Эйзенштейн "Избранные произведения в шести томах" / Том I

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

В содружество муз кинематография была допущена лишь совсем недавно, но борьба кино за право называться искусством уже имеет свою долгую и трудную историю.

Ревнители "чистого искусства" упрекали десятую музу в ее "плебейском" происхождении, в незаконном присвоении наследства своих старших сестер и в непростительной молодости.

Однако не прошло и нескольких десятилетий, как, поддержанная не только усилиями многих талантливых адептов, но и миллионной армией зрителей, муза кино уверенно и властно заняла свое место на Олимпе мировой культуры.

Киноискусство заявило свое право не только служить средством распространения богатства, накопленного другими искусствами, но и создало свою эстетику, свои чисто кинематографические средства отражения реального мира, а в социалистических странах и свои возможности воздействия на эту реальность с конечной целью улучшить ее ради высших идеалов человечества.

Социалистическое киноискусство высвободилось из цепких лап коммерциализации, оно активно включилось в историческую борьбу человечества за мир и прогресс. Оно открыто и смело встало на защиту тех великих исторических перемен, чье начало было возвещено гулким залпом с крейсера "Аврора" в исторические дни Октября.

Самое молодое в мире, социалистическое киноискусство создало произведения, вошедшие в сокровищницу мировой культуры и по праву получившие наименование классических. И среди многих мастеров, прославивших советское киноискусство, особо почетное место занимает имя Сергея Михайловича Эйзенштейна, несравненного художника, вдохновенного борца за идеи социалистической культуры, общепризнанного классика кинематографического мастерства.

Но не только фильмы Эйзенштейна, завоевавшие признание и благодарность миллионов людей и оказавшие революционное влияние на все развитие мирового киноискусства, принесли ему мировую славу. Эйзенштейн никогда не был только кинорежиссером в узком, цеховом понимании этого термина.

Он явил человечеству новый образ социалистического революционного художника, взращенного социалистическим обществом, чья главная цель состоит в создании условий для расцвета могучих творческих индивидуальностей, творящих свободно и радостно во имя народного счастья.

Поэтому Эйзенштейн-художник не замыкался в рамках своей профессия, он щедро раздаривал себя как педагог, воспитавший несколько поколений советских кинематографистов. Как теоретик он стремился обобщить свой творческий опыт, чтобы передать его всем, кто идет нехожеными тропам революционного искусства; как гражданин Советской страны участвовал в жизни общества своими публицистическими статьями и откликами; как человек нового мира в каждом своем поступке был пропагандистом тех идей, которые взрастили его собственное искусство, сделали голос художника столь полнозвучным и весомым.

И если фильмы Эйзенштейна не только хранятся в киноархивах, но и живут на экранах всего мира, то все его огромное литературное наследие еще до сих пор не введено в широкий научный обиход.

Многочисленные статьи, опубликованные в советской прессе, сборники избранных статей, изданные на английском языке, - "Филм Сенс" и "Филм Форм", стенограммы лекций, хранящиеся в Государственном институте кинематографии,- все это далеко не исчерпывает многообразие и широту теоретической мысли Эйзенштейна.

В Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР и у П. М. Аташевой хранится огромный рукописный фонд С. М. Эйзенштейна, содержащий неопубликованные теоретические труды режиссера, тысячи документов и писем - свидетельство поистине энциклопедической культуры этого замечательного мастера советского кино.

На Эйзенштейна ссылаются советские и зарубежные киноведы и историки, его опыт используется в педагогической работе всех киноинститутов мира, поэтому назрела потребность в опубликовании богатейшего литературного наследия режиссера.

С этой целью и предпринимается предлагаемое вниманию читателей шеститомное собрание избранных сочинений С. М. Эйзенштейна, где перед составителями стоит задача обрисовать всю разностороннюю деятельность Эйзенштейна как одного из основоположников социалистической культуры.

Первый том состоит из двух разделов. Первый раздел открывается автобиографией 1939 года и включает статьи Эйзенштейна о своем творческом пути.В них Эйзенштейн анализирует поставленные им фильмы, рассказывает об истории их создания, а также делится своими неосуществленными замыслами. Редколлегия не сочла целесообразным помещать в этом разделе статью С. М. Эйзенштейна "Ошибки "Бежина луга", так как в ней содерзкатся некоторые необъективные самооценки, объясняемые условиями эпохи культа личности. Но в целом этот раздел тома дает представление об Эйзенштейне-кинорежиссере и, что самое важное, с его авторских позиций. Во втором разделе тома впервые публикуются автобиографические записки, где перед нами возникает не только жизненный путь художника, но дается главным образом анализ собственного творчества и его истоков. В приложении приводятся тексты весьма важных для облика художника его выступлений за рубежом (публикуются в стенограммах) в Сорбонне (1929), в Голливуде (1930).

К первому тому прилагается краткая летопись жизни и деятельности _. М. Эйзенштейна, фильмография и библиография.

Второй и третий тома посвящены собственно теоретическим трудам Эйзенштейна, где впервые полностью будут опубликованы его главные работы, посвященные синтетической природе киноискусства.

Четвертым томом станет впервые издаваемая книга Эйзенштейна о практике режиссуры. Пятый том рассказывает об Эйзенштейне-кинодраматурге. Здесь публикуются сценарии не только поставленных им фильмов, но и нереализованные замыслы.

Заключительный, шестой том содержит лучшие публицистические статьи Эйзенштейна, а также избранную переписку.

Одна из основных задач настоящего издания - дать подлинного С. М. Эйзенштейна, очистить его текст от всех возможных инородных наслоений, установить авторский ("канонический") текст его произведений. Как правило, текст произведений С. М. Эйзенштейна дается по последней авторской редакции, с обязательной сверкой ее со всеми печатными изданиями и автографическими источниками. Указанием на источник публикуемого текста, историей его создания и указанием на публикацию открывается комментарий к каждой статье. В необходимых случаях приводятся наиболее значительные разночтения с ранними редакциями.

Тексты С. М. Эйзенштейна публикуются по правилам современной орфографии с сохранением отдельных особенностей его правописания. Так, сохраняется характерная для С. М. Эйзенштейна манера написания короткими фразами, дробления фраз на отдельные строчки с абзацами, то есть его собственная интонационно-смысловая разбивка текста, но с обязательным уточнением пунктуации согласно ныне существующим правилам. Написание имен и фамилий приводится в современном общепринятом произношении. Редакторские конъюнктуры текста заключаются в квадратные скобки. Многоточия, заключенные в квадратные скобки, означают купюры текста, необходимость которых обосновывается в комментарии или в подстрочных примечаниях.

Переводы с иностранных языков даются под строкой, точно так же как и толкование различных "словообразований", на которые так щедр С. М. Эйзенштейн. В подстрочных примечаниях также оговариваются (в необходимых случаях) зачеркнутые автором слова и строчки, те или иные особенности передачи текста.

К каждому тому приложен именной указатель.

Вся археографическая работа по текстам С. М. Эйзенштейна проводилась Центральным государственным архивом литературы и искусства СССР" Переводы иностранных текстов сделаны П. М. Аташевой и М. Н. Ковалевой и отредактированы В. Д. Линде. Подбор иллюстративного материала- П. М. Аташевой. Фильмография и библиография составлены П. М. Аташевой и В. Е. Вишневским; "Летопись жизни и творчества С. М. Эйзенштейна" - В. П. Коршуновой и Н. Р. Яценко.

Мы надеемся, что выход в свет этого издания принесет пользу самым широким слоям читателей, интересующихся прошлым, настоящим и будущим советского киноискусства, и поможет киноведам и историкам в созиданий фундаментальной научной истории советской кинематографии, которой посвятил всю свою жизнь вдохновенный мастер советского кино С. М. Эйзенштейн.

Р. ЮРЕ HE В

ЭЙЗЕНШТЕЙН

"...Если революция привела меня к искусству, то искусство целиком ввело в революцию. Углубление в историю партии и революционное прошлое русского народа давало то идеологическое наполнение, без коего невозможно большое искусство...

И я могу сказать, что мне, как и каждому, Советская власть дала все.

Неужели же я останусь в долгу перед своей Родиной?!

И как каждый из нас, я отдаю и отдам себя целиком нашей Родине, великому делу строительства коммунизма".

Эти слова принадлежат Сергею Михайловичу Эйзенштейну, художнику, рожденному революцией и всем своим творчеством воспевшему революцию, смелому мыслителю и дерзкому новатору, прилагавшему путь самому молодому и самому богатому творческими возможностями, важнейшему, по выражению В. И. Ленина, из искусств - кино.

Классиком мирового киноискусства справедливо называют сейчас Эйзенштейна искусствоведы и кинематографисты всех направлений, всех поколений, всех стран. Имя Эйзенштейна прочно вошло в историю прогрессивной культуры человечества. Жизнь Эйзенштейна, его кипучая и разносторонняя деятельность, его неутомимые поиски могут служить примером для всех, кто любит искусство, кто любит народ.

Эйзенштейн познал мировую славу. Совсем еще молодым человеком, не достигшим тридцатилетнего возраста, он уже читал о себе на разных языках и шумные газетные похвалы, и глубокомудрые эстетические исследования, и веские слова одобрения крупнейших деятелей культуры, и пьянящие свидетельства восторга широчайших зрительских масс. Но вместе с тем, пожалуй, ни один из классиков современного искусства не подвергался такой суровой, такой взыскательной и резкой критике, как Эйзенштейн. Его ошибки" подлинные и мнимые, служили неисчерпаемым материалом для теоретияеских дискуссий, полемических выпадов и даже политических обвинений. Кружила ли слава ему голову? Повергала ли его критика в бездны отчаяния? Да, он все это испытал. Но все преодолел.

Современникам казалось, что оружием его защиты является ирония. Он был удивительно остроумен... Его шуток боялись, они были так неожиданны и так точны, так обнажали характеры людей, что становились прозвищами, поговорками, анекдотами. Но обижались на него редко, так как знали, что и себя он не щадит, вышучивая свои успехи и неудачи.

