корпуса источников в качестве принципиально важного метода научного исследования данной проблемы. Главным элементом реконструирования источников является документальная обеспеченность исследования всех этапов и элементов многосложного механизма принятия цензурных решений, включая все "этажи" политической власти - партийной, государственной, общественной, а также возможность проанализировать информационно-творческий процесс изнутри.

Примечания

Добровольский Л. М. Библиографический обзор дореволюционной и советской литературы по истории русской цензуры // Труды библиотеки АН СССР и Фундаментальной библиотеки обществественных наук АН СССР. М; Л., 1948-1968. Т. 5. Сб. статей. 1961; Он же. Запрещенная книга в России. 1825-1902. М., 1962.

Лурье М. Л., Полянская Л. И. Большевистская печать в тисках царской цензуры. 1910-1914. Л., 1939; Полянская Л. И. Архивный фонд Главного управления по делам печати // Литературное наследство. Т. 22-24. М.; Л., 1935. С. 603-634; Она же. Обзор фонда Центрального комитета цензуры иностранной // Архивное дело. 1938. № 1 (45). С. 18-32.

Полянская Л. И., Айзеншток И. Французские писатели в оценках царской цензуры // Литературное наследство. Т. 33-34. М, 1939. С. 769-858; Рейсер С, Федоров А. Гете в русской цензуре // Литературное наследство. Т. 4-6. М.; Л., 1932. С. 915-934.

Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг. По подлинным делам Третьего отделения С. И. Е. В. канцелярии. СПб., 1908; Он же. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. СПб., 1904; Он же. Эпоха цензурных реформ 1859-1865 годов. СПб., 1904. Скабичевскиий А. М. Очерки истории русской цензуры (1700-1863). СПб., 1892.

Розенберг В., Якушкин В. Русская печать и цензура в прошлом и настоящем. М.: Сабашниковы, 1905; Розенберг В. Из истории русской печати: Организация общественного мнения в России и независимая беспартийная газета "Русские ведомости" (1863-1918 гг.). Прага, 1924; Сиповский В. В. Из прошлого рус-

ской цензуры // Русская старина. Т. 98. СПб., 1899 (апрель - май - июнь). С. 162-175; Щебальский П. К. Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862.

Мазон А. Гончаров как цензор // Русская старина. 1911. № 3. С. 471-484; Котельников В. А. Гончаров как цензор // Русская литература. 1991. № 2. С. 24-51; Котович А. Н. Духовная цензура в России (1799-1855 гг.). СПб., 1909; Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох. 1825-1881. М., 1916. Мс. Crau-Hill. Encyclopaedia of Russia and Soviet Union / Ed. 8. M. T. Florasky. N. Y.; Toronto, 1961; Пайпс P. Россия при старом режиме. М, 1993; Он же. Три "почему" русской революции. М.; СПб.: Atheneum; Феникс, 1996; Он же. Русская революция: [В Зт.: Авториз. пер. с англ.]. М., 1994 (в обзоре даются ссылки на русские издания Р. Пайпса, вышедшие в российских издательствах после 1991 г.).

Tucher R. Stalinism as Revolution from Above // Stalinism: Essays in Historical Interpretation / Ed. R. Tucher. N. Y., 1997.

См. об этом: Коэн С. Изучение России без России // Свободная мысль. 1998. №9. С. 21-35; № 1012.

Пайпс Р. Россия при старом режиме; Он же. Три "почему" русской революции; Он же. Русская революция.

Reavey G. Soviet Literature Today. New Haven, Yale U. P., 1947. Domar R. A. The Tragedy of Russian Society. Columbia U. P., N. Y, 1953; Swayze H. Political Control of Literature in the USSR, 1946-1959. Cambridge, 1962; Simmons E.J. Russian Literature and Controls, in Trout the Glass of Soviet Literature. Harvard, 1963; Brown E.J. Russian Litera ture sins the Revolution in the Soviet Russia 1917-1962. London, 1963; Vickery W. N. Zhdanovism (1946-1953), in Literature and Revolution 1917-1962. London, 1963; Slonim M. Soviet Russia Literature. Writers and Problems 1917-1977. N. Y; Oxford, 1977; Hayward M. Writers in Russia 1917-1978. London: 1983; Kemp Welch A. The Union Soviet Writers. 1932-1936. London: School of Economics, 1982; Kemp-Welch A. The Literaturery Intelligentsia. 1929-1939. London, 1991.

Гаев А. Цензура советской печати. Мюнхен, 1955; Fainson М. Censor ship in the USSR - a document report // Problems of Communism. 1956. Vol. № 52 (March-April); Fainson M. Smolensk under Soviet Rule. Cambridge: Masg, 1953; Fitzpatrick S. The Russian Revolution. N. Y, 1982 и др.

Simmons E.J. The Origins of literature Control // Survey. London. № 36. 1961. X° 37 (Apr.-Jun.); 1961. № 37 Oul.-Sept. № 37).

Fainson M. Censorship in the USSR - a document report; Fainson M. Smolensk under Soviet Rule.

The Press in Authoritarian Countries / Published by International Press Institute. Zurich, 1959.

Hopkins M. W. Mass media in the Soviet Union. N. Y, 1970. P. 108-150. Mc. Crau-Hill. Encyclopaedia of Russia and Soviet Union / Ed. M. T. Florasky. N. Y; Toronto, 1961.

Gorohoff В. I. Publishing in the Soviet Union. Indiana Univ. Publishers, 1959. P. 73-83.

Гаев А. Цензура советской печати. Мюнхен, 1955.

Four theories of press: The Authoritarian Libertarian, Social Responsibility and Soviet Communist concepts of What the Press Should Be and Do. Urbana Univ. of Illinois, 1956.

The Soviet Censorship / Ed. Martin Dewhirst and Robert Farrell. Metuchen, New Jersey: Scarecrow Press, 1973.

Fridberg M. Soviet books censors and readers // Literature and Revolution in Soviet Russia. 1917-1962. A Symposium... London; N. Y; Toronto, 1963. P. 198210; Choldin M.-T. Fridberg M. The Red Pencil: Artists, Scholars, and Cencors in the USSR. Boston Unwin; Hyman, 1990; Choldin M.-T. A Fence around the Empire: Russian Censorship of Western Ideas under the Tsars. Darham: Duk University Press, 1985; Censorship in Slavic World. An Exhibition at Universary of Illinois Library, Urbana Champaign April 21 - July 3, 1986; Choldin M.-T. Censorship under Gorbachev // Solanus. 1991. № 5. P. 130-142; Choldin M.-T. The New Censorship: Censorship by Translation in Soviet Union // The Journal of Library History. 1986. V. 21. № 2. University of Texas Press. P. 334-349. Proceedings of the Fourth International Sakharow Hearing / Ed. By Semvon Reznik Lisbon. October 1983.

Афанасьев Ю. H. Избавить историческую науку от мертвых пут сталинщины [Историки и писатели о литературе и истории. 27-28 апр. 1988 г.] // Вопросы истории. 1988. Пе 6. С. 72-73.

Белков А. К., Веревкин Б. П., Кононыхин Н. М. История партийной и советской печати. М., 1975.

Кононыхин Н. М. Партийная и советская печать в период Великой Отечественной войны. М., 1960.

Комков Г. Д. Идейно-политическая работа КПСС в 1941-1945 гг. М., 1965. Кузнецов И. В. Большевистская печать Москвы. М., 1968; Кузнецов И. В., Мишурис А. Л. История партийно-советской печати. 4-е изд., испр. и доп. Учеб.-метод. пособие. М., 1968; Кузнецов И. В. Многонациональная советская журналистика. М., 1972 и др.

Ученова В. В. Партийно-советская печать восстановительного периода (1921-1925). М., 1964.

Гуревич П. С. Ружников В. Н. Советское радиовещание: Страницы истории. М., 1976; Дубровин В. Б. Об эволюции газетных форм работы и жанров на радио (1922-1932 гг.) // Журналистика: Наука. Образование. Практика. Л., 1971; Летунов Ю. А. О развитии документальной радиожурналистики. М., 1965; Михалкович В. И. Изобразительный язык средств массовой коммуникации. М., 1986; Основы радиожурналистики. Учебник. М., 1989 и мн. др. Журналистика и идеология. М., 1985; Звучащий мир: Книга о звуковой документалистике. М., 1979; Максимов А. А. Советская журналистика 20-х гг. Краткий очерк журнальной периодики. Л., 1964; Методологические проблемы изучения средств массовой коммуникации. М., 1985;

Очерки истории русской советской журналистики. 1917-1932. М., 1966 и мн. др.

Средства массовой информации и пропаганды. М., 1984. С. 261-271. Прохоров Е. П. Классовость журналистики: (К вопросу о марксисткой концепции журналистики) // Вестник МГУ. Серия "Журналистика". 1972. № 4. С. 50-61; № 6. С. 13-20; Он же. Публицист и действительность. М.: Изд-во МГУ, 1973; Он же. Методологические проблемы социологии журналистики // Человек в системе массовых коммуникаций. София, 1973. С. 8-48. (На болг. яз.); Он же. Семиотические проблемы деятельности средств массовой информации // Материалы научного семинара "Семиотика средств массовой коммуникации". Ч. 1. М., 1973. С. 50-57 и др. Черноморский М. Н. Периодическая печать. М., 1956; Он же. Источниковедение истории СССР. Советский период. Учебн. пособ. 2-е изд. М., 1976; Панфилов А. М. Советская периодическая печать как исторический источник. М., 1975; Фарсобин В. В. К вопросу о периодической печати как источнике по истории Великой Октябрьской социалистической революции на местах (октябрь 1917-февраль 1918 гг.) // Проблемы источниковедения. Вып. XI. М., 1973; Соловьев О. Е. Источниковедческий анализ газет Советской России. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1975; Копотиенко И. И. Периодическая печать Украины как источник по истории КПСС (1921-1923): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Днепропетровск, 1975; Симкин Е. Я. Изучение журнальной периодики как научная проблема // Вестник МГУ. Сер. П. Журналистика. 1976. № 6; Илизаров Б. С, Козлов В. А. Развитие системы средств массовой информации и пропаганды СССР // Культура развитого социализма. Некоторые вопросы теории и истории. М., 1978; Борический В. Я. Некоторые вопросы изучения советской периодической печати как исторического источника // Некоторые проблемы отечественной историографии и источниковедения. Днепропетровск, 1978; Копотиенко И. И. К вопросу о путях установления полноты и достоверности газетных материалов // Вопросы историографии и источниковедения истории КПСС. Киев, 1978; Корогод Г. И. Публицистика - источник изучения деятельности коммунистической партии в годы реконструкции народного хозяйства (на материалах Украины): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Киев, 1982; Горяева Т. М. Радиогазета 20-30-х гг. как исторический источник // История СССР 1984. № 1 и др.

Источниковедение истории СССР. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред. И. Д. Ковальченко. М., 1981. С. 221-237; 325-342. Там же. С. 446-465.

Еголин А. М. Расцвет социалистической культуры в СССР. М., 1946; Он же. Тридцать лет советской литературы. М., 1948; Он же. Сталин и советская литература. М., 1950; Плоткин Л. А. Борьба партии за высокую идейность советской литературы в послевоенный период. М., 1956; Советская литература в годы Великой Отечественной войны. Свердловск, 1957. История русской советской литературы. 1930-1941 гг. Т. 1. М., 1967; История русской советской литературы. 1941-1953 гг. Т. 3. М., 1968; История советской многонациональной литературы. Т. 2. М., 1968; История советской многонациональной литературы. Т. 3. М., 1970; Кузьменко Ю. Б. Советская литература вчера, сегодня, завтра. М., 1984.

Идеологическая работа КПСС на фронте (1941-1945). М., 1960; Кононыхин Н. М. Партийная и советская печать в период Великой Отечественной войны. М., 1960; Комков Г. Д. Идейно-политическая работа КПСС в 1941-1945 гг. М., 1965; Максакова Л. В. Советская литература и искусство в Великой Отечественной войне // Всемирно-историческая победа советского народа. 1941-1945. М., 1971; Она же. Культура советской России в годы Великой Отечественной войны. М., 1977. Зак Л. М. История изучения советской культуры. М.: Наука, 1981. Коржихина Т. П., Фигантер Ю. Ю. Советская номенклатура: становление и механизм действия // Вопросы истории. 1993. № 7. С. 25-38; Коржихина Т. П. История государственных учреждений СССР. М., 1986; Она же. Политическая система СССР в 20-30-е годы // Политические системы СССР и стран Восточной Европы. 20-30-е годы. М., 1991. С. 6-17; Она же. Рождение административно-командной системы управления // Административно-командная система управления: Проблемы и факты. М., 1992. С. 4-27; Она же. Основные черты административно-командной системы управления // Формирование административно-командной системы, 20-30-е годы. М., 1992. С. 146-165; Она же. Советское государство и его учреждения: ноябрь 1917 - декабрь 1991 г. М., 1994; Коржихина Т. П., Сенин А. С. История российской государственности. М" 1995.

Алперс Б. Театральные очерки. В 2-х тт. Т. 1. М., 1977. Рудницкий К. Режиссер Мейерхольд. М., 1969. Марков П. А. В Художественном театре. Книга завлита. М., 1976. Белая Г А. Литература в зеркале критики. М., 1986.

Чудакова М. О. Архив М. А. Булгакова. Материалы для творческой биографии писателя // Записки Отдела рукописей. Вып. 37. М., 1976. На подступах к спецхрану. Труды межрегиональной научно-практической конференции "Свобода научной информации и охрана государственной тайны. Прошлое, настоящее, будущее", 24-26 сентября 1991 г., Санкт-Петербург. СПб., 1995.

Цензура в царской России и Советском Союзе // Материалы конференции 24-27 мая 1993 г., Москва. М., 1995; Цензура в России: История и современность. Тезисы конференции 20-22 сентября 1995 г., Санкт-Петербург. СПб., 1995; Цензура в России. Тезисы научной конференции 13-15 ноября 1995 г., Екатеринбург. Екатеринбург, 1995.

Левченко И. Е. Цензура как общественное явление: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. Екатеринбург, 1995.

Жирков Г. В. История советской цензуры. Материалы к лекционному курсу по истории журналистики России XX века, спецкурсам, спецсеминарам по истории цензуры. СПб.: СПГУ, 1994; Он же. История советской цензуры:

период комиссародержавия (1917-1919 гг.) // Вестник СПУ. Сер. 2. 1994. № 1. С. 82-92.

Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992; Арон А. Демократия и тоталитаризм. М., 1993; Тоталитаризм: что это такое. Исследования зарубежных политологов. М., 1993; Морен Э. О природе СССР: тоталитарный комплекс и новый импульс. М., 1995 и др.

Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989; Тоталитаризм и социализм. М., 1990; Погружение в трясину. М., 1991; Головатенко А. Ю. Тоталитаризм XX в.: Материалы для изучающих историю и обществоведение. М., 1992; Бакунин А. В. Советский тоталитаризм, генезис, эволюция, крушение. Екатеринбург, 1993; Он же. История советского тоталитаризма. Екатеринбург, 1996. Кн. 1. Генезис; Кн. 2. Апогей; Кузнецов И. С. Генезис тоталитаризма в России: социально-политический аспект. Новосибирск, 1993; Он же. Советский тоталитаризм: очерк психоистории. Новосибирск, 1995; Данилов А. А., Косулина Л. Г. История России. XX век. М., 1995; Павлова И. В. Сталинизм: становление механизма власти. Новосибирск, 1993; May В. Реформы и догмы 1914-1924. Очерки истории становления хозяйственной системы советского тоталитаризма. М., 1993; Трукан Г. А. Путь к тоталитаризму. 1917-1929. М., 1994.

Игрицкий Ю. И. Меняющаяся Россия как предмет концептуального анализа // Отечественная история. 1993. № 1. С. 9.

Красовицкая Т. Ю. Власть и культура. М., 1992; Белова Т. В. Культура и власть. М., 1991.

Госбезопасность и литература на опыте России и Германии (СССР и ГДР) //

Доклады конференции. Москва. Апрель 1993 г. М.: Рудомино, 1994.

С разных точек зрения: "Доктор Живаго" Бориса Пастернака. М., 1990;

С разных точек зрения: "Жизнь и судьба" Василия Гроссмана: Сб. М.,

1991.

Шенталинский В. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. М., 1995. Барбакова К. Г., Мансуров В. А. Интеллигенция и власть. М.: АН СССР, Институт социологии, 1991; Баташев В. СМОГ: Поколение с перебитыми ногами // Столица. 1992. № ?. С. 53-56; Буртин Ю. Власть против литературы (60-е годы) // Вопросы литературы. 1994. № 2. С. 223-307. Иного не дано. М., 1988; Страницы истории КПСС: Факты. Проблемы. Уроки. М., 1988; Возвращенные имена. М., 1989; Переписка на исторические темы: Диалог ведет читатель. М., 1989; Осмыслить культ Сталина: Перестройка, демократия, социализм. М., 1989; Реабилитированные историей. М., 1989; Урок дает история. М., 1989; Драма обновления. М., 1990; Через тернии. М., 1990; Трудные вопросы истории. М., 1991 и др.

Кормер В. Ф. Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура // Вопросы философии. 1989. № 9; Барбакова К. Г., Мансуров В. А. Интеллигенция и власть. М., 1991; Белова Т. В. Культура и власть. М., 1991; Дубин Б. А. Игра во власть: интеллигенция и литературная культура // Свободная мысль. 1993. № 1.

Коммунист. 1987. № 1; Карякин Ю. Стоит ли наступать на грабли // Знамя. 1987. № 9.

Маслов Н. Н. Тоталитарная система власти и идеология сталинизма // Наше отечество: Опыт политической истории. М., 1991. Ч. 2; Он же. Советское искусство под гнетом "метода" социалистического реализма: политические и идеологические аспекты (30-40-е гг.) // Отечественная история. 1994. № 6; Он же. "Краткий курс истории ВКП(б)" энциклопедия культа личности Сталина // Вопросы истории КПСС. 1988. № 11; Он же. Из истории распространения сталинизма // Вопросы истории КПСС. 1990. № 7; Павлова И. В. Сталинизм: становление механизма власти. Новосибирск: Сибирский Хронограф, 1993.

История советской культуры: Новый взгляд. По материалам Всесоюзной научно-творческой конференции. 11-12 мая 1989 г. М., 1990; Оскоцкий В. Д. Как управляли литературой // Вопросы литературы. 1991. № 4; Лазарев Л. И. "Как бы ни была горька" // Коммунист. 1991. № 8; Он же. "Колесико и винтик". Заметки о том, как партия руководила литературой. Октябрь. 1993. № 8; Громов В. Сталин: пути эстетического утилитаризма // Вопросы литературы. 1992. Вып. 1; Добренко Е. А. Метафора власти. Литература сталинской эпохи в историческом освещении. Munchen, 1993. Зезина М. Р. Культура советского общества // История русской культуры. М., 1990.

Рейтблат А. Видок Фиглярин // Вопросы литературы. 1990. № 3; Янов А. Загадка Фаддея Булгарина // Вопросы литературы. 1991. № 9-10; Алтунян А. Власть и общество. Спор литератора и министра (Опыт анализа политического текста) // Вопросы литературы. 1993. Вып. 1. С. 173-214. Андроникашвили-Пильняк Б. Два изгоя, два мученика: Б. Пильняк и Е. Замятин // Знамя. 1994. № 9. С. 123-153; Белая Г. А. Дон-Кихоты 20-х годов: "Перевал" и судьба его идей. М., 1989; Она же. Литература в зеркале критики. М.: Советский писатель, 1986; Она же. Угрожающая реальность (Об истоках термина и явления "социалистический реализм") // Вопросы литературы. 1990. № 4. С. 3-23; Дядичев В. Н. Маяковский: стихи, поэма, книги, цензура... // Литературное обозрение. 1993. № 9-10. С. 63-69; Карабичевский Ю. Улица Мандельштама: К 100-летию со дня рождения О. Э. Мандельштама // Юность. 1991. № 1. С. 65-69.

Чагодаева М. А. России черный год (Психологический портрет художественной русской интеллигенции в преддверии Октября). М., 1991; Голомшток И. Е. Тоталитарное искусство. М., 1994 и др. Жидков В. С. Культурная политика и театр. М., 1995; Он же. Театр и время: От Октября до перестройки. М., 1991.

Фомин В. Кино и власть. Советское кино: 1965-1985 годы. Документы, свидетельства, размышления. М.: Материк, 1996; Марголит Е., Шмыров В. Изъятое кино. М., 1995 и др.

Кино: политика и люди. (30-е годы). М., 1996. С. 2. Там же. С. 25-27.

Там же. С. 56.

Зануси К. Мои сто лет // Искусство кино. 1995. № 11. С. 25. Самое важное из всех искусств. Ленин о кино. М., 1973; Рубайло А. Партийное руководство развитием киноискусства (1928-1937 гг.). М., 1976; Гак А. М. Деятельность В. И. Ленина и коммунистической партии по созданию советского кинематографа (1917-1924 гг.): дис.... канд. ист. наук. М., 1972 и др. Кино: политика и люди. (30-е годы). С. 24. Марголит Е., Шмыров В. Изъятое кино. М., 1995. Кино: политика и люди. (30-е годы). С. 157. Листов В. С. Россия, революция, кинематограф. М., 1995. Гранин Д. Зубр. М.: Книжная Палата, 1988; Горбаневский М. В. В начале было слово. Малоизвестные страницы истории советской лингвистики. М., 1991; Грэхэм Л. Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе: Пер. с англ. М., 1991.

Репрессированная наука. Сборник статей / Под ред. М. Г. Ярошевского. Вып. 1. Л.: Наука, 1991; Вып. II. СПб., 1994.

Журналистика и идеология. М., 1985; Канспаров В. Гласность и безгласность // Нева. 1990. № 3; Андрунас Е. Ч. Информационная элита: корпорация и рынок новостей. М., 1991; Красников Е. Стратеги информационной войны // Московские новости. 16 июня 1996; Ваксберг А. Писатель нужен любой власти, если он ее обслуживает // Литературная газета 25. сентября 1996 г. С. 14; Система средств массовой информации России / Под ред. Я. Н. Засурского. М., 1995; Мелюхин И. С. Информационное общество: проблемы становления и развития: Автореф. дис. ... д-ра филос. наук. М., 1997; Засурский И. Масс-медия второй республики. М., 1999 и др. Закон СССР об издательском деле. Каким ему быть? Мнение ученых / Ю. М. Батурин, М. А. Федотов, Л. М. Энтин: Юридическая литература, 1991; Законы и практика СМИ в одиннадцати демократиях мира (сравнительный анализ) / Сост. М. Федотов. М., 1996; Батурин Ю. М. Политический осциллятор: "Новый Карфаген" против гласности // Политические институты и обновление общества. М.: Наука, 1989. С. 168-184; Федотов М. А. Был ли разрушен "Новый Карфаген"? (Из истории советского законодательства о цензуре) // Политические институты и обновление общества. С. 185-194; Он же. Гласность и цензура. Возможность существования // Советское государство и право. 1989. № 7. С. 80-89; Он же. Свобода печати - конституционное право советских граждан: Автореф. дис. ... канд. юр. наук. М.: ВЮЗИ, 1976; Он же. Советы и пресса. М., 1987; Он же. СМИ в отсутствии Ариадны: Энциклопедия жизни русской журналистики. М., 1998. Профессиональная этика журналистов. Т. 1. Документы и справочные материалы. М., 1999; "Дело № 1. П. Грачев против В. Поэгли. Ст. 131 УК РСФСР". М., 1998; "Дело № 2. Республика Калмыкия против "Советской Калмыкии"". М., 1998; "Дело № 3. Журналист Андрей Колесников и колесница правосудия". М., 1998; Ежегодник фонда защиты гласности. Итоги 1998 года. М., 1998.

86 INDEX on censorship. Досье на цензуру. 1997. № 1-3; 1998. № 1-4; 1999.

№ 1-4; 2000. № 1.

87 Андрунас Е. Ч. Информационная элита: корпорации и рынок новостей.

М., 1991; Andrunas Е. Soviet Media in Transition: Structural and Economic

Alternatives. Westport, Connection-London: Preger, 1993.

88 McChesney R. Corparate Media and Threat to Democracy / The Open Pamphlet

Media Series. N. Y.: Seven Stories press, 1997.

89 Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture: The Rise of the

Network Society (1996); The Power of Idetity (1997); End of Millenium (1998),

Maiden (Massachusetts, USA), Oxford (UK), Blsckwell Publishers.

90 Webster F. Theories of the Information Society. Routledge, London and N. Y, 1998.

91 McNair B. Media in post-Soviet Russia: an overview // European Journal of

Communications. 1994. Vol. 9.

92 Молчанов Л. А. Газеты России в годы революции и гражданской войны

(октябрь 1917-1920 гг.): Опыт комплексного исследования: Автореф. дис. ...

д-ра ист. наук. М., 1999.

93 Мохначева М. П. Журналистика и историческая наука в России 30-70-х гг.

XIX в. (Опыт источниковедения историографии): Автореф. дис. ... д-ра ист.

наук. М., 1999.

94 Молчанова Л. А. Газеты России в годы революции и гражданской

войны (октябрь 1917-1920 гг.): Опыт комплексного исследования: Автореф.

дис.... д-ра ист. наук. М., 1998. С. 353-433.

96

99 100

95 Из служебной переписки между ЦГАОР СССР и КГБ.

Письмо подписал зам. заведующего Центрархивом Адоратский (ЦГАЛИ

СПб. Ф.ЗГОп. 2. Д. 27. Л. 24).

ЦГАЛИ СПб. Ф. 31. Оп. 2. Д. 27. Л. 25.

Там же. Л. 26.

Пр. № 3 ЭПК № 0179 от 15 июня 1966 г.

101 102 103 104

105

Две описи: on. 1 - секретные документы, оп. 2 - документы ограниченного доступа. Всего 906 дел. Акт № 1 о передаче материалов был подписан заместителем начальника 1 Отд. Главлита А. Меркуловым и директором ЦГАОР СССР В. Р. Крыловым. Документы Главлита поступили на специальное хранение (хранитель фондов - Анисимов) и получили гриф секретности. Из служебной переписки между ЦГАОР СССР и КГБ. Несекретные материалы с 1938-1948 гг., всего по двум описям 123 дела. ГА РФ. Дело фонда Главлита № 9425.

Сведения об истории складывания архивного фонда Главлита почерпнуты из материалов Дела фонда.

Главное Управление по контролю за репертуаром при Главлите РСФСР (система НКП РСФСР), 1923-1928; Главное Управление по контролю за репертуаром Главискусства НКП РСФСР, 1928-1934; Главное управление по контролю за репертуаром и зрелищами НКП РСФСР, 1934-1936; Главное управление за репертуаром и зрелищами при Комитете по делам искусств при СНК СССР (Совете министров СССР), 1936-1951.

106 ГА рф. ф. 6903. On. 1. Д. 2. Л. 195-198; Оп. 3. Д. 1527, 1528.

107 Горяева Т. М. Радио России: Политический контроль радиовещания в

1920-х - начало 1930-х гг.: Документированная история. М., 2000. С. 35.

109 110

108 ГА РФ. Ф. 5325. Оп. 10. Д. 900. Л. 41-42. Подробнее см.: Богданова О. Э. Архи-

вы наркоматов и центральных учреждений в годы Великой Отечественной

войны // АЕ за 1982 г. М., 1983. С. 154-163.

Архив ОРТ. On. 1 л / с. Д. 143. Л. 119.

Государственный музей В. В. Маяковского. Рукописно-документальный фонд. № 13657.

112 113

В настоящее время там располагается Комитет по печати РФ, с одной стороны, и редакция журнала "Новый мир", с другой стороны. ГА РФ. Ф. 5325. Оп. 10. Д. 900. Л. 41.

Гуревич П. С. Характеристика архивных источников по истории советского радиовещания (1917-1941 гг.) // Вестник МГУ. Серия 7, филолог, журналист. 1965. № 3. С. 46-54.

Автократов В. Н. Общая теория архивоведения // Вопросы истории. 1973. № 8. С. 63-64.

Он же. О некоторых путях восстановления состава и содержания утраченных архивных фондов: На примере фонда Военного приказа // Исторический архив. 1961. № 6. С. 165.

Сомнич Г. Е. Комплектование ЦГИА СССР фондами личного происхождения XIX - начала XX в. // Классификация, комплектование и экспертиза ценности документов в советских архивах 1917-1987 гг.: Межвуз. сб. научн. тр. М., 1989. С. 96-107.

Автократов В. Н. О некоторых путях восстановления состава и содержания утраченных архивных фондов: На примере фонда Военного приказа. С. 165. Медушевская О. М. Источниковедение: Теория, история и метод / Отв. ред. М. Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 1996. С. 47.

ЦХСД был создан в конце 1991 г. на базе текущих архивов ЦК КПСС - в первую очередь VII сектора Общего отдела ЦК, который объединял документы Секретариата и аппарата (отделов) ЦК КПСС, за период с октября 1952 по август 1991 г.

Если РГАНИ и РГАСПИ входят в состав Государственного архивного фонда, то Архив Президента РФ подчиняется только Администрации Президента РФ и Президенту России. Поэтому доступ к документам последнего является ограниченным и только с разрешения Администрации. Надо отдать должное, что уже с 1991 г., и особенно с 1994 г., началась большая работа по передаче документов из Архива Президента РФ в профильные государственные архивы.

См. подробно: Ярошенко В. Н. Информационные жанры радиожурналистики. М., 1976; Дубровин В. Б. Об эволюции газетных форм работы и жанров на радио (1922-1932 гг.) // Журналистика: Наука. Образование. Практика. Л., 1971. С. 114-132; Шерковин Ю. А. Психологические проблемы массовых информационных процессов. М., 1973; Прохоров Е. П. Публицист и действительность. М., 1973; Гуревич П. С. Ружников В. Н. Советское радиовещание: Страницы истории. М., 1976; Звучащий мир: Книга о звуковой документалистике. М., 1979; Методологические проблемы изучения средств массовой коммуникации. М., 1985; Михалкович В. И. Изобразительный язык средств массовой коммуникации. М., 1986 и др.

122 Современная практика "живого" эфира существенно отличается от прежней. Поэтому оформление текстов также сильно изменилось. Нет прежних точно выверенных и отредактированных текстов, поскольку практически все журналисты работают по своим рабочим наброскам, многие интервью готовятся предварительно только по основным вопросам, а в эфире идет свободная беседа. Безусловно отсутствуют многие атрибуты, такие как, например, отметка цензора и др.

ш Сборник руководящих материалов по архивному делу (1917 - июнь 1941 г.). М., 1961. С. 82.

124 ГА РФ. Ф. 6903. On. 1. Д. 2. Л. 153-154; Оп. 9. Д. 2. Т. III. Л. 165-167; Ф. 5508.

Оп. 1.Д. 2073. Л. 43-44.

125 Приказ № 415 по Всесоюзному комитету по радиофикации и радиовещанию

при СНК СССР от 22 сентября. 1939 г. о создании комиссии "для проверки

имеющегося фонда тонфильм и очистки его от негодных в идеологическом и

художественном отношении фильмов" (Архив ОРТ. On. 1 л / с. Д. 74. Л. 45).

126 ГА РФ. Ф. 5325. Оп. 10. Д. 988. Л. 356-374.

127 Об этом подробнее: Архивы звука и образа. Статьи и методические материа-

лы / Под ред. Б. С. Илизарова, сост. Т. М. Горяева. Серия "Народный архив".

М., 1996; Горяева Т. М. Из истории отечественной звуковой культуры: (Жизнь

и деятельность С. И. Бернштейна) // Труды Историко-архивного института.

Т. 33. М., 1996. С. 204-219.

128 ГА РФ. Ф. 391. Оп. 6.

129 ГА РФ. Ф. 391. Оп. 35. Л. 5-6, 812.

во рд рф ф 4459 Оп. 7. Имеются в виду различные адресно-тематические модификации радиогазеты ("Радиогазета", "Утренняя радиогазета", "Рабочая радиогазета" и др.), появившиеся в результате дифференциации радиовещания (по возрастному и социальному признакам). 31 марта 1925 г. в эфир вышли две новые радиогазеты - "Радиопионер" и "Радиооктябренок", весной 1926 г. "Радиогазета" разделилась на "Крестьнскую радиогазету" и . "Рабочую радиогазету".

131 ГА РФ. Ф. 5508. On. 1.

132 ГА РФ. Ф. 2306. Он. 1, 69.

133 РГАЭ. Ф. 7446. Оп. 6.

134 Ранее назывался Всесоюзный фонд телевизионных и радиопрограмм

Гостелерадио СССР (Телерадиофонд), был создан 28 января 1974 г. как само-

стоятельная производственная организация. Ее задачи: обеспечение главных

редакций Центрального телевидения и радиовещания всеми видами телеви-

зионных программ на пленке, киноматериалов, видео- и магнитных записей,

фото- и изобразительных материалов; комплектование фондов телекинофо-нофотоматериалами временного и длительного хранения, их учет, хранение, восстановление и реставрация; оперативное информирование редакций, служб и организаций Гостелерадио (в настоящее время телерадиокомпаний) о наличии, состоянии и движении фондовых материалов. ,33 Программа радиопередач издавалась Радиокомитетом сначала в качестве приложения к журналу "Говорит СССР", а с 1 января 1934 г. - в виде самостоятельного издания "Радиогазеты". С 6 июня 1935 по 22 июня 1941 г. оно выходило под названием "Радиопрограммы", возобновлено было 15 мая 1947 г.

136 Радиопрограммы. 1935. 5 апреля. С. 3.

137 Февральский А. Московские встречи. М., 1982. С. 124.

138 Радиопрограммы. 1936.11 июня. С. 8. Подробнее см.: Горяева Т. М. Проблемы выявления, отбора и публикации документов по истории советской радиожурналистики // Современные вопросы историографии советской археографии. М., 1985. С. 41-42.

139 К сожалению, до сих пор местонахождение тонфильмов с записями

"Каменного гостя", "Русалки" и других радиошедевров В. Э. Мейерхольда

не установлено.

140 Уже после выхода в свет "Истории советской радиожурналистики" выяв-

ление было продолжено студенткой Е. Романовой для дипломной работы

"Становление и развитие советского художественного радиовещания в 1920-

1950 гг. (Тематический обзор по материалам РГАЛИ)" (М., 1996) (науч. рук.

Т. М. Горяева), а также в процессе работы межархивной группы для между-

народного проекта "Структура, формы и механизмы советской культурной

политики. 1917-1940 гг. (Документация и научный анализ)" (Институт рус-

ской и советской культуры им. Ю. М. Лотмана; Рурский университет, Бохум,

ФРГ). Руководители проекта - К. Аймермахер, К. Вашик, руководитель

подпроекта - Т. М. Горяева.

141 А. В. Луначарский выступил с лекцией перед выходом первой "Радиогазеты"

23 ноября 1924 г., тем самым как бы открывая начало регулярного радиове-

щания в СССР.

142 О радиофикации и радиовещании: Сб. постановлений. М., 1936. С. 37.

из Детское вещание: Сб. творческих материалов / Ред. М. Гезенцвей. М., 1934. № 29-34, 44-60; Радиовещание для детей / Ред. В. А. Гончаров. М., 1940. Вып. 2.

144 История советской радиожурналистики: Документы. Тексты, Воспоминания.

1917-1945 гг. / Под ред. Я. Н. Засурского, отв. сост. Т. М. Горяева. М., 1991.

145 ЦГАЛИ СПб. Ф. 317. On. 1. Д. 1-3.

146 См. основную литературу по истории радиовещания в СССР, представлен-

ную в списке источников и литературы.

147 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3.

148 Там же. Оп. 112, 113, 114, 60.

149 Там же. Ф. 148.

150 Там же. Ф. 2.

151 Там же. Ф. 329.

152 Там же. Ф. 135.

153 Наркомпрос. Бюллетень. 1921. № 50. С. 5; Бюллетень Главного управления

Государственного издательства. 1921. № 7-8. С. 30.

154 Наркомпрос. Бюллетень. 1921. № 41. С. 2; Бюллетень Главного управления

Государственного издательства. 1921. № 5. С. 2.

155 Наркомпрос. Отчет о деятельности литературно-издательского отдела. М.,

1918; Государственное издательство. Отчет о деятельности на 1 декабря

1920 г. М., 1920; Главный политико-просветительный комитет. Отчет о рабо-

те. М, 1920. Наркомпрос. Обзор отдела изобразительных искусств. М., 1920.

156 Наркомат государственного контроля. Краткий отчет о реорганизации и дея-

тельности. М., 1918; НК РКИ. Отчет о деятельности с 1. 01 по 1. 11. 1920. М.,

1920 и др.

157 РВС РСФСР. ПУР. Отчет о деятельности отдела военной литерату-

ры. М., 1923.

158 Основные узаконения и распоряжения по народному просвещению /

Под общ. ред. В. Н. Касаткина; сост. И. Ф. Заколодник и А. Ф. Подземский.

М.; Л., 1929.

159 Основные декреты и законодательства о печати / Сост. А. Г. Фогелевич. М.,

1927; 2-е изд. М., 1929; 3-е изд. М., 1931; Основные директивы и законода-

тельство о печати. 4-е изд. / Сост. А. Г. Фогелевич. М., 1934; 5-е изд. М., 1935;

6-е изд. М, 1937.

,60 Главное управление по контролю за репертуаром. О контроле за зрелищами и репертуаром: Официальный сборник положений, инструкций и распоряжений. М., 1935.

161 Солженицын А. И. Бодался теленок с дубом. Очерки литературной жизни.

М., 1996.

162 Никитенко А. В. Записки и дневник (1826-1877) / А. В. Никитенко. Т. 1-3.

СПб., 1893; Он же. Дневник. Т. 1. 1826-1857. Л., 1955.

163 Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы, 1848-1896.

Воспоминания. Л., 1929; Он же. За кулисами политики и литературы, 1848-

1896. Воспоминания. М., 1991.

164 Литовский О. Так и было. Очерки, воспоминания, встречи. М., 1958; Он же.

Глазами современника. Заметки прошлых лет. М., 1963.

163 Митрохин Н. А. "Убежден, что работал на стабильность государства..." Интервью В. П. Солодина // "Исключить всякие упоминания..." Очерки истории советской цензуры / Сост. и предисловие Т. М. Горяева. Минск: "Старый свет-Принт"; М.: "Время и место", 1995. С. 315-331; Цензура в царской России и Советском Союзе. Материалы конференции. 24-27 мая 1993 г., Москва. М., 1995.

166 Варшавчик М. А. Классификация источников изучения истории КПСС. Материалы к лекции. Киев, 1971; Он же. Вопросы источниковедения истории КПСС. М., 1972; Архивный фонд КПСС - источник изучения истории

Великого Октября, революционных свершений партии и народа. М., 1978; Источниковедение Истории Великого Октября. Сборник статей. М., 1977; Антонюк Д. И. Некоторые вопросы опыта перспективного изучения документов архивного фонда КПСС // Опыт изучения архивного фонда КПСС. М., 1980; Аникеев В. В. Из истории образования фонда КПСС. М., 1984 / Новое в жизни, науке, технике. Серия "История и политика КПСС". 1984. № 4 и мн. др.

В. И. Ленин о печати. 2-е изд., доп. М., 1974; О партийной и советской печати. Сборник документов. М., 1954; О советской печати, радиовещании и телевидении. Сборник документов. М., 1972 и мн. др. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Там же. Оп. 112-121.

Бабиченко Д. Л. И. Сталин: "Доберемся до всех" (Как готовили послевоенную идеологическую кампанию. 1943-1946 гг.) // "Исключить всякие упоминания..." Очерки истории советской цензуры. С. 139-189. Имеется в виду принятое в нашей стране раздельное комплектование и хранение документов партии и государства. Повесть появилась в майской книге "Нового мира" в 1926 г. Имеются в виду источники, отражающие деятельность А. А. Алова, В. Е. Ардова, Г. Я. Бакланова, С. Ф. Бондарчука, Ю. П. Германа, Е. И. Габриловича, Ю. Т. Дунского, Э. Г. Казакевича, В. П. Катаева, Л. А. Кулиджанова, X. А. Локшиной, А. Н. Митты, В. Н. Наумова, А. С. Михалкова- Кончал овского, Ю. Н. Нагибина, А. И. Райкина, К. М. Симонова, Л. 3. Трауберга, М. М. Хуциева, Е. Л. Шварца, В. М. Шукшина, Н. Р. Эрдмана и мн. др. Озеров Ю. А. История и мемуары // История СССР. 1966. № 2. С. 236-237; Черноморский М. Н. Некоторые вопросы изучения мемуаров деятелей советского искусства и литературы как исторических источников // Тезисы докладов и сообщений конференции по источниковедческим проблемам истории народов Прибалтики. Рига, 1968. С. 4-7; Ясман 3. Д. Частная переписка как исторический источник // История СССР. 1968. № 2. С. 224; Волкова Н. Б. Комплектование ЦГАЛИ СССР материалами личного происхождения деятелей литературы и искусства // Советские архивы. 1917. № 6; Блинов А. М. Комплектование и использование материалов частных коллекций // Советские архивы. 1974. № 6; Житомирская С. В. Личные архивные фонды - объект собирания. М., 1979; Сырченко Л. Г. Личные фонды деятелей литературы и искусства в архивах СССР. Учеб. пособие. М., 1984; Мамонов В. М. Работа по собиранию документов личного происхождения // Советские архивы. 1987. № 4; Сиротинская И. П. Основные направления совершенствования работы с документами личного происхождения // Материалы научно-практической конференции "Актуальные вопросы совершенствования архивного дела в развитом социалистическом обществе". Вып. 4. М.: Главархив СССР, 1985; Она же. Особенности работы с документами личного происхождения // Советские архивы. 1989. № 1; Методические рекомендации по работе с документами личного происхождения. М.: ЦГАЛИ

СССР, 1990; Архивы звука и образа. Сборник статей и методических материалов. М., 1996 и др.

175 РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30. Д. 321. Л. 69-79.

176 Свободин А. П. (1925 - март 1999) - историк, драматург, телесценарист,

критик.

177 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С. 191.

178 РГАЛИ. Ф. 645. On. 1. Д. 10. Л. 1.

179 Там же. Ф. 962. Оп. 3. Д. 636. Л. 39.

180 Там же. Ф. 5446. On. 1. Д. 161. Л. 374-375.

181 Там же. Ф. 5446. Оп. 24. Д. 471. Л. 49.

"82 ГА рф ф 2306. Оп. 69. Д. 2131. Л. 2.

183 РГАЛИ. Ф. 645. On. 1. Д. 2. Л. 67.

184 Там же. Ф. 962. Оп. 3. Д. 388. Л. 46.

185 Там же. Ф. 645. On. 1. Д. 203. Л. 5.

186 Там же. Ф. 5446. On. 1. Д. 89. Л. 143.

187 Там же. Д. 156. Л. 283.

188 Там же. Ф. 9425. On. 1. Д. 6. Л. 34-39.

189 АП РФ. Ф. 3. Оп. 34. Д. 37. Л. 92-93.

190 Это были Алыпов С. А., Андреев С. Д., Анишев А. И., Аржекаев Е. А.,

Балабанова А., Богаевский Г. В., Борисов Н. А., Борн Г., Буй-

ский А. А. Варавва А. П., Вишневский А. И., Волосевич В. О., Голиков А. П.,

Гольдман Э., Гоникмам С. Л., Горев Б. И., Давид Ф., Двойченко П. А.,

Дробнис Я. Н., Зайцев А. Н., Зайцев В. А., Заковский Л. М., Залучкий П. А.,

Зельцер В. 3., Зорин Б. П., Ивонин Н. П., Истмэн М., Карев Н. А., Карелин В. А.,

Карпов И. К., Кондратьев Н. Д., Крестинский Н. Н., Лазаревский Б. А.,

Лелевич Г., Лемус В. И., Лившиц В. А., Лилина 3. И., Литвинов И. И.,

Ломинадзе В. В., Макарьев С. А., Мещерский А. П., Муралов Н. И., Нейман Г.,

Норкин Б. О., Оглоблин А. П., Отвали Э., Певнев А. Л., Пикель Р. В., Равич-

Черкасский М., Раскольников Ф. Ф., Рахимбаев М. А., Роговский А А.,

Смирнов С. А., Соллогуб Н. В., Столяров А. К., Строилов М. С, Тальгеймер А.,

Тверяк А. А., Уранов С, Фридолин С. П., Цейтлин Н. П., Цытович Н. П.,

Шацкин Л. А., Шляпников А. Г., Штепа К., Эйсмонт Н. Б.

191 ЦГАЛИ СПб. Ф. 31. Оп. 2. Д. 16. Л. И.

192 Там же. Д. 1. Л. 3.

193 Айны - в настоящее время народ на о. Хоккайдо (Япония), составляющий

отдельную айнскую расу, имеет собственный язык (айнский), исповедует

буддизм

194 ф 9425. on. 1. Д. 827. Л. 20.

195 Там же. Л. 40а.

196 Там же. Д. 1255. Л. 41.

197 Там же. Л. 52.

198 Там же. Д. 26. Л. 16-20.

199 Там же. Л. 10-11.

200 Там же. Ф. 395. Оп. 9. Д. 16. Л. 222.

201 Там же. Л. 38.

202 Курсивом обозначены графы бланка.

203 ГА рф ф 0п 9 д 6 л 129-129а.

204 Там же. Д. 40. Л. 304-304об.

205 Выготский Л. С. Психология искусства. 2-е изд., испр. и доп. М., 1968.

С. 40-41.

206 РГАЛИ. Ф. 2485. Оп. 2. Д. 419, 1500.

207 Там же. Д. 419. Л. 2.

208 Там же. Д. 433. Л. 79-80.

209 jjeTyH0B ю. А. О развитии документальной радиожурналистики. М., 1965;

Ярошенко В. Н. Информационные жанры радиожурналистики. М., 1976;

Основы радиожурналистики: Учебник. М., 1989.

210 Ввиду сложности и недостаточной разработанности определений ряда

художественно-публицистических жанров, таких, например, как радиоком-

позиция, документальная радиодрама и др., здесь приводятся только те из

них, которые получили достаточное теоретическое осмысление.

211 Ярошенко В. Н. Информационные жанры радиожурналистики. С. 52.

212 См., например: ГА РФ. Ф. 4459. Оп. 7. Д. 1. Л. 1.

2,3 Новости радио. 1925. № 1. С. 3.

214 Источниковедение истории СССР. 2-е изд., перераб. и доп. / Под ред.

И. Д. Ковальченко. М, 1981. С. 458-59.

215 ГА рф ф 4459 оп. 7. Д. 14. Л. 93-95.

216 Ярошенко В. Н. Информационные жанры радиожурналистики. М., 1976.

С. 52.

217 ГА РФ. Ф. 459. Оп. 7. Д. 14. Л. 2.

218 Там же. Л. 59.

219 Там же. Д. 99. Л. 47-48.

220 Там же. Д. 49. Л. 69-87, 107-127; Д. 93. Л. 71-76; Д. 94. Л. 1-22; Д. 97.

Л. 419-429 и др.

221 ГА РФ. Ф. 5451. Оп. 17. Д. 503. Л. 1-18.

222 ГА РФ. Ф. 4459. Оп. 7. Д. 99. Л. 41-42.

223 Пугачева В. В. С позиций историка: (Об изучении связей истории и

литературы) // Взаимодействие и синтез искусств. М., 1978. С. 239-242;

Нечкина М. В. Функция художественного образа в историческом процессе.

М., 1982 и др.

224 ГА РФ. Ф. 4459. Оп. 7. Д. 3. Д. 85-86.

225 См. об этом: Горяева Т. М. Из истории отечественной звуковой культуры:

Жизнь и деятельность С. И. Бернштейна // Архивы звука и образа. М., 1996.

С. 26-41.

Глава II

ЦЕНЗУРА XX ВЕКА

КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН

Становление основных видов цензуры и практики цензорской деятельности

Цензура берет свое начало в период существования древних цивилизаций. То, что мы сегодня понимаем под цензурой, возникло не с появлением письменности, а тогда, когда одна группа людей, обладающих властью и имуществом, стремясь удержать их в своих руках, стала навязывать свою волю остальным. Язык - один из наиболее точных фиксаторов времени - отражает приблизительно эпоху рождения правового института цензуры. Это слово происходит от латинского "ценз" ("сешш"), что в Древнем Риме означало периодическую оценку имущества для значительного разделения на податные разряды. Еще одно значение этого слова - "ограничение условия допущения лица к пользованию какими бы то ни было правами и преимуществами, например избирательными". Соответственно, цензор в Древнем Риме являлся должностным лицом, ведавшим проведением ценза и следившим за поведением и благонадежностью политической ориентации граждан1.

Становление и оформление цензуры в качестве обязательного атрибута власти произошло в эпоху античности. Древние хроники свидетельствуют о фактах сожжения в Афинах книги Протагора о богах (480410 гг. до н. э.), за критику властей в своих пьесах был посажен в тюрьму Гней Невий (ок. 217-210 гг. н. э.), во времена Римской империи (при Августе, Калигуле, Нероне и др.)2 репрессии за свободомыслие стали составляющей государственной политики3. В трудах древних авторов (Платона, Цицерона, Иоанна Златоуста и др.) прослеживается позитивное отношение к цензуре как инструменту государственной и религиозной власти, предназначенному для поддержания порядка и благонравия в обществе. Однако исторические факты свидетельствуют о противодействии народных масс насильственному влиянию государства. Единственным конкурентом государства в борьбе за умы являлась цер

ковь, история которой сопровождалась увеличением масштабов духовной цензуры, приобретшей форму жестоких репрессий. Родоначальником духовной цензуры считают папу Геласия (ум. 19 октября 496 г. н. э.), выступившего с первым индексом запрещенных книг - "Index librorum prohibitoram"4. Это было началом гигантского костра, который запылал по всей Европе и в огне которого сгорали не только книги, но и их авторы. На одном из таких костров в 1415 г. по постановлению Констанцского собора был сожжен Ян Рус. Период Реформации также был отмечен крайней нетерпимостью к своим идеологическим противникам и жестокими мерами по отношению к ним. В 1527 г. в Лейпциге за выпуск крамольных книг был обезглавлен печатник Ганц Гергот5.

Появление печатного станка существенно изменило общекультурную и политическую картину мира. В Средние века, характеризующиеся противостоянием теократии и светской власти, и в эпоху Ренессанса с ее реформаторскими процессами цензура заняла главенствующее положение в политической жизни. Отсюда стремительная централизация и структурное закрепление функций цензуры за двумя основными господствующими силами: церковью и государством. Церковь сразу попыталась узурпировать власть над печатным станком: следуют распоряжения пап Сикста IV (1471 г.), Иннокентия VIII (1487 г.), решение Лютеранского собора (1512 г.) о введении предварительной церковной цензуры всей литературы. Папа Пий V учредил в 1571 г. Конгресс Индекса - Congrecatio Indicis, по которому ни один католик под страхом отлучения не должен был ни читать, ни держать у себя книги, не входившие в Индекс6. В общественно-политической мысли произошло размежевание точек зрения на цензуру: сторонники цензуры в жесткой форме (Б. Клервоский, М. Лютер, Т. Кампанелла и др.) и критики, которые подвергали сомнению целесообразность этого феномена и положительный характер его влияния на культурную и духовную жизнь общества (П. Абеляр, Э. Роттердамский, М. Монтень и др.).

Для мыслителей Нового времени характерны были попытки решить эту проблему на новом уровне. Французские просветители провозглашали идеи о свободе слова, печати и собраний, но в период Французской революции якобинские цензоры быстро перешли от прежних заверений о всеобщей свободе и равенстве к террору. Противоречивые суждения по поводу цензуры высказывались в немецкой классической философии. Так, Э. Кант стоял на позиции личной свободы в выражении своих взглядов перед обществом и государством. Гегель же считал, что свобода публичного сообщения, настоятельное влечение высказать свое мнение обязательно должно контролироваться полицейскими распоряжениями и законами. На рубеже XIX-XX вв. следует выделить суждения М. Вебера, который рассматривал цензуру в качестве элемента права и явления легитимного порядка, и оригинальные интерпретации инстинкта запрета 3. Фрейда, рассматривающего цензуру как особую психическую силу, неразрывно связанную с психофизической природой человека7.

Между тем весь ход истории цивилизации свидетельствует о том, что власть, и государственная, и церковная, осуществляла свои охранительно-карательные функции прежде всего в отношении духовной сферы жизни общества, существенной частью которой является культура. Пиршество массовой культуры, исход интеллигенции во власть и бизнес, относительный кризис общекультурного национального процесса в XX в. - все эти объективные в какой-то мере явления породили неожиданные и, на первый взгляд, пугающие высказывания не только "рядовых граждан", но и отдельных творческих деятелей о причинах кризиса отечественной культуры, которые, как им кажется, заключаются в том числе в утрате института цензуры. Можно было бы успокоиться, пожалев "потерянное поколение рабов", грустящее о потере своих цепей и оказавшееся несостоятельным в условиях личной и творческой свободы, если бы не вечные вопросы, возникавшие не только у современников, но и у многих наших предшественников, задумывавшихся над проблемой соотношения и взаимодействия между культурой и властью.

Для того, чтобы объяснить парадоксальность характера этого взаимодействия, который состоит в том, что высокая степень проявления подавляющих функций государства чаще всего вызывала исключительную интеллектуальную и творческую активность общественной мысли, как бы провоцировала появление наиболее заметных произведений, создавая тем самым питательную среду для развития культуры, некоторые пытались отделять понятия "культура" и "цивилизация". Однако все это не что иное, как попытка практику жизни объяснить старыми способами, поскольку даже на уровне лингвистического анализа "цивилизация" и "культура" одно и то же, а именно - эволюция людей к более высокой организации и более высокой нравственности. В таком случае надо говорить скорее о наличии этической и неэтической культуры и этической и неэтической цивилизации8.

Культура как важнейший результат человеческого разума и интеллекта является наиболее характерным отражением уровня развития человечества. Во все времена культура испытывала на себе жесткое давление власти, преодоление которого и было высшим проявлением творческого начала и эволюции мысли. Этические, эстетические и идеологические нормы общества создавали тот "водораздел", на котором возник институт цензуры, разделивший культуру на официальную и неофициальную, подпольную. При этом, по наблюдению Ю. М. Лотмана, неофициальная культура, как запретный плод, была исключительно привлекательна для аудитории, оказывая на нее не менее, а в некоторых случаях и большее воздействие9.

Культура представляет собой некое сооружение, "этажи" которого тесно взаимосвязаны и взаимодополняют друг друга, питая и обогащая этическую, стилистическую и жанровую основу творчества. Культуру как всеобъемлющее социальное явление можно сравнить с айсбергом, в котором официально признанная культура составляет самую незначительную видимую его часть, тогда как неофициальная, подпольная, и, что естественно, большая скрыта под водой. Так было до недавнего прошлого, когда "этажи" культуры довольно четко распределялись между "литературными генералами", мастерами эзоповского языка, авторами "произведений для ящиков письменного стола", культурой русского зарубежья, "тамиздатом" и "самиздатом", рок культурой и авторской песней - магнитофонной культурой, тюремно-лагерной и примитивной культурой и т. д. Именно в недрах нонконформистской культуры вызревали бурные "перестроечные" процессы конца 1980-х гг., под влиянием которых произошло разрушение цензурно-идеологической стены и крушение существовавшего многоэтажного здания "советской культуры". То, что ранее было скрыто и труднодоступно, стало откровением и сенсацией для большинства, но, к сожалению, одновременно приобрело и другие качества, определяющие новую конъюнктуру и обусловившие "возведение" новых "этажей" культуры. Философские и психологические основы творчества немыслимы без личных и общественных свобод автора, вместе с тем парадигмой культурного и художественного процесса является, как уже говорилось, почти аксиоматичная ситуация, когда в условиях наибольшего политического гнета культура достигала невероятных высот, а периоды относительной свободы порождали в обществе культурный упадок. Все это можно попытаться объяснить, если обратиться к трудам этнографов и антропологов, рассматривающих культуру как систему выживания (процесс осмысления себя и мира), присущую только человеку. При этом чем сильнее выражены неблагоприятные условия выживания, тем более высокого уровня развития достигает культура. И если для культуры материальной питательной средой являются экстремальные природные и ландшафтные условия, то для культуры духовной - политико-идеологические.

Однако такую культуру, возникающую в результате борьбы между темным и светлым, тайным и явным, следует считать культурой "детского" периода вызревания цивилизации, признаком ее недоразвитости. Естественным, а значит, и неизбежным является период "взросления" и превращения культуры больного общества в "нормальную". А то, что общество, не имеющее реальных правовых гарантий гласности, больно, не вызывает сомнения. И в основе этой болезни, по мнению Д. Фурмана, "лежит страх. В основе любого сокрытия информации, или, попросту, лжи, лежит страх, за себя эгоистический (чтобы не потерять не по праву занимаемое положение) или за других (например, когда правда скрывается от тяжело больного человека)"10. И в том, и в другом случае причиной является страх обнародования информации, способной разрушить мнимую стабильность. Мнимую и иллюзорную потому, что общество не может существовать действительно стабильно без гласности, ибо любая попытка сообщить обществу правду "вдруг", может вызвать шок и разрушить эту стабильность.

Понять и объяснить происходящее в нашей стране стремится А. Битов в "Попытке утопии": "Что-то кончилось, но ведь что-то и началось. И что кончилось, мы знаем, а что началось - не так уж. Мы-то уж знали чего бояться: Сталина, ЧК, ЦК, КПСС, КГБ, МПС, ГКЧП. Эти скрипучие аббревиатуры, которые уже не слова человеческие, суть синонимы и страха нечеловеческого. И мир зато знал, чего бояться: нас, называя наш страх коммунизмом.

Теперь - вдруг. Чего бояться? Ни того, ни другого, ни третьего.

Еще страшнее.

До того страшно, что прошлое уже не пугает нас, мимикрируя под счастье. Счастье ведь всегда не ценили и оно всегда в прошлом.

И тогда надо сказать, что боимся мы не чего-нибудь. Угроза - вещь ясная. А боимся мы НАСТОЯЩЕГО, РЕАЛЬНОСТИ"11.

Наиболее наглядно этот эффект проявился в последнее десятилетие, когда на массовое сознание в целом невежественного в подавляющем большинстве обывателя обрушились разоблачительные публикации. В результате произошел разрыв между целями и усилиями науки и реакцией массового сознания. Помимо объективных законов пропаганды этот разрыв был связан также с психологическими особенностями национального характера в восприятии правды и лжи. Психологи и философы русской школы утверждают, что русские в большей степени ориентируются на психологическую категорию "правды", а не на познавательную истину, т. е. им свойственно стремление сместить акценты с гносеологических концепций истины на ее прагматические аспекты, создание своего собственного отношения к ней, основанного на системе моральных ценностей. Противоречие между разумом и чувством оказывается психологическим барьером, препятствующим пониманию истины. Вследствие этого во многих коммуникативных ситуациях истина в лучшем случае так и остается истиной, не превращаясь в правду, а в худшем - понимается как неправда или ложь. Можно сказать больше. Склонность ко лжи "святой", подчиненной высокой цели, есть неотъемлемая черта русского и советского человека. И корни этого - не только в бесконечных поисках справедливости, но и в том обстоятельстве, что россияне испокон веков жили в условиях отчуждения отдельного гражданина от государства, что способствовало формированию защитной реакции - мнения об оправданности лжи при взаимодействии человека с бездушной государственной машиной. Еще в середине XIX в. в записке Александру II известный славянофил К. Аксаков писал о том, что "ложь пропитала насквозь все общество сверху донизу"12.

Именно этим объясняется трагическая несовместимость социокультурной психологии народного сознания с попыткой интеллектуалов "раскрыть глаза" общества на прошлое. Кризис социально-экономической структуры общества 1990-х гг. только углубил процесс отторжения людей от правды: исследования социологов показывают, что значительная часть населения страны считает ложь неотъемлемой частью нашего бытия, с которой практически невозможно бороться - ее нужно принимать как данность. Вся архивная машина была запущена на рассекречивание и публикацию документов, торопливо откликаясь на многочисленные обвинения со стороны специалистов и общественности в закрытости и недоступности архивов. Обрушившаяся на аудиторию правда о "белых пятнах" истории вместо прозрения и стремления к качественному осмыслению прошлого вызвала у подавляющей массы обратную реакцию, выразившуюся в активной эксплуатации примитивной формулы "очернения нашей истории" и возникновении национал-патриотических направлений в историко-архивном сознании. Отсюда и полное несоответствие первоначальным запросам общества - "Откройте архивы!" - происшедшие в ответ реформы в системе доступа к архивным документам, затраченные усилия на публикацию и обнародование документов, и последующего эффекта (независимо от разновидностей эффекта - научной, социокультурной и др.) его можно охарактеризовать в целом как слабо выраженный, полностью отсутствующий или прямо противоположный по качеству. Можно рассматривать происшедшее с точки зрения теории пропаганды, когда направленное коммуникативное воздействие при определенных обстоятельствах вызывает обратный эффект.

Страх рождает не только рецидивы цензуры и самоцензуры, но и вызывает агрессивные выпады СМИ. Наиболее распространенной формой политической и экономической борьбы на сегодняшний день является война компроматов. При этом публикации этого распространенного жанра выполнены в стилистике 1930-1940-х гг. Борьба уже идет повсеместно, и не только в СМИ. Во всех сферах, в любом учреждении граждане ищут коррупционеров, мздоимцев, как раньше искали тунеядцев, стиляг и спекулянтов. Только вместо анонимок используется пресса. Вирус взаимных обвинений заразен и очень опасен. В 1920-1930-е гг. этот вирус, заразивший все общество параноидальным поиском врагов народа, пришел к нам именно со страниц газет и из радиоэфира. "Шантажистами прессы" называл в начале века В. Розанов далеко не бескорыстных разоблачителей, а подобные публикации - "панамой"13.

Генезис культурного развития неизбежно связан с социальными катаклизмами и национальными трагедиями, и путь к демократическим преобразованиям и "взрослой" культуре проходит через фашизм в Германии, Италии и Испании, сталинизм в России, "культурную революцию" в Китае. Однако исторические корни культурной ситуации, которая сложилась в России в XIX в. и наложила отпечаток на судьбу русской революции, следует искать даже не в реформах Петра I, а намного раньше, в выборе великим князем Владимиром греческого православия в 988 г. Д. Фурман рассматривает эту ситуацию как постоянно существующий на протяжении веков колоссальный разрыв между передовой "европейской" культурой, реформаторскими устремлениями верхушечного слоя и средневековым сознанием темной забитой народной массы, загнанной в консервативные тиски социально-политического строя. Это вызывало непреодолимое стремление к свободе и ненависть к самодержавию со стороны интеллигенции, порождая в ее среде крайне выраженную форму революционности. Идеологический экстремизм был связан все с тем же преобладанием средневековых составляющих в менталитете русского народа, всегда готового к бунту, но исключающим нормальную эволюционную перспективу14. Эти же обстоятельства сковывали реформаторские усилия власти, которая при показном либерализме панически боялась любых "послаблений", могущих вызвать народные бунты и потрясения. Эта опасная "игра в реформы", которая в действительности всегда оборачивалась лишь одними только декларациями и манифестами, порождала в обществе крайние идеологические формы оппозиции, опровергающие официальную систему. Вот почему институт цензуры в России отличался от европейского.

Истоки российской цензуры обнаруживаются еще в историко-правовых актах средневекового периода. В Энциклопедическом словаре Русского библиографического института Гранат в статье "Цензура" выделяются следующие периоды истории цензуры в России: 1. Эпоха, предшествовавшая изобретению книгопечатания, когда в руках церковной власти и университетов сосредоточились права по наблюдению за правильностью переписки церковных и юридических книг. 2. Эпоха расцвета местной и ведомственной цензуры. 3. Эпоха государственно-полицейской цензуры. 4. Период замены предварительной цензуры карательной. 5. Период замены цензуры карательной ответственностью за преступления печати по суду15.

Россия явила миру образец последовательного государственного контроля за печатным словом начиная с сентября 1796 г., когда Екатерина Великая за два месяца до своей кончины учредила первый официальный светский цензурный орган. Екатерина II, несмотря на свои либеральные взгляды на проблему личных свобод, тем не менее была приверженкой самодержавия как единственно пригодной для России формы государственного правления со всеми присущими элементами полицейского государства16. Церковь в России, за исключением XVI в., не имела такой власти, не могла самолично определять национальную идеологию. Духовная цензура, особенно после правления Петра I, была ограничена монархической властью и сосуществовала с цензурой светской17. Светская (гражданская) цензура развивалась параллельно с духовной, находясь с ней скорее во взаимодействии, чем в противоречии, испытывая давление духовных иерархов при определении ценностных ориентиров. Согласно указу 1796 г. все частные издательства и типографии в Москве, Санкт-Петербурге и других городах учреждались специальными цензурными комитетами. Павел I продолжил политику в этой области, издав в 1800 г. указ, запрещающий ввоз из-за границы любых печатных изданий, включая ноты. Наиболее мягкий, как это принято считать, закон 1804 г. был принят Александром I. Этим законом все печатные издания подвергались цензуре с целью "допущения к читателю лишь книг, способствующих просвещению ума и воспитанию нравственности, и запрещению тех книг, которые не способствовали этим условиям".

Печально известный "чугунный устав" 1826 г., принятый Николаем I, надолго погрузил Россию и российское вольное слово в глубокие сумерки, и, несмотря на дальнейшие "послабления" в виде разграничения функций цензорского контроля за внутренним и внешним книжно-газетным делом, просуществовал вплоть до выхода закона о цензуре 1865 г.

В соответствии с духом проводимых Александром II реформ Россия стремилась не отставать от своих европейских соседей, отказавшихся от предварительной цензуры после революции 1848 г. Высшим органом для общего руководства цензурой стало Главное управление по делам печати, состоявшее в системе Министерства внутренних дел. Утвержденные "Временные правила о печати" определяли положение печати вплоть до 1905 г. Оно заключалось в том, что предварительная цензура была введена выборочно, а те издания, которые от нее освобождались, несли административную ответственность в случае нарушения цензурных предписаний. Новое оживление гласности в 1879-1881 гг. было вскоре прервано введением новых "Временных правил", ограничивающих оппозиционную прессу, запрещающих обнародование информации о голоде, холерных эпидемиях, крестьянских восстаниях, студенческих беспорядках и др. Манифест 17 октября 1905 г. изменил положение печати. Начала выходить легально первая большевистская газета "Новая жизнь", но вскоре многочисленные издания марксистского толка ушли в глубокое подполье. Таковы основные вехи становления цензуры в России.

Существовавшая долгие годы царская цензура имела свои юридические и правовые основы, нашедшие отражение в уставах о печати и цензуре. Так, один из таких уставов гласил: "Во всех вообще произведениях печати следует не допускать нарушения должного уважения к учению и обрядам христианских исповеданий, охранять неприкосновенность верховной власти и ее атрибутов, уважение к особам царствующего дома, непоколебимость основных законов, народную нравственность, честь и домашнюю жизнь каждого. Цензура обязана отличать благонамеренные суждения и умозрения, основанные на познании Бога, человека и природы, от дерзких и буйственных мудрствований, равно противных истинной вере и истинному любомудрию. Она должна притом различать творения дидактические и ученые, назначаемые для употребления одних ученых, с книгами, издаваемыми для общенародного употребления. Не следует допускать к печати сочинений и статей, излагающих вредные учения социализма и коммунизма, клонящиеся к потрясению или ниспровержению существующего порядка и к водворению анархии. Не допускаются к печати статьи: 1) в которых возбуждается неприязнь и ненависть одного сословия к другому; 2) в которых заключаются оскорбительные насмешки над целыми сословиями или должностями государственной и общественной службы"18.

Осмысление роли и места цензуры в государственном устройстве активно происходило в первой половине XIX в. и определенным катализатором этого процесса послужили события на Сенатской площади. В 1826 г. Ф. В. Булгарин в своей записке "О цензуре в России и о книгопечатании вообще"19 предлагал с помощью литературы влиять на общественное мнение (по его выражению, "общее мнение"), формировать его в интересах общества и государства. Особую роль он отводил цензуре, рассматривая ее как систему действий, охраняющих интересы российского самодержавия и "направляющих общественное мнение". Булгарин писал: "...большая часть людей, по умственной лени, занятиям, недостатку сведений... гораздо способнее принимать и присваивать себе чужое суждение, нежели судить самим" поэтому "лучше, чтобы правительство взяло на себя обязанность напутствовать его (это большинство. - Т. Г.) и управлять оным" с помощью книгопечатания, которое и сообщит этой "большей части людей"20 те сведения и суждения, какие правительство сочтет нужным им сообщить. Надо отметить, что мысли и соображения Булгарина о механизмах манипулирования общественным мнением поражают своей исключительной прозорливостью, знанием социальных законов развития общества, российской психологии. Его замечания и наблюдения о государственном управлении и власти можно сравнить с известными высказываниями Макиавелли. Что, например, стоит метафорическое суждение: "Силою невозможно остановить распространение идей..." Идеи овладевают общественным мнением. Но умелое управление им, "искусное направление парусами и рулем даже вопреки ветру выведет корабль... к желаемой пристани"21.

Не менее изощренной была и предложенная Булгариным практическая модель управления обществом. Она заключалась в знании "пружин" (выражение Ф. В. Булгарина. - Т. Г.), с помощью которых можно заставить это устройство действовать. Например, для молодежи высшего состояния - это театральная сфера; для среднего состояния (основной массы публики) - это "справедливость и некоторая гласность", для низшего состояния - использование идеологической формулы "Матушка Россия". В письме к Л. В. Дубельту 4 марта 1846 г. Булгарин пишет об управлении поляками, используя знание черт национального характера, играя на них22. Однако во всех случаях предлагается управлять общественным мнением с помощью литератора. Следует заметить, что, несмотря на лобовые и примитивные действия дореволюционной и уж тем более советской цензуры, некоторые уроки Булгарина все-таки были восприняты нашими чиновниками, которые умело использовали эту черту российской интеллигенции, которая в дальнейшем была выражена формулой "поэт в России больше, чем поэт".

В нашем случае крайне важны замечания Ф. В. Булгарина по поводу "некоторой гласности". Он писал: "Нашу публику можно совершенно покорить, увлечь, привязать к трону одною тенью свободы в мнениях на счет некоторых мер и проектов правительства, как сие было до 1816 г. И поныне с восторгом вспоминают о царствовании Екатерины II по ея "Наказу", по сильным нравственным комедиям и журнальным суждениям о различных предметах, по одам Державина и т. п. Споры, бывшие в "Духе журналов" о некоторых мерах Министерства внутренних дел, и статьи "Вестника Европы" в начале царствования императора Александра поныне услаждают нашу публику. Повторяю, что восстановлением суждений о том, что угодно будет правительству передать на суждение публики, произведется благодетельное влияние на умы и не только в России, но даже в чужих краях". При этом, по наблюдению исследователя текстов записок Булгарина и Шишкова, они предлагали две несколько отличные друг от друга политологические модели отношения власти и общества. Первая модель, принадлежащая Булгарину, заключалась в том, что "общее мнение" не есть мнение всего общества (публика не равна обществу), и политическая власть имеет единые цели, что строит их отношения по схеме: власть - литератор - общее мнение - общество. "Общее мнение" влияет на общество: "увлекает за собой толпу, раздает славу и бесславие и порождает добро и зло". Предполагалась и обратная связь, в результате которой, во-первых, власть узнавала реакцию "общего мнения", а во-вторых, выявляла наиболее талантливых и лояльных власти литераторов, руками которых она проводила бы свои идеи и которых предполагала использовать. Таким образом, по Булгарину субъектом отношений является "правительство", а объектом - "общее мнение".

У Шишкова в его записке нет "публики", а есть "народ". Государство же структурировано на "государь" и "правительство". Разница в точках зрения распространяется и на такие понятия, как "гласность": по Булгарину это только механизм управления, а по Шишкову - возможность обратного контроля общества за властью. Если Булгарин полагал, что "неограниченная гласность производит своеволие", а "гласность же, вдохновленная правительством, примиряет обе стороны и для обоих полезна", то для Шишкова "безмолвие" - нормально, и опирается он в этом на мнение крестьян, на их восприятие гласности. Схема Шишкова выглядит следующим образом: власть - цензура - литератор = читатель, где власть определяет ее соблюдение, а цензура контролирует ширину канала информации между литератором и читателем23.

Очень любопытны суждения Булгарина и Шишкова о символе "Матушка Россия", который раскрывает сущность и корни мифологизации политической культуры, построенной на традиционных символах, предложенных С. С. Уваровым - самодержавие, православие, народность - и продолжающей их использовать. Возникает иная эпоха и иные исторические персонажи при знакомстве с теми "пунктами" "программы" Булгарина, которые касаются роли литераторов и отношения к ним властей. По мнению Булгарина, правительству "бесполезно раздражать этих людей", а надо "привязать их ласковым обхождением и снятием запрещения писать о безделицах". А "главное... - дать деятельность их уму и обращать деятельность истинно просвещенных людей на предметы, избранные самим правительством, а для всех вообще иметь какую-нибудь, одну общую, маловажную цель, например театр24, который у нас должен заменить суждения о камерах и министрах"25.

Но не только идеологические образы Булгарина вошли в плоть и кровь российской политической жизни. Его практические рекомендации о создании специального комитета по печати, которому поручалось формирование политики правительства в отношении печати, гласности, воплотились в жизнь в 1859 г., когда был образован Негласный комитет по делам книгопечатания, в полномочия которого входили не только стратегические вопросы, но и возможность в приказном порядке помещать в газеты и журналы статьи, спущенные "сверху". Использование всех этих механизмов манипулирования субъектами и объектами политического процесса давало до определенного времени положительные результаты. Сценарий, написанный и разыгранный на сцене российской истории, устраивал до поры до времени всех участников этого спектакля. И одним из главных условий, обеспечивших его успех, была внешняя легитимность действий власти: вся деятельность цензуры была обеспечена законодательными актами и строго регламентирована уставами и положениями.