Людей, не знавших Эйзенштейна лично, удивляла спокойная обстоятельность, с которой он в статьях и докладах разбирал и объяснял свои достижения и, главное, свои просчеты и ошибки. Казалось порой, что он анализирует не только не свои собственные фильмы, но даже не современные, а чьи-то давние произведения.

Да, в его характере была и ирония, был и рационализм. Но главной, определяющей чертой была искренность. Он не умел лгать в искусстве. Он любил искусство больше себя, больше жизни, больше славы, больше спокойствия. Он знал, что удачи и ошибки художника не его личное дело, а дело общества, которому художник служит. Он ощущал жизнь своих произведений в народе, жизнь, уже независимую от его воли. Поэтому, когда речь заходила об искусстве, он не умел ни хитрить, ни притворяться. Свой успех он расценивал как успех советской культуры, киноискусства и спешил осознать, проанализировать его, чтобы сделать общим достоянием. Свою ошибку он старался понять, объяснить, исправить и делал это публично, дабы уберечь от подобных ошибок других. Вот для этого и нужен был ему бесстрастный тон аналитика, вот поэтому-то он так много писал о своих фильмах.

Иронией он не только заслонял свое сердце от тяжелых ударов и неумеренных ласк. Художник могучий, монументальный, масштабный, он был человеком застенчивым, мягким. Ирония смягчала этот контраст. Но выдавала улыбка. Кто видел когда-либо Эйзенштейна, не забудет его огромного светлого лба, его серых глаз, внимательных и вместе с тем непроницаемых, сосредоточенных на чем-то внутреннем, своем, его по-детски свежих, обычно плотно сжатых губ. Но когда по губам пробегала улыбка, как изменялись глаза, какие искорки озорного веселья, мальчишеской энергии и какой-то безоружной и обезоруживающей доброты зажигались в них! И мгновенно следовала шутка. Если злая - ее скрашивала веселость глаз, если озорная - ее оправдывало мальчишество, если печальная - ее освещала доброта.

Огромное обаяние Эйзенштейна-человека ощутимо и в его литературных трудах. В них наряду с ясным и гармоничным умом, великолепной эрудицией и полемической остротой живет и улыбка, искренняя и застенчивая.

Новатор, экспериментатор, первооткрыватель, следопыт. Эти определения даны Эйзенштейну в самом начале пути, еще, пожалуй, до прихода в кино. Они безусловно верны. Эйзенштейн никогда не ходил проторенными путями. Он всюду начинал заново. Но это не значит, что он игнорировал сделанное до него. Феноменальная память и редкая работоспособность сделали Эйзенштейна одним из культурнейших людей нашего времени. И для каждой своей работы, для каждого художественного или научного свершения он находил десятки опосредствовании, аналогий, подтверждений или опровержений в разнообразнейших, подчас самых неожиданных областях. Но, познав и исследовав многое из того, что сделано вокруг, он всегда находил •свое собственное решение.

Близким людям Эйзенштейн неоднократно говорил, что каждый кадр, "каждый метр пленки нужно снимать так, как если бы этот кадр или метр был единственным произведением художника, произведением, которое должно лрославить его в веках. И эта фанатическая взыскательность, беспощадная требовательность никогда ему не изменяли. Поэтому-то он всегда и находил то, что упорно искал.

И еще потому, что всегда шел от содержания, от того, что должен он сказать народу в этом фильме, в этом эпизоде, этом кадре.

Эйзенштейна часто обвиняли в формализме. Многих пугала новизна, а •следовательно, необычайность и порой сложность формы его произведений. Кажется, и до сих пор есть люди, считающие его только экспериментатором " области формы, эдаким конструктором художественных приемов. Какое унылое заблуждение, какая чудовищная несправедливость!

Эйзенштейн всегда брался за сложнейшие, актуальнейшие, то есть необходимые народу темы. События двух русских революций, методика революционной борьбы, классовые бои в период коллективизации, образы крупнейших реформаторов русской истории, чья деятельность прямо перекликалась с современностью, были воплощены в его фильмах. А в замыслах, не осуществленных по не зависящим от него причинам, были темы гражданской войны в Советской России и национально-освободительной войны на Гаити, темы преобразования природы Средней Азии и золотой лихорадки в Калифорнии, темы строительства новой Москвы и гибели древней культуры Мексики, образы Пушкина и Тамерлана! Какой же формалист посягал на по добные задачи?

В каждом фильме, в каждой статье, в каждом замысле, каждом рисунке Эйзенштейна была попытка найти новое, был художественный эксперимент. Для нового содержания он искал и находил новые формы. И именно это сделало Эйзенштейна художником не только великим, но и подлинно современным.

Темой Эйзенштейна была революция. Оружием Эйзенштейна было кино.

Революция, которую Эйзенштейн принял безоговорочно, восторженно, cсем сердцем, дала художнику не только новую, неведомую до нее тематику, не только новые человеческие образы, но и нового зрителя. Функции искусства изменились, стали несравненно шире, богаче, сложнее. Роль искусства, принадлежащего, по выражению В. И. Ленина, массам, стала совсем иной, чем роль искусства, адресованного узким кругам избранных. Новая тематика и новые функции искусства обязывали художников находить новые формы, новые художественные средства.

Эйзенштейн попял это. И поэтому пришел в кино.

Кино родилось на два года раньше Эйзенштейна, но ко времени достижения им совершеннолетия достигло лишь младенческого уровня развития своих возможностей. Оно было не только немым и монохромным (без звука и без цвета кино достигло позднее подлинной зрелости), но оно еще не разработало и не осознало как следует ни своей синтетической природы, ни своих специфических выразительных средств. Монтаж, план, ракурс уже, конечно, существовали и уже служили художникам, но еще не были ни испробованы как следует, ни осознаны с достаточной ясностью как средства, специфические для кино. Сценарии уже писались, но еще не были поняты ни как новый литературный жанр, ни как идейно-художественная основа фильма. Актеры уже снимались, но отличить сущность их кинодеятельности от театральной было еще невозможно. Композиция кадра, тональность, точка зрения на объект намечались, но ни их зависимость, ни их отличие от живописных не были определены.

Разве не понятно поэтому, что Эйзенштейн и его современники - Лев Кулешов, Дзига Вертов, Всеволод Пудовкин в Советском Союзе, Давид Гриффит, Томас Инс, Чарльз Чаплин в Америке, Абель Ганс, Рене Клер, Луи Деллюк во Франции, Фриц Ланг, Фридрих Мурнау в Германии, Георг Пабст в Австрии, Виктор Шестром в Швеции, Карл Теодор Дрейер в Дании - были обречены на новаторство, на эксперимент? И разве удивительно, что, экспериментируя, все они часто ошибались?

История кино педантично зарегистрировала все их ошибки. Они сводились к переоценке вновь "открытых" или самостоятельно осознанных художественных приемов - монтажа, ракурса, параллельного действия - и к недооценке роли сценария, актера и влияния смежных искусств, особенно театра. Со свойственной юности горячностью молодые новаторы-первооткрыватели превозносили и отвергали, обожествляли и подвергали анафеме.

Вертов, например, отвергал все, кроме документального кино, считая буржуазным пережитком не только театр, актеров, пьесы, но и художественные фильмы и сценарии. Кулешов, воспитавший, взлелеявший первое поколение советских профессиональных киноактеров, не признавал их творческой самостоятельности, называл натурщиками. Многое отрицал и Эйзенштейн. И прежде всего традиционную драматургию, пытаясь заменить ее "монтажом аттракционов". Он отрицал театр и ушел из него в кино. Он отрицал сценарий. Он отрицал актеров и заменял их типажем, то есть людьми с характерной внешностью и с профессиональными навыками, нужными для изображения данных персонажей.

Согласимся, что все это были крайности. Хотя дальше мы постараемся доказать, что и в них было рациональное зерно. Согласимся, что, увлекаясь экспериментами, в поисках нового он подчас переоценивал одни элементы художественного произведения за счет других, преувеличивал значение нового, только что открытого. Согласимся, наконец, что он перегружал экспериментами свои произведения, нарушая их композиционную стройность, а подчас даже и ясность их содержания.

Но никогда и нигде Эйзенштейн не отрицал идейности, целеустремленности, содержательности искусства. Никогда и нигде он не забывал о воспитательной, познавательной роли искусства, а скорее преувеличивал ее. Никогда не забывал он и о своем зрителе, о народе.

Современному зрителю фильмов Эйзенштейна (большинство из этих фильмов идут на экранах, а остальные, мы уверены, еще обретут вторую экранную жизнь) уже стала ясна великая революционная страстность, глубокая содержательность его творчества. Теперь и читатели его теоретических работ, рецензий, публицистических статей, мемуаров, характеристик, сценариев и набросков могут убедиться в том, что, увлекаясь, ошибаясь, продираясь сквозь противоречия, сквозь непознанное новое, сквозь заблуждения разобщенных теории и практики, Эйзенштейн упорно шел к ясно осознанной цели - к социалистическому искусству.

Много сложного в литературном наследии великого кинорежиссера. Явные ошибки ранних статей сменяются темными, трудными для понимания мыслями работ зрелых. Огромное количество разнообразнейших примеров, ссылок, ассоциаций порою затрудняют постижение главной мысли. Но зато какая неожиданная ясность поражает порой, какой яркий и необычный язык, какой напряженный ритм, какое богатство эрудиции, какая талантливость и смелость суждений!

Эйзенштейн предстает перед нами как художник, безгранично верящий в свое искусство, как патриот, страстно любящий Родину и народ, как человек, всего себя отдавший служению человечеству.

* * *

Сергей Михайлович Эйзенштейн родился 23 января 1898 года в городе Риге. Его отец Михаил Осипович, происходивший из обрусевшей прибалтийско-немецкой семьи, и мать Юлия Ивановна, урожденная Конецкая, дочь петербургского купца первой гильдин, стремились дать своему единственному сыну солидное и разностороннее образование. Отличные успехи в реальном училище, быстрое овладение немецким, французским, английским языками, недетская начитанность в русской и западноевропейской классической литературе - все это давало хороший фундамент для дальнейших жизненных удач и вполне удовлетворяло родителей. Духовной жизни сына уделялось не много внимания. Предоставленный самому себе, чрезвычайно впечатлительный и эмоциональный, мальчик жил в мире разнообразнейших увлечений и фантазий. Все большее место в его жизни занимало искусство. Сохранились многочисленные альбомы, испещренные сотнями рисунков. Сохранились свидетельства друзей детства о написанных им пьесах, разыгранных спектаклях, об увлечении цирком.