Однако не следует ни излишне идеализировать законный характер царской цензуры, ни впадать в другую крайность, поскольку деятельность цензурных органов и вошедших в историю цензоров была зеркальным отражением общественного сознания XIX - начала XX в. От самодурства чиновников не мог спасти ни один устав. "В издании подцензурном цензор может не только запретить статью или отдельное место; он может исказить ее до неузнаваемости, выбрасывая слова и фразы, уничтожая связь между предложениями, обесцвечивая картины, обессиливая аргументацию, обращая живое тело в мертвый остов"26, - писал о цензуре К. К. Арсеньев. Вся история русской литературы и журналистики есть одно большое сражение с цензурой, в котором считала себя победителем каждая из сторон. Однако в ходе этого противостояния возникли и укоренились такие явления, как самоцензура и политический донос, о которых с печалью и возмущением писали наиболее прогрессивные писатели и публицисты. "Не вдруг решаешься передать свои мысли печати, когда в конце каждой страницы мерещится жандарм, тройка, кибитка и в перспективе Тобольск или Иркутск" - писал А. И. Герцен. В 1900 г. Н. К. Михайловский замечал: "Есть ли предел падению русской литературы? Особенно характерны эти жалобы на неблагонамеренность или, по крайней мере, на недостаточную деятельность цензурного ведомства. Очень интересна, но и очень отвратительная струя, проходящая через всю историю русской литературы"27. Можно добавить, что эта история была продолжена в XX в., а самоцензура стала второй натурой и качественным отличием советского образа жизни. Однако российское образованное общество не было одноцветным. Среди тех, кто выступал за строгую государственную цензуру, помимо Ф. В. Булгарина, были и представители либерального направления, такие как П. И. Пестель. Критическую позицию по отношению к цензуре занимало большинство писателей и мыслителей, но и в их суждениях не было абсолютного единства. Так, А. Н. Радищев, П. Г. Каховский и др. предлагали отказаться от использования предварительной цензуры. А. С. Пушкин известен своими страстными поэтическими протестами против цензурной тирании, но ему столь же отвратительны были своевольничество и вседозволенность "журнальных балагуров", и он допускал цензуру как естественный элемент общественной жизни. В гораздо меньшей степени, чем "Разговор с цензором", известны строки А. С. Пушкина, исполненные не только терпимостью, но и уважением к цензуре, которая охраняет интересы государства: "Но цензор - гражданин, и сан его священный / Он должен ум иметь прямой и просвещенный"28.

Политические пристрастия повлияли на мировоззрение славянофилов, которые считали, что цензура должна обеспечивать нравственное здоровье русского народа, но поскольку она с этой задачей не справлялась, то ее функционирование в качестве государственного института признавалось нецелесообразным и даже вредным29. Безоговорочно отрицали цензуру и с возмущением отзывались в своих сочинениях о ней, в том числе о цензуре административной и церковной, С. Н. Булгаков, А. И. Герцен, В. Г. Короленко, Д. С. Мережковский, В. С. Соловьев, Л. Н. Толстой, Н. Г. Чернышевский и др.

Говоря о цензуре как об отрицательном проявлении узурпированной формы власти и, прежде всего, ее использовании в политических целях, мы тем не менее не можем односторонне оценивать это явление как таковое, поскольку одновременно цензура в ее нормативном проявлении (охрана государственной, военной, экономической тайн, тайны личной жизни и пр.) является элементом управленческой функции общества и государства. Поэтому точка зрения о том, что цензура "вообще останавливает творческий процесс"30, представляется не вполне обдуманной. Скорее, истина располагается посредине между приведенным в предыдущем предложении мнением В. Красногорова и позицией М. Ольминского, который считал, что "на самом деле, по крайней мере в первой половине XIX в., цензурное ведомство и высшая власть нередко шли впереди русской интеллигенции, защищая право свободного исследования и право критики против покушений со стороны литераторов и ученых. Писатели сплошь и рядом жаловались на цензурные послабления"31. До сих пор не устаешь удивляться тому, что на протяжении века в царской цензуре служили и гордились этим многие выдающиеся русские писатели и поэты. Так, А. Н. Майков проработал в цензурном комитете по иностранной литературе 45 лет, начав младшим цензором и став в 1875 г. начальником этой структуры; С. Т. Аксаков был цензором Московского цензурного комитета в 1827-1832 гг.; П. А. Вяземский - членом Главного управления цензуры с 1857 по 1858 г.; И. А. Гончаров - членом Петербургского цензурного комитета с 1856 по 1860 г., цензором "Отечественных записок" и "Русского слова" - 1856-1857 гг., членом Совета по делам книгопечатания - 1856-1857 гг., членом Совета Главного управления по делам печати - 1865-1867 гг.32; И. И. Лажечников был цензором Петербургского цензурного комитета - 1856-1858 гг., цензурировал с декабря 1856 по апрель 1855 г. журнал "Современник"; Я. Н. Полонский - цензором Центрального комитета цензуры иностранной33; Ф. И. Тютчев, служивший цензором Петербургского комитета иностранной цензуры с 1848 г., являлся его председателем в 1858-1872 гг. В своем письме "О цензуре в России" на имя князя М. Д. Горчакова он замечал: "Признавая ее своевременность и относительную пользу, я главным образом обвиняю ее в том, что она, по моему мнению, вполне неудовлетворительна для настоящей минуты, в смысле наших нужд и действительных интересов"34. Другими словами, Ф. И. Тютчев выразил наиболее распространенную точку зрения не только своего поколения, но и последующих: цензура как часть государственной системы управления и регулирующий фактор общественной жизни необходима, однако не в том виде и не в тех формах, в которых она существует, особенно в части ее использования в политических целях.

Аналогию явлений, получивших развитие в российском и советском обществе под воздействием цензуры, с одной стороны, и радикальной критики - с другой, невольно подметил в своей публичной лекции, прочитанной в Корнельском университете 10 апреля 1958 г., В. Набоков: "...Первой силой, сражающейся с писателем, было правительство. Второй силой, хватающейся за русского автора девятнадцатого века, была антиправительственная общественно-направленная утилитарная критика, гражданственные, радикальные мыслители того времени. Радикальный критик был озабочен благосостоянием народа и рассматривал решительно все - литературу, науку, философию - лишь как средство улучшить социальное и экономическое положение бедствующих и изменять политическую ситуацию страны. Он был неподкупен, самоотвержен, нечувствителен к лишениям ссылки, но также нечувствителен и к красоте искусства"35. Литературная критика, излишне увлекаясь "революционностью" и "народностью", играла роль цензуры. Это, по справедливому наблюдению Г. В. Жиркова, было вызвано, прежде всего, объективными условиями, в которых существовало российское общество: литературная критика была единственной легальной политической трибуной36. Излишне крайне выраженная революционность породила в умах интеллигенции взгляды, оппозиционные официальной идеологии: вместо патриархальности и вечных устоев - вера в прекрасное будущее, вместо православия - атеизм, вместо "русской идеи" - всеобщее братство народов.

Таким образом, можно сказать, что на протяжении периода XVIII - начала XX в. цензурная политика была весьма противоречивой, периоды усиленного политического контроля и цензурного террора сменялись периодами временного ослабления цензурных тисков; вместе с тем прослеживается тенденция профессионализации (участие в работе цензурных комитетов известных литераторов) и дифференциации цензуры (духовная, иностранная, театральная и другие виды цензуры), ее легитимность, т. е. правовое обеспечение деятельности, с одной стороны, и использование в политических целях - с другой.

Исторически сложились следующие формы цензуры: предварительная и последующая - карательная. Эта двухэтажная система должна была обнаружить случаи, когда на предварительном этапе некоторые произведения и тексты по различным обстоятельствам попадали на страницы печати, чтобы исключить их дальнейшее распространение, а также определить меру наказания виновным в этом. После принятия в 1865 г. "Временных правил о печати" была произведена цензурная реформа, по которой для ряда столичных изданий была введена карательная цензура вместо предварительной; в дальнейшем в связи с реформаторскими тенденциями эти изменения углубились, и в 1872 г. карательная цензура была ликвидирована в связи с возобновлением административной ответственности органов печати.

Советская цензура отличалась развитостью как предварительного, так и последующего контроля. При этом понятие карательной цензуры имело буквальное значение. Непосредственное участие в работе аппарата Главлита и каждого гублита представителей ГПУ / НКВД / КГБ на коллегиальных и иных условиях - факт неопровержимый. Не говоря уже о прямых контактах между двумя органами по всем вопросам санкций в отношении авторов-нарушителей, тиражей изданий, отдельных экземпляров, требующих изъятия и утилизации, и пр.

В царской России сложились определенные виды цензуры - общая (внутренняя и иностранная) и ведомственная (духовная, военная, театральная и др.), которым соответствовали самостоятельные цензурные ведомства. Так, театральная цензура оформилась еще в начале XIX в. и, по мнению исследователя театральной цензуры Н. В. Дризена, отличалась "особой свирепостью"37. Первоначально в советской России возникла и оформилась в виде самостоятельного органа военная цензура, хотя Ревтрибунал печати 1917 г. выполнял, без всякого сомнения, функцию политической цензуры. В дальнейшем в недрах Госиздата стала развиваться цензура предварительная, традиционная. Когда в 1922 г. был организован Главлит, то первоначально подразумевалось объединить все виды цензуры под крышей одного учреждения. Однако вскоре оказалось, что наиболее эмоциональные и поэтому глубоко воздействующие на подсознание человека зрелищные виды искусства требуют особого внимания. Так в 1923 г. возник Главрепертком, объединивший в себе цензуру театра, кино, радиовещания, эстрадного и циркового искусства. "Советский контроль не мог ограничивать свою деятельность разрешениями и запрещениями, - он вынужден был входить в самое нутро творческого процесса театра. Такой цензуры не было во всей истории мирового театра"38, - вспоминал О. Литовский, один из тех, что занимал пост руководителя Главреперткома наиболее продолжительное время. Военная цензура была выделена в специальное подразделение в аппарате ГПУ / НКВД, но и Главлит осуществлял контроль за соблюдением военных и государственных тайн по соответствующим перечням. В начале 1930 г. эта функция была возложена на руководителя Главлита, который одновременно являлся Уполномоченным СНК СССР по охране военных тайн в печати. Одной из важных функций цензуры, о которой всегда стыдливо умалчивали и продолжают умалчивать сторонники сильной государственной власти, - это перлюстрация. Проверке подвергались письма и другие почтово-телеграфные отправления не только заранее намеченных лиц, служивших предметом особого внимания органов политического сыска, но и рядовых граждан. Эту функцию выполняли совместно государственные органы цензуры, политического сыска и связи.

В литературе крайне скупо упоминаются случаи перлюстрации в связи с деятельностью Главлита, НКВД, Министерства связи. Поэтому важно уточнить основные элементы практики перлюстрации, которые практически полностью были заимствованы у царской цензуры и ее уникальных специалистов. В этой связи крайне важными, с нашей точки зрения, являются сведения, почерпнутые из служебных документов ВЧК. Таким источником, представляющим исчерпывающую информацию по истории перлюстрации в России, является обзор И. Зорина "Перлюстрация корреспонденции при царизме" от 17 февраля 1919 г., который в дальнейшем послужил основой для создания советского "Черного кабинета". Черный кабинет был создан во второй половине XVIII в. при Главном почтамте, он вел наблюдение не только за эмигрантами из России, но и за всеми российскими дипломатами. Заметим, что все цари, кроме Николая II, охотно читали выписки из перлюстрированных писем; Александр III собственноручно отобрал четыре золотых портсигара с гербами и бриллиантами и передал их секретному чиновнику для подарков служащим Кабинета. Перлюстрации подвергалась и вся корреспонденция царской семьи, а результаты сообщались по принадлежности. Так были расстроены планы великого князя Михаила Александровича Романова, который влюбился в дочь предводителя дворянства одной из южнорусских губерний и решил на ней жениться; были раскрыты действия графа Воронцова-Дашкова на Кавказе; разоблачена шайка фальшивомонетчиков; раскрыта коррупция в одной из губерний и др. "Черные кабинеты" существовали везде, но в России это дело было постановлено и лучше всего.

Черный кабинет находился "за семью дверями": на Почтамтской улице и в Почтамтском переулке помещалась цензура иностранных газет и журналов, вход был закрыт для всех кроме чиновников, его охранял сторож. Для того чтобы попасть туда надо было миновать канцелярию, называемую "гласным отделением", затем пройти через кабинет старшего цензора Михаила Георгиевича Мардарьева, который, подобно церберу, караулил вход в "негласную" - "черную" половину. Вход в Черный кабинет был загорожен черным шкафом, а выход находился по другую сторону, через кухню по коридору, где постоянно находились несколько сторожей. В записке И. Зорина дается полное описание штатной расстановки и методики работы почтовых цензоров. Так, в Петербургском Черном кабинете вскрыванием писем занимался всего один чиновник (1000 писем за два часа), чтением занимались четыре человека, снятием копий и выписками - два человека, один делал фотографии. Итого, вместе с начальником, столичный аппарат насчитывал 12 человек, которые ежедневно подвергали цензурной обработке 2-3 тысячи писем. Соответственно, в Москве (начальник В. М. Яблочков) - 7 человек, в Варшаве (начальник А. Ф. Шлитер) - 5 человек, в Одессе (начальник Ф. Б. Гольберг) - 5 человек, в Киеве (начальник К. Ф. Зиверта) - 4 человека. В Харькове, Риге, Тифлисе служба перлюстрации имела всего по 2 человека. Все цензоры были высоко образованы и знали по четыре иностранных языка. За три года перед переворотом, как пишет И. Зорин, Черные кабинеты были закрыты. Однако характер почтовой цензуры несколько изменился уже с начала XX в. в связи с появлением коммунистических и солдатских писем, а также с общим увеличением объема переписки. Сортировкой занимались почтовые чиновники, которые по почерку и иным признакам отбирали письма для дальнейшей проверки. В Черном кабинете они вскрывались на пару костяным ножиком, читались и вновь заклеивались. Для писем с печатями изготавливались печатки, и письма вновь опечатывались. Существовала специальная технология изготовления поддельных свинцовых печаток с помощью гипсовых и восковых форм. Особенно отличился один секретный чиновник, который изобрел способ изготовления идеально точных печаток из твердого металла, за что был награжден орденом Владимира IV степени. Также подделывались пломбы, которыми опечатывались пост-пакеты иностранных посольств. Дешифровка дипломатической почты велась в особом режиме, она доставлялась за несколько часов до отправки на поезде, время было предельно ограничено. Поэтому имелась полная коллекция копий печаток и пломб всех иностранных посольств и консульств, миссий и агентств. Шифровые коды покупались у служащих посольств и известных продавцов в Брюсселе и Париже. Так, коды менее значимых государств - Греции, Болгарии, Испании - стоили от 1,5 до 2 тысяч золотых рублей; коды Северо-Американских Штатов, Германии, Японии - от 5 до 15 тысяч.

Особым навыком чиновников почтовой цензуры, была графология - распознавание по почерку - автора. Этот навык приобретался многолетним трудом, но результат был поразительным: на основе анализа почерков было установлено, что литераторы пишут неразборчиво и скорописью; военные - бисерным почерком; коммерсанты - каллиграфическим, банкиры и врачи - небрежным, революционеры - ученическим, анархисты - грубо, как физические рабочие и пр. По намекам и иносказательным выражениям чиновники восстанавливали скрытую авторами корреспонденции информацию. Так, внутри каждой нелегальной организации существовала своя манера общения: о том, что кто-то арестован, сообщали с помощью фразы, что "кто-то заболел, и доктора нашли его положение безнадежным и прописали ему перемену климата", т. е. сослали в Сибирь; обыск называли "консультацией", типографию - "аптекой", прокламации - "рецептами" и пр. Корреспонденция сановников представляла общегосударственный интерес и просматривалась без исключения. Письма же эмигрантов и "левых" подразделялись на письма "по подозрению" и "по наблюдению". Последние подлежали просмотру по спискам, которые присылались из Департамента полиции с такими пометками: "особо строгое наблюдение", "точные копии", "фотографии", "представлять в подлиннике". Характерным качеством перлюстраторов была их особая аккуратность, которая не оставляла ни малейшего намека на вмешательство в тайну переписки. Даже самый опытный специалист не мог бы распознать, что целостность письма или печати были нарушены. Не помогали даже волоски и царапины в местах склейки, а прошитые на машинке письма вызывали еще большее подозрение и только отнимали больше времени. Опыт и навыки, накопленные в отношении перлюстрации Российской империей за почти полторы сотни лет, вызывали зависть и восхищение за рубежом, однако были временно забыты после событий революции 1917 г. в предположении того, что это больше никогда не понадобится. А между тем, по свидетельствам одного из бывших чиновников, оставшийся от

Черного кабинета "несгораемый шкаф" имеет ценнейшее содержимое, на которое следовало бы, по мнению И. Зорина, обратить особое внимание в связи с работой органов военной цензуры. "Опыт Черного кабинета весьма полезен, кое-чему нашему брату, советскому работнику, поучиться можно, т. к. опыт показал, что со старыми методами борьбы царского правительства мы все-таки иногда считаемся. Признавая ценность содержимого "Черного кабинета" безусловно для современного положения и вообще для Советской России колоссальной, я считаю своим гражданским долгом коммуниста довести до сведения своих стоящих в верхах политических работников"39 - заканчивает свою записку автор. Эти рекомендации были полностью восприняты, и специальный отдел военной цензуры ВЧК, а затем и ГПУ / ОГПУ / НКВД / КГБ осуществляли контроль за почтовой цензурой и широко использовали ее результаты в своей агентурной деятельности. Непосредственно советские "черные кабинеты" находились в ведении Наркомата почт и телеграфов РСФСР и Министерств связи РСФСР и СССР, которые подчинялись органам политического сыска и Главлиту. Перлюстрация почтовых и телеграфных сообщений и прослушивание телефонных разговоров стали неотъемлемыми чертами советского образа жизни, глубоко вошедшими в подсознание людей. Постоянно ощущаемый страх присутствия всевидящего ока власти заставлял приспосабливаться и приноравливаться. В этих условиях самоцензура стала естественной защитной реакцией на проникновение политического сыска и цензуры в частную жизнь граждан.

Самоцензура является одним из характерных проявлений деформации гражданского общества и, как мы уже отмечали, не представляет исключительную характеристику российского менталитета. Однако именно в условиях советского режима самоцензура приобрела гигантские масштабы, поразив не только массовое сознание, но и большей части творческой интеллигенции, которая всегда соотносила содержание текста на авторском листе с вероятностью его публикации. Надо быть последним ханжой, чтобы отрицать компромиссы, на которые приходилось идти многим, и весьма достойным, людям ради элементарного выживания. "Литература не может развиваться в категориях "пропустят - не пропустят", "об этом можно - об этом нельзя", - писал А. И. Солженицын в своем Письме к IV съезду писателей; он предлагал "принять требование и добиться упразднения всякой - явной или скрытой - цензуры над художественными произведениями, освободить издательства от повинности получать разрешение на каждый печатный лист""40. "Безумство храбрых", которые, несмотря на свою малочисленность, своими правдивыми выступлениями смогли подготовить общество к радикальным переменам, выражалось, прежде всего, в единодушной ненависти к цензуре. И если одни не шли на открытый конфликт, хотя мы имеем значительное число примеров, когда авторы пытались любыми способами отстоять свое "детище", то другие бесстрашно выступали с гневными обвинениями против всесилия Главлита. Такое же отношение к надоевшим всем запретам испытывали и миллионы рядовых граждан, не сталкивавшихся в своей профессиональной деятельности с проявлениями цензуры. Однако все они как читатели, зрители и слушатели отчетливо понимали какую дозированную и искаженную информацию они вынуждены были получать по официальным каналам. Не случайно в советском обществе такое распространение получило прослушивание зарубежных радиостанций, чтение подпольной литературы, хождение политических анекдотов, что было одним из признаков кризиса власти.

В заключение заметим, что самоцензура в цивилизованном обществе имеет совершенно иные функции, регулирующие отношения между источниками, ретрансляторами информации и ее потребителями. Самоцензура является компенсаторным механизмом, позволяющим обеим сторонам коммуникативного процесса на основе этических и эстетических норм, правовых актов и административных правил осуществлять свои профессиональные обязанности и удовлетворять информационные потребности. Разумеется, это возможно только в условиях демократического общества с высокой правовой культурой и развитым общественным мнением. В зарубежной практике существуют различные формы ограничения или дифференциации поступающей на информационный рынок продукции: определенные места для распространения порнографической литературы; кодирование телепрограмм, содержащих сцены насилия и эротики, и др., в результате чего родители имеют возможность ограничить или исключить вовсе просмотр нежелательных телепрограмм для детей младшего и среднего возраста. В современном российском обществе, испытывающем посттоталитарные "фантомные боли", т. е. ностальгию по прошлому, в том числе и цензуре, тем не менее все более очевидны тенденции выработки цивилизованных форм самоцензуры: проведение судебных разбирательств информационных споров, появление некоторых ограничений в отношении порнографической и ультранационалистической литературы.

Эволюция политической цензуры

Октябрьский переворот 1917 г. коренным образом изменил прежний государственно-идеологический строй; сила разрушения имела колоссальную инерцию, прямо противоположную наиболее жесткому, по сравнению с другими европейскими странами, социально-политическому режиму. Однако именно в этом, не знающем преграды, разрушении была заложена мина замедленного действия. Особость культурной среды, сложившейся после революции, по мнению Д. Фурмана, заключалась в ее "варваризации": революция всколыхнула и привела к культуре и общественной жизни огромные массы со средневековым сознанием

(к 1917 г. в России 80% населения было неграмотным). Именно революции в России мир обязан такими понятиями и явлениями, как массовая культура и массовое искусство. Здесь сработали величины с прямо противоположными знаками: с одной стороны, богатейшие достижения "золотого" и "серебряного" веков русской культуры, предназначенные для элитарной части общества, с другой - агитационные "шедевры", рассчитанные на восприятие малограмотной массы. В какой-то мере это наблюдалось во всех европейских революционных моделях, но не в таких масштабах. Соотношение в пользу фактически религиозно-догматического и монархического невежественного сознания пришедших к активной жизни масс позволило И. В. Сталину превратить "революционное освобождение" в "новое закабаление", а идеологию революционную в гротескно-карнавальную средневековую41. Как бы предвидя это, большевики с первых дней своей власти приступили к строительству новой, не знающей аналогов в цивилизованном мире бюрократической машины, одной из важнейших составляющих которой являлась контрольно-запретительная система, распространяющая свое влияние на все сферы общественной жизни.

Другим феноменом советской культуры и общественного массового сознания являлась мифологизация. Как утверждал еще в начале XX в. Л. Леви-Брюль, мифологический тип мышления принадлежит вневременной категории и является многофункциональным признаком особенности мышления, когда миф становится господствующей частью культуры42. К. Юнг утверждал, что войны и революции - это формы массового психоза, которым предшествуют и за которыми следуют коллективные бессознательные идеи на уровне нации43. При этом, как отмечали исследователи концепции ментальноеT, проявления бессознательного наиболее ярко сосредотачиваются не в элитарной, высокой культуре, а в массовой, народной, где отразилось повседневное сознание, регулярно повторяющиеся представления и ощущения44. Влияние исторических судеб нации на коллективное бессознательное отмечали в своих исследованиях историки, принадлежавшие к французской школе "Анналов", - Л. Февр, М. Блок, Ф. Бродель и др. Связь ментальноеT народа с его политической историей неизбежно воспроизводит обратный процесс влияния мифов и мифологем на поведенческие особенности общества. Особенно ярко эта связь выражена в обществах тоталитарного типа с огромной концентрацией власти и необходимостью эффективно управлять народными массами. Именно на почве идей о неизбежности насилия при невозможности обеспечения справедливого социального устройства мира45, возбуждающих силы бессознательного, возникают идеологии большевизма и фашизма46. Отечественные историки, несмотря на понятные ограничения, тем не менее исследовали теорию мифа и архаического сознания российского общества, особенно в контексте корней коммунистической идеологии. Исследователи47 констатировали постоянное присутствие архаических мифов в русской политической культуре, а революцию 1917 г. рассматривали как реализацию идеи крестьянской общины, как "большую крестьянскую революцию"48. А, как известно, "миф не есть бытие идеальное, но жизненно ощущаемая и творимая, вещественная реальность и телесная, до животности телесная, действительность" (А. Ф. Лосев). Эти особенности неизбежно стали основой официальной коммунистической доктрины, которая, в свою очередь, сформировала новую социалистическую культуру с только ей присущим методом социалистического реализма. Массовая атеизация общества потребовала от советских идеологов создать новую коммунистическую религию, которая на десятилетия стала единственной для всех народов СССР, независимо от их классовой и национальной принадлежности. Глубинной идеологической основой этой религии служили архаические мифы русской культуры и новой революционной интеллигенции, а вся деятельность поистине титанически сложно управляемой охранительно-запретительной системы была направлена на обеспечение непоколебимой верности и безоговорочного соответствия главным и второстепенным постулатам коммунистической идеологии. Советская мифология, обеспечиваемая средствами массовой коммуникации (СМК) и политической цензурой, воспроизвела на свет и внедрила в подсознание нескольких поколений, пожалуй, наибольшее количество мифов, сказов и легенд, которые до сих пор являются составной частью менталитета современного российского общества49. Архаичность сознания порождает в посттоталитарном сознании и новые мифы, которые, впрочем, менее устойчивы, но им, развенчанным и отжившим, на смену приходят новые. К наиболее широко распространенным мифам относятся прогнозы о судьбе России: наряду с пророчествами о полном крахе и развале государства существует миф, который можно было бы озаглавить на обыденном уровне так: "все будет хорошо".

Одну из наибольших опасностей мифологизированная советская культура и ее идеологи видели в любом проявлении индивидуального, психологически и личностно окрашенного. Ф. А. Хайек определял, что для эффективного функционирования тоталитарного строя необходимо сделать так, чтобы общество жило единой целью, а убеждения людей, пусть выбранные без их участия и им навязанные, стали бы их собственными убеждениями. Он объяснял феномен того, что в тоталитарных странах угнетение обычно ощущается совсем не так остро, как это представляется жителям свободных стран, тем, что благодаря системе определенных мер удается заставить людей думать так, как это нужно правящей верхушке. И главным является не пропаганда как таковая, а то, что она "служит одной и той же цели, а каждое из ее орудий и весь аппарат организовывается так, чтобы координированным образом влиять на людей в одном направлении и в конечном счете достичь полной унификации (Gleichshaltung) всех умов...". Главным условием достижения пропагандистской цели, а именно придания человеческому мышлению любой требуемой формы, когда даже самые развитые, самые независимые в своих взглядах люди не могли бы целиком избежать этого влияния, является монополизация всех источников информации в одних руках. В этом состоит безграничная власть искусного пропагандиста, который способен манипулировать умами в интересах власти50.

Именно с помощью системы пропагандистских мер, ограниченных жесткими рамками политической цензуры, в умы советских граждан внедрялся образ врага, с помощью чего осуществлялось формирование массового политического сознания и манипулирование общественной психологией. Наиболее ярко особенности советской политической цензуры проявились в период Великой Отечественной войны.

Являясь важнейшим элементом тоталитарной системы, цензура выполняет контрольно-запретительные и полицейские функции, которые в этом случае преобладают над функциями, присущими этому институту, но в цивилизованном, правовом государстве. Так, например, в правовом государстве цензура выполняет функции контроля и регламентации, которые регулируют информационный процесс в обществе посредством отслеживания и анализа информации в соответствии с существующими в обществе нормами, применяя различного рода предписания, рекомендации, запретительные санкции и пр. Любая власть наделяет цензуру охранительной функцией, призванной обеспечивать сохранение военной и государственной тайны; эталонная функция предназначена для фиксации и закрепления этических и эстетических норм в области искусства, художественного творчества, науки; профилактическая функция обеспечивает стабильность государства и предупреждает хождение в информационном поле сведений, подрывающих престиж и авторитет власти, а санкционирующая функция обеспечивает введение в социокультурный контекст полной информации, не подвергавшейся воздействию цензуры, и той, которая прошла через ее обработку (соотношение этих двух видов информации свидетельствует о типе политической власти). Возвращаясь к цензуре при тоталитарном типе политической власти, следует, помимо контрольно-запретительных и полицейских функций указать и манипулятивные функции цензуры, направленные на формирование общественного мнения общества и отдельных граждан и осуществляющие воздействие на него51.

Главная сила и неуязвимость цензуры в нашей стране, породившие ее уникальную способность к самосохранению и самовоссозданию, заключаются в том, что важнейшим определяющим звеном в этой регулирующей цепи являлась партия, возведенная в ранг государственной структуры, действующая в тесном сотрудничестве с репрессивными органами.

На протяжении 1930-х гг. в партии постоянно шли дискуссии о степени идеологического контроля и характере управления художественной жизнью, творческим процессом. Еще в 1927 г., отвечая на упреки левых в отсутствии четкой политики Наркомпроса в области искусства, А. Луначарский утверждал, что "государственная политика в области искусства вообще не может быть особенно острой, ибо, в противном случае, искусство превращается в официальное, ненавистное для всего населения"52. Кроме того, Луначарский сетовал на нехватку материальных средств, а также, по его мнению, главную причину - отсутствие ярко выраженной партийной воли и общегосударственных директив, имели место случаи индивидуальной трактовки отдельных аспектов этой политики53. Основной особенностью, не позволяющей осуществлять управление искусством традиционно, по мнению А. Луначарского, была "его [управления] специфичность, разбросанность управления искусством вне НКП (литература оторвана от НКП и находится в ведении других центров)". Известная резолюция партии по литературе 1925 г. фактически допускала существование "оппозиционного искусства, представленного художниками из мелкой буржуазии"54. Во взаимоотношениях власти и культуры, власти и художника в тоталитарной системе больше всего поражает следующее: постоянно сопротивляясь и противостоя своим творчеством официально предложенным доктринам, интеллигенция, а с ней и чиновники от культуры просто жаждали четких директив от партии на самом примитивном уровне - "что можно, а что нельзя". Так, 16 марта 1928 г. группа кинорежиссеров - Г. Александров, Г. Козинцев, В. Трауберг, А. Попов, В. Пудовкин, М. Роом, С. Эйзенштейн, С. Юткевич - обратилась к партийному совещанию по делам кино (копия в ВАПП) с заявлением об отсутствии идеологического руководства на участке кино и о необходимости создания авторитетного органа, который бы планировал продукцию кинопромышленности55. Это была чисто политическая акция, как с одобрением писал 19 марта 1928 г. в ответ на это обращение Л. Авербах (ВАПП), акция, которая имела "общеполитическое значение не только с точки зрения оценки современного положения в кинематографии, но и как свидетельство политического приближения авторов письма к ВАППу (у ВАПП имеется киносекция)"56.

Стремление "приблизиться" к власти ощутили в том же 1928 г. и художники. Члены художественных группировок "ОСТ", "Маковец", "4 Искусства", "Бытие", "Общество молодых" обращаются в Политбюро ЦК ВКП(б), к И. Сталину с просьбой срочно принять партийную директиву по изобразительному искусству, такую же, как по литературе57. Такое стремление приблизиться к власти и услужить ей можно объяснить как с психологической (потребность восстановления внутреннего комфорта, защищенности, приобщенности к чему-то значительному и пр.), так и с чисто житейской точки зрения - получить привилегии.

И. Сталин учел и использовал эту поведенческую особенность, когда в 1929-1932 гг. планомерно проводил курс на введение единообразия в культуре. Взамен свободы писатели и художники, вписывающиеся в социалистический реализм, получали щедрые подарки: дачи, квартиры, мастерские. Деятели культуры становятся одной из самых привилегированных, самых высокооплачиваемых групп в структуре советского общества 1930-х гг. А партия становится их рулевым - соавтором, ассистентом, самым внимательным зрителем, читателем, слушателем и рецензентом. В 1929 г. Художественный театр принимает новую пьесу Булгакова "Бег", которая обсуждается на Политбюро. Постепенно такая практика становится нормой. Начиная с 1934 г. по поручению Политбюро ЦК ВКП(б) И. Сталин как секретарь ЦК стал лично "наблюдать Культпроп"58.

В отношении отклонившихся от "генеральной линии" регулярно принимались постановления и решения Политбюро, Оргбюро (ОБ) и Секретариата ЦК. Такого рода решения содержали в основном конкретные рекомендации государственным структурам, которые в дальнейшем разрабатывали свою систему мер. Вопросы такого характера рассматривались практически на каждом заседании высших политических органов. Так, 27 февраля 1922 г. ОБ ЦК РКП(б) приняло решение "О борьбе с мелкобуржуазной идеологией в области литературно-издательской деятельности", а по сути, одобрило конкретные меры, разработанные на Объединенном совещании Коллегии Агитпропа. По решению ОБ ЦК были закрыты "Вестник литератора", "Летопись Дома Литераторов" и, наоборот, поддержан ежемесячный журнал "Красная Новь", принадлежавший Госиздату59. Характерна в этой связи история журнала "Авангард", главным редактором которого был Оскар Блюм, вызвавший негодование Л. Троцкого. Троцкий даже сигнализировал в ЦК о недопустимом сотрудничестве коммунистов в такого рода журнале. На это письмо И. Сталин наложил резолюцию: "Разобраться"60. Результатом проведенного Агитпропом расследования был проект решения ОБ о закрытии журнала с рекомендациями Главлиту "относиться осторожнее к такого рода предложениям" и МК РКП(б) "немедленно реагировать на участие коммунистов-журналистов" в частных издательствах, сразу же привлекая их к ответственности61. Однако решение ОБ было характерно компромиссным для этого переходного периода: признавая недопустимость руководства журналом О. Блюмом, ЦК в принципе не имел ничего против самого журнала и не возражал против его издания после увольнения редактора62.

Партия определяла не только издательскую, но и кадровую политику, учитывая личностные факторы - авторитет, влияние, симпатии того или иного деятеля культуры и искусства. Эта была весьма тонкая работа. Так в письме Л. Троцкого Н. Мещерякову в Госиздат от 25 июня 1922 г.63 автор сетовал, что "книжки стихов и литературной критики, 99% этих изданий пропитаны антипролетарскими настроениями и антисоветскими, по существу, тенденциями", указывал на необходимость "больше обратить внимания на вопросы литературной критики и поэзии, не только в смысле цензурном, но и в смысле издательском". Троцкий предлагал более активно использовать "для литературно-художественной пропаганды в нашем духе будущую "Ниву"", особо подчеркивая, что "наилучшим редактором литературно-художественного отдела был бы Брюсов". "Большое имя, большая школа, и в то же время Брюсов совершенно искренно предан делу рабочего класса". "Завоевание для этого предприятия Брюсова, - отмечал он, - сразу подняло бы художественный авторитет издания"64.

Важнейшей, с точки зрения Л. Троцкого, идеологической задачей советской цензуры должна была стать также "забота" о творческой молодежи. В связи с организацией Главлита он обращается 30 июня 1922 г. с запиской в Политбюро ЦК, где пишет о "риске растерять молодых поэтов и писателей", которые по причине материальных трудностей вынуждены сотрудничать с буржуазными и мелкобуржуазными, а значит и контрреволюционными частными издательствами. Троцкий предлагал следующие меры по "завоеванию" симпатий пишущей братии и привлечения ее на сторону официальной власти:

"1. Вести серьезный и внимательный учет поэтам, писателям, художникам и пр. Учет этот сосредоточить при Главном Цензурном Управлении в Москве и Петрограде. Каждый поэт должен иметь свое досье, где собраны биографические сведения о нем, его нынешние связи, литературные, политические и пр. Данные должны быть таковыми, чтобы: а) они могли ориентировать цензуру при пропуске надлежащих произведений, б) они могли помочь ориентировке партийных литературных критиков в направлении соответственных поэтов ив) чтобы на основании этих данных можно было принимать те или другие меры материальной поддержки молодых писателей и пр. [...]

3. Дать редакциям важнейших партийных изданий (газет, журналов) указание в том смысле, чтобы отзывы об этих молодых писателях писались более "утилитарно", т. е. с целью добиться определенного воздействия и влияния на данного молодого литератора. С этой целью критик должен предварительно ознакомиться со всеми данными о писателе, чтобы яснее представить себе линию его развития. Очень важно также установить (через посредство редакций или другими путями) личные связи между отдельными партийными товарищами, интересующимися вопросами литературы и этими молодыми поэтами и пр.

4. Цензура наша также должна иметь указанный выше педагогический уклон. Можно и должно проявлять строгость по отношению к изданиям с вполне оформившимися буржуазными художественными тенденциями литераторов. Необходимо будет проявлять беспощадность по отношению к таким художественно-литературным группировкам, которые являются фактическим центром сосредоточения меньшевистско-эсеровских элементов. Необходимо в то же время внимательное, осторожное и мягкое отношение к таким произведениям и авторам, которые хотя и несут в себе бездну всяких предрассудков, но явно развиваются в революционном направлении.

Поскольку дело идет о произведениях третьей категории, запрещать их печатание надлежит лишь в самом крайнем случае. Предварительно же нужно попытаться свести автора с товарищем, который действительно компетентно и убедительно сможет разъяснить ему реакционные элементы произведения, с тем, что если автор не убедится, то его произведение печатается (если нет действительно серьезных доводов против напечатания), но в то же время появляется под педагогическим углом зрения написанная критическая статья.

5. Вопрос о форме поддержки молодых поэтов подлежит особому рассмотрению. Лучше всего, разумеется, если бы эта поддержка выражалась в форме гонорара (индивидуализированного), но для этого нужно, чтобы молодым авторам было где печататься. "Красная Новь" ввиду ее чисто партийного характера - недостаточное для них поле деятельности. Может быть, придется создать непартийный чисто художественный журнал под общим твердым руководством, но с достаточным простором для индивидуальных "уклонений".

6. Во всяком случае на это придется, очевидно, ассигновать некоторую сумму денег.

7. Те же меры нужно перенести и на молодых художников. Но здесь нужно особо обсудить вопрос о том, при каком учреждении завести указанные выше досье и на кого персонально возложить работу"65.

По существу, Л. Д. Троцкий сформулировал целую программу, циничную по своему характеру, но очень привлекательную для власти по содержанию. В записке В. М. Молотову от 3 июля 1922 г. Сталин писал: "Возбужденный тов. Троцким вопрос о завоевании блиских к нам молодых поэтов путем материальной и моральной их поддержки является, на мой взгляд, вполне своевременным. Я думаю, что формирование советской культуры (в узком смысле слова), о которой так много писали и говорили одно время некоторые "пролетарские идеологи" (Богданов и др.), теперь только началась. Культура эта, по-видимому, должна вырасти в ходе борьбы тяготеющих к советам молодых поэтов и литераторов с многообразными контрреволюционными течениями и группами на новом поприще. Сплотить советски настроенных поэтов в одно ядро и всячески поддерживать их в этой борьбе - в этом задача. Я думаю, что наиболее целесообразной формой этого сплочения молодых литераторов была бы организация самостоятельного, скажем, "Общества развития русской культуры" или чего-нибудь в этом роде. Пытаться пристегнуть молодых писателей к цензурному комитету или к какому-нибудь "казенному" учреждению - значит оттолкнуть молодых поэтов от себя и расстроить дело. Было бы хорошо во главе такого общества поставить обязательно беспартийного, но советски настроенного, вроде, скажем, Всеволода Иванова. Материальная поддержка вплоть до субсидий, облеченных в ту или иную приемлемую форму, абсолютно необходима66". Таким образом, Сталин предложил более мягкий, но подходящий для того времени вариант. Программа Троцкого даже Сталину показалась чрезмерно примитивной, а потому - малоэффективной. Однако одно из предложений Л. Троцкого было реализовано в кратчайшие сроки: партийные и репрессивные органы взяли на себя слежку за художественной интеллигенцией. Позиция по отношению к творческой интеллигенции выразилась в последовательно проводимой системе мер, направленных на регулирование деятельности литературно-художественных группировок.

Документально подтверждено, что все не только стратегические, но и частные персональные вопросы, связанные с запретительными мерами по отношению к целым направлениям и отдельным творческим личностям, решались именно в партийных кабинетах различного уровня. Главлит и другие государственные учреждения советской цензуры являлись только орудием, исполняющим волю главного идеологического заказчика. В качестве конкретного примера можно привести историю принятия и реализации органами цензуры постановления ЦК ВКП(б) "О плакатной литературе" от 11 марта 1931 г.67 В этом постановлении впервые на уровне ЦК партии подчеркивалось неудовлетворительное состояние массовой плакатно-картинной продукции, говорилось о недопустимо безобразном отношении к этому виду пропаганды со стороны ГИЗ, ИЗОГИЗ, АХРР, Госиздата, Сельхозиздата и других издательств, о засоренности аппарата издательств классово-враждебными элементами, о неудовлетворительном контроле со стороны Главлита за плакатной продукцией. В постановлении был поднят вопрос о передаче Отделу агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б) руководства делом плакатно-картинной агитации. Постановление также предусматривало ряд практических мер: издание плакатов объединялось в ИЗОГИЗ, что должно было способствовать улучшению идейного и художественного качества картинно-плакатной продукции; был поставлен вопрос о создании общества художников-плакатистов. На заседании Секретариата проект представляли К. И. Николаева и П. М. Блинов - соответственно заведующая и заместитель заведующего Отдела агитации и массовых кампаний (Агитпроп) ЦК ВКП(б), директор ИЗОГИЗа Б. Ф. Малкин, начальник Главлита П. И. Лебедев-Полянский и директор ИЗОГИЗ А. Б. Халатов. Из подготовительных документов видно, что именно эти организации принимали участие в разработке текста постановления. Между тем представленный на рассмотрение документ в исходной редакции не был принят. Секретариат ЦК ВКП(б) поручил Агитпропу совместно с заинтересованными организациями - ОГИЗ, Главлит, ИЗОГИЗ и Наркомпросом - переработать проект; его окончательная редакция была поручена секретарю ЦК ВКП(б) П. П. Постышеву. Сохранились два варианта этого постановления: первоначальный текст с правкой членов комиссии, в том числе и лично П. П. Постышева, и окончательный, известный нам по опубликованным источникам. Чем же было вызвано столь сложное "прохождение" этого решения через Секретариат ЦК?

Предыстория этого проекта такова. Изданием плакатов в конце 1920-х гг. занималось несколько десятков издательств, что естественно затрудняло, а порой и сводило на нет, возможность какого-либо контроля. В ноябре 1930 г. решением сектора НКП РСФСР была создана Центральная комиссия по контролю над массовой изопродукцией при Главреперткоме с целью введения художественно-идеологического контроля над массовой изопродукцией ввиду бесконтрольного выпуска "антихудожественных плакатов"68. Тогда же, в ноябре 1930 г., Изосектором Наркомпроса РСФСР была проведена "чистка" московских обществ "4 искусства", ОМХ, ОХР, ОСТ и др.69 В январе 1931 г. Агитпроп ЦК докладывал в Секретариат ЦК об обследовании сотрудниками отдела ЦК картинно-плакатной продукции ИЗОГИЗ, АХРР, ОХР, Центросоюза и других издательств, вышедшей после XVI съезда ВКП(б). Ряд плакатов были признаны политически вредными как по содержанию, так и по художественному исполнению; было зафиксировано "неотображение в большинстве плакатов ведущих лозунгов партии", неудовлетворительное руководство ИЗОГИЗ публикацией плакатов и массово-художественных изданий70. Проведенный текстологический анализ докладной записки отдела ЦК и первоначального текста постановления ЦК ВКП(б) позволяет утверждать, что зафиксированные в записке результаты проверки явились основными положениями будущего постановления.

Таким же образом можно проследить последствия принятия этого постановления и механизмы партийно-государственного контроля за его исполнением. Уже 28 марта 1931 г. Сектор искусств Наркомпроса РСФСР обратился с письмом в Наркомат финансов и СНК СССР об ассигновании дополнительных средств на командировки художников в колхозные и индустриальные районы страны для написания агитационно-пропагандистских произведений. Такая задача была поставлена в постановлении ЦК. Решением СНК СССР для этих целей было выделено 100 тыс. руб. и создана межведомственная комиссия из представителей ПУР, ЦК Рабис, ИЗОГИЗ, Федерации художников для разработки тем для художников. 9 апреля 1931 г. Агитпроп ЦК докладывал на Секретариате ЦК о предпринятых отделом мерах по реализации постановления, в том числе об изъятии 14 антисоветских плакатов, организации выставки плакатов, создании инициативной группы по выработке устава общества художников-плакатистов71. 12 мая 1931 г. Сектор искусств Наркомпроса РСФСР доложил об организации Федерации объединенного совета работников пространственных искусств, в которую вошли художественные общества "Октябрь", АХР, ОМАХР, ОХС,

ОСТ, ОМХ, OPC, "Круг", "4 искусства" и др., о "чистке" аппарата ИЗОГИЗ, о создании Общества революционных плакатистов (так вначале называли Объединение работников революционного плаката)72. 14 июля 1931 г. Сектор искусств Наркомпроса РСФСР принял план по проверке состояния картинно-плакатной литературы в целях выполнения того же постановления ЦК ВКП(б). 21 июля 1931 г. коллегия НК РКИ РСФСР приняла постановление по докладу комиссии по "чистке" аппарата ИЗОГИЗ, в котором был сделан акцент на низкой политической и художественной подготовке художников, слабом контроле и некачественной разработке заданий художникам со стороны редакторов ИЗОГИЗ, отмечен большой "процент брака" у художников, выпуск "идеологически невыдержанных и вредных плакатов", сделаны предложения по изменению структуры издательства, форм и методов руководства секторами и др.73 При ИЗОГИЗ создается общественный совет с привлечением Комакадемии, Главискусства и ЦК Рабис, вводится новый порядок обсуждения тем, эскизов и готовых плакатов. В сентябрьском плане Сектора искусств Наркомпроса 1931 г. было намечено проведение проверки выполнения постановления ЦК обществами художников, а также пересмотр всех деклараций и уставов художественных организаций, их взаимоотношений с госиздательствами и другие мероприятия дисциплинарно-идеологического толка, результаты которых были изложены в отчете заведующего ОГИЗ А. Б. Халатова секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу (12 ноября 1931 г.) о ходе выполнения постановления74. Более подробная информация о проведенной кампании по выполнению постановления содержится в отчете Главискусства 25 ноября 1931 г. (организация передвижных выставок-вагонов, повышении качества изопродукции, отражение текущего политического момента и классовой борьбы в изобразительном искусстве и пр.)75, а также отчете-плане работы ФОСХ на 1932 г. с подведением итогов "классовой борьбы на фронте изобразительного искусства"76.

В дальнейшем практически каждое художественное общество и госиздательство, производившее плакатную продукция, считало себя обязанным "отреагировать" на инициативу партии. Так, 8 января 1932 г. на секретариате РАПХ был сделан доклад ВУАП-МИТ о классовой борьбе на изофронте Украины77, а 29 января 1932 г. прошел совместный диспут ОРПП и Комакадемии о задачах плаката с приглашенным докладчиком из ЦК78. Об ощутимых результатах перестройки в выпуске плакатно-картинной продукции Агитпроп ЦК доложил 5 апреля 1932 г. на заседании Оргбюро ЦК79. Проведение новой политики в отношении наглядной агитации выразилось и в изменении структуры в самом ЦК: 7 мая 1932 г. в составе Отдела агитации и массовых кампаний Сектора общей агитации и массовой работы. Этот перечень можно было бы продолжить, поскольку реализацию принятого в 1931 г. постановления ЦК можно проследить вплоть до 1938 г. Надо сказать, что по многим позициям постановление было выполнено, но некоторые задачи, обозначенные в нем, долгие годы оставались только на бумаге. Издательства отказывались передавать свои издательские портфели ведомствам, боролись за свой приоритет в деле выпуска плакатов, одним словом, продолжали проявлять остатки финансовой и организационной самостоятельности до 1936 г. и отчасти до 1938 г.

Важно также еще раз подчеркнуть, что партия "определяла и направляла", органы цензуры осуществляли многоярусный контроль, а ВЧК/ ГПУ / ОГПУ / НКВД / МГБ / КГБ боролись с изданием (нелегальным), распространением и пересылкой из-за границы запрещенной литературы. "Цензорская работа очень ответственная и очень серьезная работа... Советский цензор должен руководствоваться едиными указаниями, которые дает партия, и строго соблюдать правило, чтобы в печать не проникал политико-идеологический брак, военные и государственные тайны и халтурные произведения. В силу этого у нас должна быть строгая централизация в организации цензуры. У нас должна быть централизация в разработке методологии"80, - говорил Уполномоченный Совета министров СССР по охране военных и государственных тайн в печати К. К. Омельченко на совещании с Отделом предварительного контроля 8 мая 1946 г.

Наряду с централизацией, другой особенностью советской политической цензуры, отличающей ее от царской, несмотря на определенную преемственность, является отсутствие законности и, отсюда, размытость допустимых норм, таинственность и полная безнаказанность. Любое произведение на основании тенденциозно сфабрикованных мотивировок могло быть объявлено идеологически вредным. Цензоры и привлекаемые специально для этой цели "компетентные рецензенты" достигали в этом небывалых высот, подвергая критическому анализу художественные произведения классиков литературы и даже классиков марксизма в зависимости от политической конъюнктуры момента. Однако и они испытывали некоторое неудобство, не всегда успевая перестраиваться и следить за передовицами газет и программными выступлениями партийных лидеров.

Об этом свидетельствует любопытная дискуссия между начальником украинского Главлита Полонником81 и руководителем Главлита К. К. Омельченко, которая состоялась на очередном совещании руководящих работников Главлита в 1946 г. Процитируем ее полностью.

"Тов. Полонник: По вопросам печати мы руководствуемся "Перечнем". Но мы считаем, что настало время, чтобы дать указания по вопросам художественной литературы. Если мы вернемся к истории, тогда давались указания, какую литературу можно давать. Должен быть кодекс требований по литературе. Если старая цензура запрещала писать что-нибудь порочащее женщину, нарушающее святость семьи, дискредитирующее образ офицера, то мы таких указаний не имеем.

Тов. Омельченко: Вы предлагаете дать общий эталон для художественной литературы, известные рамки?

Тов. Полонник: Чтобы цензор знал, с каким критерием подходить к вопросу оценки художественной литературы.

Тов. Омельченко: Цензор не редактор, он лицо, осуществляющее определенные, порученные ему функции. Мне Ваше предложение не понятно. Художественная литература - это не сапоги тачать. Это не обувная фабрика, где можно давать указание, какой фасон выпускать. Это схоластический вопрос.

Тов. Полонник: Мне хотелось бы получить от Вас какое-то указание.

Тов. Омельченко: Я считаю, что это чепуха. Можете считать это за указание. Какой же можно выдумывать устав для художественной литературы?

Тов. Полонник: Я имею в виду устав 1885 года. Устав цензору художественных произведений"82.

Заметим, что этот разговор велся на тридцатом году советской власти. Слишком очевидно выражена заинтересованность государства в отсутствии правовых основ контроля за печатным и другим словом. Запретив всю оппозиционную печать декретами 1917 г., введя "временно" в условиях гражданской войны и интервенции в 1918 г. чрезвычайную военную цензуру, организовав в 1919 г. Госиздат, в 1922 г. Главлит, а в 1923 г. Главрепертком, советская власть обеспечила себя мощным аппаратом, просматривающим и проверяющим всех и вся под присматривающим недремлющим оком высших и местных партийных органов. Вместе с тем отсутствие законодательной основы деятельности советской политической цензуры, явное несоответствие этой деятельности всем международным стандартам и собственным демагогическим декларациям о свободе слова и печати, вызывали первое время дискомфорт даже у чиновников высшего уровня, не говоря о бурных протестах творческой интеллигенции. Однако вопрос с интеллигенцией в России решался всегда просто и радикально: кто не с нами, тот против нас. И те из них, кто, будучи возмущен действиями Госиздата или Наркомпроса, недавно подписывал соответствующие письма и обращения, грузились на пароходы и поезда или обрекали себя на репрессии или многолетнее безмолвие, оставаясь на Родине.

О попытках различных властных структур подготовить и утвердить Закон о печати свидетельствуют проекты таких законов, подготовленных на различных исторических этапах становления и развития советского общества. Только архивной полке посчастливилось стать прибежищем этих попыток, предпринятых в 1920-1930-е гг. для того, чтобы сменить чрезвычайщину на хотя бы внешне более привлекательную и цивилизованную форму закона или положения о печати, а может, - кто знает, - и соорудить некий цивилизованный механизм вместо, беспредела идеологического монополизма.

1923 год. В недрах ЦК, в Отделе печати, готовится проект положения о печати, в общей части которого говорится: "На основании ст. 14 Конституции РСФСР, в интересах содействия успешному строительству рабоче-крестьянского государства и в целях обеспечения за трудящимися действительной свободы выражения своих мнений, как периодические, так и непериодические издания трудящихся, как то: советов и их центральных и местных губернских и областных органов, Коммунистического Интернационала и его секций, РКП, Профинтерна и Профессиональных союзов на языках всех народов мира от просмотра предварительной политической цензуры освобождаются (курсив наш. - Т. Г.)83. Удивительно, что после волокиты прохождения через все инстанции, продлившейся целый год, проект закона получил в целом положительную оценку. Однако Главлит, в лице П. И. Лебедева-Полянского, и Госиздат, в лице Н. Л. Мещерякова, разразились гневным отзывом84, который нашел явную поддержку в ЦК ВКП(б), считающем, что надежнее всего будет руководство издательским делом и печатью через Отдел печати ЦК, через систему Главлита и Главреперткома85.

И проект остался проектом. Страна на долгие десятилетия погрузилась в сумрак лжи и двойной бухгалтерии: официальная пропаганда заверяла, что в СССР цензуры нет, а реальность всевластия Главлита и его аппарата была очевидна не только тем, кто непосредственно зависел от его прихоти, но и любому обывателю. Забавна некая ханжеская "стеснительность" власти по отношению к своим слабостям, проявленным в первый период ее существования. Так, циркуляр Главлита от 1926 г. откровенно заявлял, что "в СССР цензуры нет", а потому использование устаревших терминов "цензор" и "цензура" неправильно, поскольку "Окрлиты, Улиты, Гублиты и Обллиты - не цензура, а органы контроля", что и предписывалось впредь учитывать86.

В 1938 г., когда чудовищный сталинский режим уже не нуждался в принародном декорировании, появился проект Положения о Главном управлении цензуры при Совнаркоме СССР. Правда, автором его уже являлся сам Главлит, прошедший незадолго до этого через массовую чистку в числе со своим руководством и старавшийся, насколько это возможно, проявить рвение в борьбе с врагами народа. В тексте проекта наиболее впечатляет не столько подробнейшее перечисление всех возможных объектов цензуры без уже давно исчезнувших оговорок, сколько структура создаваемого монстра, в которой предполагались специальные подразделения по "изъятию и конфискации подлежащих произведений печати и искусства" (функции НКВД), а также главная инспекция по собственному внутреннему контролю "за выполнением постановлении и полиграфпредприятиях"87.

Остается только предполагать, что остановило прохождение этого документа через законодательные инстанции, но факт остается фактом: он также остался лежать на архивной полке. Скорее всего, власть сознательно предпочла более привычное и, вероятно, удобное для нее призрачное существование цензуры, когда она, как невидимая и неосязаемая радиация, разъедала общество, оставляя после себя страшные следы уничтожения.

В дальнейшем развитие ситуации зависело от "заморозков" или "оттепелей" в советской истории, но, главным, с точки зрения определения сущности советской культуры (вернее, используя ленинскую формулу, "партийной организации и партийной литературы") всегда оставался "принцип партийности", руководствуясь которым создавали идеологические модели типа "интернационализм", "национализм" и "космополитизм", "реализм" и "очернительство", "революционный романтизм" и "лакировка" и многие другие.

Знаменательным в этом смысле являлось закрытое постановление ЦК КПСС от 7 января 1969 г. "О повышении ответственности руководителей органов печати, радио, телевидения, кинематографии, учреждений культуры и искусства за идейно-политический уровень публикуемых материалов и репертуара", в котором фактически устанавливалась персональная ответственность авторского и редакторского состава за содержание публикуемых произведений. Таким образом, самоцензура, которая к этому времени уже являлась для многих нравственной нормой и условием самосохранения, была установлена высшим партийным руководством как единственно возможная форма существования советской культуры "в современных условиях укрепления и развития социалистического общества, расширения социалистической демократии"88.

Новым проявлением лицемерия власти явилась очередная попытка усыпить мировое общественное мнение в связи с выполнениями положений Заключительного акта Общеевропейского совещания. 11 декабря 1975 г. Политбюро ЦК КПСС было принято решение о разработке Закона о печати (авторы записки - Ю. В. Андропов и А. А. Громыко)89 Проект провозглашал свободу слова и отсутствие какой бы то ни было цензуры. Однако у высшего партийного руководства хватило трезвого расчета, чтобы отказаться от этой заранее уязвимой для политических оппонентов затеи, поскольку декларативное провозглашение заявленных, скопированных с законов демократических европейских государств гарантии свободы слова и печати явно не соответствовало реальной ситуации90. В стране шла "охота на ведьм", борьба с диссидентами, "самиздатом" и "тамиздатом". Поэтому было принято мудрое решение: лучше по-прежнему продолжать жить без Закона о печати, чем отбиваться от обвинений идеологических противников в нарушении этого закона. Шел 1976 год. До принятия Закона о печати и других средствах массовой информации, запретившего какую-либо цензуру, оставалось 14 лет...

Советская цензура изначально предполагала создание двойной системы в осуществлении цензурной политики: с одной стороны, путь, более-менее законный, предполагающий судебно-административные преследования лиц и учреждений, нарушивших ограничительные перечни, с другой - путь "умелого идеологического давления и воздействия", провокаций и преступлений против личности. Отсюда - рождение мифологизированных представлений о роли художника и его взаимоотношениях с властью и народом. Мы уже приводили факты, подтверждающие возникновение политической цензуры сразу же после октябрьского переворота 1917 г. Декрет о печати, давно и хорошо известный текст которого свидетельствует о "временном" запрете всех контрреволюционных органов печати, явился отправной точкой в истории советского идеологического террора. Поэтому факт организации Главлита в 1922 г. можно рассматривать не как определенный поворот в отношении идеологии и культуры, а как логическое продолжение определенной политики власти. Неопровержимым подтверждением истинных целей создания и подлинного характера методов советской цензуры является циркуляр, созданный Главлитом практически сразу же после его организации и разосланный местным органам цензуры. Он гласил:

"Товарищи!В настоящее время большее значение приобретает печатное слово, одновременно являющееся могучим средством воздействия на настроение разных групп населения Республики, как в наших руках, так и в руках наших противников. Своеобразные условия пролетарской диктатуры в России, наличие значительных групп эмиграции, усилившиеся, благодаря новой экономполитике, материальные ресурсы у наших противников внутри Республики создали благоприятную для них атмосферу в выступлении против нас в печати. Цензура является для нас орудием противодействия растлевающему влиянию буржуазной идеологии.

Главлит (организованный по инициативе ЦК РКП) имеет своей основной задачей осуществить такую цензурную политику, которая в данных условиях является наиболее уместной. Опыт цензурного воздействия выдвигает два основных пути цензурной политики: первый путь - административное и судебное преследование, которое выражается в закрытии издательств или отельных изданий, сокращении тарифа, наложении штрафа и предании суду ответственных]лиц. Второй путь - путь умелого идеологического давления, воздействия на редакцию - путем переговоров, вводе подходящих лиц, изъятия наиболее неприемлемых и т. д. Органам Главлита необходимо иметь тщательное наблюдение не только за частными, но и за кооперативными, профсоюзными, ведомственными и прочими издательствами, имея подробные сведения о характере и программе, личном составе правления, связи издательств с общественными и политическими группировками как в России, так и за рубежом..."^

И сама организация Главлита, как признается в процитированном циркуляре, и все последующие реорганизации цензурных органов происходили по инициативе и при участии высших партийных инстанций, защищающих свою идеологию. Так, в записке Агитпропа ЦК (Мальцев) к заседанию ОБ ЦК от 23 ноября 1926 г. (Пр. № 71, п. 4) в преамбуле говорилось: "Подходя к оценке деятельности Главреперткома, нельзя ограничиваться рассмотрением только цензурных и регулирующих функций, необходимо заглянуть глубже и определить, что же вообще лежало в основе его деятельности. Здесь встает вопрос о политике в области театра. (Вопрос о политике в области кино имеет свои особенности, поэтому должен быть рассмотрен особо.) Нужно прямо сказать, что политики, отвечающей общим задачам партии в ее борьбе с враждебными нам идеологиями, у нас в этом деле не было (выделено нами. - Т. Г.). Революция мало отразилась на театре. К 9-й годовщине Октября мы имеем театр в основном таким же, каким оставила его буржуазия. Больше того, мы имеем теперь факты, свидетельствующие о том, что театр тянется даже назад и старается ликвидировать уступки, которые у него все же были вырваны революцией"92. Далее следует всеобъемлющий обзор ситуации в театральном мире: от государственных академических до рабочих и клубных театров. При этом отмечается засилье, наряду со старым дореволюционным репертуаром, постановок бульварного, "сменовеховского" и "авантюрно-заговорнического" характера и пассивная роль Ассоциации советских драматургов в становлении советского репертуара, определяемого как "революционно-бытовые и агитационные пьесы". Только на фоне этих проблем формулируются задачи Главреперткома, призванного решить "недостатки в управлении театрами и театральной политикой"93. Документ демонстрирует, что все цензурные преобразования носили политико-идеологический оттенок и имели своей целью, прежде всего, проведение культурной политики или ее корректировку.

Бесценную, с точки зрения объективности, характеристику цензуре дает в своих воспоминаниях О. Литовский, - фигура, мифологизированная М. А. Булгаковым, занимающая в истории советской цензуры особое место. "Советский контроль не мог ограничивать свою деятельность разрешениями и запрещениями, - она (цензура. - Т. Г.), вынуждена была входить в самое нутро творческого процесса театра. Такой цензуры не было во всей истории мирового театра" - писал он. Говоря о специфике советской цензуры, Литовский подчеркивал прежде всего ее "неформальность", подразумевая идеологическую направленность. Если в дореволюционное время цензоров интересовала буква закона, соответствие текста официальному, реестрам дозволенного, то советская цензура, как утверждал он, всегда входила в существо дела, а именно анализировала его политическую благонадежность. Обладая колоссальным опытом 15-летней работы в цензурных органах, О. Литовский отмечал, что советская цензура являлась как бы продолжением общественной критики и совмещала в себе функции контроля с функциями художественного и идеологического руководства .

С уверенностью обремененного безграничной властью чиновника О. Литовский свидетельствовал о том, какое давление оказывали цензоры на таких столпов культуры, как М. А. Булгаков, В. И. Немирович-Данченко, А. М. Горький. Если о цензурных мучениях М. А. Булгакова мы знаем из его романов, то из воспоминаний самого О. Литовского мы узнаем о том, как под его "руководством" В. И. Немирович-Данченко составлял пятилетний репертуар МХАТ, определяя, "какая пьеса нужная, а какая ненужная". Однако сцена, которая произошла на просмотре "Егора Булычева", превзошла и это. Присутствующие на репетиции были смущены присутствием А. М. Горького и ждали первой реплики от него, но О. Литовский, углядев политический "прокол", его опередил, спросив у драматурга, правильно ли, что во время демонстрации в канун Октябрьской революции у окон дома Булычева демонстранты пели "Марсельезу"? Горький поднял глаза и сказал: "А Вы хотели, чтобы они "Интернационал" пели?" "Нет, почему же...", - не смущаясь ответил цензор. И пояснил свою точку зрения, предложив "Смело, товарищи, в ногу!". Горький подумал и согласился95.

Политический оттенок советской цензуры и ее стремление вторгнуться непосредственно в творческий процесс имел в виду М. Федотов, давая современной советской цензуре следующее определение: "Цензура - родовое понятие. Оно охватывает различные виды и формы контроля официальных властей за содержанием выпускаемых в свет и распространяемой массовой информации с целью недопущения или ограничения распространения идей и сведений, признаваемых этими властями нежелательными или вредными. Контроль осуществляется в зависимости от вида средства массовой информации (печать, телевидение, радиовещание, кинематограф). Необходимо различать цензуру, налагающую запрет на обнародование сведений определенного рода, и цензуру, вторгающуюся в творческий процесс"96. Вот почему попытки ограничить понятие "советской цензуры" только деятельностью государственных цензурных учреждений без учета изощренных форм и методов различного рода воздействия и давления малоплодотворны (в определении границ понятия "советская цензура" большую роль сыграло получившее широкое распространение определение Марианны Тэкс Чолдин - "всецензура")97. Отсутствие четких законодательных основ деятельности, диктат партийных органов, царившая в бюрократической среде атмосфера вкусовщины и патронажа и многие другие явления советского образа жизни приводили к тому, что практически любое произведение могло быть объявлено идеологически вредным. Понятие "советская цензура" значительно шире политико-идеологического контроля, осуществляемого посредством партийно-государственной системы в различных формах. Методы надзора и контроля за издательской или иной творческой продукцией также отличались многообразием, а способы их реализации были подчас неожиданными. Вот почему термин

"всецензура", родившийся как точный перевод с английского языка, который подразумевает именно монополизацию всех сфер духовной и культурной жизни и проявление крайнего подавления любого инакомыслия в тоталитарном обществе, наиболее адекватен термину "политическая цензура" в его исторически сложившемся советском варианте и представляет собой идеологическую властную систему, с помощью которой в значительной степени реализовывалась государственная культурная политика, которая является частью политики и политической системы общества. Под политикой подразумевается организационная и регулятивно-контрольная зона власти, включающая такие составляющие, как экономика, идеология, церковь и другие институты. При этом идеология объективируется во всех сферах государственной и общественной жизни - от законов и инструкций до СМИ и пропаганды, включая культуру, искусство, образование, образуя политическое пространство или систему пространств, которые могут совпадать или не совпадать98. Если в демократических системах вторжение идеологии в культурно-образовательную среду минимально или совсем отсутствует, то в тоталитарных государствах влияние первой на вторую бесспорно99.

Исходя из этого, культурная политика в условиях становления и функционирования государства тоталитарного типа представляет собой деятельность партийно-государственных органов, направленную на формирование основанных на идеологических канонах концептуальных представлений о месте и роли культуры в жизни общества, о должном состоянии культурной (художественной) жизни, на определение приоритетных целей и направлений культуры, ограничение, запрет или, напротив, поддержку в различных формах (идеологическую, моральную, материальную, финансовую и пр.) определенных направлений, творческих коллективов, отдельных представителей культуры, деятельность и творчество которых идет в русле официальной доктрины или не противоречит ей100.

Вот почему все количественные характеристики штатного состава центрального и местного аппаратов цензоров (в том числе и совместителей), отличавшегося относительно скромными и стабильно невысокими показателями на протяжении всей истории советской цензуры, на самом деле не являются объективными показателями масштабов этого явления. Существовавшая в стране система тотального идеологического давления и контроля заставляла каждого редактора, каждого завлита, каждого администратора осуществлять цензорские функции. Наконец, самый строгий и опасный цензор находился внутри каждого, заставляя идти на компромиссы, писать "в стол". Не все в этих условиях были способны рисковать свободой ради возможности быть услышанным через "самиздат" и "тамиздат". Наилучшим доказательством источников и мотивов происхождения этого явления могут служить рецидивы политической цензуры, которые проявляются в самых различных формах в уже "бесцензурной" России в условиях отсутствия Главлита и других государственных институтов цензуры. Это доказывает положение о том, что политическая цензура обеспечивает стабильность власти любого типа и выражает интересы политических элит. Таким образом, политическая цензура играет роль системообразующего начала при формировании и эффективной поддержке политической системы общества - целостной упорядоченной совокупности политических институтов, процессов, отношений, подчиненных тем идеологическим и культурным нормам и традициям, которые характерны для того или иного типа государства и общества. При этом политическая система включает как институциональные так и неинституциональные, отношения (имеется в виду аппаратная структура власти)101. Это имеет принципиальное значение для определения понятия политическая цензура, тем более, что оно впервые дается в нашем исследовании.

Итак, под политической цензурой мы понимаем систему действий и мероприятий, направленных на обеспечение и обслуживание интересов власти. При этом под системой действий и мероприятий мы подразумеваем структурную и внеструктурную деятельность, не всегда обеспеченную законодательно. Именно внеинституциональность политической цензуры определяет наполнение этого понятия и его границы, которые гораздо шире рамок собственно понятия цензуры, имеющей определенные и традиционно очерченные функции, задачи и государственные органы их реализации. В силу особенностей сложившегося после 1917 г. в нашей стране политического режима, слияния партии и государства, главенства коммунистической идеологии, политическая цензура советского типа включала деятельность партийных и советских органов по руководству и контролю за всеми сферами общественной жизни с использованием всех существующих форм давления и воздействия на информационно-творческий процесс. Таким образом, политическая цензура представляет собой часть, или подсистему, политической системы в контексте исторического опыта данного общества, в значительной степени определяющего поведенческие особенности всех участников культурного и политического процесса.

Всеобъемлющий, как мы убедились, характер политической цензуры в тоталитарном государстве обусловил многоэтапный контроль, который должен был гарантировать наибольшую результативность в выявлении сомнительных и откровенно недопустимых публикаций и высказываний.

Говоря об истории складывания и функционирования советской политической цензуры, следует определить основные этапы ее формирования102 и их периодизацию103. Сознавая важность этого методологического аспекта, следует тем не менее учитывать, что любая периодизация является подчиненной проблемой любого конкретного исторического исследования. В данном случае периодизация органически вытекает из анализа воссозданного корпуса источников по истории советской политической цензуры. Определение хронологических циклов истории политической цензуры должно идти с учетом, во-первых, политической истории страны, во-вторых, истории советской культуры и, в-третьих, истории складывания государственных учреждений цензуры. Исходя из понимания цензуры как системы, включающей различные институты власти и управления обществом, наша периодизация должна строиться на синтезе всех подходов в сочетании с локальными хронологическими схемами.

Как комплексная система, политическая цензура проходит две основные стадии развития: период становления и утверждения и период стагнации. В истории советской политической цензуры можно выделить две основные исторические вехи: с 1917 по 1930-е гг. и с 1940-е по 1991 г. Выбор границ между двумя большими историческими этапами в истории советской политической цензуры требует дополнительного разъяснения. Хронологическая граница между двумя эпохами находится на рубеже 1930-1940-х гг. и непосредственно связана с началом Второй мировой войны и вступлением СССР в военные действия. Рубеж этих десятилетий характеризовался переходными явлениями и инерционными тенденциями. Отсюда - невозможность дать разграничение с точностью до года. Но не только объективно сложившаяся международная обстановка способствовала изменениям в политической и экономической структуре страны. Начиная уже с конца 1920-х и до конца 1930-х гг. шло формирование тоталитарного государства с соответствующим типом идеологии. В СССР, как и в фашистской Германии шла усиленная подготовка к войне, которая выражалась в перестройке государственного аппарата, повышении руководящей роли партии, окончательной монополизации идеологии, создании военно-промышленного комплекса, насаждении атмосферы страха и психоза, вызванного и стимулируемого массовыми репрессиями. Именно к 1939-1940 гг. полностью сложилась система партийно-государственного управления страной, были отлажены механизмы принятия решений и проведения политических кампаний, способных в несколько недель переориентировать, организовать и мобилизовать огромные массы населения страны. С помощью созданной системы, централизованной и всеобъемлющей, предельно сконцентрированная власть управляла всеми отраслями, используя одни и те же методы и в организации промышленного производства, и в образовании, и в искусстве. Важнейшим условием существования и функционирования этой системы и ее определяющим звеном на рубеже 1930-1940-х гг. стала политическая цензура, которая проводилась как через государственные органы - Главлит и Главрепертком, так и напрямую, по партийной вертикали. Именно этот установившийся порядок, ставший привычным для всего круга советских и партийных организаций, творческих союзов, оставался неизменно-постоянным до начала 1990-х гг. Несмотря на, казалось бы, огромный пройденный исторический период, вместивший и Великую Отечественную войну, и годы сталинских идеологических постановлений, и время так называемой "оттепели", сменившейся очередными "заморозками", называемыми "застоем", ничего, по существу, не менялось в созданном раз и навсегда властном механизме политической цензуры. Система подвергалась текущему и даже капитальному ремонту (наркоматы превращались в министерства, затем преобразовывались в комитеты, совнархозы и наоборот), наполнялась новым идейным содержанием (принимались постановления, велась борьба с "культом личности", реставрировались старые ценности, возвращались к ленинским нормам), но все эти перемены осуществлялись с помощью старого аппарата и прежней системы, которая приводила его в действие. Попытки после XX съезда КПСС сломать эту систему были нерешительны и непоследовательны, а главное, малоэффективны. Лишившись основного орудия поддержания нужного ей порядка - массовых репрессий и чрезвычайных законов, система тем не менее сохранила свое господствующее положение в идеологии и управлении, превратившись в механизм торможения и "застоя".

Эта жизнестойкая и высокоэффективная система получила название административно-командной системы управления (АКСУ)104. Среди причин возникновения АКСУ еще в начале 1920-х гг. Т. П. Коржихина называет неправильные решения при выборе пути экономического развития, внутриполитическую борьбу на фоне очень низкой общей и политической культуры в обществе, в результате которой власть была узурпирована сначала группой людей, а затем одним человеком. На наш взгляд, основной причиной, приведшей к рождению АКСУ, явилась острейшая борьба за власть, в ходе которой были принесены в жертву все демократические преобразования первых лет революции, декларированные в законодательных актах, а в последствии - миллионы жизней и судеб советских людей.