Отец - инженер, архитектор города Риги (где и посейчас извести ы созданные им в модернистском стиле солидные и добротные дома) - достиг и благосостояния и больших чинов. Он мечтал о том, что сын унаследует его доходную и респектабельную профессию. И в 1915 году Сергей Михайлович поступает в петроградский Институт гражданских инженеров. Добросовестно выполняя обязанности студента, он увлекается другим: в театрах он видит и традиционный реализм, и последние изломы модернистов, в Эрмитаже - бесценные коллекции произведений мировой живописи и скульптуры, в концертных залах - лучших музыкантов России и Европы. Но не искусство, а жизнь, бурно кипящая вокруг, брожение в среде студентов, тревожные вести с фронта и, наконец, величайшие события Октябрьской революции заставляют Эйзенштейна отвернуться от заранее предусмотренного благополучного будущего. В 1917 году он вступает в студенческий отряд народной милиции. А в 1918 году уходит с третьего курса института добровольцем в Красную Армию, на фронт.

Он участвует в обороне Петрограда - строит укрепления, потом работает художником-плакатистом, расписывает агитпоезда, активно участвует в красноармейском самодеятельном театре: ставит спектакли, пишет декорации, играет роли. Вскоре его направляют учиться в Академию Генерального штаба на отделение восточных языков.

Но заучивание иероглифов быстро перестает казаться увлекательным. 11 молодые бурлящие силы находят применение в театральных лабораториях московского Пролеткульта. Кудрявый и лобастый, со странно ломающимся голосом, в солдатской шинели и с бездной всевозможнейших сведений, Эйзенштейн заявил, что в театре может делать все, но тут же прибавил, что заниматься писанием декораций и постановкой спектаклей будет лишь для того* чтобы познать театр, а затем его разрушить. Это заявление в Пролеткульте, конечно, никого не испугало. Пролеткультовцы радостно приняли Эйзенштейна в свою среду.

Нет нужды вновь писать об ошибках Пролеткульта, с исчерпывающей полнотой раскритикованных Лениным. Но нужно сказать, что Эйзенштейн-примкнул уже к новому Пролеткульту, старающемуся исправить свои позиции, приблизить их к задачам Советской власти. Молодого художника привлекала революционная настроенность пролеткультовской молодежи, возможность экспериментировать, изобретать, бороться со старым, регрессивным искусством. Но вместе с этими положительными качествами в теоретических воззрениях и практической деятельности Пролеткульта было еще немало вредной путаницы, оказавшей на Эйзенштейна сильное и продолжительное влияние. У пролеткультовцев заимствовал он мысли об отмирании театра" как искусства отжившего, буржуазного и о необходимости искусственно, лабораторным путем создавать некие заменители театра из элементов цирка, уличных зрелищ и кино. У пролеткультовцев заимствовал Эйзенштейн И' трескучую терминологию, и отрицание литературной основы театрального^ и кинематографического искусства, и попытки использовать вместо профессиональных актеров типаж, и идею "героя-массы", заменяющего индивидуальные человеческие характеры, и многое другое.

Отпугивающей была шумливая категоричность, с которой молодые пролеткультовцы отрицали многие испытанные и верные приемы и методы реалистического искусства. Но в том, что ими утверждалось, отыскивалось, изобреталось, создавалось, было много свежего, талантливого, плодотворного.

Ошибки молодых пролеткультовцев происходили от идейной и творческой незрелости, преданность же большинства из них делу революции-несомненна.

Под влиянием пролеткультовцев окрепло желание Эйзенштейна создавать, новое, революционное искусство, служить этим искусством революционному народу, бороться этим искусством с несправедливостью и уродством капиталистического общества.

Работа в Пролеткульте сблизила Эйзенштейна с представителями "левых" художественных группировок того времени. Его внимание привлек ЛЕФ (Левый фронт), возглавляемый Маяковским. Обаяние великого поэта революции, с которым молодой режиссер познакомился через поэта и драма-тур га-лефовца Сергея Третьякова, запечатлелось на всю жизнь. Не меньшее впечатление произвели вечный искатель, революционер театра Всеволод Мейерхольд, художник Татлин, режиссер Фореггер, писатель Аксенов... Все вокруг бурлило, призывало к разрушению старого, созиданию нового, небывалого, невиданного.

Вдумчивый, широко образованный, Эйзенштейн не мог не ощутить всей противоречивости деятельности "левых" художников, всей неразрешимости противоречий теории и практики Пролеткульта. Но спокойно оценивать не было времени. Талантливый и деятельный, он сразу окунулся в работу. Он создал декорационное оформление к спектаклю "Мексиканец", поставленному режиссером В. Смышляевым по рассказу Джека Лондона, а затем совместно с Сергеем Юткевичем оформил ряд спектаклей в других "левых" театрах. И чем больше, чем напряженнее и удачнее он работал, тем яростнее и непреклоннее охватывало его желание овладеть искусством. Познать тайны творчества, сорвав с них все покрывала. Стать мастером!

Учиться он пошел, конечно, к Мейерхольду, в Государственные высшие режиссерские мастерские. Под руководством неутомимого театрального экспериментатора он глубоко проникает в принципы построения спектакля, актерской выразительности, композиции, ритма. Однако желание "разрушать" не проходит. К разрушению старого призывали и Мейерхольд, и все учителя, и все ученики мастерских. Поэтому свою первую самостоятельную постановку в театре Пролеткульта Эйзенштейн строит буквально на обломках пьесы Островского "На всякого мудреца довольно простоты".

Строго говоря - от Островского осталось лишь название пьесы, имена действующих лиц, к которым были прибавлены имена политических деятелей того времени - маршал Жоффр, Милюков и т. д. Основной задачей спектакля, поставленного в маленьком зале пышного морозовского особняка на Воздвиженке, являлось разоблачение мировой контрреволюции, а средствами этого разоблачения были избраны цирковые курбеты, хождение по проволоке и даже короткометражный фильм - первый киноопыт Эйзенштейна.

Несмотря на скандальный успех "Мудреца", Эйзенштейн отлично понял, что своих агитационных целей он не достиг из-за отсутствия литературной основы. И поэтому последующие свои спектакли - "Слышишь, Москва?" и "Противогазы" - поставил по специально сочиненным совместно с Сергеем Третьяковым "сценариям". Художественная богема, переполнявшая маленькое зальце морозовского особняка, была благодарной аудиторией, но скоро перестала удовлетворять Эйзенштейна. И спектакль "Противогазы" он ставил на территории Московского газового завода только для рабочего зрителя.

Подлинность заводского оборудования должна была разрушить театральную условность."

Уже на этом раннем этапе творчества проявилось характерное для Эйзенштейна стремление к теоретическому осмыслению своего творческого опыта.

Со всей искренностью и серьезностью он поспешил поделиться своим опытом в статье "Монтаж аттракционов", напечатанной в журнале "Леф" в 1923 году. В этой горячей, путаной юношеской статье отрицался старый "изобразительно-повествовательный" театр с его атрибутами: единым дей-ствием, сюжетом, человеческими характерами. Взамен всего этого прокламировался "свободный монтаж произвольно выбранных, самостоятельных... воздействий (аттракционов)". Под словом "аттракцион" понималось сильное, ударное воздействие на психологию зрителя, направляющее его чувства в необходимом художнику направлении. Монтируя, то есть соединяя, эти удары по психике зрителя, Эйзенштейн надеялся достигать "установки на тематический эффект, то есть выполнения агитзадания".

Позднее он стал задумываться над способами управлять не только чувствами, эмоциями, но и мыслями, психическими процессами, происходящими в сознании зрителя, И это привело его к попыткам создавать "образы-понятия" средствами "интеллектуального кино".

Очевидны незрелость взглядов молодого художника и вульгарно-социологические основы его первой теоретической статьи. Очевидна и нарочитая "крайность" его концепции, еще и сейчас служащей опорой для формалистических теоретиков за рубежом. Но в пылу разоблачения явных ошибок не нужно забывать, что Эйзенштейн искал способов выполнения агитационного задания, что он заботился о наиболее ярких и впечатляющих способах донесения до зрителя новой, революционной тематики, что даже в самых неудачных его спектаклях были сильные, талантливые сценические решения.

Молодой мастер чувствовал противоречия своих работ. Полного удовлетворения они не приносили. В сценическом решении "Противогазов" он ощущал искусственность утлой театральной пристройки к настоящему оборудованию завода. Его тревожило невнимание к спектаклю рабочих, занятых своим повседневным трудом. Из всех этих обстоятельств Эйзенштейн сделал неожиданный и решительный вывод: само искусство театра устарело и неспособно воздействовать на зрителя. Конечно, это было неверно, но отсюда легла прямая дорога Эйзенштейна в кино. Работы кинодокументалистов, в частности Дзиги Вертова, создавшего агитационные фильмы из хроникальных съемок, то есть из материалов реальной действительности, казались Эйзенштейну близкими к тому самому "монтажу аттракционов", о котором он мечтал.

Чтобы понять, как делаются фильмы, чтобы подержать в руках кинопленку, он вместе с Эсфирью Шуб перемонтировал для Госкино уголовный боевик немецкого режиссера Фрица Ланга "Доктор Мабузо - игрок", пытаясь превратить его в агитфильм "Позолоченная гниль", разоблачающий разложение послевоенной буржуазии.

Свой первый кинопостановочный опыт Эйзенштейн проделал в театре Пролеткульта, сняв короткометражный эксцентрический фильм "Дневник

Глумова", служивший одним из аттракционов спектакля. Этот маленький фильм (от него сохранились только небольшие фрагменты, которые вошли в документальную картину "Сергей Эйзенштейн") был одобрительно встречен Вертовым и даже включен в "Весеннюю киноправду" под заголовком "Весенние улыбки Пролеткульта". В фильме участвовали Г. Александров, М. Штраух, А. Антонов, И. Пырьев и другие молодые артисты, ставшие впоследствии крупнейшими деятелями кино. Им всем, объединившимся вокруг Эйзенштейна, кино казалось куда более современным и многообещающим искусством, чем старый театр. Коснувшись кино, они ощутили его агитационные масштабы, его творческие возможности.