Основными чертами АКСУ, характерными для нее на протяжении всего времени ее существования, являлись: 1) умаление роли советов, их бюрократизация и отстранение от реальной власти, подмена лозунга народовластия; 2) чрезвычайщина как основной метод управления обществом и государством - совокупность принципов, приемов и методов управления, основанных на массовых репрессиях, судебном и внесудебном принуждении; 3) разрастание государственного аппарата и сращивание его с партийными органами с характерными для этого феномена признаками огосударствления, излишней централизации и концентрации власти в общефедеральных (общесоюзных) государственных и партийных органах, ведомственность, подмена партийной властью советской и государственной; 4) номенклатура - осевой стержень, на котором держалась личная заинтересованность и безответственность управленческих кадров, утверждаемых партийными органами, введенная в конце 1923 г.105

Процесс сращивания партийного аппарата с государственным привел в конце концов к их объединению и смешению их функций. Именно с этим связана безрезультативность многочисленных сокращений штатов, поскольку незыблемость функций учреждений неизбежно требовала все новых и новых штатных расширений. Вмешательство партийных органов достигало таких пределов, которые практически стирали границы государственного аппарата, а бюрократизм и номенклатура породили такое явление, как корпоративность, следствием чего стало, в частности, использование власти в интересах определенных групп, в корыстных целях.

АКСУ наложила свой отпечаток на все сферы экономической, культурной и духовной жизни, насаждая в стране атмосферу страха, подозрительности, неуверенности106.

Вместе с тем изменения, которые происходили в системе управления культурой и структуре самих учреждений цензуры, являются объективными основаниями для создания периодизации, решающей группу задач, связанных с изучением истории становления и функционирования государственного цензурного аппарата. Таким образом, институциональный подход лег в основу локальной периодизации: 19171922 гг. - период ведомственной цензуры (военная в Реввоенсовете республики, а затем в ВЧК, административная - в Наркомпросе РСФСР, Госиздате РСФСР, Главполитпросвете и др.); 1922-1930 гг. - организация и становление государственной цензурной системы в условиях формирования тоталитарного государства (организация Главлита, Главреперткома, Главискусства; чистка и реорганизация Главлита в 1930 г.); 1930 - октябрь 1953 г. - деятельность Главлита в структуре Наркомпроса, его попытки выйти на более высокий уровень, краткосрочное подчинение Главлита МВД СССР по инициативе Л. Берии сразу после смерти И. Сталина; октябрь 1953-1966 гг. - период временной либерализации, которая, несмотря даже на временное понижение статуса Главлита в 1964-1966 гг. до одного из многочисленных управлений в структуре Государственного комитета по печати, имела поверхностный характер; 1966-1987 гг. - период бюрократического "благополучия и покоя", во время которого роль и место Главлита в политической системе государства практически не менялись; 1987-1991 гг. - этот период можно смело охарактеризовать как агонию системы, в процессе которой неоднократно предпринимались попытки реформировать Главлит в условиях развивающейся демократии и гласности вплоть до его окончательной ликвидации.

Эта периодизация, в основу которой был положен институциональный подход к истории советской политической цензуры, легла в основу выработки концепции исследования и структуры монографии.

Многоаспектный характер политической цензуры, сложный механизм ее влияния на весь спектр общественной и культурной жизни потребовали уточнений не только собственно понятия политической цензуры, но и основных понятий и терминов, связанных с коммуникативным процессом. Особенно много вопросов возникает вокруг таких понятий, связанных непосредственно с деятельностью цензуры, как тайна и ее разновидности. Состояние понятийного аппарата, разработанного в ходе законодательного процесса 1990-х гг., позволяет использовать дефиниции, вошедшие в практику современной государственной деятельности.

Итак, тайным, или секретным, можно считать все, что не является явным. В соответствии с существующими в Российской Федерации законодательными нормами не подлежат засекречиванию сведения:

- о чрезвычайных происшествиях и катастрофах, угрожающих безопасности и здоровью граждан, и их последствиях, а также о стихийных бедствиях, их официальных прогнозах и последствиях;

- о состоянии экологии, здравоохранения, санитарии, демографии, образования, культуры, сельского хозяйства, а также о состоянии преступности;

- о привилегиях, компенсациях и льготах, предоставляемых государством гражданам, должностным лицам, предприятиям, учреждениям и организациям;

- о фактах нарушения прав и свобод человека и гражданина;

- о размерах золотого запаса и государственных валютных резервах Российской Федерации;

- о состоянии здоровья высших должностных лиц Российской Федерации;

- о фактах нарушения законности органами государственной власти и их должностными лицами107.

Как родовое понятие, тайна имеет свои разновидности108: государственная тайна; военная тайна; коммерческая тайна; неприкосновенность частной жизни; личная тайна; семейная тайна; информация о гражданах (персональные данные); тайна переписки; телефонных, почтовых, телеграфных и иных сообщений; профессиональная тайна; конфиденциальная тайна; служебная тайна; банковская тайна; тайна страховая; тайна связи; тайна усыновления; медицинская тайна; врачебная тайна; тайна сведений о вкладах физических лиц; данные предварительного расследования (следствия); тайна голосования; тайна исповеди; тайна совещания судей; тайна совещания присяжных заседателей; служебная информация; сведения, сообщенные доверителем в связи с оказанием юридической помощи; сведения, ставшие известными в связи с совершением нотариальных действий (профессиональной деятельности нотариуса); тайна совершения нотариальных действий; сведения о страхователе; сведения о доноре и реципиенте;

содержание дискуссий и результатов голосования закрытого совещания Конституционного суда; информация о намерениях заказчика архитектурного проекта; охраняемая законом компьютерная информация; секреты мастерства; иная охраняемая законом информация.

Государственная тайна - защищаемые государством сведения в области его военной, внешнеполитической, экономической, разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности, распространение которых может нанеси ущерб безопасности Российской Федерации.

Перечень сведений, составляющих государственную тайну, - совокупность категорий сведений, в соответствии с которыми сведения относятся к государственной тайне и засекречиваются на основаниях и в порядке, установленных федеральным законодательством.

Персональные данные - зафиксированная на материальном носителе информация о конкретном человеке, отождествленная с конкретным человеком или которая может быть отождествлена с конкретным человеком, позволяющая идентифицировать этого человека прямо или косвенно, в частности посредством ссылки на идентификационный номер или на один или несколько факторов, специфичных для его физической, психологической, ментальной, экономической, культурной или социальной идентичности. К персональным данным относятся: биографические и опознавательные данные, личные характеристики, сведения о семейном положении, образовании, навыках, профессии, служебном положении, финансовом положении, состоянии здоровья и пр.

Режим конфиденциальности персональных данных - нормативно установленные правила, определяющие ограничения доступа, передачи и условия хранения персональных данных.

Держатель (обладатель) массива персональных данных - федеральные органы государственной власти, органы государственной власти субъектов РФ, органы местного самоуправления, юридические или физические лица, осуществляющие работу с массивами персональных данных на законных основаниях.

Работа держателя (обладателя) с персональными данными - любые действия, выполняемые с персональными данными: сбор, запись, организация, накопление, хранение, актуализация или изменение, извлечение, группировка, использование, передача, обезличивание и уничтожение персональных данных - стирание или разрушение и т. д.

Получатель персональных данных (получатель) - физическое или юридическое лицо, орган государственной власти или местного самоуправления, которому раскрываются данные на основании заключаемого договора, являющийся или не являющийся третьей стороной. Орган государственной власти, получающий персональные данные по служебному запросу в порядке служебного обмена данными, не должен считаться получателем. Если обработка персональных данных осуществляется исключительно в целях журналистики или в целях художественного и литературного творчества, то следует соблюдать условия, при которых такие действия будут согласовываться с соблюдением права на неприкосновенность частной жизни и свободой слова.

Являясь частью коммуникативного процесса, цензура использует также целый ряд общепринятых терминов, вкладывая в них свое содержание. К ним можно отнести следующие основные термины.

Произведение (художественное, публицистическое, документальное) - результат индивидуального или коллективного авторского творчества, объект цензуры.

Информация - сведения, сообщаемые с помощью различных средств коммуникации - объект цензуры.

Публикация, издание, обнародование, оглашение, объявление:

1) доведение чего-либо до всеобщего сведения посредством СМИ;

2) издание и другие формы официального и неофициального функ-

ционирования произведения.

* * *

Таким образом, цензуру как явление и часть государственной и общественной жизни нельзя оценивать односторонне: с одной стороны, неоспоримо отрицательным является проявление узурпированной формы власти, использующей цензуру в политических целях, с другой стороны, одновременно цензура в ее нормативном проявлении (охрана государственной, военной, экономической тайн, тайны личной жизни и пр.) является элементом управленческой структуры общества и естественной составляющей государства.

То, что мы сегодня подразумеваем под цензурой, возникло тогда, когда одна группа людей, обладающих приоритетом власти и имущества, стремясь удержать их в своих интересах начала навязывать свою волю остальным. Среди мыслителей и философов во все времена не было единства в отношении к цензуре при однозначно негативном ее восприятии общественным мнением. По нашему мнению, наиболее точным была оригинальная интерпретация инстинкта запрета 3. Фрейдом, рассматривавшего цензуру как особую психическую силу, неразрывно связанную с психофизической природой человека.

Истоки российской цензуры обнаруживаются еще в историко-правовых актах средневекового периода. На протяжении XVIII - начала XX в. цензурная политика в России была весьма противоречивой: периоды усиленного политического контроля и цензурного террора сменялись периодами временного их ослабления; месте с тем в тот же период прослеживается тенденция профессионализации (участие в работе цензурных комитетов известных литераторов) и дифференциации цензуры (духовная, иностранная, театральная и др. виды цензуры), соединение легитимности цензуры, т. е. правового обеспечения деятельности с использованием в политических целях.

Особенности культурной и политической среды советского строя - "варваризация", мифологизиация, самоцензура, политический донос, предельная концентрация средств информации и пропаганды. Комплекс этих свойств давал возможность, используя механизмы и структуры политической цензуры, внедрять образ врага, с помощью которого осуществлялось формирование массового политического сознания и манипуляция общественной психологией. В СССР, как в любом тоталитарном государстве, наряду с функциями контролирующей и регламентирующей, охранительной, эталонной, профилактической, санкционирующей и др., цензура имела манипулятивные, контрольно-запретительные полицейские функции, которые преобладали. Важнейшей определяющей и регулирующей основой идеологического заказа являлась партия, возведенная в ранг государственной структуры, в тесном сотрудничестве с репрессивными органами. Другой особенностью советской политической цензуры, отличающей ее от царской, несмотря на определенную преемственность, являлось отсутствие законности и, отсюда, таинственность и размытость допустимых норм, и полная безнаказанность.

Изначально Главлит, при его создании в 1922 г., рассматривался партийными органами как политико-идеологический орган контроля, поэтому применение термина "цензура" к советскому периоду не совсем корректно. Здесь более уместно использовать понятие "политическая цензура", которая представляет собой идеологическую властную систему, призванную создавать основы государственной культурной политики и реализовывать ее.

Примечания

1 Словарь иностранных слов. М., 1979. С. 566.

2 Советская историческая энциклопедия. М., 1974. Т. 15. С. 325.

3 Там же.

4 Богословская энциклопедия. СПб., 1911. Т. XII. С. 107.

5 Черняк Е. Химеры старого мира. М., 1970. С. 40.

6 Богословская энциклопедия. Т. XII. С. 107.

7 Левченко И. Е. Цензура как общественное явление: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Екатеринбург, 1995. С. 8-9.

8 Швейцер А. Благоговение перед жизнью. М., 1992. С. 65-66.

9 Лотман Ю. М. Избранные статьи в трех томах. Таллинн, 1992. Т. 1.

10 Фурман Д. Наш путь к нормальной культуре // Иного не дано: Судьбы

перестройки. Вглядываясь в прошлое. Возвращение к будущему /

Под общ. ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1988. С. 570-571.

11 Битов А. Оглашенные. М., 1995. С. 265.

13

Цит. по: Знаков В. В. Правда и ложь в сознании русского народа и современной психологии понимания. М., 1993. С. 107-108. Розанов В. В. Мысли о литературе. М., 1989. Панама - крупное мошенничество с подкупом должностных лиц. Слово возникло в 1889 г., когда раскрылись грандиозные злоупотребления французской компании, созданной для прорытия Панамского канала.

14 Фурман Д. Наш путь к нормальной культуре. С. 573.

15 Энциклопедический словарь Русского библиографического инсти-

тута Гранат. 7-е изд. Т. 45. Ч. 3. С. 286.

16 Каменский А. Б. Реформы в России XVIII века: Опыт целостного

анализа: Автореф. дис.... д-ра ист. наук. М., 1998. С. 36-37.

17 См. об этом: Котович А. Духовная цензура в России (1799-1855 гг.).

СПб., 1909. С. 9.

18 Устав о цензуре и печати: Сборник официальных документов /

Сост. В. П. Широков. СПб., 1904. С. 49.

19

20

21

Записка Булгарина была подана для "Государя императора" в мае 1826 г. и была передана министру народного просвещения А. С. Шишкову, который в ответ составил свое "мнение" [Шишков А. С]. Мнение о цензуре и книгопечатании в России // Русская старина. 1904. Июль - август - сентябрь. Т. 119. С. 202-211. Цит. по: Алтунян А. Власть и общество. Спор литератора и министра: (Опыт анализа политического текста) // Вопросы литературы. 1993. Вып 1. С. 177-178. Там же. С. 178.

22 Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг. СПб.,

1909. С. 322.

23 Алтунян А. Указ. соч. С. 193-194.

24 По указам 1815 г. и 1824 г., вплоть до принятия Устава 1928 г. писать

о театре было запрещено.

25 Алтунян А. Указ. соч. С. 199.

26 Арсеньев К. К. Законодательство о печати. СПб., 1903. С. 226.

27 Русское богатство. 1900. № 11. С. 111,113.

28 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. М., 1963. Т. 2. С. 122.

29 Левченко И. Е. Указ. соч. С. 10.

30 Красногоров В. Гласность и безгласность // Нева. 1990. № 3. С. 153.

31 Ольминский М. О печати. М., 1926. С. 9.

32 См.: Гончаров - цензор. Неизданные материалы из его биографии.

С предисловием К. А. Военского // Русский вестник. 1905. № 10.

С. 571-619; Мазон А. Гончаров как цензор // Русская старина. 1911.

№ 3. С. 471-484; Евгеньев В. И. А. Гончаров как член Совета Главного

управления по делам печати: (По неизданным рукописям его) //

Голос минувшего. 1916. № 11-12. С. 80; Котельников В. А. Гончаров

как цензор // Русская литература. 1991. № 2. С. 24-51.

33 Егоров А. (Канспаров). Страницы из прожитого. Т. 1. Из мира цензу-

ры. Одесса, 1913. С. 148-149.

34 Тютчев Ф. И. Сочинения. СПб., 1911. С. 330; см. также:

Бриксман М. Ф. Ф. И. Тютчев в комитете цензуры иностранной //

Литературное наследство. М., 1935. Т. 19 / 21. С. 565-578.

35 Набоков В. В. Русские писатели, цензоры и читатели //Ленинградский

университет. 1989. 20 окт.

36 Жирков Г. В. История советской цензуры: Материалы к лекционному

курсу по истории журналистики России XX века, спецкурсам, спец-

семинарам по истории цензуры. СПб., 1994. С. 7.

37 Дризен Н. В. Драматическая цензура двух эпох. 1825-1881. М., 1916.

38 Литовский О. Так и было: Очерки, воспоминания, встречи. М., 1958.

С. 230.

39 ЦА ФСБ. Ф. (8) 1. Оп. 3. Д. 18. Л. 1-5об.

40 Новый мир. 1991. № 5. С. 114.

41 Фурман Д. Указ. соч. С. 574.

42 См.: Зайцев А. И. Миф: Религия и поэтический вымысел // Жизнь

мифа в античности. Ч. 1. С. 278-279.

43 Юнг К. Г. О современных мифах. М., 1994. С. 239, 241, 243, 245.

44 Ионов И. Н. Историческое бессознательное и политический

миф: Историографический очерк // Современная политическая

мифология: содержание и механизмы функционирования / Сост.

А. П. Логунов, Т. В. Евгеньева. М., 1996. С. 12-13.

45 Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994. С. 486, 506, 344.

46 Ионов И. Н. Указ. соч. С. 17.

47 Пропп В. Я. Русская сказка. М., 1975; Мелетинский Е. М. Поэтика

мифа. М., 1976; Чистов К. В. Русские народные социальные утопии

XVII-XIXBB. М., 1977; Фрейденберг О. М. Миф и литература древно-

сти. М., 1978; Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. М.,

1977, 1981; Поршнев В. Ф. Социальная психология и история. М.,

1979; Миронов Б. Н. Историк и социология. Л., 1984.

48 Ахиезер А. С. Россия: Критика исторического опыта. В 2-х тт. М.,

1991; Бабашкин В. В. Крестьянский менталитет: Наследие России

царской в России коммунистической // Общественные науки и

современность. 1995. № 2.

49 См.: Ахиезер А. С. Дебри неправды и метафизика страны // Общест-

венные науки и современность. 1991. № 5; Зачесов К., Магомедов А.

Магия понятий и социальная реальность // Там же. № 6; Волкан В.,

Оболенский А. Национальные проблемы глазами психоаналитика с

политическим комментарием // Там же. 1992. № 6; Цымбульский В.

Метаистория и теория трагедии: К поэтике политики // Там же. 1993.

№ 5-6; Одесский М., Фельдман Д. Революция как идеологема //

Там же. 1994. № 2; Они же. Террор как идеология // Там же. 1994.

№ 6; Могильнер М. Российская радикальная интеллигенция перед

лицом смерти // Там же. 1994. № 5.

50 Новый мир. 1991. № 8. С. 195-196.

51 Левченко И. Е. Цензура как общественное явление: Автореф.

дис. ... канд. ист. наук. Екатеринбург, 1995. С. 11; Макаренков Е. В.,

Сушков В. И. Политология: Альбом схем. М., 1998. С. 107-113.

52 ГА РФ. Ф. 2306. Оп. 69. Д. 843. Л. 2-3.

53 В качестве примера приведена деятельность заведующего театраль-

ным отделом Главреперткома В. Блюма, который развернул травлю

академических театров от лица партии.

54 ГА РФ. Ф. 2306. Оп. 69. Д. 843. Л. 4-57.

55 Там же. 5446. Оп. 31. Д. 80. Л. 23-24.

56 Там же. Л. 26.

57 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 60. Д. 805. Л. 56-66.

58 Там же. Оп. 3. Д. 946. Л. 20.

59 Там же. Оп. 112. Д. 293. Л. 2.

60 Там же. Д. 372. Л. 120.

61 Там же. Л. 118-119.

62 Там же. Л. 4.

63 На письме имеется гриф "Сов. секретно".

64 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 86. Д. 17. Л. 65.

65 Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1016. Л. 9.

66 Там же. Л. 7.

67 Там же. Ф. 17. Оп. 114. Д. 221. Л. 3, 25, 97.

68 РГАЛИ. Ф. 645. On. 1. Д. 106. Л. 131-132.

69 Там же. Д. 119. Л. 84.

70 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 221. Л. 99-103.

71 Там же. Л. 104.

72 Там же. Л. 105-110.

73 Там же. Л. 111-112.

74 Там же. Л. 177

75 РГАЛИ. Ф. 645. On. 1. Д. 107. Л. 185-187.

76 Там же. Ф. 2942. Оп. 1.Д.31.Л. 1-2.

77 Там же. Д. 76. Л. 4-16.

78 Там же. Ф. 1988. On. 1. Д. 30. Л. 7-9.

79 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 114. Д. 403. Л. 89

80 ГА РФ. Ф. 9452. On. 1. Д. 401. Л. 30-31.

81 Инициалы установить не удалось.

82 ГА РФ. Ф. 9425. On. 1. Д. 401. Л. 16-17.

83 Там же. Ф. 395. Оп. 9. Д. 26. Л. 1-Зоб.

84 Там же. Ф. 2306. On. 1. Д. 3365. Л. 129-138.

85 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 664. Л. 66.

86 Там же. Оп. 60. Д. 808. Л. 157.

87 ГА РФ. Ф. 9425. On. 1. Д. 1. Л. 8-15.

88 РГАНИ. Ф. 4. Оп. 19. Д. 131. Л. 2-6.

89 АП РФ. Ф. 3. Оп. 78. Д. 284. Л. 136-137.

90 ГА РФ. Ф. 9425. On. 1. Д. 1556. Л. 16-17, 52-54.

91 ЦГАЛИ СПб. Ф. 31. Оп. 2. Д. 1. Л. 87-87об.

92 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 243. Л. 236-237.

93 Там же. Л. 236-239.

94 Литовский О. С. Так и было: Очерки, воспоминания, встречи. М.,

1958. С. 230-232.

95 Там же. С. 245.

96 Федотов М. А. Гласность и цензура: возможность сосуществова-

ния // Советское государство и право. 1989. № 7. С. 80-89.

97 Цензура в царской России и Советском Союзе. Материалы конфе-

ренции, 24-27 мая 1993 г., Москва. М., 1995. С. 8-11.

98 Политология: Энциклопедический словарь / Общ. ред. и сост.

Ю. И. Аверьянов. М., 1993. С. 251-252, 254.

99 Прежняя историография рассматривала культурную политику как

формирование новой культуры - социалистической по содержанию,

многообразной по национальным формам и интернациональной по

своему духу и характеру (См.: Ким М. П. КПСС - организатор куль-

турной революции в СССР. М., 1955; Федюкин С. А. Великий Октябрь

и интеллигенция: Из истории вовлечения старой интеллигенции

в строительство социализма. М., 1972; Пинегина Л. А. Советский

рабочий класс и художественная культура. 1917-1932. М., 1984;

Ким М. П., Ермаков В. Т., Козлов В. А. Великая Октябрьская социа-

листическая революция и становление советской культуры. 1917-

1927. М., 1985 и др.).

100 Данная дефиниция основывается на высказанных подходах и опре-

делениях в: Жидков В. С. Культурная политика и театр. М., 1995.

С. 4-15.

101 Политология: Энциклопедический словарь. С. 273.

102 См. сноску 11 на с. 21 наст, издания.

103 Исследователи главным образом использовали общеисториче-

скую периодизацию для истории советской цензуры. Свой вариант

периодизации предложил Жирков Г. В. в работах: История советской

цензуры: Ее периодизация и виды // Журналистика и культура:

Материалы науч.-практ. конференции. СПб., 1993. С. 4-5; История

советской цензуры: Материалы к лекционному курсу по истории

журналистики России XX века, спецкурсам, спецсеминарам по исто-

рии цензуры. СПб., 1994. С. 12; История советской цензуры: Период

комиссародержавия (1917-1919) // Вестник С.-Петербургского гос.

ун-та. Серия "Журналистика". 1994. Вып. 1. № 2. С. 82-92.

104 Коржихина Т. П. Советское государство и его учреждения: ноябрь

1917 г. - декабрь 1991 г. М., 1994. С. 17-28.

105 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 68. Д. 462. Л. 32; Оп. 69. Д. 136. Л. 167-169.

106 Коржихина Т. П. Указ. соч. С. 27.

107 Закон РФ "О государственной тайне" от 21 июля 1993 г. № 5485-1,

редакция 6 июня 1997 г.

108 В приложении 2 к проекту Федерального закона "Об информации

персонального характера" указываются эти виды тайны, охраняе-

мые законодательно.

Глава III

СКЛАДЫВАНИЕ СИСТЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЦЕНЗУРЫ (1917-1930-е гг.)

Формирование системы политической цензуры в советской России началось сразу же после захвата власти большевиками. Главную роль в этом процессе сыграла большевистская партия и ее руководство. Пройдя многолетнюю школу подпольной печати и испытав на себе все тяготы царской цензуры, о которой было сказано и написано так много резких и справедливых слов, большевики с первых же дней установили жесткую идеологическую диктатуру, превзойдя своих предшественников многократно. Новый порядок вызывал отторжение не только у творческой и научной интеллигенции, других революционно настроенных слоев населения, но и у наиболее дальновидных большевистских лидеров, которые отчетливо понимали всю уязвимость такого положения власти, провозгласившей на весь мир лозунги демократических свобод. Некоторые из большевистских вождей отдавали себе отчет в том, что построить идеологический фундамент для управления огромной страной нельзя одними революционными декретами и трибуналами. Этот многотрудный процесс создания отлаженной идеологической системы растянулся практически на два десятилетия.

Несмотря на достаточно серьезные расхождения, существовавшие между большевистскими лидерами в отношении тактических вопросов реализации идеологического курса, стратегически все было сконцентрировано в высшем партийном эшелоне, ведающем всеми вопросами политики и государственного строительства. Поэтому роль государственных учреждений, созданных для реализации партийных директив, на деле всегда оставалась вторичной. Партия напрямую контролировала цензурные органы, постоянно используя аппарат репрессивных органов.

Советская цензура, независимо от ее ведомственной принадлежности, всегда носила ярко выраженный политический характер, что также входило в явное противоречие с основными положениями официально провозглашенной идеологической доктрины. Поэтому главными чертами системы политической цензуры в СССР являлись декорирование и скрытность, с одной стороны, и проникающий, взаимопроверяющий

многоярусный контроль - с другой. Нельзя с уверенностью утверждать, что все это планировалось заранее. Многое из того, что было создано, родилось в результате деятельности партийно-государственного аппарата и его отдельных чиновников. Однако в принципах и процессе становления советской цензуры как системы прослеживаются тенденции, определившие тип и характер политической власти страны.

Формирование руководящих органов и институтов цензуры

Декрет "О печати" от 28 октября 1917 г.1 определил нормы, по которым использование прессы в контрреволюционных целях каралось трибуналом. Это привело к закрытию всех буржуазных газет, массовым очисткам от "вредных" изданий государственных, общественных и частных библиотек.

Новый строй стал возводить в систему тотальную слежку и охрану интересов советской власти, мощную и жестокую, как сама власть. Буржуазным нравам и религиозным канонам пролетариат, по словам В. И. Ленина, должен был противопоставить партийную печать и литературу, основным условием существования которых стало фактическое уничтожение оппонента в лице буржуазной прессы. Мероприятия были решительными: 28 января 1918 г. был принят декрет "О революционном трибунале печати", по которому за "контрреволюционные выступления" в прессе должны были применяться меры наказания от денежного штрафа и временной приостановки издания до уголовной ответственности, лишения свободы и политических прав2. Понятно, что этим актом декларации декрета "О печати", о том, что ограничение в свободе слова "имеет временный характер и будет отменено особым указом по наступлению нормальных условий общественной жизни"3, отодвигались на неопределенный срок4. Все последующие действия власти по отношению к оппозиционным изданиям были не менее решительными и жестокими, в духе чрезвычайки. Так, 18 марта 1918 г. СНК принял решение5 о закрытии московской буржуазной печати и применении к редакторам и издателям "самых суровых мер наказания", в связи с чем было дано специальное поручение Ф. Э. Дзержинскому6.

К лету 1918 г. положение обострилось, популярность новой власти резко падала даже среди "революционных масс", поэтому репрессии против прессы, публиковавшей оппозиционную властям информацию, приняли массовый характер. Показательно следующее, достаточно рядовое для тех дней, решение исполнительной власти. На заседании ВЦИК 11 мая 1918 г.7 слушался вопрос "о буржуазной и другой печати, поместившей вздорные и ложные слухи, в связи с событиями на Украине"8. Было принято следующее решение: "Ввиду того, что во многих московских газетах появились ряд ложных и ни на чем не основанных сообще

ний, ввиду того, что все эти ложные слухи направлены исключительно к тому, чтобы посеять среди населения панику и восстановить граждан против Советской власти, наконец, ввиду того, что подобные вздорные сообщения усиливают в других городах контрреволюцию, Президиум Ц. И. К. постановляет немедленно, впредь до рассмотрения этого вопроса в трибунале печати, закрыть все газеты, поместившие ложные слухи и вздорные сообщения. Установить кару в виде штрафа от 25 до 50 ООО рублей и передать редакторов газет суду трибунала. Исполнение настоящего постановления, ввиду срочности, поручить Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией"9.

Внутреннее и внешнее противостояние советской власти, вылившееся в гражданскую войну и иностранную интервенцию, обусловило организацию военной цензуры. Решающим шагом в процессе ее становления явилось учреждение 23 декабря 1918 г. по указанию ЦК РКП(б) отдела военной цензуры в структуре Реввоенсовета10. Однако в докладе Реввоенсовету Республики11 начальник Отдела военной цензуры Я. Грейер утверждал, что впервые при советской власти военная цензура начала действовать 20 января 1918 г., когда приказом народных комиссаров по военным делам и почт и телеграфов было учреждено Петроградское областное управление военно-почтово-телеграфного и пограничного контроля12. Так закончился первый этап в истории складывания цензурной системы, - этап так называемой "декретной цензуры".

Управление, в дальнейшем переименованное в Военный контроль приказом Наркомата по военным делам13, было создано путем преобразования Центрального военно-почтово-телеграфного контрольного бюро. Заметим, что Бюро было открыто после расформирования Петроградской военной цензурной комиссии, работавшей во время Первой мировой войны с 19 июля 1914 г. Военная цензура над печатью была введена в конце июня 1918 г., с образованием Военно-цензурного отделения при Оперативном отделе Наркомвоена. Вначале деятельность Военно-цензурного отделения распространялась только на Москву, а потом постепенно цензура была введена еще в 15 губерниях14.

Организационно военная цензура была отделом регистрационного управления Реввоенсовета, которому подчинялись цензурные подотделы при отделах военного контроля губернских военных комиссариатов и местные военные цензоры. В обязанности Отдела цензуры входило немедленное введение военной цензуры на всей территории страны; информирование правительственных учреждений и высылка заинтересованным советским органам сведений, могущих быть полезными в борьбе со злоупотреблениями, наносящими вред интересам страны; руководство и контроль подведомственными учреждениями и лицами; издание руководящих инструкций; рассмотрение жалоб, поданных по поводу неправильных действий местных органов цензуры и их отдельных работников. Полномочия органов цензуры были практически безграничны. Так, лица, виновные в издании произведений печати и других материалов без разрешения цензуры, подлежали, по предоставлению цензуры, суду военного трибунала. В местах, где действовало военное положение, такие лица подвергались различного рода взысканиям и наказаниям, вплоть до судебно-административных15.

Таким образом, военной цензуре с первых дней ее существования было отведено в управленческой системе место ведомственного контроля. Созданная как сугубо военно-охранный орган, цензура сразу же была ориентирована на более широкие задачи. На нее возлагался предварительный и последующий контроль над всеми произведениями печати, фото- и кинематографическими снимками, рисунками, всякого рода приказами, официальными сообщениями и прочими материалами. Органы цензуры проводили предварительный контроль международных и, по мере надобности, внутренних почтовых отправлений, телеграмм, а также всех произведений печати, вывозимых за границу. Они также осуществляли контроль над переговорами по междугородному телефону. Таким образом, военная цензура наделялась широкими функциями. Поэтому есть все основания утверждать, что до организации Главлита Отдел военной цензуры являлся, по существу, не только контролирующим, но и карательным органом, функции которого в дальнейшем перешли к ОГПУ / НКВД / МГБ / КГБ (перлюстрация почтовых отправлений, подслушивание телефонных разговоров и др.). Гражданская литература также выпускалась с разрешения различных органов власти. Так, разрешение на выпуск журнала "Вестник литературы" Общества взаимопомощи литераторов и ученых было получено от Комиссариата печати, агитации и пропаганды Петрограда 14 мая 1919 г.16 Наркомпрос пытался как-то противостоять все более активной позиции комиссаров и военных цензоров. В письме заместителя наркома просвещения М. Н. Покровского в Совнарком от 5 ноября 1918 г. говорится, что при обсуждении в Коллегии Наркомпроса вопроса об обязательной доставке типографиями экземпляров всех изданий Отдела Книжной палаты в "учреждение, ведающее цензурою книг", было признано, что в "Советской Республике существование цензуры на книги является вообще нежелательным", что требует постановки на повестку одного из ближайших заседаний СНК вопроса об отмене цензуры на книги17. Однако это предложение в дальнейшем не получило развития и больше на заседаниях СНК не обсуждалось.

Не требует специального объяснения тот факт, что в функции военной цензуры не входил морально-нравственный контроль над литературой. Между тем летом 1918 г. по ходатайству Отдела печати Моссовета организуется цензура порнографической и уголовно-лубочной литературы: из состава Отдела военной цензуры командируется специальная бригада (5 человек) для проверки литературы на предмет выявления криминала18.

Деятельность Военно-цензурного отделения заключалась главным образом в просмотре уже вышедших газет (фактически цензурировались только две газеты: "Известия Наркомвоена" и "Известия В. Ц. И. К."), цензуре телеграмм РОСТА и оперативных сводок. Выборка материалов из недопущенных к оглашению в печати производилась неаккуратно, и часто ценные сведения оставались без движения. Таким образом, своими действиями военная цензура ополчила против себя журналистов и редакций газет и журналов.

Характерной особенностью военной цензуры являлось то, что она действовала без ясного определения ее функций и задач, состав ее сотрудников часто менялся, финансовое положение было неопределенным. Попытки реорганизовать работу отдела, введя новое Положение о военной цензуре19, натолкнулись на серьезные трудности: отсутствие надежных и профессионально подготовленных сотрудников, противостояние журналистов. Большинство сотрудников военно-цензурных учреждений, особенно на почте и телеграфе, были "беспартийными" и не испытывали симпатии к советской власти. Как считал Я. Грейер, "основательную чистку" необходимо было провести в Москве и Петрограде, но делать это следовало осторожно, чтобы "не нарушить правильности работ". Петроградское отделение серьезно обновило свой кадровый состав: на треть состояло из коммунистов (главным образом на руководящих постах), остальные - сочувствующие, с солидными партийными рекомендациями. По такому же приблизительно принципу было сформировано Московское окружное отделение. Во главе Петроградского окружного отделения был поставлен Плотников, "идейный и деловой работник". Довольно дипломатично были установлены отношения с Союзом журналистов, который даже "выделил 4-х товарищей для активной работы в цензуре"20.

* Так в тексте. Здесь и далее во всех цитируемых документах сохраняется орфография подлинника.

В соответствии с Положением от 23 декабря 1918 г. порядок осуществления военной цензуры на всей территории Советской Республики заключался в следующем: "первым долгом проводится всеобщая цензура печати, во всех военных Округах организуются Окружн[ые] Военно-цензурные] отделения, которые в свою очередь вводят таковую в губерниях и уездах по мере надобности. Что касается Цензуры почтовой корреспонденции, то вначале вполне будет достаточно сосредоточить ее в Москве и в Петрограде. Эти два пункта, являясь транзитными, пропускают значительную часть всей корреспонденции Республики". "Кроме цензурирования уже перечисленного рода корреспонденции мною отдано распоряжение о просмотре корреспонденции освобождающихся оккупированных областей, - говорилось в докладе Я. Грейера. - Этот род корреспонденции может дать весьма ценныя* сведения для нашейразведки (курсив мой. - Т. Г.). На этой же неделе введена цензура над корреспонденцией из действующей армии. Пропускная возможность цензуры в обоих пунктах исчисляется 40-45 тысячами писем. Таким образом ежедневно будут просматриваться около 25-ти тысяч из действующей армии. 15 тысяч писем оккупированных областей и вся международная. Контроль над иногородними телефонами первым долгом будет введен в центрах и прифронтовой полосе"21.

Грейер также высказал уверенность, что цензура не должна быть ради цензуры, а "при меньшей затрате сил и средств должна принести возможно больше пользы нашему Социалистическому отечеству"22. По его мнению, цензуру нельзя рассматривать "как орган, стесняющий свободу печати и прикрывающий недостатки нашего молодого государ-ственнаго механизма, а наоборот, помимо недопущения к оглашению и распространению сведений, могущих вредить боевой мощи Республики, нащупывающий эти недостатки и дающий указания соответствующим учреждениям и лицам для уничтожения таковых"23.

В секретном циркуляре Отдела военной цензуры регистрационного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики от 12 августа 1919 г., посланном всем начальникам военно-цензурных пунктов при полевых почтовых конторах, говорилось о том, что на упомянутые военно-цензурные пункты возлагалось следующее: "1. Обязательный просмотр всей проходящей через данную полевую почтовую Контору корреспонденции из Красной Армии; 2. Временно до получения соответствующего распоряжения от Военно-Цензурного Отделения Реввоенсовета данной Армии проходящей через полевую почтовую контору корреспонденции, адресованной в Красную Армию; 3. Перлюстрация всей корреспонденции по секретным указаниям, получаемым из Отделения при Реввоенсовете 1-й Армии; [...] 6. Весь материал, полученный от просмотра почтовой корреспонденции, т. е. меморандумы (в 3-х экз.) с соответствующими письмами... ежедневно направлять в Отделение Военной Цензуры при Реввоенсоветах Армий..."24.

В 1919 г. объем работы цензурных органов в центре и на местах был очень велик. Об этом свидетельствуют в том числе данные штатного расписания: Отдел военной цензуры Реввоенсовета Республики насчитывал 107 человек; Московское отделение военной цензуры почт и телеграфов - 253 человека; Петроградское военноцензурное отделение - 291 человека; отделения военной цензуры почт и телеграфов на местах - 100 человек; при реввоенсоветах армий состояло 30 человек. Численность цензоров на местах определялась по количеству просмотренных почтовых отправлений и печатной продукции25. Наиболее тревожные с точки зрения настроений в действующей армии письма посылались в ЦК РКП(б). При этом соблюдалась строжайшая конспирация. Цензоры-перлюстраторы в специальных сопроводительных письмах просили "не объявлять заинтересованным лицам, откуда добыты...