Вместе с дружным, спаянным коллективом пролеткультовцев Эйзенштейн создал свой первый "настоящий" фильм - "Стачку".

* * *

С писателем-пролеткультовцем В. Плетневым Эйзенштейн задумал большую серию кинокартин под общим названием "К диктатуре". Она должна была обрисовать различные стороны и методы революционной борьбы: демонстрации, стачки, подпольные типографии, побеги из тюрем и т. д. Из всей серии был осуществлен лишь один фильм - "Стачка".

Фильм был противоречив. Согласно пролеткультовским идеям он был лишен развернуто характеризованных индивидуальных героев, без чего нельзя было с достаточной полнотой показать роль партии в организации рабочего движения, роль революционного сознания передовых рабочих, героизм революционеров. Кроме того, фильм был перегружен экспериментами в области кинометафор, монтажа, композиции. Эксперименты, которые подчас становились самодовлеющими, самоценными, затрудняли восприятие темы фильма, делали непонятной его идею, уводили в сторону от его основной залачи. И вместе с тем в фильме были глубоко реалистические, полные жизненной правды и революционного пафоса эпизоды.

Несмотря на то, что авторы "Стачки" согласно пролеткультовским теориям стремились к созданию образа массы и не ставили перед собой задачи индивидуализации человеческих характеров, в лучших реалистических сценах фильма такие образы (рабочий - руководитель стачки, семья молодого забастовщика), обрисованные остро, ярко, лирично, все же появились. Это были подлинно новые герои нового искусства - русские революционные рабочие. Бесспорно удачны и плодотворны были многие опыты Эйзенштейна в области ритмического, осмысленного монтажа, острых ракурсов, сложных композиций кадров.

Главное идейное и художественное значение фильма было в его массовых сценах. Монументальные и динамичные, удивительно ясные и свежие по ком-по зипии, сцены эти показали рабочую массу сознательной, дисциплинированной, спаяпной. Пафос и драматизм сочетались в них с жизнерадостностью, порею с юмором. Эти сцены сближали фильм с произведениями Маяковского. Они сделали "Стачку" событием в развитии мирового кино, одним из первых подлинно революционных фильмов.

3 С. м. Эйзенштейн, т. 1

Незабываемы многие кадры и эпизоды фильма: начало стачки, когда грозные, объединенные гневом рабочие бросают инструменты и, сливаясь в могучий поток, движутся по цехам; ворона на фабричном гудке, голуби на покинутых станках - образы омертвелого, не работающего завода; стальные, беспощадные, извивающиеся, словно змеи, струи воды, хлещущие из брандспойтов, секущие, рвущие, полосующие рабочую демонстрацию; вер-ховые казаки на лестницах и галлереях завода, ребенок под копытами лошадей... Да можно ли перечислить все эти удивительные кадры! Были в "Стачке" и сложные, малопонятные, экспериментальные эпизоды-метафоры, как, например, обиталище шпаны, провокаторов, люмпенов в бочках, врытых в землю, или пресловутое монтажное сопоставление разгона демонстрации с кадрами, снятыми на бойне. Но и в этих сложных сценах ощущался гигантский размах смелого Эйзенштейновского таланта.

Вокруг "Стачки" вспыхнули споры, борьба мнений, творческих направлений и групп. Во время работы над "Стачкой" произошел разрыв Эйзенштейна с Пролеткультом, с Вертовым, обвинившим молодого мастера в отходе от позиций документализма, с Кулешовым, которого Эйзенштейн не признал за учителя. Но появились новые друзья, новые единомышленники. Завязалась творческая дружба на всю жизнь с Эдуардом Тиссэ, одним из лучших кинооператоров мира. На долгие годы Григорий Александров стал первым помощником, ассистентом, а затем и соавтором. Еще теснее сплотились вокруг Эйзенштейна бывшие пролеткультовцы М. Штраух, А. Антонов, М. Гомо-ров, А. Левшин. Как-то само собой получилось, что молодой режиссер после первого же фильма стал в центре внимания всей "левой" кинематографической молодежи.

Центральный орган Коммунистической партии газета "Правда" назвала "Стачку" "первым революционным произведением нашего экрана". Поддержало и Советское правительство: юбилейная комиссия по празднованию двадцатилетия первой русской революции поручила Эйзенштейну постановку юбилейного фильма "1905 год".

* * *

В соавторстве с молодой сценаристкой Н. Агаджановой Эйзенштейн написал сценарий, содержавший верную и выразительную характеристику основных событий революции от стачек в Закавказье и Кровавого воскресенья 9 января до декабрьских боев на Пресне. Был в сценарии и небольшой эпизод, рисующий восстание на броненосце "Князь Потемкин-Таврический". Летом 1925 года съемочная группа отправилась в Одессу для съемки этого эпизода.

Нет нужды описывать процесс создания фильма. Это сделал сам Эйзенштейн в ряде ярких, остроумных, искренних и глубоких статей. Нужно лишь подчеркнуть огромный творческий энтузиазм, высокое вдохновение, охватившее Эйзенштейна и передавшееся всему съемочному коллективу, всем участникам съемок.

На подлинных местах революционных событий, в беседах с их непосредственными участниками Эйзенштейн все больше проникался пафосом исто-

ого восстания, находил все новые яркие подробности. Одесский эпи-РИЧе азрастался. И уходило время. Фильм должен был быть готов к декабрю. Но*как вместить в этот фильм все события, ведь каждое из них будет конкретизироваться в неповторимых деталях, будет требовать внимания, времени, места? И Эйзенштейн принимает дерзкое и единственно верное решение. Он отказывается от съемок других событий, чтобы весь фильм посвятить восстанию на броненосце. Он жертвует хроникальной полнотой для полноты художественной. Он ставит задачей создать художественный образ революции на материале одного типического и полного драматизма эпизода. И дерзкое это решение принесло великолепную победу.

С первого же кадра - мощный, рассыпающийся миллионом брызг удар волны о берег - "Броненосец "Потемкин" победоносно овладевает зрителем, Об этом гениальном фильме уже написаны десятки исследований на всех языках и будут написаны сотни и сотни новых. Можно без преувеличения сказать, что каждый его кадр заключает в себе художественное открытие.

Само время, кажется, подчинилось режиссеру. Оно замирает, почти останавливается в сцене расстрела матросов, отказавшихся есть червивый борщ. Крамольные матросы накрыты слегка колышащимся брезентом. Замирают, почти неподвижны стволы винтовок в строю караула. Звучит команда разъяренного офицера, но столь же недвижимы винтовки. И вдруг строй 35

дрогнул, распался. "Братья! В кого стреляете?" - кричит с орудийной башни Вакулинчук. И время внезапно срывается, несется вскачь, все убыстряя темп. На броненосце все движется, кипит, мечется. Матросы хватают и бросают за борт ненавистных офицеров. Трепещет, оседая, брезент, из-под которого высвободились осужденные. Чьи-то ноги на клавишах пианино. Падая, вонзается в палубу крест перепуганного судового священника. Болтается на рейке пенсне судового врача. Эта деталь особенно многозначительна: через это пенсне врач недавно смотрел и не видел червей на тухлом мясе...

И снова - еле влачится время. Немое кино создает ощущение тишины. Еле теплится свеча на груди убитого Вакулинчука, лежащего в палатке на берегу. Лунный свет дрожит на ленивых волнах. Корабли в бухте окутаны туманом, мерцающим, клубящимся, снятым впервые в истории кино, подлинным морским туманом. Медлительная красота этих кадров служит как бы прелюдией к новым напряжепнейшим сценам. К телу убитого стекаются люди. Толпа растет. Толпы растут. Непрерывным людским потоком заполняются железнодорожные пути, мосты, длинная коса уходящего в море мола. Подобных монументальных и вместе с тем динамических массовых сцен не знала, да и, пожалуй, не знает история мирового кино.

И вдруг - удар цвета! Красный цвет в черно-белом кино! На мачте броненосца взвивается красное знамя. Этот кадр раскрашивался от руки в каждом экземпляре фильма. Но зато какой эффект! Алый цвет революции взывал с экрана, воспламеняя сердца.

А сколько радости, света, полета в скольжении белокрылых яликов по сияющему морю. Это население города спешпт к восставшему броненосцу.

удто окрыленные сердца людей летят навстречу свободе. И снова резкая, контрастная смена настроения. Радостную толпу мирных людей, женщин,

детей, стариков, собравшихся на широкой одесской лестнице, зверски расстреливают солдаты.

Эту сцену, незабываемую, трагическую, не устают описывать и исследовать киноведы. Потрясает ее неумолимо нарастающий ритм. Потрясают данные кратко, но с редкой силой судьбы гибнущих людей. Мать, несущая наперекор движению убегающих, вверх по лестнице, навстречу строю стреляющих солдат, своего убитого ребенка... Другая молодая мать, падающая на коляску с ребенком. И эта неизгладимая из памяти коляска, все убыстряющая свой бег вниз по ступеням, под выстрелами, среди трупов, покачивающаяся, замирающая и снова набирающая быстроту! Учительница с разбитым нагайкой пенсне на окровавленном лице, калека, спасающийся, прыгая на руках по дебаркадерам. И как контраст этим полным трагического смятения кадрам - равномерное, упорное, тупое, безжалостное движение цепи солдат и слепящие как молнии взмахи казачьих шашек...

И когда броненосец, медленно развернув грозные орудийные жерла, отвечает залпом по штабу карателей, Эйзенштейн находит удивительную кинометафору. Он снимает и монтирует в быстром темпе трех мраморных львов? спящего, пробудившегося и яростно вскочившего. Каменный лев взревел!

Великолепна и другая, развернутая в целый эпизод метафора. Машины работают, словно бьется стальное сердце броненосца. Адмиральская эскадра, вызванная для усмирения мятежного корабля, приближается к нему в предутренней мгле. Броненосец идет в открытое море. Он весь как бы трепещет от ожидания. Неподвижны матросы на палубе. Неподвижны орудия. Но бьется, бьется сердце броненосца. Как огромное общее сердце.

И когда эскадра отказалась стрелять, когда радостно закричали, запели, замахали шапками матросы, заполнившие палубы и башни, Эйзенштейн дает полный глубочайшего смысла заключительный кадр. Снятый резко снизу, из глубины кадра движется прямо на зрителя высокий гордый нос корабля. Броненосец "Потемкин" уходит в бессмертие.

Эйзенштейн знал, как и все, что "Потемкин" был интернирован в Констанце, что революция 1905 года была подавлена. Но - гениальный художник - он сказал своим произведением, что революция непобедима, народ бессмертен.

С первого же просмотра, состоявшегося в декабре 1925 года в Большом театре, стало яспо, что родилось великое произведение революционного искусства. И "Броненосец" отплыл в свой продолжающийся и сейчас славный, победоносный поход. Никогда и никого фильм не оставил спокойным. Ему всегда сопутствовали страсти, споры, бои.

Они не прекращаются до сих пор, когда признано, что фильм является классическим произведением искусства социалистического реализма.

Основным недостатком фильма многие считают отсутствие в нем подробно разработанных, развивающихся человеческих образов. Есть критики, не устающие доказывать, что это серьезный порок. Есть критики, утверждающие, что Эйзенштейн и не ставил себе этой задачи, что он стремился создать и создал поэтический образ революционного коллектива, образ действующих

ттных масс и что индивидуальные персонажи только помешали бы этому новаторскому замыслу. Есть критики, считающие, что индивидуальные судьбы людей даны в фильме с великим мастерством. Разве не запоминаются навечно все персонажи Одесской лестницы? А четкие характеристики реакционных офицеров на корабле, революционных ораторов на набережной, наконец, образ Вакулинчука, который даже мертвым взывает к отмщению... Есть критики, старающиеся не замечать революционного пафоса фильма и воспевающие лишь его формальные качества. Есть критики, стыдливо обходящие необычайную форму фильма и пишущие лишь об его исторической и идейной концепции. Но весь этот разноголосый хор - разве не лишнее свидетельство гениальности фильма?

Шествие "Броненосца "Потемкин" по экранам мира было триумфальным. Его буквально впивали в себя суровые зрители рабочих окраин на Западе. Прогрессивные деятели культуры приветствовали и фильм и молодую Советскую республику, в которой фильм был создан. Фильму посвящались не только статьи, но и стихи, рассказы, картины, скульптуры. Фейхтвангер подробно описал фильм и его воздействие в романе "Успех". Чаплин назвал "Броненосец "Потемкин" "лучшей кинокартиной в мире". Американская киноакадемия признала его лучшим фильмом 1926 года. На Парижской выставке искусств он получил наивысшую награду - Супер гран-при. Одним из необычайно ярких свидетельств воздействия фильма на массы было восстание, вспыхнувшее после его просмотра среди моряков голландского парохода "Семь провинций".

Революционную силу фильма отлично поняли и реакционеры. В Германии над фильмом был устроен суд как над произведением, "способствующим государственному перевороту". Его резали цензоры всех буржуазных государств. В Америке фильм тоже изрезала цензура, а когда Эйзенштейн посетил США, куклуксклановцы распространяли листовки с требованием выгнать "красного" режиссера, "который опаснее дивизий красноармейцев".

Существуют и иные формы "признания" фильма врагами. Геббельс призывал фашистских кинематографистов создать "своего "Потемкина". Этот беспринципный призыв стал известен Эйзенштейну, и он заклеймил его в "Открытом письме Геббельсу", опубликованном советской прессой. В этом гневном документе Эйзенштейн страстно утверждал, что высокие произведения искусства создаются только художниками, близкими народу и вдохновленными идеями революции.

В 1950 году, через двадцать пять лет после выхода в свет, фильм был озвучен музыкой композитора Н. Крюкова и вновь выпущен на советские и зарубежные экраны. Несмотря на неудачу этого озвучения, оно вызвало новую волну интереса к фильму. И он вновь обошел экраны мира. В Париже, например, он шел в течение нескольких месяцев 1954 года в одном из наиболее посещаемых кинотеатров под заголовком "Лучший фильм мира". И эти 'слова не были рекламным выкриком. Почетное звание "лучшего фильма всех времен" было дважды завоевано "Броненосцем "Потемкин" на международных референдумах, устраиваемых Брюссельской национальной Фильмотекой. Первый раз фильм получил первенство на опросе 1954 года, второй раз - в 1958 году на конкурсе "лучших фильмов всех времен", проходившем в рамках Всемирной выставки в Брюсселе. Ста семнадцати критикам всех стран было предложено составить списки тридцати лучших фильмов, когда-либо созданных в мире. Сто из них внесли в свои списки "Броненосец "Потемкин", занявший таким образом первое место и опередивший следующий фильм на пятнадцать голосов.

Благородна и поучительна борьба, которую в течение 1957-1959 годов вели прогрессивные японские кинематографисты вокруг проката "Броненосца "Потемкин". Они создали специальный комитет под председательством старейшего кинорежиссера Японии Кейохико Усихара, выпустили специальные брошюры и плакаты, провели митинги и заседания и показали великий фильм во множестве рабочих, профсоюзных и сельских клубов. Просмотры эти нередко сопровождались лекциями и докладами о Советском Союзе, о социализме, о борьбе за мир.

Можно было бы привести еще множество ярких фактов бессмертия фильма. Он живет не только на экранах, но и в сознании множества прогрессивных художников мира, вдохновленных его идейной силой, пораженных его новаторским мастерством. Кто только из лучших кинодеятелей мира не говорил, ^це писал, не свидетельствовал о колоссальном влиянии "Броненосца "Потемкин"? Здесь и англичанин Айвор Монтегю, и бразилец Альберто Кавальканти, и немец Курт Метциг, и итальянец Джузеипе Де Сантис, и японец Тейноске Кинугаса, и индус Ахмад Аббас, и мексиканец Эмилио Фернандес, и француз Луи Дакен... Можно с уверенностью утверждать, что нет ни одного видного прогрессивного деятеля кино, который не испытал бы на себе плодотворного влияния гениального фильма.

* * *

Пришедшую к нему всемирную славу молодой художник принял спокойно, совершенно искренне считая, что эта слава принадлежит не ему лично, а молодому советскому кино, молодой советской культуре. Для себя он оставлял лишь заботу об укреплении этой славы, заботу о дальнейшем развитии киноискусства. Он понимал, что для того, чтобы двигаться дальше необходимо осознать и теоретически обобщить достигнутое.

И пока "Броненосец "Потемкин", а за пим "Мать", "Конец Санкт-Петербурга" и "Потомок Чингис-хана" Всеволода Пудовкина, а позднее "Арсенал" и "Земля" Александра Довженко, да и многие другие советские фильмы, среди которых были и новые создания Эйзенштейна,- с триумфом утверждали искусство социалистического реализма перед лицом всего человечества, Эйзенштейн упорно, самозабвенно, храбро исследовал специфику киноискусства, его выразительные средства, язык, его связи с другими искусствами, секреты его воздействия на зрителя.

Перечитывая ранние теоретические работы Эйзенштейна, можно легко обнаружить их ошибки. Задорно, искренне он как бы сам выставляет их для всеобщего обсуждения и даже... осуждения. Нетрудно установить, что он не сразу расстается с теорией "монтажа аттракционов" и с проистекающей от

недооценкой драматургии. По этой теории "Броненосец "Потемкин" выходил слабее "Стачки", так как был якобы уступкой традиционной драматической композиции по сравнению с аттракционной, монтажной, массовой "Стачкой". Но сам же Эйзенштейн видел, что все же "Броненосец" сильнее! И вел свои размышления и исследования дальше. Нетрудно заметить, как переоценивал он монтаж, считая его сущностью киноискусства. Но подобную же ошибку делали и Кулешов и Вертов, а за рубежом - Гриффит, Деллюк, Рене Клер - словом, каждый, кто двигал кино вперед и задумывался над его спецификой.

Но сколько блистательной наблюдательности в сравнении монтажа с "серией взрывов двигателя внутреннего сгорания", сколько творческих возможностей в знаменитой формуле: "Сопоставление двух монтажных кусков больше похоже не на сумму их, а на произведение". В ней учитывается рождение нового художественного качества, нового художественного образа. Можно проследить, как от монтажа аттракционов и от преувеличения роли монтажных приемов Эйзенштейн приходит к поразительно дерзкой мысли, что при помощи монтажа можно не только образно, а и логически выражать мысли, что кадры могут стать как бы иероглифами, сочетания которых способны передавать понятия на особом, кинематографическом языке.

Задумываясь над психологией творчества художника и над психологией восприятия зрителя, Эйзенштейн продолжает поиски сильных, заранее рассчитанных идейно-художественных воздействий на зрителя, стремясь "управлять" и его чувствами и его мыслями.

Так родилась новая теория Эйзенштейна - теория "интеллектуального кино". Да, она внесла немало путаницы в эстетику кино. Да, она принесла немало творческих трудностей и самому ее автору и многим, очень многим кинематографистам, заинтересованно внимавшим ей. Но разве в этой странной теории нет поразительно верных наблюдений, творчески осуществляющихся только теперь, с развитием и художественного, и документального, и научного кино! Эйзенштейн писал о том, что кинематограф может на своем иероглифическом языке выражать непосредственно классовые понятия, тактические и политические лозунги, не прибегая для этого "к помощи подозрительного драматического и психологического прошлого", то есть к системе художественных образов. Он мечтал положить предел "дуализму сфер" чувства и рассудка, утверждая за кинематографом способность "осязаемо чувственно экранизировать диалектику сущности идеологических дебатов в чистом виде. Не прибегая к посредничеству фабулы, сюжета или живого человека". При помощи киноиероглифического языка Эйзенштейн мечтал решать такие темы, как "Диалектический материализм", "Тактика большевизма". Он декларировал возможность поставить фильм по "Капиталу" Маркса.