сведения, т. к. Военная Цензура существует конспиративно". Благодаря этой конспирации, в ЦК становились известны факты, свидетельствующие о полном беспределе, творящемся в Красной Армии26: "Писано 1 января 20 г,

84 полевая почтовая контора Рев. Триб. 13 арм. Следователь В. Гришин - Особый пункт Особого отдела XIII ар[мии] Заведующему ] т. Кондрашеву.

В твоем письме я прочел подтверждение о смерти Василия Сергеевича. Я еще раньше слышал, что его где-то в Южфронте расстреляли. Велика была печаль у меня. Ведь товарищ Березовский был хороший товарищ и друг, да и при том старый Коммунист с 1903 года, рабочий и верный честный работник. Я уверен, что здесь произошла ошибка. Борец за свободу и процветание Коммунизма пал, пал жертвой недоразумения от своих же товарищей по борьбе. Не будем их обвинять: здесь виноват рок судьбы, всегда преследующий тов. Березовского. Будем Шура надеется, что дети его простят товарищам их отца по борьбе, за их слепой и роковой шаг. Вечная память Коммунисту В. Березовскому, погибшему безславно и от рук же наших и его товарищей. Его имя должно Шура не забываться, как и его дела на пользу Коммунизма. Тяжело такие истории переносить и чем больше будет таких явлений, тем хуже для всех нас"21.

О полной неразберихе "на местах" свидетельствует перехваченное Пермским отделением военной цензуры письмо из Верхнеудинска от 7 августа 1920 г.:

"Пишу из Верхнеуды. Ну и люди здесь. Это прямо черт знает что такое. Партия запутана - левоэсеровщина. Как остров среди моря сидишь. Надо вести широкую партийную работу - сбить с позиции старое. В это же время надо вести профессиональную], работу - копаться с тарифами. Всего не перескажешь. Людей много, а человеков нет. Нет ни рабочих, нет маломальских наших рабочих середняков. Кругом мещане с потугом на либерализм. Коммунисты с российским у жим патриотизмом - слепым мещанским. Вот таковы наши дела. Да, это не Урал! Если нам не дадут поддержки из России, едвали выдержим. Кругом чиновники"^.

Такого же характера и письмо артиллериста Мартышко29 посланное военной цензурой для информации в Деревенский отдел ЦК РКП(б) и ВЧК. В нем говорилось:

"...Грабежа всюду и везде полно. Все основано на грабеже и насилии. За кого же теперь пропадают люди. За тех, кто хорошо живет, а если скажет кто за бедняка, так как раз бедняк давно стонет от ихнего декретного обеспечения. Декрет обеспечивает сирот и семей красноармейцев, а в сущности идет у них отборка всего, что попадет на глаза этим освободителям угнетенных. Если вы хотите проехать по железной дороге на народном поезде, то вас обыскивают, обирают, обстреливают, вот это называется проведением в жизнь "социализма" несмотря на то что декрет или конституция говорит - только по доброй воли. Вот всю правду, которая осуществляется ложью и обманом. Здесь ожидается вос-тание против "ига", которое лежит на нас в настоящее время, сколько плакат всюду порасклеивали, а если разобраться, то получается, что на крестьянах так еще никто не ездил (кроме крепостного права) а теперь уже едут и велят сопротивляться, а только должны симпатизировать власти. Лучше бы они ничего не показывали"^'.

Совершенно очевидно, что авторы писем излагали свои политические взгляды на происходящее, на поведение новой власти и констатировали ее явный кризис; в письмах не разглашаются сведения, подпадающие под ограничительный Перечень охраны военной и государственной тайны. Информирование высших партийных органов и ВЧК о настроениях в народе, сведения о которых были получены путем перлюстрации переписки, преследовало цели политического сыска (о судьбе авторов писем можно только догадываться). Вероятно, что информация, полученная из разных источников, в том числе и с помощью перлюстрации, свидетельствующая о "прозрении" даже тех, кто выступал на стороне большевиков, и о массовой непопулярности советов в народе, сыграла не последнюю роль в смене политико-экономического курса и выработке новой экономической стратегии.

Военная цензура дозировала информацию о положении на фронтах, которая публиковалась в газетах и передавалась в радиосводках. Были установлены дисциплинарные санкции, вплоть до закрытия газет и журналов, ареста редакторов и имущества, в случае невыполнения порядка подачи материалов в органы цензуры. В цензурных сводках упоминаются случаи применения подобных санкций, возникшие из-за непредоставления гранок на просмотр, помещения вычеркнутых цензурой гранок, публикации конкретных аналитических материалов без просмотра и т. д.31 Иногда такая строгость была вполне обоснованной: нужно было урезонить и охладить пыл журналистов, стремящихся в своих статьях опережать события и раздувать успехи советской власти на военном и хозяйственном фронтах. Распоряжение Председателя Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкого начальнику военной цензуры от 17 октября 1920 г. по поводу публикации в газетах "телеграммы тов. Гусева без визы Полевого Штаба и задержки телеграммы тов. Каменева, также направленной непосредственно в газеты" содержало вполне справедливые претензии к прессе в условиях военных действий. Троцкий предлагал редакциям газет не печатать никаких военных телеграмм, кем бы они ни были присланы, без согласия военной цензуры, а военной цензуре - строго следить за тем, чтобы газеты не сеяли неуместного оптимизма и не провозглашали побед, которые еще только нужно одержать32.

Следующий этап истории военной цензуры был связан непосредственно с деятельностью органов внутренних дел, которые в этот период функционировали как структуры чрезвычайного характера.

В январе 1919 г. для борьбы с контрреволюцией и шпионажем в Красной Армии был организован Особый отдел ВЧК, преобразованный в дальнейшем во 2-й спецотдел Управления особых отделов НКВД, занимавшихся военной цензурой, а именно перлюстрацией военных писем, свидетельствовавших о настроениях солдат по ту и эту стороны фронта33. Вместе с тем практически все управления, включая хозяйственные, занимались "агентурной разработкой" (мероприятия по сбору информации о подозреваемом лице через своих агентов, посредством наружного наблюдения и специальных технических средств), арестами и следствием по делам сотрудников той или иной отрасли. На языке чекистов это называлось "оперативным обслуживанием"34.

В связи с окончанием Гражданской войны и укреплением советской власти, на основании постановления IX Всероссийского съезда Советов от 28 декабря 1921 г. и постановления ВЦИК от 6 февраля 1922 г., ВЧК была реорганизована в Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР. По своим задачам и структуре ГПУ в целом не отличалось от упраздненной ВЧК. После образования СССР на базе ГПУ было создано Объединенное государственное политуправление (ОГПУ) СССР. 28 марта 1924 г. ЦИК СССР утвердил Положение о правах ОГПУ в части административных высылок, ссылок и заключений в концентрационный лагерь людей, обвиняемых в контрреволюционной деятельности, шпионаже, контрабанде, спекуляции золотом и валютой. Согласно этому документу, ОГПУ получило право без суда ссылать обвиняемых на срок до трех лет, заключать их в концентрационный лагерь и высылать за пределы государственной границы СССР. Решения о ссылках принимало особое совещание в составе трех членов Коллегии ОГПУ, а вопросы о высылке за границу и заключении в лагерь входили в компетенцию особого совещания при ОГПУ. Эти чрезвычайные и практически неограниченные права значительно увеличили оперативную работу органов, которые создавали соответствующие подразделения для сбора информации и доказательств.

В связи с новой политической обстановкой несколько изменилось и положение цензуры. Сначала контроль над почтово-телеграфной корреспонденцией, а затем и все функции военной цензуры были переданы в ведение ВЧК: на заседании МСНК35 Реввоенсовету Республики было поручено передать с 1 августа 1921 г. военную цензуру в ВЧК36. Этим завершился второй этап истории формирования системы, когда военная цензура находилась в составе Наркомпочтеля и РВС, продолжавшийся с 1918 до 1 августа 1921 г.

Освоение нового цензурного дела в ВЧК шло с трудом, поэтому потребовалось в приказном порядке "разъяснять" "одну из очень важных возложенных на ВЧК задач". В специальном Приказе ВЧК № 127 от 11 мая 1921 г. с осуждением констатировалось, что "Особый отдел смотрит на Отделения Военной Цензуры как на излишний и чужой придаток, мало интересуется постановкой их работы и использованием в своих целях" и не оказывает должной кадровой и технической поддержки. Приказывалось: "1. Считать Военно-цензурные Отделения равноправными составными частями органов ВЧК, снабжать их всеми необходимыми средствами наравне со всеми Отделами и Отделениями. 2. Председателям и начальникам ЧК и Особотделов обратить должное внимание на правильную постановку работы и максимальное использование сведений Военной Цензуры. 3. Не позже 15-го июня всем Председателям и Начальникам ЧК и Особотделов представить свои соображения о самом целесообразном использовании Отделений В.Ц. при осуществлении возложенных на ВЧК задач"37. Передача и прием дел военной цензуры в аппарат ВЧК окончательно завершились в течение августа, после того как Приказом ВЧК № 249 от 11 августа 1921 г. были слиты все органы Управления военной цензуры Штаба РККА с отделениями военной цензуры Наркомпочтеля. В центральном аппарате ВЧК был образован Подотдел военной цензуры (начальник И. Я. Верба) в составе Информационного отдела на базе бывшего Управления военной цензуры Штаба РККА, 6-го отделения Организационного отдела и Отделения военной цензуры Информотдела ВЧК38.

По положению СНК о военной цензуре ВЧК от 21 октября 1921 г., "в целях сохранения военной тайны, предупреждения разглашения сведений о преступной деятельности шпионских контрреволюционных сил и ограждения политических, экономических и военных интересов РСФСР", помимо печатных произведений и почтово-телеграфных корреспонденции должны были подвергаться контролю "радиотелеграфные сношения"; более четко был определен предварительный и последующий контроль. Центральным органом объявлялся Подотдел военной цензуры Информационного отдела ВЧК. Новым, по сравнению с прежними положениями, являлось обязательное представление "на цензуру" всех видов печатной, фотографической, кинематографической и иной продукции, а также почтово-телеграфной, телефонной и радиотелеграфной корреспонденции для просмотра (по соглашению ВЧК с Наркомпочтелем). Исключением для предварительной цензуры являлись только оперативные сведения39.

Таким образом, можно говорить о том, что с первых же дней существования советской власти был введен контрольно-репрессивный порядок военного образца, с помощью которого осуществлялась партийная диктатура во всех без исключения интеллектуальных сферах. Определяющими в реализации идеологии были высшие партийные органы - Центральный комитет и его структурные подразделения, принимающие важнейшие решения, - Политбюро, Секретариат, Оргбюро; функциональные отделы, занимающиеся вопросами идеологии и культуры. Идеологизация культуры шла постепенно, но последовательно. Культура, как ее понимали большевики, была важнейшей частью идеологии, наиболее доступной пониманию народных масс. Поэтому вопросам культуры и идеологии уделялось огромное внимание. Об этом свидетельствует, прежде всего, анализ повесток дня заседаний ЦК, содержание которых говорит о преобладании культурной проблематики. Об этом же говорит и развитие структуры ЦК РКП(б), на заседаниях которого вопросы культуры занимали важное место: в его составе множились отделы и сектора этого направления.

5 марта 1919 г. из состава ЦК партии было избрано Политбюро, которое мыслилось Лениным как мозговой центр партии и руководитель всей ее жизни - политической, экономической, культурной. Для текущей работы образуются Оргбюро и Секретариат, на заседаниях которых готовятся и принимаются важнейшие решения, осуществляются кадровые назначения и реорганизация учреждений. В 1920 г. в структуре ЦК был образован Отдел агитации и пропаганды (Агитпроп), призванный вырабатывать стратегию и тактику общественно-политической и культурной жизни партии и страны. Агитпроп пережил несколько этапов реорганизации: в 1920-1924 гг.; 1924-1928 гг.; 1929-1933 гг.; 1934-1935 гг.; 1935-1939 гг. и в 1939-1947 гг. Эти реорганизации, различные по значимости, были следствием тех изменений в политической структуре власти, которые требовали перестройки идеологической работы. Наиболее разветвленной структурой ЦК отличался в период с 1935 по 1939 г., когда существовали пять его самостоятельных отделов: партийной пропаганды и агитации, печати и издательств, культурно-просветительной работы, науки, школ. Именно в моменты наиболее жестоких политических схваток на пути к полной концентрации власти И. В. Сталиным шло значительное расширение и специализация функциональных отделов ЦК. Значение самостоятельных направлений приобретают проблемы образования, культурно-просветительной работы, издательской политики, науки. Все многочисленные преобразования в структуре ЦК ВКП(б) логически завершились в 1939 г., когда выполнение основных идеологических функций сконцентрировалось в Управлении политагитации (УПА) ЦК.

Важнейшим элементом в системе советской политической цензуры на раннем этапе ее существования, ее ядром и опорой являлись чрезвычайные, возникшие в целях охраны завоеваний революции, а впоследствии постоянные репрессивные органы. Уже указывалось на организационную связь цензуры с ВЧК / ГПУ / ОГПУ. Давление на интеллигенцию осуществлялось не только с помощью таких "невинных" мер, как подкуп, шантаж, запугивание, организуемые травли, но и путем прямых репрессий. О жуткой и невыносимо тягостной обстановке постоянной опасности арестов ОПОЯЗовцев, Серапионов, завсегдатаев Дома искусства в Ленинграде вспоминает в "Эпилоге" В. Каверин. Б. Эйхенбаум в своем дневнике от 20 августа 1921 г. пишет: "В городе аресты (Лосский, Лапшин, Харитонов, Волковысский, Замятин)"40.

Позднее репрессивные меры применялись по отношению к членам гонимых литературно-художественных обществ, например ВОЛЬФИЛ. В 1926 г. Е. Васильева за свои занятия антропософией была арестована и отправлена в ссылку, где и умерла в 1928 г.41

О роли и месте ГПУ в разворачивающейся борьбе с внутренними идеологическими врагами свидетельствует докладная записка 1921 г. особоуполномоченного ГПУ Я. Агранова председателю ГПУ Ф. Дзержинскому "Об антисоветских группировках среди интеллигенции". В ней говорится об опасности консолидации буржуазных и мелкобуржуазных сил в обстановке нэпа: "Антисоветская интеллигенция широко использует открывшиеся ей возможностью организации и собирания своих сил, созданной мирным курсом Советской власти и ослаблением деятельности репрессивных органов"42. При этом главным тревожным симптомом, по мнению Агранова, являлось образование всевозможных творческих, свободных объединений и организаций (научных, экономических, религиозных и др.), которые на самом деле вели контрреволюционную борьбу, выбрав для нее ареной высшие учебные заведения, различные общества, печать, всякого рода ведомственные съезды, театр, кооперацию, тресты, торговые учреждения, религиозные организации. Автор записки указал два основных направления "антисоветской борьбы": первое - борьба за "автономию" высшей школы и второе - за улучшение материального положения профессуры и студенчества. Борьба за "автономию", считал он, является не чем иным, как борьбой против влияния в высшей школе коммунистической партии и классового принципа - в школе. ""Контрреволюционные" элементы в высшей школе создают благоприятную почву для воспитания студенчества в антикоммунистическом и антисоветском" настроениях, используя это в "качестве орудия политической борьбы". Главное обвинение было направлено против руководства и профессуры Московского университета и Высшего технического училища43.

Подобным обвинениям подверглись общественные организации и объединения (научные, торгово-промышленные, культурные и проч.), которые, по мнению того же ГПУ, являлись убежищами для "уцелевших от разгрома революции антисоветских элементов", "не проявивших себя активно в первые годы советской власти и потому нетронутых карательными органами"44. Отмечалась смена настроений и позиций в этих организациях, которые, как, например, Пироговское общество, существующее полуофициально, имели "тенденцию играть традиционную роль искусно прикрытой оппозиции против советской власти"45. При этом специально подчеркивалось, что главная беда - "в отсутствии порядка и неразбериха регистрации частных обществ: в то время, как одно Ведомство не разрешает открытие какого-либо общества, другое регистрирует то же общество"46. Это положение было вскоре изменено. 3 августа 1922 г. было принято постановление ВЦИК и СНК "О порядке утверждения и регистрации обществ и союзов, не преследующих цели извлечения прибыли, и порядке надзора за ними", а также инструкция о подготовке документов к регистрации, проводившейся НКВД совместно с ОПТУ47. Отрицательно характеризовалась деятельность частных издательств и периодической печати (журналы "Экономист", "Экономическое возрождение", "Летопись Дома литераторов", журнал Пироговского общества и др.), которые дали, по выражению автора записки, "в руки антисоветской интеллигенции могучее орудие борьбы, которым она не преминула воспользоваться". Подчеркивалось, что частная печать дает возможность объединяться вокруг печатных органов определенным антисоветски настроенным кругам: в "издательстве "За друга" члены партии к.-с. Мельгунов, Мякотин, Пошехонов, в издательстве "Берег" - члены ЦК партии кадетов, бывшие члены тактического центра, национального центра, совета обществ, привлекавшиеся к суду в 1920 г., издательство "Книга" находится в руках меньшевиков. Это приводит не только к определенной их активизации, но и "наводняет рынок антикоммунистической литературой, поповско-мистическими изданиями и разного рода порнографией""48. Подверглись обвинениям в антисоветских выступлениях также такие центральные ведомства, как Наркомзем и Наркомздрав. Ведущим оплотом контрреволюции были названы кооперация, где "слишком мало коммунистов" и слишком много материальных средств, и религия, в вопросах которой "высшая черносотенная интеллигенция, как духовная, так и из числа верующих мирян, заметно оживилась и подготовляет почву для создания фронта по борьбе с атеизмом" и изъятием церковных ценностей49.

Контроль партии над церковной жизнью и давление на нее с каждым годом усиливались, более организованной становилась антирелигиозная пропаганда. Созданной 13 октября 1922 г.50 при АПО ЦК Комиссии по антирелигиозной пропаганде, в состав которой были включены Менжинский от ГПУ и Смидович - председатель Комиссии по сектантским делам, были даны полномочия "как по ведению дел церковной политики (связь с церковными группами, с ВЦУ), так и [по] выработке директив по печатной и устной пропаганде и агитации"51. Комиссии также было дано указание установить тесную и постоянную связь с ГПУ, Церковным отделом Наркомюста и АПО ЦК52. Главполитпросвету было поручено ЦК РКП(б) и Наркомпросом53 руководить "государственной пропагандой коммунизма"54.

В первой половине 1920-х гг. главную идеологическую опасность репрессивные органы видели в независимых общественных организациях; в атмосфере, царившей в высших учебных заведениях; в деятельности трудноконтролируемых частных издательств; в характере социального состава служащих ряда ведомств, в которых было мало коммунистов и работали "спецы"; в кооперации и религии.

В дальнейшем сложившаяся система взаимодействия главного идеолога - ЦК партии - с исполнителями - государственными цензурными и полицейскими органами постоянно обогащала свои возможности все новыми и новыми средствами давления и воздействия. Для этого создавались новые бюрократические объединения и структуры, призванные и контролировать конкретные направления общественной и культурной деятельности. Так, на созданные по инициативе ГПУ в 1920-е гг., при АПО ЦК постояннодействующие комиссии возлагалась задача курирования соответствующего направления идеологической работы. В связи с дальнейшим усилением идеологического контроля на заседании СТ ЦК55 в начале июня 1924 г. было решено создать при Агитпропе ЦК постояннодействующую комиссию для осуществления контроля над работой киноорганизаций в составе С. И. Сырцова, Л. Н. Мещерякова, В. Н. Яковлева, Сенюшкина56.

Регулярное отслеживание политической направленности частной издательской деятельности осуществляла специально созданная комиссия ОБ ЦК РКП(б), результаты работы которой оформлялись в виде "совершенно секретного" бюллетеня специально только для членов ОБ. Контролируемые издательства были распределены по следующим основным группам: зарубежные "сменовеховские", частные издательства в Москве, с партийной окраской и предпринимательского характера, частные издательства в Петрограде. Подробный анализ издаваемой литературы имел ярко выраженную критическую направленность, для оценок использовались такие определения, как "кадетские и новокадетские", эсеровские и политиканствующие издания57. Не наладив еще как следует работу в Главлите, центральный идеологический аппарат сам, непосредственно выполнял функции, отошедшие потом к государственной цензуре. Параллельно эту работу выполняли руководители и члены комфракции литературных группировок 1920 - начала 1930-х гг. Они также осуществляли контроль над литераторами и информировали ЦК об их идеологических настроениях. Так, в одной из записок А. Воронского Л. Троцкому от И ноября 1922 г. дается краткая, но вполне исчерпывающая характеристика писателей:

"1) Настоящая фамилия Дон-Аминадо - ШКОЛЯНСКИЙ. Раньше сотрудничал в "Сатириконе" и в других изданиях. Никакого отношения этот псевдоним к Ив. Бунину не имеет.

2) О. Мандельштам ни к какой группировке сейчас не принадлежит. Начинал с акмеистами. Охотно сотрудничает в Советских] изданиях. Настроен к нам положительно. Пользуется большим весом, как хороший знаток стиха, талантлив. Стихи индивидуалистичны. К Замятину никакого отношения не имеет.

3) Лидин - состоит членом правления Всероссийского Союза писателей. К определенным литературным группировкам не принадлежит. Год тому назад боялся участвовать в Советских] изданиях. Теперь идет охотно. В литературном настроении замечается тоже перелом: советский быт в последних вещах ("Ковыль Скифский", "Мышиные будни" - еще не напечатанные) выглядит приемлемо. Раньше писал под Бунина, теперь копирует Пильняка. К Замятину тоже отношения, по-моему, не имеет и, кажется, его не любит.

4) "Островитяне" - небольшое издательство в Петрограде. Ник [олай] Тихонов - серапионовец. Был в красных гусарах. Ему 23 года. Чрезвычайно талантлив (книга стихов "Орда", поэма о Ленине "Сами" в "Красной Нови"). Об Алпатьеве сведений не имею, полагаю, что " Островитяне" просто небольшое и недоходное издательство"58.

Для максимальной централизации издательской деятельности накануне образования Госиздата была создана специальная Комиссия ЦК РКП(б) по объединению издательств (Еремеев, Луначарский, Бонч-Бруевич, Данилов, Ангарский, Клингер, Ионов), которая разрабатывала организационные основы этого объединения. Во главе всего книжно-издательского дела была поставлена Центральная редакционная коллегия с отделами по социально-научной, агитационно-политической литературе, научных сочинений, научно-популярной, изящной, учебно-педагогической и детской литературе, критике и истории литературы, а также Центральная издательская коллегия и Центральная коллегия по распространению литературы59.

Одним из важнейших завоеваний в области идеологического контроля над издательским делом стало огосударствление всего издательского дела в стране60. Под демагогическими лозунгами о массовом издании книг для народа определение и реализация издательской политики сосредоточились в руках монополиста Госиздата. Ему предоставлялось право субсидировать периодические и книжные издания, признаваемые общественно полезными61. Осуществляя определенный отбор, государство тем самым становилось владельцем интеллектуальной собственности, присваивая себе доходы от изданий. Бесправие авторов и государственный грабеж были узаконены. В дальнейшем это явление распространилось на все виды искусства и средства массовой коммуникации - кино, радиовещание, телевидение и др.

В мае 1919 г. было создано Государственное издательство Наркомпроса РСФСР (Госиздат, ГИЗ), положение о котором было утверждено 21 мая ВЦИК РСФСР. В него вошли издательства ВЦИК, Наркомпроса РСФСР, "Коммунист", издательства Петроградского и Московского Советов, а также некоторые кооперативные издательства. Они и составили основу Госиздата. Издательская деятельность отдельных наркоматов и учреждений была прекращена. Старые издательства продолжали свою работу по заданиям Госиздата и Наркомпроса. Немногочисленные, не вошедшие в Госиздат частные и кооперативные издательства испытывали огромное давление с его стороны. Они были вынуждены обращаться к Наркомпросу и другим органам управления культурой для того, чтобы как-то защитить свои интересы и интересы огромной части разнообразной писательской среды, которая в результате деятельности Госиздата была отрешена от читательской аудитории. Об этом свидетельствует письмо Бюро конференций кооперативных объединений писателей от 18 октября 1921 г. (П. Сакулин, В. Львов, А. Эфрос, С. Мельгунов, Н. Одинцов), адресованное А. С. Енукидзе, в котором говорится о разрушительной политике Госиздата:

"Что непонятнее всего, - это политика Госиздата в отношении издательских кооперативов самих писателей. Мы выдержали три года борьбы за существование только для того, чтобы теперь потерять и эти последние возможности создать русскую писательскую книгу: ныне закрывают наши издательства, отбирают наши последние запасы бумаги, запирают наши типографии, прекращают набор рукописей, аннулируют уже данные разрешения на издания, даже отказываются от контрактов, которые органы власти, в качестве представителей государства, заключали с писательскими коллективами и с издательствами на потребу самого государства... Об опасном или вредном характере кооперативных издательств не приходится говорить, поскольку вся их работа протекает под контролем государственных органов... Работая в самых тяжелых условиях, они бросили в русскую читательскую массу по крайней мере десять миллионов экземпляров книг - зерен общечеловеческой культуры. У каждого из них выработаны и выношены планы дальнейших посевов... Но главное не в этом. Главное в том, что монополизировать все издательское дело, как простую индустриальную промышленность, нельзя. Издательство и творчество неразрывно связаны друг с другом, и режим издательский неизбежно превращается в режим творческий"62.

Однако позиция государства и, главное, партии по отношению к независимым издательствам была неизменной, на фоне борьбы "Центральной Периодической Печати с проявлениями возродившейся буржуазно-интеллигентской публицистики, беллетристики и бульварщины"63. Не позднее 27 февраля 1922 г. объединенным совещанием Коллегии Агитпропа ЦК РКП(б) было принято решение считать материальную и техническую поддержку частных и кооперативных издательств делом политическим, а потому недопустимым. Наряду с этим назывались некоторые литературные группировки, достойные, с точки зрения высшего идеологического органа, создания самых благоприятных условий для творческой и издательской деятельности, например "Серапионовы братья", группа Маяковского, группа Боброва и др. Издательство Главполитпросвета вообще освобождалось от налогов, ему предоставлялись по льготным ценам резервы бумаги, которая в то время была большим дефицитом. Признавалась необходимость группировки вокруг Госиздата "дочерних" издательств, продукция которых делилась на научную, учебную и основную политическую. Кроме этого, "для борьбы с враждебной идеологией" в Госиздате создавался отдел материалистической философии, и организовывалось издание популярных иллюстрированных сборников, журналов (типа "Нива").

Но даже книжная продукция Госиздата вызывала неудовольствие партийных лидеров. Типичен и по форме, и по содержанию один из многочисленных отзывов В. И. Ленина от 7 августа 1921 г.:

"Из новых книг я получил от Госиздата: Сем. Маслов "Крестьянское хозяйство" 1921 г. 5-ое изд. (или 4-ое изд.). Из просмотра видно, что насквозь буржуазная пакостная книжонка, одурманивающая мужичка показной буржуазной "ученой" ложью. Почти 400 страниц и ничего о советском строе и его политике, о наших законах и мерах перехода к социализму и т. д. Либо дурак, либо злостный саботажник мог только пропустить эту книгу. Прошу расследовать и назвать мне всех ответственных за редактирование и выпуск этой книги лиц"64.

Разворачивающиеся внутри партии дискуссии по экономическим и политическим вопросам выплескивались на страницы книг и журналов. Особенно острая полемика возникла после перехода к нэпу. В этой связи на заседании Секретариата ЦК было принято решение об усилении через Политотдел Госиздата политической цензуры литературы, выпускаемой частными издательствами. Говорилось также о специальной функции Политотдела Госиздата, сильно напоминающего будущий Главлит65. Политотдел ГИЗ и политотделы его местных органов были призваны противостоять проникновению враждебной идеологии и обеспечить "идеологическую чистоту" книжной продукции. Отделы также ведали выдачей разрешений на ввоз книг из-за границы и заключений на покупку книг у кооперативных и частных издательств. Об идеологизации системы свидетельствуют структурные изменения как по вертикали, так и по горизонтали. Например, в аппарате Госиздата в 1919 г. существовали три подразделения, курирующих по различным направлениям агитационно-пропагандистскую работу в издательствах. В 1920 г. к ним добавились еще три самостоятельные структуры, а в 1921 г. были созданы специальные коллегии агитационная и по марксистской литературе. Кроме этого, был организован Агитпропотдел в центральном управлении, а также секция политической цензуры. И это помимо того, что каждый отдел Госиздата по соответствующему направлению самостоятельно осуществлял предварительный идеологический контроль издательской политики. Особенно строго эта процедура проходила в отделе учебников: тотальный идеологический контроль осуществлялся еще на стадии подготовки учебной литературы66. Только образование Главлита в июне 1922 г. повлекло за собой ликвидацию Агитационно-пропагандистского отдела. Незадолго до организации Главреперткома в 1923 г. в Музыкальном секторе Госиздата возник Политотдел, который был ликвидирован лишь после образования подобного подразделения в Главреперткоме.

Особую роль в становлении системы управления культурой, в том числе органами цензуры, сыграл Наркомпрос РСФСР, созданный наряду с другими наркоматами на заседании I Всероссийского съезда Советов 8 ноября 1917 г.67 Структура НКП РСФСР соответствовала его задачам и была определена Декретом ВЦИК и СНК РСФСР 12 ноября 1917 г. "Об учреждении Государственной Комиссии и Народного комиссариата просвещения РСФСР"68. Наркомат состоял из 17 отраслевых и функциональных отделов, каждый из которых был создан для осуществления одной или нескольких актуальных задач культурной революции. На Комиссию по просвещению возлагалось общее руководство народным образованием в стране. Позже, а именно 26 июня 1918 г., Декретом СНК РСФСР функции НКП РСФСР и Государственной Комиссии по просвещению были разделены. К ведению комиссии относилась выработка общих принципов организации и устройства народного образования по единому плану. НКП РСФСР, в свою очередь, заведовал непосредственно научными и учебными вопросами, в том числе и конфликтами, возникающими между отдельными учреждениями образования и культуры. Кадровый дефицит приводил к тому, что многие сотрудники Комиссии по просвещению являлись одновременно и сотрудниками НКП РСФСР, поэтому как только в конце 1919 г. последний окреп, было принято решение о ликвидации комиссии с передачей ее функций в НКП69. В результате этого в НКП РСФСР был сосредоточен обширный штат, занимавшийся всеми без исключения вопросами культуры, образования, науки и искусства, а также вопросами социального воспитания и политико-просветительной работы.

С конца 1918 по 1920 г. структура НКП РСФСР сильно изменилась. Так, например, 19 сентября 1919 г. в составе этого наркомата был создан Центральный театральный отдел70, задачей которого было общее руководство театральным делом в стране, создание нового театра в связи с "перестройкой государственности на началах социализма". 26 августа 1920 г. Театральный отдел был преобразован в Центральный театральный комитет (Центротеатр) в системе НКП РСФСР71. Но уже к ноябрю 1920 г. Центротеатр был ликвидирован, а его функции распределены между Управлением государственных академических театров и Художественным подотделом Главполитпросвета72. 18 сентября 1919 г. постановлением НКП РСФСР на основании Декрета СНК РСФСР от 27 августа того же года в системе НКП был создан Всероссийский фотокинематографический отдел (ВФКО)73. Отдел был образован для использования кино и фотографии в агитационно-пропагандистских и учебных целях, а также для централизации производства и распределения в кинопромышленности. Однако его деятельность сначала не дала желаемых результатов. Так, Комиссия по обследованию деятельности наркоматов РСФСР при ВЦИК отметила в докладе о работе отдела в 1920 г., что кинокартины, выпускаемые под руководством ВФКО, не отвечают своему назначению, "в 95% они негодны в смысле растлевающего своего влияния на массы; показательные кинотеатры не отвечают своему назначению"74.

В 1921 г. произошла первая общая реорганизация НКП РСФСР. Декрет СНК РСФСР от 11 февраля 1921 г. "О народном Комиссариате просвещения" предусматривал новую структуру наркомата75. Основными его структурными подразделениями стали Организационный центр, Академический центр, а также четыре главных управления. Академический центр осуществлял общее теоретическое и программное руководство научными и художественными учреждениями РСФСР, а каждое из главных управлений занималось определенной отраслью образования и культуры. Разнообразие возложенных на НКП РСФСР функций обусловило сложность и неустойчивость его структуры. В первые 13 лет своего существования он претерпел несколько общих реорганизаций, а в промежутках между ними - структурные изменения.

Система государственного управления культурой менялась в соответствии с линией партии. Так, уже 28 октября 1920 г. Политбюро ЦК76 вынесло решение о руководящей роли партии во всей работе НКП77. Наркомпрос второй половины 1920-х гг. по концентрации власти можно сравнить только с НКВД 1930-х гг. Дальнейшее рассредоточение его функций по различным управлениям отнюдь не ослабило контроль, а только сделало его более изощренным и запутанным. Многочисленные отделы и управления постоянно выясняли между собой отношения, распределяли функции. Например, в течение двадцати лет безуспешно велись переговоры и принимались решения о разделении функций между Главлитом и Главреперткомом.

После окончания Гражданской войны, в условиях кризиса экономического устройства и политического сознания общества, возникла необходимость в новых методах управления. В целях самосохранения власть шла не только на идеологические компромиссы с собственной доктриной (нэп), но и на применение явно репрессивных мер по отношению к устойчивой оппозиции ("философский пароход"). Все это, а также необходимость централизации ведомственной цензуры потребовало создания государственных органов цензуры. 15 марта 1922 г. Президиум Коллегии НКП РСФСР78 рассмотрел вопрос об объединении цензуры, рассредоточенной по различным учреждениям. Первоначально единый комитет по делам печати предполагалось создать при Наркомвнуделе79. Однако 27 марта 1922 г. на заседании Политбюро80 было принято следующее решение: а) признать необходимым объединение всех видов цензуры в одном центре (при Наркомпросе), с выделением и оставлением под руководством ГПУ наблюдения за типографиями; б) во главе всей цензуры поставить одно лицо, назначенное Наркомпросом, с помощниками от военного ведомства и ГПУ; в) поручить комиссии в составе

Луначарского, Рыкова, Уншлихта и представителя военного ведомства, разработать в недельный срок на основании вышеуказанного, проект положения и провести решение через советские органы (созыв комиссии был закреплен за Рыковым); г) принять предложение Мещерякова и коллегии Агитпропотдела ЦК об освобождении от цензуры Госиздата, партийно-советской печати, Главполитпросвета, ЦК РКП(б) и Коминтерна81.

Третий этап истории развития системы политической цензуры завершился почти через три месяца, 6 июня 1922 г., когда Декретом СНК СССР было учреждено Главное управление по делам литературы и издательств (Главлит) при Наркомпросе РСФСР и его местные органы, объединившие все виды цензуры82. На органы Главлита возлагался предварительный просмотр предназначенных к опубликованию или распространению как рукописных, так и печатных периодических и непериодических изданий, снимков, рисунков, карт и др.; выдача разрешений на право издания отдельных произведений печати, запрещенных к продаже и распространению; издание правил, распоряжений и инструкций по делам печати, обязательных для всех органов печати, издательств, типографий, библиотек и книжных магазинов.

Аналогичные декреты об учреждении органов Главлита были приняты правительствами Украины (29 августа 1922 г.)83, Туркестана (11 декабря 1922 г.)84, Белоруссии (5 января 1923 г.)85, Азербайджана (22 апреля 1923 г.)86, Киргизии (25 апреля 1923 г.)87.

Однако не стоит думать, что в отношениях центра с республиками по вопросу о создании государственной цензуры не было проблем. Большинство республик считало решение о создании республиканских органов Главлита прямым посягательством на свой суверенитет, о чем свидетельствует протест члена Коллегии, Уполномоченного НКП УССР при НКП РСФСР Гадзинского, направленный в СНК 27 июня 1922 г. В нем говорилось, что "в Положении о Главном Управлении по делам литературы и искусства "Главлит", напечатанном в газете "Известия ВЦИК" от 23 / VI 22 г. за Вашей подписью есть статья, в которой некоторые абзацы не соответствуют основным положениям Советской Конституции, касающиеся не объединенных комиссариатов советских республик, в частности в данном случае, касающиеся Наркомпроса Украины, как, например: редакция положения № 7 предлагает организовать Главное Организационное Управление на местах в Киеве и Харькове, которые считаются за не объединенным Комиссариатом Просвещения Украины. Принимая во внимание, что НКП УССР в своем положении работает вполне самостоятельно, этот абзац является крупной фактической и политической ошибкой, которая вообще может быть понята в нежелательном для нас смысле и создать ненужное настроение в кругах, очень внимательно следящих за каждым политическим шагом советской власти"88. В заключении протеста Гадзинский просил "в срочном порядке дать ответ, является ли это положение обязательным для Украины или нет"89.