В изложении Эйзенштейна теория "интеллектуального кино", разбросанная в нескольких статьях, не всегда согласованных между собой, представляла нечто бесформенное, туманное, полное противоречий и неожиданных выводов. В краткой передаче она кажется теперь наивной, несовершенной, строго говоря, даже не "теорией", а собранием наблюдений хУДожника, мечтающего о невиданно огромных свершениях. И сколько в этих наблюдениях верного! Кино действительно обладает системой выразительных средств, напоминающих язык. Эти средства расширяют возможности кино - за пределы искусства: кино может быть и документатором, и средством научного исследования, и популяризатором. Кино может через образы раскрывать понятия с неведомым другим искусствам лаконизмом, наглядностью. Кино действительно обладает иными, более широкими, чем драма, композиционными возможностями, близкими и к эпосу и к дидактике! Что делать,- в ранних статьях Эйзенштейна эти поразительные открытия тонули в нагромождениях прихотливых наблюдений, парадоксальных примеров и неточных выводов. Но ведь до него никто ни о чем подобном не размышлял!

Эйзенштейн не легко осознавал свои ошибки. Он пытался конкретизировать свои теории и придать им практическое значение. Он упорно продолжал предсказывать неминуемую гибель театра (что и сейчас продолжает делать М. Ромм!). Он отрицал "живого человека". Он долго отрицал литературную основу кино, ограничивая роль литературного сценария "стенограммой эмоционального порыва", передаваемой сценаристом режиссеру, и тем самым выдвигая режиссера в единственные творцы фильма. Он отрицал и необходимость актеров, считая возможным заменять их "типажем", то есть людьми с выразительной и подходящей для данной роли внешностью.

Проще всего объявить все эти убеждения Эйзенштейна порочными, формалистическими, вредными, что и делали многие критики и историки кино. Но не все так просто, как им казалось.

Гегемонию режиссера Эйзенштейн утверждал не из личных и даже не из производственных соображений, а в стремлении к авторскому кино, к произведениям единым, целостным, гармоничным, полно и органично выражающим идейную и художественную позицию автора.

Отрицание "живого человека" было связано с неприятием рапповских теорий "психологического реализма" и "живого человека", с заботой о способах показа революциснных масс. "Эмоциональный" сценарий противопоставлялся господствовавшему в кино "технологическому" сценарию, "полуфабрикату фильма", ремесленническому документу, ничего с литературой и искусством общего не имеющему.

В типажах Эйзенштейн пытался найти противоядие против актерских штампов и переигрыша на экране. (Кстати, между "типажем" и теперешними "актерами-непрофессионалами" много общего).

Наряду со всеми пресловутыми "отрицаниями" Эйзенштейн восторженно приветствовал первые известия об опытах применения в кино звука и цвета, мечтал о возможности изменять форму экрана, бился над организацией кинообразования, требовал тематического планирования и постоянного политического руководства производством фильмов, сражался против рутины в производстве, ратовал за смелость, изобретательность, творческий энтузиазм. Он горел любовью к своему искусству, он нетерпеливо тянул его к новым и новым задачам, все время думая о высокой миссии художника революции.

Развитие самого молодого, самого сложного синтетического искусства - кино - непрерывно выдвигало все новые проблемы, не давая достаточного практического материала для их безошибочного решения. Даже только для того, чтобы сформулировать эти проблемы, требовалась огромная прозорливость, научная эрудиция и творческая смелость. Все эти качества были у Эйзенштейна-теоретика. В оправдании, замазывании своих явных ошибок он не нуждается. Он сам многократно и искренне их осуждал. Всей своей страстной, кипучей деятельностью Эйзенштейн содействовал движению киноискусства вперед по пути народности, идейности, реализма, призывал к решению значительных, новых революционных тем. Он шел трудным, но плодотворным путем.

* * *

Об искренности и убежденности Эйзенштейна-теоретика говорит прежде всего тот факт, что свои теории он сам проверял на практике. Уверенный в возможности средствами "интеллектуального кино" решать большие политические проблемы, он принялся за решение наиболее актуальной из них. Он хотел "экранизировать" генеральную линию Коммунистической партии в деревне, показать процессы коллективизации сельского хозяйства. Начав работу над фильмом "Генеральная линия", он должен был временно ее отложить. Правительство поручило авторам "Броненосца "Потемкин" создание фильма к десятилетию Великой Октябрьской социалистической революции.

Начало работы над "Октябрем" схоже с первым этапом работы над фильмом "1905 год". Сначала, при работе над сценарием, Эйзенштейн и его соавтор Г. Александров, опираясь на книгу Джона Рида "Десять дней, которые потрясли мир", попытались охватить весь колоссальный исторический материал, связанный с подготовкой, свершением и победоносным развитием великой социалистической революции. Потом они ограничили материал событиями февраля-октября 1917 года в Петрограде. Но все же полного успеха достичь не удалось. Помешали перегружавшие фильм экспериментальные эпизоды, в которых автор теории "интеллектуального кино" пытался проверить и подтвердить свою теорию художественной практикой.

К лучшим частям фильма относятся массовые сцены, рисующие самые драматические, поворотные этапы революции: расстрел Временным правительством безоружной демонстрации в июле 1917 года, выступление В. И. Ленина с броневика на митинге у Финляндского вокзала, митинг около Смольного, залп "Авроры", штурм Зимнего дворца, выступление Ленина на Втором съезде Советов.

Воссозданные по историческим документам и воспоминаниям участников с возможной исторической точностью, проникнутые пафосом революционной борьбы, эти эпизоды пережили фильм; они живут самостоятельно, включаемые в историко-документальные фильмы и воспринимаемые зрителем не как фрагменты художественного произведения, а как кинодокументы, запечатлевшие реальные события революции. Незабываемы лучшие кадры этих сцен. Неудержимый порыв штурмующих Зимний дворец масс - матросский сапог, попирающий корону, которой украшена чугунная решетка дворца, короткий монтаж кадров демонстрации и стреляющего пулеметчика, создающий ритмический образ пулеметной стрельбы. Под прямым воздействием

Эйзенштейна в звуковых историко-революционных фильмах тридцатых годов созданы аналогичные сцены: выступление В. И. Ленина с броневика в картине С. Юткевича "Яков Свердлов", штурм Зимнего в картине М. Ромма "Ленин в Октябре". М. Чиаурели вставил эпизод расстрела июльской демонстрации в свою картину "Великое зарево" как цитату из "Октября". Прямая перекличка с "Октябрем" есть ив картипе С. Васильева "В дни Октября" и в октябрьских сценах "Тихого Дона" С. Герасимова. Несомненно также влияние эйзенштейновских кадров на изобразительные искусства.

Героические массовые сцены переплетались в "Октябре" с эпизодами сатирическими. Беспощадно разоблачил Эйзенштейн Керенского, монтажно сопоставив его с золотым павлином, показав его щуплую фигурку восходящей по торжественным лестницам Зимнего дворца, а потом самодовольно развалившейся на царской кровати. Сатирический смысл приобрели и удачные кинометафоры: монтажное столкновение витийствующих меньшевистских и эсеровских ораторов с тренькающей балалайкой и бряцающей арфой. Уж не ленинское ли замечапие "...а "трудовик" Керенский играет роль балалайки для обмана рабочих и крестьян..."* вдохновило Эйзенштейна на создание этой острой кинометафоры? Пародийно выглядели истерические сторонницы Керенского из женского "ударного" батальона, расположившиеся на отдых среди коллекций Эрмитажа и оскорбляющие своей комической полунаготой целомудренную наготу античных статуй.

Эти сатирические эпизоды, выражающие понятия головокружительной карьеры проходимца, демагогической болтовни политиканов, ничтожности их потуг перед лицом культуры человечества и т. д., несмотря на всю их сложность, хорошо воспринимались зрителями. Что же касается еще более сложных "интеллектуальных" эпизодов, передающих "понятия "религия" или "власть", то они были трудны для восприятия. Понятие "религия" Эйзенштейн, например, раскрывал, показывая в различных ракурсах католические и буддийские, православные и языческие изображения богов. Низвержение памятника Александру III в Москве, долженствующее изображать свержение самодержавия, воспринималось как перенесение действия в Москву в двадцатые годы, когда это низвержение фактически происходило, а этот же кадр, показанный обратной съемкой, чтобы иллюстрировать попытки восстановления монархии, вызывал у неподготовленных зрителей полное недоумение.

Стремление находить средства кинематографического выражения понятий приводило порой к созданию своеобразных ребусов и мешало воплощению основной темы фильма - высокой темы социалистической революции. Затрудняли восприятие фильма и его композиционные просчеты: разросшиеся второстепенные эпизоды, вроде избиения рабочего буржуазной публикой, лезгинки - на железнодорожных путях, а также отсутствие в фильме привычных для зрителя действующих лиц, индивидуализированных персонажей.

В "Октябре" сделан первый опыт воплощения образа В. И. Ленина средствами художественного кинематографа. Этот опыт удался лишь отчасти. Эйзенштейн снимал не профессионального актера, который мог бы создать

В. И. Ленин, Соч., изд. 4, т. 23, стр. 297.

ожественный образ великого вождя, а некоего рабочего Никандрова, человека внешне очень похожего на Владимира Ильича, но актерски беспомощного и могущего лишь принимать характерные для Ленина позы. Такое изображение Ленина вызывало очень резкие возражения многих партийных и общественных деятелей, в том числе и В. В. Маяковского. Но суровые и требовательные критики не учли огромной трудности, ставшей перед Эйзенштейном,- создать образ Ленина ограниченными средствами немого кино. Да, крупные планы Никандрову действительно не удались. Зато общие планы, показывающие Ленина в неразрывной связи с революционной массой, на площади, резко перечеркнутой тревожными лучами прожекторов,- до сих пор потрясают своей патетикой, своим высоким темпераментом. Несмотря на все свои промахи и недочеты, работа Эйзенштейна над образом Ленина бесспорно пролагала пути для успешного решения этой ответственнейшей эадачи в будущем.

В горячей дискуссии, развернувшейся вокруг "Октября", выступила и Н. К. Крупская. Глубоко разобравшись в стремлении Эйзенштейна к новому искусству, отображающему жизнь и творчество революционных масс, со страниц газеты "Правда" она решительно поддержала то "искусство будущего", за которое боролся Эйзенштейн, предрекла победу его революционным новаторским поискам.

И Эйзенштейн продолжал искать. Вернувшись к прерванной постановке "Генеральной линии", он совместно с Г. Александровым и Э. Тиссэ пытался средствами "интеллектуального кино" создать кинематографическое выражение самых сложных, самых актуальных проблем современности, возникающих в связи с коллективизацией сельского хозяйства, с ликвидацией кулачества, с приходом в деревню новой техники, новых производственных взаимоотношений, новых человеческих чувств.

Надо ли говорить о невероятных трудностях этой работы? Фильм ставился в то время, когда в деревне происходили революционные процессы невиданного размаха и глубины. Можно ли было сразу верно понять, охватить их и найти для их изображения достойные стредства? Жизнь все время уходила вперед, вносила в творческий процесс решительные коррективы. Первоначальный замысел Эйзенштейна и Александрова относился к 1926 году. XV съезд партии, состоявшийся в декабре 1927 года, принял решение о развертывании коллективизации сельского хозяйства, вместо устаревших форм "товарищества" пришли новые, высшие формы коллективных хозяйств. Ноябрьский Пленум ЦК ВКП(б) 1929 года отметил массовое колхозное движение и оценил его как новый знаменательный этап в деле строительства социализма.

Огромные исторические события, следовавшие с необычайной быстротой и энергией, напряжение классовой борьбы, серьезность идеологической и политической борьбы тех лет - все это требовало от авторов первого в мире Фильма о коллективизации предельной четкости и оперативности. Замыслы Старели, не успев получить оформления. Много месяцев провели Эйзенштейн И Александров в колхозах и совхозах различных областей, изучая жизнь Деревни, пристально приглядываясь к формам борьбы нового со старым.

"Старое п новое" - так и был назван новый, переработанный вариапт фильма. Но и этот вариант не мог полностью отразить сложнейшие события жизни. Он был встречен критикой недоброжелательно. Указывалось на преувеличенную мрачность, излишнее сгущение красок в обрисовке старой деревни и на схематизм, надуманность в изображении новой. Осуждался чрезмерно сложный, метафорический язык фильма. Нападкам подвергалась Марфа Лапкина - основная героиня фильма, сыгранная не актрисой, а простой русской крестьянкой Марфой Лапкиной. Несогласие вызывали и теоретические статьи Эйзенштейна, продолжавшего разрабатывать основы "интеллектуального кино", выдвинувшего новые принципы "обертонного монтажа".

И действительно, образы фильма были порой надуманны, чрезмерны. Для характеристики обнищания и измельчания крестьянских хозяйств Эйзенштейн заставил двух бородатых мужиков распиливать избу от конька крыши до фундамента. "Сгустеет или не сгустеет" - ждали звероподобные люди, собравшиеся вокруг "диковины" - сепаратора. Это, конечно, было преувеличением темноты и дикости русской деревни. Показ нового тоже не всегда удавался. Порой оно принимало странные, физиологические образы - племенного быка, наплывом грядущего осеменять колхозные стада; порой было по-хроникальному схематично, как эпизод в молочном совхозе. Но были в фильме и великолепные эпизоды. Трагическая полифония крестного хода, исступленного шествия отчаявшихся людей по иссушенным засухой пашням. Сатирические фигуры кулака и его жены - заспанных, жирных, злобно-равнодушных к горю голодающих односельчан. Во многих эпизодах была видна рука великого мастера...

Эйзенштейн видел и противоречия своего фильма и изъяны своей теории. Но он не сдавал позиций, продолжая активно работать, спорить, искать.

Он отчетливо понимал политическое значение своей работы, необходимость поисков новых средств для выражения новых процессов жизни и обязательность расчета на массового зрителя. "Эксперимент, понятный миллионам",- так назвал он одну из своих статей о "Старом и новом".

Трудности испытывал не он один. Рядом с ним Пудовкин старался найти новые драматургические и изобразительные формы для выражения современной темы и бесконечно перерабатывал свой фильм "Очень хорошо живется" ("Простой случай"). Метод "интеллектуального кино" пытались применить и Н. Шенгелая в своих "Двадцати шести комиссарах", и И. Трауберг в "Голубом экспрессе", и молодые братья Васильевы в "Спящей красавице", и А. Медведкин в серии сатирических короткометражек, и многие другие режиссеры. Довженко, по-иному, по-своему решавший тему коллективизации в "Земле", тоже отбивал ожесточенные критические атаки. Талантливые советские мастера в творческих муках, в теоретических боях создавали то новое искусство, которое, победив, получило имя искусства социалистического реализма.

Иного было допущено ошибок, много встретилось трудностей на пути новаторства. Но "где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптайней й легше"? - спрашивал Маяковский, боровшийся в первых рядах советских художников-новаторов, искателей, революционеров.

И хотя успех "Старого и нового" на советских экранах был умеренным, фильм произвел огромное впечатление за рубежом как первый кинематографический рассказ о новой, социалистической деревне. И хотя теория "интеллектуального кино" не выдержала испытания практикой и потерпела поражение, многое в специфических выразительных возможностях киноискусства было осознано, открыто. И хотя теоретические заблуждения Эйзенштейна вредно повлияли на творчество некоторых советских кинематографистов, его политическая страстность, художественная смелость, творческая требовательность и бесконечная самоотверженная преданность революционному искусству служили прекрасным примером для всех, кто любил кино, кто хотел поставить его на службу свободному народу.

* * *

Напряженный каждодневный творческий труд - репетиции и съемки, статьи и доклады, ожесточенные дискуссии в Ассоциации работников революционного кино (АРРК) и споры, споры, споры с друзьями - так жил Эйзенштейн. Не менее плодотворно работали и его фильмы. Один за другим они завоевывали мир. Всемирная известность молодого советского режиссера окрепла. С его именем связывались успехи всей молодой советской культуры. Поэтому руководство советской кинематографией в ответ на многочисленные приглашения осенью 1929 года командировало Эйзенштейна, Александрова и Тиссэ в Европу и Америку. Они должны были изучить технику уже родившегося на Западе звукового кино, а в случае приемлемого предложения осуществить в Париже или Голливуде постановку фильма.

В Берлине и Париже Эйзенштейн и его спутники повели себя совсем не как робкие ученики и не как равнодушные туристы. Так же как и первая заграничная поездка Эйзенштейна в Берлин в 1926 году, это была не увеселительная прогулка, не экскурсия к "камням старой Европы" и небоскребам Нового Света, а боевая миссия. Советские художники привлекали сочувственный интерес прогрессивной интеллигенции. От них требовали правдивых и подробных рассказов о стране социализма. Порою их встречали провокациями и враждебными выпадами.

Александров и Тиссэ быстро вошли в производство. Первый поставил в Париже экспериментальный звуковой фильм "Сентиментальный романс", второй снял в Швейцарии просветительную картину "Женское счастье и женское несчастье". Эйзенштейн помогал им советами, но основное внимание отдал публичным выступлениям, работе пропагандиста. Его доклады собирали восторженную аудиторию, открывали людям глаза на советское искусство, на жизнь советских людей. Находчивый, остроумный, эрудированный, он с налета разбивал своих оппонентов. Иногда доходило до вмешательства полиции. Доклады отменялись, докладчика выдворяли из Парижа, из Берлина. Наконец беспокойный гость отправился дальше, к американским берегам.

В Соединенных Штатах боевая деятельность продолжалась. Прогрессивные люди относились к Эйзенштейну как к полномочному представителю советской культуры. Для реакционеров он являлся носителем "красной заразы", объектом ожесточенной травли. Голливудские предприниматели были не прочь купить режиссера с мировым именем, купить и "обтесать" на голливудский манер, подобно тому как это было проделано со многими европейскими знаменитостями - писателями, актерами и режиссерами, втянутыми в конвейерное производство "фабрики снов" и быстро утратившими там свою индивидуальность.

Голливудская кинокомпания "Парамаунт" предложила Эйзенштейну, Александрову и Тиссэ контракт на постановку звукового фильма. Практически ознакомиться с американскими методами кинопроизводства и особенно с передовой звуковой кинотехникой входило в планы советских мастеров. Однако выбор темы для фильма вызвал серьезные разногласия. Эйзенштейн сначала хотел сделать фильм на советскую тему. Он телеграфировал в Москву, торопя прислать ему роман Серафимовича "Железный поток" и сценарий В. Туркина по этому роману. Эта идея, естественно, испугала американских бизнесменов. Пришлось выбирать что-нибудь менее "опасное". Сошлись было на теме о* первых золотоискателях Калифорнии, но сценарий Эйзенштейна "Золото Зуттера", написанный по мотивам романа Блеза Сандрара, оказался вовсе не безобидным приключенческим "вестерном", а страстным разоблачением буржуазной жажды наживы, изображением трагедии человека, втянутого в капиталистический ажиотаж. Не пришли к соглашению и по экранизации биографии "черного консула" Гаити Туссена Лювертюра. И здесь ощущался явный революционный дух. Еще резче разошелся Эйзенштейн с руководством "Парамаунта" в вопросе об экранизации "Американской трагедии" Драйзера. Смелая, социально острая трактовка Эйзенштейном романа вызвала горячее одобрение честного и талантливого писателя-pea листа и... антисоветскую шумиху в американской прессе. Газеты трубили о том, что "Американская трагедия" "отдана па растерзание заведующему кинопропагандой большевиков", требовали немедленной высылки Эйзенштейна из Америки и расправы над Драйзером, "осмелившимся во всеуслышание одобрить действия Эйзенштейна". В результате соглашение между "Парамаунтом" и советскими мастерами было разорвано. Советские мастера оказались в тяжелом положении. Время уходило. Денег пе было. Работы Голливуд не давал.