Вопрос был решен по-существу волевым путем: по рекомендации Наркомюста было принято специальное решение на Президиуме ВЦИК, после чего инцидент с попыткой отстоять свою самостоятельность в принятии важнейших идеологических решений был исчерпан. 29 августа 1922 г. Главлит УССР был организован по образу и подобию центрального аппарата Главлита.

Что же именно в тот период новая власть считала невозможным для массового распространения? Прежде всего, произведения печати, содержащие "агитацию против советской власти", разглашающие "военные тайны республики", возбуждающие "общественное мнение путем сообщения ложных сведений", возбуждающие "националистический и религиозный фанатизм, материалы порнографического характера"90. По новому положению в обязанность цензуре вменялась не только охрана военных и государственных тайн, но и политический контроль над печатью в самом широком смысле. От политического контроля освобождались лишь партийные, официальные (советского правительства) и некоторые ведомственные издания наркоматов.

Возглавляли Главлит начальник и два его заместителя, назначаемые Наркомпросом по согласованию с Реввоенсоветом республики и ГПУ. Первым начальником ведомства был П. И. Лебедев-Полянский91. На органы ГПУ возлагалась борьба с распространением произведений, не разрешенных органами Главлита, а также надзор за типографиями, таможенными и пограничными пунктами, борьба с подпольными изданиями и их распространением, с привозом из-за границы не разрешенной к обращению литературы; наблюдение за продажей русской и иностранной литературы и изъятие книг, не разрешенных органами Главлита. Списки не подлежащих распространению произведений печати, издаваемые Главлитом, были обязательны для всех.

Руководители полиграфпредприятий под страхом судебной ответственности обязывались неуклонно следить за тем, чтобы подготовленные к изданию произведения имели разрешительную визу представителя Главлита; они должны были обязательно представлять в органы цензуры по 5 экземпляров всякого рода печатаемых произведений, после изготовления тиража. Например, имеются сведения, что уже в 1922 г. стихотворный сборник И. Шишова, члена правления литературного кружка "Вторники на Кузнецком" ("Артифекс"), в обязательном порядке был разослан по учреждениям, в числе которых на первом месте - Главлит, ГПУ и Дом печати92.

С 1922 г. положение о цензуре пересматривалось не один раз. Главлит переходил из одного подчинения в другое, постепенно охватывая политической цензурой все новые и новые сферы общественной жизни и даже общественного сознания. Театральные и зрелищные мероприятия, грамзаписи, лекции, радиовещание, кинематограф всех жанров, учебно-методические материалы, ведомственные научные издания, афиши и открытки, театральные программы и множительная продукция - все это всасывалось органами Главлита, отфильтровывалось и проштамповывалось разрешительным штампом. Естественно, что в связи с этой тенденцией аппарат Главлита и его местных органов усложнялся, разрастался и множился, превращаясь в некоего монстра.

Анализируя собственные функции, Главлит подчеркивал свою роль идеологического наставника и надсмотрщика. В записке В. М. Молотову начальник Главлита П. И. Лебедев-Полянский писал, что "цензура наша также должна иметь ведомство с идеологическим уклоном. Можно и должно проявлять строгость по отношению к изданиям с вполне оформившимися буржуазными тенденциями литераторов. Необходимо проявлять беспощадность по отношению к таким художественно-литературным группировкам, которые являются фактическим центром сосредоточения меныпевистско-эсеровских элементов..."93

В социалистическом государстве, имеющем плановую экономику, все было подчинено заранее определенным нормам, даже цензура. В первые годы их существования органами Главлита, по соображениям охраны военных и государственных тайн, а также по политико-идеологическим мотивам, в результате предварительной цензуры запрещалось к публикации от 0,3 до 1% всех контролируемых материалов. И это при том, что практически все типографии находились в руках государства и выход буржуазных изданий был прекращен. Именно в эти ничтожные, на первый взгляд, проценты входили произведения Б. Пильняка, М. Булгакова, А. Платонова. В декабре 1922 г. были запрещены цензурой рассказы Б. Заходера ("Ты" и "Рассказ") и Бахрушина ("Жертва"), входящих в то время в уже упоминавшееся литературное объединение "Вторники на Кузнецком" ("Артифекс")94. Понятно, что в связи с дальнейшим "осложнением международной обстановки и обострением классовой борьбы" процент запрещенных изданий рос, а критерии цензурной экспертизы усложнялись и расширялись.

В основе осуществляемого Главлитом контроля над литературой, ввозимой из-за границы, лежали критерии политической и идеологической целесообразности. Исходя из них, например, в 1926 г. было запрещено распространять 5,5% поступивших в страну книг и 7,8% газет и журналов95.

Большое место в работе Главлита в 1920-1930-х гг. занимал контроль над издательской деятельностью. Главлит выдавал разрешения на открытие издательств и периодических изданий, утверждал их руководство, вмешиваясь тем самым во внутренние дела печатных органов, приостанавливал их выход и закрывал их. Руководящие инструкции Главлита формировались в соответствии с указаниями партийных органов. Характерна в этом смысле резолюция Ленинградского областного комитета ВКП(б) по вопросу о частных издательствах, принятая в 1926 г. Отметив резкое снижение продукции частных издательств до 17-15%, Ленинградский обком ВКП(б) счел нецелесообразным расширение сети частных издательств и наметил программу мер по "удушению" уже существующих. В частности, процедура их регистрации теперь напрямую зависела от "выяснения их физиономии", частным издательствам фактически запрещалось выпускать общественно-политическую литературу, рассчитанную на широкие массы читателей. Государственным издательствам запрещалось передавать в частные руки заказы; распространение продукции частных издательств всячески осложнялось. Для них устанавливался лимит на бумагу96. Понятно, что в условиях "конкуренции" с такими монополистами, как Агитпроп ЦК и Госиздат, частные издательства к концу 1920-х гг. прекратили свое существование.

Реализацию "плана Троцкого", в частности, в отношении критики, можно проследить на протяжении всех 1920-х гг. Суть плана состояла в том, что критика должна была выполнять роль последующего оценщика произведений - благодетеля или палача. Характерно, что организация положительных или отрицательных откликов прессы была обычным приемом не только для пролетарских писателей, но и для литературных группировок самого различного направления. Так, на очередном заседании литературного кружка "Вторники на Кузнецком" (или "Артифекс") 2 января 1923 г. Шишов, Заходер, Судейкин, Бахрушин и другие специально рассматривали вопрос "о переговорах с редакцией "Известий" и журналом "Печать и революция" по поводу положительной критики на книги собственного издательства"97. В дальнейшем этот стиль стал одним из элементов сложного механизма советской политической цензуры, одним из методов поощрения или расправы.

Продолжая говорить о функциях Главлита и объектах его контроля, следует сказать, что сначала в его ведении находились все зрелищные мероприятия: спектакли театров, в том числе и академических, эстрадные представления, концерты, лекции и др. Короткий четвертый этап истории складывания системы цензуры, с 1922 по 9 февраля 1923 г.98, был связан именно с окончательным определением круга функций Главлита и выявлением тех участков работы, которые не были охвачены его деятельностью. Для более эффективного проведения этой работы в недрах самого Главлита был образован Главрепертком - Комитет по контролю за репертуаром. Идея создания такого органа возникла и была воплощена в аппарате Главполитпросвета (ГПП) еще задолго до образования самого Главлита: 11 января 1922 г. на заседании ГПП99 было утверждено Положение о Репертуарном комитете при ТЕ О ГПП100. Положение о Главреперткоме обсуждалось и было поддержано 30 ноября 1922 г. на президиуме Коллегии НКП101, а утверждено постановлением СНК СССР 9 февраля 1923 г., в котором говорилось о структуре и обязанностях Главреперткома (ГРК). Он должен был состоять из трех членов: председателя, назначаемого Наркомпросом по Главлиту, и 2-х членов, из которых один назначался Наркомпросом по Главполитпросвету, а другой - Наркоматом внутренних дел. При нем создавался Совет из представителей ведомств, в т. ч. НКП, ГПУ, ПУР, Госкино, ЦК РАБИС. Основные функции Главреперткома сводились к разрешению постановки драматических, музыкальных и кинематографических произведений; составлению и опубликованию периодических списков разрешенных и запрещенных к публичному исполнению произведений. 28 ноября 1924 г. на Секретариате ЦК был утвержден следующий состав ГРК: Пельше - заместитель председателя ГРК, Исаев (ВЦСПС), Мальцев (Агитпроп ЦК), Колесников (Агитпроп ЦК), Козырев, Гончаров (МК) - члены ГРК102. Для осуществления указанных выше функций на Главрепертком возлагались следующие обязанности: а) контролировать репертуар всех зрелищных предприятий и издавать инструкции о порядке осуществления упомянутого контроля; б) принимать необходимые меры и закрывать, через соответствующие административные и судебные органы, зрелищные предприятия, в случаях нарушения ими его постановлений. Надзор за деятельностью зрелищных предприятий "с целью недопущения постановки неразрешенных произведений" и наблюдение за проведением в жизнь постановлений Главреперткома возлагались на НКВД и его местные органы. Контроль за репертуаром на местах выполняли в пределах губернии гублиты, а в пределах уезда - заведующие УОНО103.

С этого момента ни одно произведение не могло быть допущено к публичному исполнению или демонстрации без специального разрешения Главреперткома или его местных органов. Более того, за рассмотрение этих произведений взимался особый сбор, на основании правил, устанавливаемых по соглашению Наркомфина с Наркомпросом.

Для осуществления контроля над исполняемыми произведениями все зрелищные предприятия должны были отводить по одному постоянному месту, не далее 4-го ряда, для представителей Главреперткома и Отдела политконтроля ГПУ, "представляя им для этого бесплатную вешалку и программы". Публичное исполнение и демонстрация произведений без надлежащего разрешения в помещениях, принадлежащих зрелищным предприятиям, карались отныне по ст. 284 Уголовного кодекса РСФСР104.

Работа закипела. За шесть месяцев работы Главрепертком связался со всеми гублитами и обллитами, проводящими линию, намеченную им105. В центре ГРК взял под свое наблюдение репертуар ПУРАа (пьесы, киноленты и т. д.) и заключил с ним соглашение о координации контроля над репертуаром воинских частей по всей территории СССР, кроме Украины, Грузии и Армении. Было известно, что там отдельные запрещенные произведения исполнялись, однако некоторое уважение к самостоятельности этих республик в то время еще сохранялось. Главной задачей театрально-зрелищной цензуры была "чистка" эстрады. Эстрадный репертуар (юморески, частушки, импровизации и т. д.), по мнению ГРК, "больше всего содержал элементы контрреволюционности, порнографии, шовинизма и т. п.". Особенно много было сделано, чтобы "выкорчевать этот эстрадный репертуар, который содержал в себе издевательства над национальными меньшинствами (евреями, татарами, грузинами и т. д.)"106

Второй задачей Главреперткома была "расчистка кино", которая состояла в централизованном просмотре фильмов в Москве, откуда они направлялись затем в провинцию. Контроль был налажен в местах импорта - в Петрограде и Владивостоке. Однако отсутствие идеологического надзора на этапе предварительного контроля приводило к тому, что цензорам приходилось часто запрещать уже закупленные ленты, вырезать из них куски и т. д. и тем самым наносить "громадный материальный ущерб конторам, а тем самым, в значительной мере, и жизни"107. Следовало применить кадровую политику, усилить киноконторы "дельными коммерческими директорами-коммунистами" и "работниками, направляющими идеологическую сторону, которые должны следить, чтобы заграничные покупки соответствовали бы нашим идеологическим запросам, чтобы монтаж (переделка фильма) производился бы в нужном направлении"108.

Что касается театров, то на момент начала работы ГРК они были часто целиком предоставлены сами себе, влияние губполитпросветов было весьма незначительно, так как в большинстве случаев они выступали как "хозяйственный" орган, эксплуатируя театры и не желая, по финансовым соображениям излишне нажимать на кассовую заинтересованность арендатора. О какой-либо "линии", какой-либо "политике" в области репертуара говорить еще было рано. По свидетельству ГРК, афиши пестрели такими названиями, как "Трильби", "Казнь", "Хамка", "Стрелянная совесть", "Дни нашей жизни", "За монастырской стеной", "Сестра Тереза", "В горах Кавказа" и т.п., с редкой прослойкой Островского.

Любопытно, что "рыночные отношения" периода нэпа наложили свой отпечаток на театральную цензуру. В провинции при чистке местного репертуара она стала более гибкой, не ставя "перед собой демагогических задач искусственного идеологического форсирования". ГРК не отстаивал жестко свою точку зрения как при утверждении плана театральных постановок, так и при разрешении отдельных пьес, учитывая обстановку и среду. Для этого была разработана категорийность, в результате чего цензура применяла дифференцированный подход. В зависимости от различных показателей весь "ходкий" репертуар был классифицирован на три категории.

Первая категория включала пьесы, разрешенные для всех театров; вторая категория - разрешенные, но не для рабоче-крестьянской аудитории. Во вторую категорию входили пьесы, которые по общим цензурным условиям хоть и являлись допустимыми, но не могли быть рекомендованы для широкой аудитории. Сюда же были отнесены и "мещанские пьесы, пьесы болезненно-индивидуалистического характера" и т. п. Третья категория включала запрещенные пьесы. Сюда входили контрреволюционные, ярко-мистические, шовинистические и т. д. произведения, а также все то, что "по современным условиям: считалось несвоевременным".

Особая ситуация сложилась с академическими театрами, которые в силу традиций наиболее активно сопротивлялись новой власти с ее весьма сомнительными идеологическими критериями. Однако власть считала, например, оперный репертуар Большого театра "обветшалым", а балетный - "дворянско-классическим с культом добрых королей и волшебных фей". Особые нарекания вызвал Театр Революции, находящийся "в особых благоприятных условиях: на полном госснабжении" (академические театры субсидировались только частично). Во главе Театра Революции был Политсовет в составе О. Каменевой, С. Богуславского, В. Мейерхольда и др. Нарекания были вызваны появлением на сцене этого театра пьесы "Озеро Люль", "где хотя и показан разлагающийся капитализм, но противопоставленные ему революционеры выявлены как бандиты". Постановлением президиума Коллегии Наркомпроса эта пьеса была признана "идеологически неприемлемой"; было принято решение о "партийном воздействии на Политсовет театра с тем, чтобы предотвратить в будущем подобные постановки, дорого обходящиеся государству"109.

Неудовлетворенность партии постановкой театральной цензуры выразилась в специальной резолюции, принятой на заседании ОБ ЦК РКП(б) 23 октября 1926 г. В ней подчеркивалось, что театр, являясь одним из мощных орудий общественно-культурного и политического воспитания масс, до сих пор крайне мало использован и не поставлен на службу пролетариату и трудящемуся крестьянству. "Неизбежны попытки буржуазии и мелкой буржуазии использовать театр как одну из форм советской общественности, через которую возможно проводить свое влияние на массы. Это выражается в заполнении театрального репертуара чуждым пролетариату содержанием, возрождении явно антисоветских, сменовеховских и упадочных постановок, засилье в провинциальных и местных рабочих театрах бульварного репертуара и механической переделке старого репертуара под советский..." Далее отмечалось, что "советизация" репертуара является одной из основных задач советского театра. Но, независимо от достижений в деле создания своего репертуара, необходима более решительная борьба с попытками протащить на сцену всякого рода контрреволюционные, сменовеховские, религиозно-мистические, националистические и т.п. постановки, а также с проникновением бульварщины, порнографии и пр. Отделу печати ЦК и Агитпропу поручалось инструктировать центральную прессу относительно мер, направленных к поднятию качества газетных отделов "критики театра и кино", указано на необходимость привлечения к участию в работе этого отдела рабкоров и селькоров.

В резолюции также предлагалось реформировать Главрепертком. Его существование как междуведомственного органа, составленного по принципу представительства различных органов и учреждений, было сочтено нецелесообразным. Предлагалось сосредоточить в руках ГРК все контрольные функции, как текстуальные, так и художественные, по театру и кино, дав ему право требовать от театров не только текста любой постановки, но и, в случае необходимости, проекта ее художественного оформления и режиссерской трактовки110. Это решение означало существенное усиление цензурного контроля одного из наиболее тонких и очень популярного у аудитории вида искусства - театрального.

Таким образом, несмотря на сопротивление театров и других учреждений культуры, определенные сложности в выработке методов контроля над репертуаром имели место. Главрепертком постепенно создавал централизованную систему, от бдительного ока которой не мог скрыться ни один гастролер. Так, в письме Главреперткома в Ленинградский гублит от 12 июля 1927 г. говорилось: "На Ваш запрос от 31 / V о "Синей птице" в постановке MX AT 1, телеграммой ГРК от 1 / VI постановка была разрешена без "Лазурного царства"111. Между тем, по дошедшим сведениям, сцена эта, во время только что закончившихся гастролей МХАТ 1, исполнялась. Просим срочно представить объяснения112". Исключение составляли только заслуженные и народные артисты, которым предоставлялось право выступать без предварительного цензурирования репертуара113. Однако такое положение просуществовало до организации Главискусства в 1928 г.

Осуждению подвергались не только одиозные и "чуждые советскому строю" современные танцы, шимми и фокстрот, но и классические произведения, запрещенные к публичному исполнению по соображениям высоких инстанций. Многими эти распоряжения рассматривались как проявление невежества и воинствующего революционного карьеризма. Тем не менее 13 августа 1927 г. в адрес Ленинградского гублита пришло следующее распоряжение Главреперткома:

"До сведения ГРК дошло, что 1. VIII в "Саду Отдыха" была исполнена с Вашего разрешения увертюра Чайковского "1812 год". Произведение это принадлежит к роду программной музыки, программа которого, иллюстрируемая темами "Спаси Господи" и "Боже Царя Храни", является, конечно, абсолютно неприемлемой для нас. Что касается музыкальных достоинств, то эта увертюра является с этой стороны одним из слабейших произведений данного композитора. Ввиду этого, увертюра "1812 год" Чайковского подлежит запрещению для публичных исполнений"^и.

Новый этап в истории политической цензуры, связанный с острой политической борьбой и усилением внимания партии к вопросам культуры и роли творческой интеллигенции в социалистическом строительстве, охарактеризовался более требовательным отношением к цензурным органам и эффективности их работы. Поэтому деятельность Главреперткома и Главлита была подвергнута резкой критике. В связи с этим 14 ноября 1925 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение115 о создании Комиссии Политбюро по проверке деятельности Главлита и Главреперткома. В состав комиссии вошли Скворцов-Степанов, Сырцов, Варейкис, Луначарский, Марецкий, Лелевич, Воронский, Рязанов, Сенюшкин, Яковлева116. Комиссия провела работу по проверке Главлита, итогом которой стала справка о его деятельности, представленная на заседании ОБ ЦК 7 марта 1926 г.117 В ней основные задачи Главлита определялись следующим образом: идеологически-политическое наблюдение и регулирование книжного рынка (статистический учет выходящей литературы, разрешение и закрытие издательств, утверждение издательских программ, издателей и редакторов, регулирование тиража); предварительный и последующий просмотр литературы (идеологически-политического характера и на предмет сохранения экономических и военных тайн); изъятие с книжного рынка и из библиотек "вредной" литературы, выходившей в дореволюционные годы и последующий период. В качестве оперативных задач назывались охрана военной и экономической тайны и регулирование деятельности частных издательств; эти задачи были определены в резолюции Политбюро ЦК ВКП(б) "О мерах воздействия на книжный рынок"118.

Если постановляющая часть справки комиссии носила скорее формально-обязательный характер, то подготовительные материалы содержали подробный анализ новых тенденций, появившихся в работе Главлита в новой политической обстановке. В записке П. И. Лебедева-Полянского, подготовленной специально к заседанию Оргбюро, подробно раскрываются наиболее характерные методы и формы деятельности цензуры и ее взаимоотношения с партийными органами, важные с точки зрения понимания проблемы вертикали власти и выявления механизма принятия решений. Отметим, прежде всего, утверждение, что Главлит находится в тесной связи с центральными партийными органами, в частности с Агитпропом, Отделом печати ЦК, работники которого входят в Коллегию Главлита, снабжают его директивами и "получают от него спорадическую и ежедневную отчетность". В развитии этого взаимодействия руководитель Главлита предлагал предоставлять Отделу печати ЦК, помимо текущих отчетов, "специальные, содержащие идеологически-политическую характеристику отдельных видов литературы"119. Как мы убедимся, в последствии этот "жанр" стал постоянным. С помощью таких отчетов осуществлялось информирование Главлитом идеологических отделов ЦК о культурной ситуации в стране. При общей характеристике книжного рынка в СССР говорилось, что, несмотря на отдельные достоинства, заметно преобладание книг отрицательного характера: "русская беллетристика страдает чаще такими недостатками - бульварный характер, низкопробный эротизм и порнография, идеалистические тенденции, отсутствие классовой установки, необоснованная патетика, бесплодная фантастика, неубедительное изображение положительных героев, психологизм не первого сорта, идеологическая путаница, неясность политических воззрений"120. Давалась отповедь изданиям, вышедшим в частных издательствах, особенно ленинградских. Однако, справедливости ради, Главлит констатирует, что "из 179 прорецензированных книг только 11 можно отнести к определенно плохим, главным образом по литературным качествам"121. Общее количество запрещенных рукописей, прошедших через Главлит и Мосгублит, по всем частным издательствам - 47, что составляло на тот момент 3,4% от всех запрещенных рукописей по всем издательствам вместе. Ленгублитом было запрещено 68 рукописей частных издательств, что составляло 4,1% от всех запрещенных Ленгублитом рукописей122. О ситуации в частном секторе говорилось, что в ближайшее время он "захиреет" и станет послушнее, "преследуя не столько идеологические цели, сколько коммерческие". Цинизм, с которым чиновники рассуждали об удушении частных издательств, в дальнейшем распространился и на все проявления самостоятельности в идеологии и культуре (например, в сферах кинодела и радиодела), при этом как инструмент воздействия государство использовало финансовые и технические средства.

Основными пороками художественной литературы в материале П. И. Лебедева-Полянского назывались порнография, нездоровый эротизм, матерщина, халтура и бульварщина, извращение советской действительности, изображение ОПТУ как застенка, "явная контрреволюция". В качестве примеров проявления явной контрреволюционности приведены повести М. Булгакова "Роковые яйца", "Записки на манжетах", "Собачье сердце", "проскользнувшие в печать по недосмотру", "Повесть непогашенной луны" Б. Пильняка и др. Ограничения переводной литературы носили облегченный характер, поскольку к ней имела доступ очень ограниченная часть читателей. Общее количество книг и периодических изданий, разрешенных в 1925 г. с исправлениями по Главлиту и Ленгублиту, продемонстрировано в таблице 1.

Таблица 1

Книжно-издательская продукция, запрещенная в 1925 г. Главлитом и Ленгублитом

Ведомственная принадлежность изданий По политическим и идеологическим соображениям По перечню

Наркоматские 26 150

Учреждений наркоматов 37 128

Местно-советские 21 12

Партийные (РКП(б)) 22 64

Других партий 3

Профессиональные 62 116

Кооперативные 8 25

Частные 255 19

Прочие 14 13

Итого 448 527

Источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 271. Л. 141.

Данные наглядно демонстрируют, что чаще всего жесткому контролю и запрету подвергались ведомственные и частные издания. Однако эти показатели значительно увеличились бы, но, как указывалось Главлитом, огромная часть литературы вообще не подвергалась цензуре (Госиздат, партийная литература). Поэтому "наиболее сомнительные рукописи передавались этим издательствам и там печатались", что вызывало справедливое недоумение у писателей: "почему у власти две мерки". Главлитом подчеркивалось, что двойственность проявлялась в "бережном воспитательном отношении к писателям", скорее "меценатском отношении некоторых партийных товарищей к обиженным Главлитом писателям", во враждебном изображении Главлита, который "лес рубит без разбора направо и налево", в недостаточном информировании Главлита со стороны партийных органов, дававших весьма противоречивые директивы. Так, например, при разрешении к печатанию беллетристической литературы предписывалось не считать препятствием к этому описание темных сторон современного советского быта в том случае, если эти произведения в целом не были враждебны советской власти123. "Педагогический уклон" цензуры заключался в следующих установках: "можно и должно проявлять строгое отношение только по отношению к изданиям со вполне оформившимися буржуазными художественными тенденциями", "необходимо также проявлять беспощадность по отношению к таким художественно-литературным группировкам, которые являются фактическим центром сосредоточения меныпевистско-эсеровских элементов, и бережное отношение к таким произведениям и авторам, которые хотя и несут в себе бездну всяких предрассудков, но явно развиваются в революционном направлении". При этом главной задачей цензуры, как подчеркивалось в постановлении ПБ от 6 мая 1923 г.124 являлась попытка "свести автора с товарищем, который действительно компетентно и убедительно сможет разъяснить ему реакционные элементы произведения с тем, что если автор не убедится, то его произведение печатается (если нет действительно серьезных доводов против его напечатания), но в то же время появляется под педагогическим углом зрения написанная критическая статья"125.

Подводя итоги, П. И. Лебедев-Полянский заключает: "Работа Главлита исключительно трудная. Приходится все время ходить по лезвию бритвы. Сохраняя равновесие, невольно уклоняешься то в одну, то в другую стороны. Все время печатно и устно [нас] упрекали в неразумной жестокости, эта обстановка вынуждала Главлит иногда быть мягче, чем он находил нужным. Но в общем он стоял на позиции, не нарушая культурных интересов страны, не принимая внешне свирепого вида, не допускать того, что мешало бы советскому и партийному строительству. В практическом проведении этой линии Главлит считал, лучше что-либо лишнее и сомнительное выдержать, чем непредвиденно допустить какой-либо прорыв со стороны враждебной стихии. Необходимо:

а) более приблизить Главлит к Центральным партийным органам;

б) передать Главлиту предварительный и последующий просмотр всей

литературы, до сих пор изъятой из его ведения"126.

Таким образом, руководство Главлита отмечало двойственность и неопределенность в идеологических установках партии, следствием чего были нерешительная, вынужденно "педагогическая" позиция цензуры и потребность непосредственного участия центральных партийных органов в выработке запретительных критериев. Оно высказывало требование более жесткого отношения к писателям без либеральных проявлений, говорили о необходимости введения всеобщей предварительной и последующей цензуры Главлита, без исключения для Госиздата и партийной литературы.

В целях совершенствования управления печатью и издательским делом 23 августа 1926 г. Оргбюро ЦК приняло специальное постановление. В нем констатировалось, что вследствие неразграниченности функций Отдела печати ЦК и советских органов, ведающих вопросами печати, Отдел печати ЦК перегрузился вопросами советского порядка (по линиям организационно-хозяйственной, производственной и финансовой) в ущерб его основной задаче - осуществлению идеологического руководства. Для усиления идеологического руководства печатью, обеспечения хозяйственного регулирования производства и распространения продукции в издательской сфере было признано необходимым размежевать работу Отдела печати и советских органов, ведающих вопросами печати, и уточнить их функции на следующих основаниях: а) вопросы идеологического руководства сосредоточить в Отделе печати ЦК; б) вопросы административного регулирования печати в соответствии с политикой советской власти сохранить за НКП; в) вопросы хозяйственного регулирования производства и распространения произведений печати сосредоточить в соответственно реорганизованном Комитете по делам печати. Для Отдела печати были определены следующие задачи: 1) выявление идеологических запросов рабоче-крестьянских масс и всех прослоек советской общественности; 2) содействие своевременной постановке новых вопросов и проблем и способствование правильному их разрешению в партийной печати; 3) привлечение печати к активному участию в проведении решений партии и наблюдение за правильным проведением печатью (во всех видах) политики партии; 4) осуществление контроля, обеспечивающего идеологическую выдержку и необходимое качество печати и исправление ее недочетов127.

Позиция Агитпропа ЦК по отношению к работе Главреперткома основывалась на прекрасной информированности о ситуации в цензурных учреждениях, с одной стороны, и в учреждениях культуры, а также среди драматургов, сценаристов, либреттистов и прочих деятелей культуры - с другой. Поэтому записка заместителя заведующего Агитпропа Мальцева имела реалистичный и информативный характер, в ней были указаны следующие недостатки в работе цензуры: "1) отсутствие проведения на местах директив Главреперткома: там часто ставятся пьесы, запрещенные ГРК, самовольно переделывают их или переносятся из литера "а" в "б" и т. д.; 2) отсутствует ясность организационных взаимоотношений между ГРК, с одной стороны, и коллегией Наркомпроса и Главлита с другой; 3) нет точности в определении функций Главреперткома по отношению к авторам, дающим ему на просмотр свои произведения, и по отношению к театральным постановкам. Неясно, должен ли Главрепертком только запрещать или разрешать те или иные вещи, объясняя мотивы своего разрешения, или же может также указывать, как, по его мнению, нужно исправить; 4) разделенность киноцензуры между Главреперткомом и Художественным советом по делам кино при Главполитпросвете128; 5) случайность состава членов ГРК, большинство которых никакого участия в работе не принимает;

6) слабость состава сотрудников Главреперткома в центре и на местах;

7) отсутствие руководства местными уполномоченными ГРК как со стороны органов Наркомпроса, так и партийных комитетов"129. При этом предлагались коренная реорганизация работы и проведение курса на идеологизацию и решительную "чистку" репертуара.

После обсуждения этого вопроса на Оргбюро ЦК 23 ноября 1926 г. было принято решение о роспуске Главреперткома в данном составе, о подборе квалифицированных кадров в количестве 7 человек130. 20 января 1928 г. на Секретариате ЦК131 был утвержден новый состав коллегии Главреперткома: Ф. Ф. Раскольников - председатель, Р. Ф. Пиккель, Н. А. Рузер-Нирова, П. А. Бляхин, И. Г. Лазьян - члены коллегии132. Также было принято решение организовать Совет по репертуару в составе 30 человек133, который в дальнейшем получил название Художественно-политического совета134. Его основная деятельность проходила уже в новых условиях развития государственной цензуры театрально-зрелищного репертуара в системе Главискусства, с созданием которого 14 апреля 1928 г. завершился пятый этап истории складывания системы управления цензурой.

Определившаяся тенденция в области идеологического руководства культурой, постоянная неудовлетворенность работой цензурных органов и Наркомпроса привели к созданию еще одного управленческого звена, призванного объединить все виды искусств. Выявленные архивные документы позволяют проследить как в течение шести лет вызревала идея создания Главискусства "для централизации общего идеологического руководства и управления жизнью искусства в РСФСР". Впервые эта идея прозвучала на заседании ГУС НКП 23 октября 1922 г.135 В дальнейшем этот вопрос ставился и обсуждался на самых различных уровнях. Пожалуй, трудно найти управленческую структуру, которая бы прошла такой тернистый путь с момента своего зарождения. И это вполне объяснимо. Окончательно признать существование государственного органа управления неуправляемым - искусством - было непросто даже для большевиков. Эта позиция отражала еще не сформировавшееся отношение партии к ее роли в руководстве творческим процессом. Создание Главискусства сопровождалось бурной полемикой в самом Наркомпросе РСФСР и на страницах печати. Статья А. В. Луначарского "Нужно ли нам Главискусство?" вызвала дискуссию, в которой приняли участие П. И. Коган, А. И. Свидерский, Н. Я. Марр. Известно, что Н. К. Крупская занимала по этому вопросу отрицательную позицию. Только 14 апреля 1928 г. постановлением СНК РСФСР в составе Наркомпроса РСФСР утверждается специальный "орган идеологического руководства в области литературы и искусства" - Главискусство136, который вырабатывал директивы по всем направлениям и областям искусства, а также сообщал "наверх" в ЦК о тревожных симптомах в искусстве. Однако структурное оформление этого органа не было завершено сразу. Долгое время обсуждались положение, на основе которого он должен был действовать, штатное расписание Главискусства, его функции и их разделение. Противоречия, возникшие с самого начала деятельности нового управления, не исчезли и в последствии, что вызывало частую смену его руководства. Главискусство попеременно возглавляли А. И. Свидерский, Ф. Ф. Раскольников, Ф. Я. Кон, М. П. Аркадьев.

Таким образом, к 1928 г. сложилась разветвленная сеть государственных учреждений с параллельными функциями идеологического контроля. Основными звеньями в ней были система Госиздата, функциональные отделы Наркомпроса РСФСР (ИЗО, МУЗО, ТЕО и др.), прежде всего Главлит и Главрепертком, Главполитпросвет. Причиной возникновения и существования столь расточительной в финансовом отношении политики являлась не столько бюрократическая неразбериха, царившая в 1920-е гг., сколько система взаимопроверки и конкурентного ажиотажа, существовавшая именно в связи со стремлением каждого элемента системы доказать свою самостоятельность и эффективность. Параллельно с доносами друг на друга шло постоянное уточнение и разграничение функций между тремя основными контролирующими органами - Главлитом, Главреперткомом и Главискусством. Так, в течение двадцати лет безуспешно велись переговоры о разделении функций между Главлитом и Главреперткомом, которые начались буквально с первых дней существования последнего. 16 марта 1923 г. ГРК в целях разъяснения своих взаимоотношений с Главлитом циркулярно сообщал следующее: "а) Комитет по контролю за Репертуаром является организацией, автономной в пределах, предоставленных ей компетенций, координирующей, однако, всю свою работу с Главлитом, поскольку перед обоими организациями стоят общие цели и задачи. Члены Комитета непосредственно назначаются Коллегией Наркомпроса, а посему существование Комитета при Главлите следует понимать не "внутри Главлита" (то есть не как Отдел Главлита), а рядом с Главлитом; б) в связи с этим Комитет по контролю за Репертуаром ведет непосредственные сношения с другими организациями (помимо Главлита), имеет свою особую печать и т. д.; в) к этому нужно прибавить, что штаты Комитета должны быть заполнены высококвалифицированными работниками, требующими сравнительно высокой оплаты, и что вообще органы контроля должны быть материально лучше обеспечены"137.

Между тем, судя по штатным расписаниям Наркомпроса, ГРК долгое время не мог избавиться от опеки Главлита, находясь непосредственно в его структуре. 23 ноября 1926 г. ЦК вынужден был даже принять специальное решение о "признании Главреперткома не межведомственным органом, а органом НКП"138. Кроме этого, было принято решение о концентрации киноцензуры в Главреперткоме и ликвидации в связи с этим Художественного совета по делам кино в Главполитпросвете139. Даже включение ГРК в 1928 г. в систему Главискусства не смогло существенно изменить этого положения, что ставило под сомнение целесообразность существования двух параллельных цензурных органов. Похожие ситуации возникли у ГРК с функциональными отделами Главискусства, которые, в свою очередь, также осуществляли идеологический контроль. Так, уже 10 января 1929 г. на закрытом заседании НКП РСФСР140 рассматривался вопрос о разграничении функций между Главреперткомом и отделами театра и кино Главискусства141, а 28 января этого же года Коллегией НКП РСФСР142 было принято постановление об изменении проекта инструкции о порядке контроля за репертуаром зрелищных предприятий в связи с разграничением функций этих учреждений143. Этой проблеме было посвящено специальное постановление Оргбюро ЦК "О работе советских органов, ведающих вопросами печати (Комитет по делам печати, Главлит, Книжная палата и пр.), организационной увязке этого дела и размежевании функций с Отделом печати ЦК ВКП(б)"144. Между тем понятно, что никакие инструкции и постановления не могли ликвидировать ту путаницу, которая навсегда прописалась в кабинетах Главлита, Главреперткома и Главискусства этих трех главков, находящихся друг с другом в сложных иерархических и функциональных отношениях.

Возвращаясь к вопросу о создании Художественно-политического совета Главреперткома в составе Главискусства, следует подчеркнуть, что он формировался по сугубо идеологическому признаку. Представители художественной интеллигенции "попутнических" взглядов в его состав не вошли. 4 мая 1928 г. на заседании Секретариата145 и 7 мая на заседании Оргбюро146 был утвержден состав Совета ГРК, в который вошли: И. М. Беспалов, Б. С. Ольховский, Н. Н. Мандельштам (Агитпроп ЦК), Д. М. Ханин (ЦК ВЛКСМ), Т. С. Костров ("Комсомольская правда"), Н. О. Кучменко (НК РКИ), Е. М. Ярославский (ЦКК), Н. К. Крупская, П. М. Керженцев, Р. А. Пельше (Главполитпросвет), В. С. Попов-Дубровский ("Правда"), Н. Н. Евреинов (ВЦСПС), Ю. М. Славинский (ЦК Рабис), С. Г. Дулин (МГСПС), В. Ф. Плетнев (Пролеткульт), Л. Л. Авербах (ВАПП), В. М. Киршон (А. Р. К.), Я. С. Агранов (ГПУ), Я. Р. Гайлис (Мосгублит) и т. д.147 Структура ГРК была следующей: Комитет из 4 членов, которые назначались Коллегией НКП, и Политико-художественный совет из 45 человек. Возглавлял ГРК в составе Главискусства председатель.

Между тем не прошло и немногим более года, как деятельность Главискусства вызвала явное неудовольствие Агитпропа ЦК, о чем свидетельствует докладная записка заместителя заведующего АППО П. М. Керженцева148. Главным "обвиняемым" стал А. И. Свидерский, первый председатель Главискусства, под руководством которого, как выяснилось, Главискусство отстаивало "враждебный, сменовеховский репертуар, в частности пьесу М. Булгакова "Бег""149. Свидерскому инкриминировались: 1) разрешение к постановке пьесы "Бег", несмотря на запрет Главреперткома и его Совета; 2) разрешение Камерному театру постановки пьесы Левидова "Заговор равных", снятой из репертуара; 3) разрешение МХАТ 1 постановки "Братьев Карамазовых" без купюр ("он заявил руководителям театра, что пьеса должна итти целиком, добавив, что "не нужно было считаться с постановлением Политико-художественного совета и снимать постановку с репертуара"150;

4) разрешение Камерному театру постановки пьесы М. Булгакова "Багровый остров", которую даже немецкая консервативная печать ("Дойче Альгемейне Цейтунг") называла "пьесой, возбуждающей в публике антикоммунистические чувства", от постановки которой "должны ликовать все мыслящие люди страны". Позиция же Наркомпроса и Главискусства была более чем сдержанна. В письме В. Н. Яковлевой от 5 января 1929 г. говорилось, что "пьеса в окончательном виде не дает поводов для снятия". Таким образом, руководство Наркомпроса и Главискусства вошло в противоречие с позицией АППО ЦК и Главреперткома, а "А. Свидерский начал дискредитировать это учреждение (Главискусство. - Т. Г.)", заявив: "Мы имеем репертуарные планы, но они пока остаются невыполненными. Если пьесы и пишутся, то Главрепертком их не пропускает". 15 октября 1928 г., на заседании Главискусства в присутствии беспартийных актеров МХАТ 1 и газетных корреспондентов он сказал: "Главрепертком душит творчество авторов и своим бюрократическим методом регулирования обостряет репертуарный кризис"151. Однако Свидерский решил пойти дальше своих публичных заявлений и подготовил проект о фактической ликвидации Главреперткома, который был "внесен в советские органы без согласования с партийными инстанциями".

Интересно отметить, что привлеченная к проверке работы Сектора искусств НКП рабочая бригада завода им. Лепсе, после неоднократных заседаний на заводе и в секторе, пришла к тому же выводу и вынесла вердикт: ликвидировать Главрепертком как совершенно ненужную структуру, сократить штаты Сектора искусств НКП152. Список "преступлений" А. Свидерского можно было бы продолжить. Здесь и попытка ликвидировать ГОСТИМ оплот пролетарского искусства, и пренебрежительное отношение к ВАПП и АХРР, и "недооценка низовой художественной работы", и отсутствие руководства литературой, кинематографом, радиовещанием и пр., и пр. Главный вывод всех идеологических инстанций не вызывал никаких сомнений: "отсутствие четкой классовой линии в руководстве"153. Разумеется, решение было принято незамедлительно: А. Свидерский был снят с работы. Эта, казалось бы, нереальная ситуация, когда руководитель одного из ведущих учреждений мог проводить в течение года либеральную политику и свободно высказывать крамольные мысли о вредности цензуры, свидетельствует о наличии противоречий и порой диаметрально противоположных подходов к руководству искусством, о еще не законченном формировании вертикали власти, которая впоследствии больше не допускала подобной "самостоятельности".

После кадровой и структурной реорганизации атмосфера в Главискусстве резко изменилась: она была приведена в соответствие с новыми идеологическими задачами. Культурная жизнь страны, со всем ее многообразием, уместилась в принятые Госпланом контрольные данные пятилетки художественной работы154. В докладной записке Главискусства в Секретариат Коллегии НКП о проделанной работе по выполнению постановления Коллегии НКП от 13 сентября 1929 г. по вопросу о пропаганде пятилетки в области художественной работы155 рапортовали, что по линии ГРК созданы рекомендательные списки пьес, в которых затронуты вопросы и проблемы пятилетки ("до настоящего времени ни одной пьесы на эту тему через ГРК не проходило"); по линии кино созданы просветительные кинофильмы и кинохроники; по линии изо организованы выставки на индустриальные темы, проведены конкурсы на плакаты и лубки; по линии театра идет в основном шефская работа и т. д.156

Структурная и качественная перестройка коснулась также и репрессивных органов. К 1927 г. в состав Секретно-оперативного управления (СОУ) входили следующие отделы: Секретный, Контрразведывательный, Особый, Информационный, Транспортный, Восточный, Оперативный и Отдел центральной регистратуры. В 1931 г. Секретный и Информационный отделы были объединены в единый Секретнополитический отдел. В 1932 г. прошла общая реорганизация ОГПУ, и его структура стала еще более централизованной, а уже созданные в 1930 г. ГУЛАГ и Особый отдел во многом поглотили функции СОУ.

Изменения политической обстановки в стране, установление тоталитарного режима, утверждение монополизма на идеологию и культуру потребовали от Главлита выполнения новых задач, подчиненных всей системе подавления. Соответствующей реорганизации этой структуры предшествовала ее обстоятельная проверка. Для этого была создана Комиссия по обследованию и чистке аппарата Наркомпроса. В апреле 1930 г. выводы рабочей бригады при этой комиссии НК РКИ (председатель Бауэр) были готовы и содержали анализ структуры, организации и методов цензурирования.

В 1930 г. структура Главлита включала Русский, Военно-экономический, Иностранный и Огранизационно-плановый отделы. Разумеется, основную работу вел Русский отдел, который осуществлял 1) предварительный политико-идеологический контроль над выходящей русской литературой и радиовещанием; 2) последующий контроль над русской литературой и радиовещанием; 3) предварительный и последующий политико-идеологический контроль над выставками произведений искусства; 4) выдачу разрешений на лекции и диспуты; 5) составление литературных обзоров; 6) руководство местными органами цензуры. Эта грандиозная по объему работа проводилась одним заведующим и 12 политредакторами. Все сотрудники были коммунистами, что не исключало "склочной атмосферы" в Главлите.

Для того чтобы представить как проводился предварительный контроль над выходящей литературой, обратимся к работе. Сотрудники

Русского отдела просматривали продукцию следующих издательств: ЗМФ, "Федерация", "Молодая гвардия", "Недры", РАНИОН, "Ком. Академия", "Никитинские субботники", "Жизнь и знание", МОДПИК, "Центросоюз", издательства НКТорга и другие, а также все местные издательства беллетристики. Однако 65% литературы, выпускаемой на рынок, составляла продукция ГИЗа, который от идеологического контроля был освобожден и имел уполномоченных при издательствах. Политредакторы, в большинстве ответственные старые партийцы, просматривали рукописи и давали им те или иные отзывы, которые передавались старшему политредактору или заведующему отделом для окончательного решения. Заведующий имел право согласиться или же не согласиться с выводом политредактора. Такое положение вызывало обострение взаимоотношений между заведующим отделом и остальными политредакторами. Широкую известность в узких кругах получила склока вокруг бывшего заведующего отдела Гришина и пришедшего на его место Мордвинкина, т. к. его "демократический" метод обсуждения рукописей с политредакторами привел к множественным конфликтам.

Излишняя политизированность при просмотре рукописей приводила к тому, что разрешалось издание книг, откровенно пошлых и не представляющих художественной ценности. Таких, например, как книги Алексеева "Ресторан на Арбате" и "Любовь голубая", Сергеева-Ценского "Блистательная жизнь", Гумилевского "Игра в любовь" и др. Выяснилось также, что в ряде случаев книги, запрещенные политредакторами, оказывались тем не менее опубликованными.

Системы последующего контроля в Русском отделе не существовало. Обычно эту роль выполняла пресса, отдельные организации и лица. Продолжалась практика, когда запрещенная Главлитом рукопись разрешалась местными литами. Таким образом, причины появления в печати "вредной и бесцветной литературы" заключались, по мнению комиссии НК РКИ, в следующем: отсутствие руководства со стороны главка, распыленность ответственности, а отсюда - почти безответственность политредакторов, некоторая слабость и притупленность внимания самих политредакторов.

Аналитическая функция Главлита также практически не реализовы-валась. Обзоры разрешенной и запрещенной литературы составлялись 2 раза в год в виде бюллетеня и рассылались ограниченному кругу лиц и учреждений. В них содержалась весьма скудная информация и не было полной картины состояния литературно-книжного мира страны. В обзорах полностью отсутствовала та литература, которую издавал ГИЗ, они готовились с большим запозданием и быстро устаревали.

Выполнение разрешительно-регистрационной функции Главлита, осуществляемой Организационно-плановым отделом, также страдало серьезными недостатками. Результатом этого были постоянные конфликты с Комитетом по печати, неутвержденные планы издательств,

которые вынуждены были выпускать литературу в счет будущих планов, чтобы не останавливать деятельность вовсе.

Комиссия отметила низкий уровень работы уполномоченных, которые занимались побочными приработками, не имели специальных помещений (кроме радиоуполномоченных, уполномоченных при издательствах "Работник просвещения" и "Огонек"), слабое руководство со стороны Главлита, которое ограничивалось выдачей мандатов и высылкой перечней и циркуляров. Все это усугублялось конфликтом между Лебедевым-Полянским и Самохваловым, вышедшим за рамки личной неприязни и отражавшимся на служебном взаимодействии руководителя и его заместителя. Поэтому выводы Комиссии по чистке аппарата Наркомпроса носили решительный характер. В условиях "ожесточенной классовой борьбы, в том числе и на идеологическом фронте", предлагалось еще более остро ставить вопрос об укреплении Главлита в правовом и организационном отношении, говорилось, что "новые повороты революции и условия социалистического строительства требуют новой организации Главлита (курсив мой. - Т. Г.), но никак не распыления его функций, что дало бы возможность идеологически чуждым элементам подрывать наше строительство"157.

По докладу НК РКИ комиссия подготовила проект постановления СНК РСФСР, в котором констатировался низкий политико-идеологический уровень контроля в РСФСР. Причины сложившейся ситуации были следующие: а) недостаточная организованность аппарата как в центре, так и на местах; б) слабое руководство аппаратом, особенно на местах; в) слабость самой работы по осуществлению политико-идеологического контроля; г) низкая квалификация поли-тредакторов; д) раздробленность работы по составлению промфинплана издательской промышленности и редакционно-издательских планов между Главлитом, Комитетом по делам печати, Бумсиндикатом и другие. Результатом всего этого был разрыв между идеологическим регулированием и планированием издательского дела. Для исправления существующего положения предлагалось ликвидировать Главлит в структуре Наркомпроса и создать единый орган по управлению печатью, объединяющий функции Главлита при НКП РСФСР и Комитета по делам печати с добавлением функций контроля над плановой, хозяйственной и редакционной деятельностью издательств158. Таким образом, возник бы планово-контрольно-хозяйственный гигант. С одной стороны, в его руках сосредоточилась бы неограниченная власть, но ослабилась бы, в силу собственной кровной заинтересованности, цензурная функция - с другой. Этот проект не получил поддержки, хотя в своей констатирующей части он лег в основу реорганизации Главлита. Особенно это касалось увеличения количества объектов цензуры в результате лишения Госиздата и партийных издательств права внутреннего рецензирования рукописей.

Одним из принципиальных результатов работы Комиссии НК РКИ РСФСР явилось признание необходимости выделения Главлита из структуры и подчинения НКП РСФСР159. На заседаниях Секретариата160, Оргбюро161 и Политбюро ЦК ВКП(б)162 были рассмотрены и утверждены основные принципы реорганизации Главлита163. Реорганизация объяснялась потребностями перестройки издательского дела в центре, ростом низовой печати и радиовещания, необходимостью улучшения контроля над литературой, радиовещанием, лекциями, выставками. Для повышения качества контроля предлагалось освободить центральный аппарат Главлита от всяких оперативных работ по предварительному просмотру печатного материала как с точки зрения политико-идеологической, так и с военно-экономической. Предлагалось также сохранить за аппаратом Главлита функции общего объединения всех видов цензуры; общего руководства и инспектирования подчиненных органов и уполномоченных; последующего контроля за выходящей литературой как с политико-идеологической, так и с военно-экономической точек зрения; разрешения и запрещения издания и издательств; издания правил и распоряжений для обеспечения требований партии и правительства в области цензуры; рассмотрения апелляций на решения органов и уполномоченных Главлита; выработки совместно с другими ведомствами перечней сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной; составления обзоров литературы и происходящих в ней явлений; привлечения к ответственности виновных в нарушении требований Главлита и его органов в области цензуры.

Одним из ключевых звеньев реорганизуемого Главлита в области предварительного контроля становился институт уполномоченных, который должен был проводить весь предварительный просмотр печатного материала в издательствах. При этом издательства обязаны были обеспечить содержание необходимого штата уполномоченных Главлита или осуществлять это по совместительству. Кроме этого, подчеркивалось значение организации политконтроля над радиовещанием164.

5 октября 1930 г. было принято постановлении СНК СССР "О реорганизации Главного управления по делам литературы и издательств (Главлита)", в котором основные функции этой структуры определялись следующим образом: контроль над деятельностью по опубликованию или распространению произведений как печатных, так и рукописных, снимков, рисунков, картин и т. п., над радиовещанием, лекционной деятельностью осуществляется в виде предварительного и последующего контроля, который проводится уполномоченными Главлита при государственных и общественных организациях, при телеграфных агентствах, на почтамтах и таможнях. Назначение, смещение и число уполномоченных при каждом учреждении устанавливалось Главлитом, но содержание уполномоченных осуществлялось за счет предприятий, учреждений и организаций, при которых они состояли165.

Эти изменения нашли отражение также и в Положении о Главлите, утвержденном постановлением СНК РСФСР от 6 июня 1931 г.166, которым был установлен обязательный порядок предварительного контроля всей продукции издательств, входящих в систему ОГИЗа, осуществляющегося заведующими этих издательств - уполномоченными Главлита.

Не находит объяснения тот факт, что к постановлению СНК РСФСР № 643 от 6 июня 1931 г. об утверждении Положения о Главлите 14 июня была принята поправка об исключении из вводной части этого положения ст. 2, в которой говорилось об утрате силы Положения о Главлите от 1922 г.167 Осталась неизменной и прежняя ведомственная принадлежность Главлита Наркомпросу РСФСР. Зато обновлению подверглось руководство Главлита: после почти десятилетнего правления П. И. Лебедева-Полянского на заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б)168 8 и 10 июня 1931 г. заведующим Главлитом и членом коллегии НКП РСФСР был утвержден Б. М. Волин169. Эти изменения явились рубежом очередного этапа построения государственного механизма цензуры.

В соответствии с изменившейся ситуацией в стране и соответствующими обновленными требованиями к цензуре расширился перечень запрещенных по политическим мотивам сведений. Теперь в открытой печати и по радио не разрешалось сообщать о стихийных бедствиях и эпидемиях, случаях самоубийства, в том числе на почве голода и нищеты, террористических актах170. В 1930 г. инструкция для районных цензоров содержала запретительные статьи, относящиеся к какой-либо информации об антисоветских выступлениях и восстаниях, забастовках, фактах протеста "кулацких и под кулацких элементов"171.

Особая роль в системе двойного контроля отводилась политредакто-рам, которые осуществляли предварительный контроль в соответствии с инструктажом Главлита:

"а) На каждую рукопись, вызывающую те или иные сомнения, требующую значительных изменений или поправок, или запрещаемую к печати, политредактор составляет мотивированты, а также указываются места, подлежащие изъятию или переработке, или мотивы запрещения. Политредактор несет всю полноту ответственности за точность анализа рукописи и, в случае последующего обнаружения в напечатанной рукописи политически или идеологически вредных моментов, в отзыве не отмеченных, привлекается к ответственности перед советским судом и партийным контрольным органом.

б) Составленный политредактором отзыв предоставляется вместе с рукописью на утверждение уполномоченного Главлита или его заместителя, работающего в области политконтроля. Если выводы о рукописи у уполномоченного Главлита (или его заместителя) совпадают с выводами политредактора, разрешительную карточку на рукопись подписывает политредактор. Если рукопись или отзыв внушают сомнение, уполномоченные или его заместители сами знакомятся с содержанием рукописи.

В тех случаях, когда выводы о произведении расходятся, и политредак-тор не согласен с разрешением уполномоченного или его заместителя, последние, наложив на отзыв надлежащую резолюцию, сами подписывают разрешительную карточку"ш.

О том, к каким последствиям приводило функционирование созданной системы взаимоконтроля печатной и непечатной продукции свидетельствует следующий пример. 27 мая 1933 г. Главлит обращал внимание начальника Леноблита Орлова на эпизод с № 2-3 журнала "Литературный современник", который был задержан Леноблитом из-за стихотворения "Лирика" П. Антокольского. Признавая, что "Лирика" могла и должна была быть снята в порядке предварительного контроля, как вещь, не отвечающая политическим задачам журнала, Главлит тем не менее еще большей ошибкой цензора Тарасенкова называл распоряжение вырезать стихотворение из уже напечатанного журнала, что повлекло задержку номера и перепечатку страницы. Отмечалось, что, "борясь со всей решительностью с политической близорукостью и гнилым либерализмом в работе отдельных политредакторов, необходимо также предостерегать их от применения политики "перестраховки", так как грубые цензурные перегибы могут дискредитировать советскую цензуру в глазах советских писателей, подрывают доверие к ней, затрудняют работу партии по перевоспитанию писателей, стоящих на платформе советской власти"173. Оставляя за пределами нашего анализа стиль и содержание этого образца административного "творчества" чиновников, из которого так и не ясно, правильно или нет поступил цензор Тарасенков, отметим, что подобные "разборки" профессиональных качеств цензоров и политредакторов проводились ЦК и Главлитом регулярно в качестве показательных кампаний, а результаты их широко рассылались по системе Главлита и Госиздата.

Как мы уже отмечали, деятельность Главлита была тесно связана с работой органов государственной безопасности. Между Главлитом и ОГПУ шел постоянный обмен информацией, результатом чего были персональная слежка и доносительство. Постановлением ЦИК СССР от 10 июля 1934 г. на базе ОГПУ был образован НКВД СССР, в состав которого почти полностью вошли управления и отделы ОГПУ. Так, СПО174 вошел полностью175 сначала в НКВД, а затем в созданное в его структуре Главное управление государственной безопасности, наряду с Оперативным176 и Специальным отделами177. Работой этих подразделений руководил фактически сам нарком Г. Г. Ягода.

Именно в этот период началось наиболее активное взаимодействие репрессивных органов с цензурными на политических процессах, часто в качестве вещественных доказательств фигурировали печатные и рукописные тексты, которые по различным критериям подпадали под запретительные статьи Перечня Главлита. Так, 20 марта

1933 г. начальник Ленинградского облгорлита Орлов и заведующий Иностранным отделом Л. Грюнберг сообщали полномочному представителю ОГПУ в Ленинграде Медведю о том, что "10 марта на имя Кибальчича (литературный псевдоним: Виктор Серж) был прислан из-за границы (Бельгия) пакет, содержащий несколько номеров выходящего в Бельгии журнала [...]178, в котором помещено письмо Виктора Сержа о поэзии и поэтах в СССР", написанное в "тонах, явно нам враждебных и искажающих действительное положение вещей на поэтическом фронте в СССР". К служебной записке прилагался перевод письма Кибальчича вместе с номером французского журнала, изъятого из пакета с помощью перлюстрации (остальные экземпляры были направлены адресату), а также рецензия на книгу179 Кибальчича, вышедшую во Франции180.

Материалы, подготовленные совместно Главлитом и ОГПУ, являлись основой для партийных решений, которые становились основополагающими идеологическими ориентирами в тот или иной момент. Так, подробная записка Главлита в Оргбюро ЦК ВКП(б) от 7 декабря 1931 г., посвященная подведению итогов литературной периодики в 1931 г., больше походила на военную сводку и содержала беспощадную критику целого ряда произведений, опубликованных на страницах московских и ленинградских журналов, "работающих самотеком (резкое невыполнение данных партийно-пролетарской общественности обещаний), далеко не выполняющих своих большевистских обязанностей на литературном участке идеологического фронта". Вот что гласил этот "литературный обзор":

?""Красная Новь". В №3 была напечатана кулацкая повесть Платонова "Впрок". Номер журнала изъят. В № 10-11 напечатан роман Мугуев-Хаджи-Мурата "Три жизни", где полностью идеализировано белое юнкерство и особенно любовно описан Деникин, и сверхпошлая, политически вредная повесть Б. Левина "Одна радость", где, между прочим, одна из вставных глав объективно идеализирует контрразведку. Номер конфискован... В "Красной Нови" были напечатаны также отрывки из запрещенной Главлитом повести Яновского " Четыре сабли"; философски-идеалистическая вещь Пастернака "Охранная грамота" (проза о смерти Маяковского); крайне идеалистическая, индивидуалистическая "Повесть о страданиях ума" Буданцева; очерк Тарловского "На полюсе Востока", где есть реакционные места по отношению к национальным меньшинствам.

"Октябрь". В № 4-5 напечатаны очерки Киша и Чарного. Первый очерк - художественно обобщенный поклеп на нашу партию. Второй очерк - крайне двусмысленная оценка Н. Н. Суханова на суде, с.-д. центра. Номер журнала конфискован. Кроме того, в "Октябре" была напечатана явно упадническая и троцкистская повесть Б. Левина "Жили два товарища".

"Новый Мир". В ряде номеров дан роман А. Яковлева "Повороты", где царь, царица, дети крайне очеловечены - "до жалости". Крепкий большевик верхисетский рабочий там даже плачет, узнав, что вместе с царем будет расстрелян и царенок. Печатание этого романа прекращено Главлитом...

"Ленинград". В №67 напечатана повесть Правдухина "Гугенот из Териберки" - откровенно кулацкая антисоветская повесть, тарифицирующая кулака - потомка гугенотов в Архангельске, до конца борющегося против советской власти. Повесть эта до того к изданию отдельной книгой не была пропущена Главлитом. Номер журнала конфискован.

"Молодая Гвардия". Помещена клеветническая повесть Шведова "Два окна". (Издательство "Молодая гвардия" пыталось выпустить эту повесть отдельной книгой. Главлит ее задержал.) На протяжении всего года печатался роман Бутковского "Девятьсот тридцатый", полный "левацкой" практики, извращения линии партии по коллективизации, художественного смакования злоупотреблений при раскулачивании. Как и в ряде молодежных романов (писанных, между прочим, коммунистами: Митрофанов "Июнь-июль", Левин "Жили два товарища"), главный герой романа Ветров кончает самоубийством, не найдя никакого выхода из положения.

"Звезда". Ведущими авторами в журналах являются правые попутчики. Отдельные произведения свидетельствуют о дальнейшем сдвиге вправо некоторых из них (Тынянов, Каверин, Воронский). Несомненная ошибка помещение повести Тынянова "Восковая персона" (восковая скульптура Петра I, пугающая всех, как символ продолжения петровской диктатуры). То же следует сказать о романе Каверина "Художник неизвестен", откровенной апологетике идеалистических принципов художественного творчества, противостоящих, по автору, советской действительности. Политически вредной вещью того же автора является повесть "Пролог", явно извращающая подлинный характер строительства и работы зерносовхозов. Повесть Воронского "Глаз урагана", где февральско-октябръские события 1917 г. и Кронштадта, поданные лирически-размагниченно и пессимистично, сочетаются с банальной историей некой "демонической" женщины. Здесь же в этой пошлой повести выведен и образ Фрунзе...

"30 Дней". В ряде номеров печатался "Золотой Теленок" Ильфа и Петрова - пасквиль на Советский Союз, где банда жуликов совершенно безнаказанно обделывает свои дела. Дальнейшее печатание этого пасквиля, искажающего советскую действительность, было прекращено Главлитом. Редакция ответила на это помещением на всю страницу портретов авторов и возмутительной статьей Луначарского, где, между прочим, восхваляется сатирическое творчество Замятина. В одном из последних номеров напечатана часть повести Правдухина, где говорится о посылке ленинградским рабочим на ноябрьские праздники акульего мяса..."ш.

Проведенная Главлитом работа не пропала даром. Все указанные в сводке провинившиеся были уволены или получили серьезные взыскания. На заседании Оргбюро ЦК, подготовленном Культпропом (А. Гусев и А. Стецкий), 5 января 1932 г. было принято постановление "О журналах", в котором были даны не только общие оценки и директивы на будущее, но и определены конкретные мероприятия: были сняты с работы главные редакторы следующих журналов: "Красной Нови" (А. Фадеев), "Нового Мира" (В. Полонский), "Звезды" (Белицкий). Журнал "Ленинград" решено было укрепить партийными кадрами; журнал "Пролетарский авангард" прекращал свой выход. Остальным журналам было указано обновить состав редакционных коллегий и организовать покаянные выступления с критикой опубликованных в 1931 г. произведений182.

Приход к власти в Германии Гитлера заставил руководство СССР предпринять определенные меры по укреплению обороны и безопасности государства. Новая политическая и международная обстановка породила новые обстоятельства, приоткрылись неожиданные факты, подтверждающие подготовку СССР к потенциальной войне183. В связи с этим 15 сентября 1933 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассматривает проект постановления "Об усилении охраны военных тайн"184, что, по сути, положило начало новому этапу в деятельности цензурных органов. В проекте постановления Политбюро говорилось о назначении Б. М. Волина уполномоченным СНК СССР по охране военных тайн в печати, о выделении группы Главлита по военной цензуре в самостоятельный отдел при уполномоченном СНК СССР, о создании таких же отделов в союзных республиках при начальниках республиканских главлитов и о пересмотре персонального состава цензурных работников, имеющих отношение к охране военных тайн (проект был внесен Стецким)185. Уже через месяц, 14 октября, это постановление было принято на Оргбюро ЦК, но несколько в иной интерпретации. Пожалуй, только последний, пункт 5-й постановления остался полностью без изменений: "Весь личный состав отделов по охране государственных и военных тайн считать состоящим на действительной военной службе". Во всех остальных пунктах термин "военная" по отношению к цензуре был заменен на "государственная"186. Однако это в целом не изменило цель и пафос документа. Общий настрой в учреждениях цензуры стал почти военно-фронтовым. Тем более, что инициаторами воссоздания военной цензуры по образу и подобию таковой времен Гражданской войны стали военачальники. Об этом свидетельствует записка заведующего Культпропотделом ЦК ВКП(б) Стецкого, в которой он, в свою очередь, ссылается на инициативную записку заместителя Наркомвоенмора Тухачевского, поставившего эту проблему перед ЦК187.

В результате организации военной цензуры Главлит в этой части своей деятельности стал подотчетен СНК СССР. Постановлением

Совнаркома СССР в ноябре 1933 г. было утверждено "Положение об уполномоченном СНК СССР по охране военных тайн в печати и об отделах военной цензуры". Руководство делом охраны военных тайн в печати на территории всей страны осуществлялось уполномоченным СНК СССР, который одновременно являлся начальником Главлита. При уполномоченном был создан самостоятельный Отдел военной цензуры (ОВЦ), работающий под его непосредственным руководством. В союзных республиках военную цензуру осуществляли отделы при начальниках главлитов республик. Все мероприятия и реорганизации в структуре Главлита были прежде всего направлены на то, чтобы вся предварительная цензура проводилась только сотрудниками этого ведомства.

Такое изменение стало очередной попыткой руководства Главлита вырваться из структуры Наркомпроса, подняться на более высокий уровень. Оно объяснялось также и тем, что после реорганизации НКП в 1933 г. вопросы искусства, театра, руководства художественной жизнью страны были окончательно изъяты из его ведения. Из Сектора искусства и литературы было выделено Управление театрально-зрелищными предприятиями, которое осуществляло руководство театральным искусством, в том числе театральными учебными заведениями. Была создана Главная инспекция по музыке и изобразительному искусству, в систему которой входили Государственная филармония, консерватории, Российская академия художеств. Расширились функции Главреперткома, что отразилось в слегка изменившемся названии этого органа - Главное управление по контролю за репертуаром и зрелищами188. Постановлением СНК СССР вместо Союзкино было создано Главное управление кинофотопромышленности при СНК СССР189. Руководство Наркомпроса художественными учреждениями осуществлялось теперь только административно, через цензурные и полуцензурные органы - ОГИЗ, Главлит, Главрепертком, Управление театральными и зрелищными предприятиями. Главной сферой деятельности Наркомпроса стало образование и просвещение.

Этот процесс завершился постановлением ВЦИК и СНК СССР от 17 января 1936 г., согласно которому был образован Всесоюзный Комитет по делам искусств (ВКИ) при СНК СССРт. Ему НКП РСФСР должен был передать управление художественными предприятиями и функции управления искусством автономных республик. Более того, в осуществлении деятельности по управлению предприятиями и органами, расположенными на территории РСФСР, НКП РСФСР подчинялся ВКИ при СНК СССР. В ведение Комитета был также передан Главрепертком. В постановлении говорилось, что Комитет образуется "в связи с ростом культурного уровня трудящихся и необходимостью лучшего удовлетворения запросов населения в области искусства и в целях объединения всего руководства развитием искусства в СССР". На ВКИ возлагалось руководство всеми видами искусства, с подчинением ему театров и других зрелищных предприятий, кино- и фотоорганизациями, музыкальными, художественно-живописными, архитектурными, скульптурными и другими учреждениями и организациями культуры, учебными заведениями, а также промышленными предприятиями отрасли. ВКИ должен был осуществлять государственный контроль за репертуаром всех театров, кино, цирков, концертных и эстрадных программ, звукозаписью, а также контроль за зрелищными и культурными мероприятиями, организуемыми различными учреждениями. Помимо осуществления прямой цензуры Комитет мог проводить цензурную политику посредством следующих предоставленных ему функций: присваивать почетные звания, организовывать выставки, олимпиады, смотры, конкурсы, осуществлять руководство издательской деятельностью и проводить закупки художественных произведений, устанавливать цены на билеты и организовывать зарубежные показы советского искусства и гастроли отечественных артистов и художественных коллективов. Совершенно очевидно, что важнейшие творческие и финансовые вопросы решались только в комплексе с идеологическими характеристиками деятелей культуры и искусства. Первым председателем Комитета был назначен П. М. Керженцев, опытный пропагандист, сотрудник ленинских газет "Звезда" и "Правда", основатель РОСТА. Этот новый качественный виток завершает очередной этап структурного развития, продолжавшийся с 1933 г. до образования 17 января 1936 г. ВКИ при СНК СССР мощного цензурно-контрольного управляющего ведомства.

Политика, которую стал проводить Комитет по обустройству театрального дела, показывает его безоговорочное следование генеральной линии партии и правительства в области культуры. Так, например, было проведено закрепление театров в качестве стационарных учреждений, "паспортизация" и составление списков театров по категориям, перевод всех театров на госдотацию. Была отработана типовая квота для областного центра три театра: драматический, музыкальный и Театр юного зрителя (ТЮЗ); в национальных республиках и округах добавлялись национальные драматические и музыкальные театры. Понятно, что в условиях подобной бюрократизации была ликвидирована частная антреприза. Все актеры, начиная с выпускников театральных вузов, прикреплялись к определенным театрам и не имели права перейти в другой без разрешения соответствующих органов управления. Репертуар каждого театра утверждался на год вперед, все пьесы должны были иметь гриф Главреперткома о категории и разрешении к постановке. Пьесы, в которых в качестве действующего лица фигурировал В. И. Ленин, были на особом учете, разрешение на их постановку давалось не всем театрам, а только по утвержденному списку. "Удостоенный" театр посылал в руководящий орган характеристики на актеров, которые должны были играть роль Ленина, а также их фотографии в гриме Ленина на утверждение191. Именно по приказам КПДИ СССР192 были ликвидированы ГОСТИМ193 и Камерный театр.

Успешно проводилась политика "кнута и пряника". На фоне репрессий по отношению к одним театрам, щедро поощрялись привилегированные театры и театральные "генералы", получающие фантастические оклады в 2000-3000 рублей (по сравнению с 600-700 руб. в управленческом аппарате). Таким образом, можно сказать, что новая управленческая структура стала осуществлять функции политической цензуры в сочетании с специфическими методами воздействия на культурную среду.

В 1930-е гг. концентрация усилий в области политикоидеологического контроля над всеми произведениями печати, радио и литературой, ввозимой из-за границы и вывозимой из СССР в другие страны, достигла своего апогея. Советское государство практически не скрывало того, что оно готовится к неизбежной военной схватке с фашистской Германией, воздвигало "железную стену" между двумя идеологиями и режимами. В связи с этим был принят ряд мер: введено дополнение к Перечню на военное время, расширяющее объем вопросов, составляющих государственную тайну; иностранным подписчикам было запрещено выписывать многотиражки, районные, городские, областные и краевые газеты. По данным за 1938 г., контролю органов цензуры по всему СССР подверглись: 8550 газет, 1762 журнала, 39 992 книги общим тиражом 69 2700 тыс. экземпляров, 74 вещательных радиостанции, 1200 радиоузлов, 1176 типографий, 70 000 библиотек. Достаточно сказать, что только за 9 месяцев 1939 г. органами Главлита в результате предварительной цензуры было выявлено 12 588 сведений, не подлежащих оглашению, и 23 152 различных политико-идеологических искажений. Кроме того, цензуре была подвергнута литература, прибывшая из-за границы: 24 0000 бандеролей, 1500 книг и 1050 тонн всевозможных печатных произведений194.

Это был поистине титанический труд, если учитывать также глобальную очистку всего ранее изданного от "политически вредной литературы", содержащей какую-либо информацию о лицах, подвергшихся репрессиям в годы сталинского террора. В связи с массовыми изъятиями, "вымарываниями" портретов и надписей из библиотечных фондов, "исправлениями" кинопродукции, диафильмов и тому подобными операциями, ЦК ВКП(б) 9 декабря 1937 г. принял специальное решение, которым предписывалось подключить к этой работе весь имеющийся штат работников соответствующих учреждений195. В свою очередь, с начала 1940 г. Главрепертком был подключен к контролю за массовым изготовлением скульптурных моделей и изображением Ленина и Сталина: представитель ГУРК был введен в Центральную комиссию196.

Все эти мероприятия проводились на фоне кадровой и структурной перестройки НКВД. 26 сентября 1936 г. генеральный комиссар госбезопасности Г. Г. Ягода был освобожден от занимаемой должности, а 13 марта 1938 г. - приговорен к расстрелу. 26 сентября 1936 г. наркомом внутренних дел был назначен Н. И. Ежов, главной задачей которого, как он сам говорил, стала очистка кадров НКВД от предателей и контрреволюционеров. В этот период были репрессированы практически все бывшие начальники отделов ГУГБ - А. X. Артузов (Ино), Г. И. Бокий (Спецотдел), М. И. Гай (ОО), Л. Г. Миронов (ЭКО и КРО), Г. А. Молчанов (СПО), который был обвинен "в позорном провале органов безопасности в борьбе с зиновьевцами и троцкистами".

25 декабря 1936 г. отделам ГУГБ НКВД СССР в целях конспирации были присвоены номера. В результате всех изменений структура получила следующий вид: 1-й отдел (Отдел охраны), начальник - К. В. Паукер; 2-й отдел (Оперативный отдел - Оперот), начальник - Н. Г. Николаев-Журид; 3-й отдел (Контрразведывательный отдел - КРО), начальник - Л. Г. Миронов; 4-й отдел (Секретно-политический отдел - СПО), начальник - В. М. Курский; 5-й отдел (Особый отдел - ОО), начальник - И. М. Леплевский; 6-й отдел (Отдел транспорта и связи), начальник - А. М. Шанин; 7-й отдел (Иностранный отдел - ИНО), начальник - А. А. Слуцкий; 8-й отдел (Учетно-регистрационный отдел - УРО), начальник - Е. Цесарский; 9-й отдел (Специальный секретно-шифровальный отдел - Спецотдел), начальник - Г. И. Бокий; 10-й отдел (Тюремный отдел), начальник - Я. М. Вейншток.

Массовые репрессии 1937-1938 гг. затронули весь государственный аппарат. В Наркомпросе, Комитете по делам искусств при СНК СССР, Главлите и Главреперткоме шли постоянные кадровые чистки. 3 апреля 1937 г. был освобожден от работы много лет занимавший должность начальника Главреперткома О. С. Литовский197, вошедший в историю как прообраз ненавистного критика Мастера в романе М. А. Булгакова "Мастер и Маргарита"198. Назначенный на эту должность В. Н. Василевский199 был уволен уже 1 июня 1938 г., а на его место назначен И. А. Бурмистренко200. В КПДИ СССР руководящие сотрудники высшего и среднего звена удерживались в должности не более полугода, после чего следовали громкие увольнения с последующими арестами. Поразительно, но документы свидетельствуют, что образовательный и профессиональный уровень сменявшихся в течение этих страшных лет чиновников не снижался, а оставался до начала войны высоким.

Главлит не стал исключением в отношении массовой борьбы с "врагами народа", которые проникли в "святая святых". Вот каким увидел Главлит его новый руководитель Н. Г. Садчиков через четыре месяца после вступления в должность201 уполномоченного СНК СССР по охране военных тайн в печати в связи с массовыми репрессиями в 1938 г. в аппарате Главлита:

"Органы Главлита были засорены троцкистско-бухаринскими, буржуазно-националистическими шпионами и вредителями. Достаточно сказать,