Тогда с помощью американских писателей Эптона Синклера, Риса Виль-ямса и Теодора Драйзера, мексиканских художников Диего Риверы и Давида Сикейроса и других прогрессивных людей Эйзенштейн и его сотрудники предприняли постановку большого художественного фильма о Мексике. Сценарий, охватывающий историю Мексики от доколумбовых времен, через испанское нашествие, через века феодальпого рабства до революционной борьбы современных пеонов, был назвап "Да живет Мексика!" В разнообразных, неповторимо живописных уголках Мексики советские кинематографисты засняли более 70 тысяч метров пленки, запечатлев величественные древние архитектурные памятники, пародные и религиозные празднества и обычаи, повседневный труд крестьян, ставших талантливыми исполнителями всех

й в игровых эпизодах. Все основные части фильма были сняты, оставалось завершить несколько связующих сцен да заключительную новеллу о повстанческом движении Эмилиано Сапаты. Снятый материал был отправлен в Голливуд для проявки и... остался там. Деньги доброжелателей кончились. Завершить съемки и даже увидеть заснятый материал Эйзенштейну не дали. Сроки командировки давно истекли, и Эйзенштейна настойчиво вызывали в Москву. Переговоры об отправке материалов в Москву для окончательного монтажа положительных результатов не дали. Эйзенштейн, Александров и Тиссэ вернулись на родину, так и не выпустив в Америке ни одного фильма.

С заснятыми ими мексиканскими материалами американцы обошлись с бесцеремонной хозяйственностью. Продюсер Сол Лессер смонтировал из них полнометражный фильм "Буря над Мексикой" (1934). В том же году французская фирма "Пате" смонтировала несколько этнографических короткометражек. Отдельные кадры вошли в фильмы "Вива Вилья" и "Парень из Испании".

Эйзенштейн знал, что его замыслы бесстыдно нарушаются, что из материалов, в которые он вложил столько труда, любви, таланта и фантазии, лепятся бескрылые коммерческие ленты. Но что он мог сделать?

Шли годы. Новые замыслы, новые дерзания, новые успехи постепенно сгладили раны, нанесенные сердцу художника. Но до последних дней Эйзенштейн нежно любил Мексику, изучал ее историю, культуру, ее поразительное искусство. Будто где-то очень глубоко хранил надежду доделать фильм...

После его смерти мексиканскими материалами продолжали интересоваться разные люди. В 1952 году английская журналистка Мэри Ситон смонтировала из остатков материала слабый бесформенный фильм "Время под солнцем". Наконец, последние куски тщательно собрал американский киновед, ученик, друг, переводчик Эйзенштейна Джей Лейда и превратил в несколько учебных картин...

Конечно, ни один из этих разнообразных фильмов не выполнил и малой доли грандиозного замысла Эйзенштейна. Но изобразительное решение всех кадров настолько великолепно, драматизм эпизодов, смонтированных самими авторами, настолько велик, художественная и историческая ценность кадров так впечатляюща, что с гневом и горечью понимаешь, какой шедевр потеряло мировое киноискусство. Как неожиданно сопоставление горделивых профилей мексиканских пеонов с каменными изваяниями древних ацтеков! Сколько целомудренной нежности в простой истории любви крестьян ского юноши и девушки, любви, так гнусно попранной помещиком. Какая трагическая сила в ужасающей сцене казни, когда гордые головы закопанных в землю' крестьян топчут бешеные кони карателей. Сколько многовекового горя вложил мексиканский народ в свои религиозные обряды, но какое языческое жизнелюбие выплескивается в странных плясках "праздника мертвых"! Лучшие эпизоды просто взывают, требуют соединения в фильм, близкий к первоначальному замыслу. Печально, что открытые письма Александрова и Тиссэ, предлагавших в 1957 году совместно с мексиканцами и американцами завершить фильм по сценарному плану Эйзенштейна, не нашли положительного ответа.

Свое пребывание за границей Эйзенштейн описал в ряде статей, докладов, теоретических исследований. Он с глубоким уважением анализировал творчество Гриффита, Чаплина, Джона Форда, отдав должное организации производства, старался найти способы применения американского опыта в нашем кинопроизводстве. Но с гневом и презрением писал он о диктатуре бизнесменов и спекулянтов, о продажности, аморальности, растленности многих американских кинематографистов. В работах об Америке Эйзенштейн отчетливо противопоставлял деградирующую культуру буржуазии восходящей, побеждающей культуре социализма.

За время своего пребывания в Америке Эйзенштейн накрепко, на всю жизнь подружился с Чаплином, Драйзером, Робсоном, Риверой, Сикейро-сом. Он установил добрые отношения с Диснеем, Фербенксом, Пикфорд и со многими другими деятелями культуры. Он полюбил народ Америки. Он навсегда сохранил к ней интерес.

* * *

На родину Эйзенштейн вернулся весной 1932 года разочарованный, но не разоруженный, обиженный, но полный новых планов и творческого нетерпения. Еще с дороги он прислал согласие прочесть во Всесоюзном государственном институте кинематографии курс кинорежиссуры.

Любовь к педагогике, к воспитанию молодых художников, настоятельная потребность передавать свой творческий опыт другим всегда были характерны для Эйзенштейна. Еще в Пролеткульте, учась сам, он окружил себя молодежью, образовавшей первое пополнение учеников - сотрудников, ассистентов, помощников во всех творческих начинаниях. Кроме Г. Александрова, М. Штрауха, А. Антонова, М. Гоморова, А. Левшина - прославленных ассистентов по "Броненосцу "Потемкин" - в Пролеткульте у Эйзенштейна учились И. Пырьев, Б. Юрцев, Ю. Глизер, В. Янукова и многие другие режиссеры и актеры, впоследствии знаменитые. На съемках у Эйзенштейна частенько присутствовали коллеги, и каждому, кто хотел воспользоваться его опытом, он терпеливо и откровенно показывал и рассказывал все. В 1928 году он организовал "инструкторско-исследовательскую мастерскую кинорежиссуры" при Государственном техникуме кино (предшественнике Киноинститута). В этих мастерских у него учились братья Васильевы, В. Легошин, М. Донской.

Вернувшись из-за границы, Эйзенштейн с огромным увлечением отдался работе во В ГИК е. Он с большим тщанием отбирал будущих студентов, старался заранее угадать их способности и наклонности. Функции экзаменатора он шутя сравнивал с детективной работой. Он заново сочинил учебную программу по кинорежиссуре. Вначале она была слишком громоздкой, слишком энциклопедичной, но в результате неоднократных опубликований и многочисленных дискуссий так улучшилась, что положила основу кинорежиссуре как специальной дисциплине.

Студенты не то что любили, они обожали своего учителя. Каждый студент мог обратиться к нему с любым вопросом, любой просьбой и никогда не уходил разочарованным. А как увлекательны были его лекции, на которые собирались студенты всех факультетов, преподаватели, порою даже совершенно посторонние институту люди. Готовясь к лекциям, он перерывает всю свою громадную библиотеку, роется в еще более всеобъемлющей памяти - ночами, в перерывах между съемками, на пути с далекого "Мосфильма" в не менее далекий ВГИК. Он всюду идет путем первооткрывателя, новатора, потому что в кино все так еще молодо и неразработанно! - и именно поэтому он доверчиво, требовательно и повсечасно обращается к опыту литературы, живописи, театра, музыки, к опыту народного творчества, к авторитетам художников всех стран и времен. Он сочетает в своих лекциях теоретические положения с творческой практикой, и поэтому его лекции похожи то на блестящие обзоры по истории культуры, то на увлекательные игры, где студенты режиссерского факультета становятся режиссерами, актерами, декораторами, а "вольнослушатели" с других факультетов - восторженными зрителями, а подчас и... элементами декораций и реквизита.

Стенограммы лекций Эйзенштейна еще не разобраны, не обработаны. Но даже первые шаги в этом направлении, предпринятые ассистентом Эйзенштейна, безвременно скончавшимся В. Нижним, показывают, какое большое наследство оставил Эйзенштейн-педагог. Стенограмма не может передать, как порою он разыгрывал целые этюды, какие выразительные иллюстрации набрасывал мелом на доске, как вызывал студентов на спор, как чутко учитывал настроения и чаяния своих слушателей, как повелительно вовлекал их в творческий процесс.

Война унесла многих его учеников, но на каждой советской киностудии работают люди, которых в искусство ввел Эйзенштейн.

И все же, если в педагогической и тесно связанной с ней литературной теоретической работе Эйзенштейн уверенно преодолевал трудности и добивался желанных результатов, его творческие дела не налаживались. Чем это объяснить? Может быть, слишком сильными и болезненными были переживания, связанные с мексиканским фильмом? Но Эйзенштейн не показал своей боли. Сразу же по приезде он откликнулся на призывы советской печати - создать советскую комедию - и начал работу над комедийным обозрением "МММ". Были проведены актерские пробы - Штраух и Глизер играли остро, смешно. Однако работа над комедией не клеилась, и Эйзенштейн скоро остыл к этому замыслу. Его продолжали волновать генеральные темы современности, антагонистические конфликты, решающие социальные бои. Некоторое время он работает над сценарием о Москве. Его увлекает образ вечного города, на челе которого века, эпохи оставили неизгладимые следы, но революция осветила это чело вечной юпостью. Но вскоре новая, более острая и актуальная тема заслоняет все остальное. Тема столкновения старого и нового в советской деревне, не нашедшая достойного и полного решения в фильме "Старое и новое". Она продолжала жить в сознании, будоражить творческое воображение, тем более что борьба в деревне продолжалась, есть о трагической судьбе пионера Павлика Морозова, смело разоблачив-

* С М. Эйзенштейн, т. 1

шего кулаков и погибшего от руки классового врага, поразила и вдохновила Эйзенштейна.

Сценарий о Павлике Морозове - "Бежин луг" - написал А. Рже-шевский, наиболее яркий представитель так называемого "эмоционального" направления в кинодраматургии. Столкнувшись с ним, Эйзенштейн пожал плоды собственных заблуждений. Потому что теорию "эмоционального сценария" выдвинул не кто иной, как он сам еще до отъезда за границу. Считая единственным автором фильма режиссера, он отводил сценаристу скромную задачу - "эмоционально заразить" режиссера. "Сценарий,- писал он,- это только стенограмма эмоционального порыва, стремящегося воплотиться в нагромождении зрительных образов... Сценарий - это шифр. Шифр, передаваемый одним темпераментом другому. Автор своими средствами запечатлевает в сценарии ритм своей концепции. Приходит режиссер и переводит ритм этой концепции на свой язык. На киноязык. Находит кинематографический эквивалент литературному высказыванию".

Протестуя против распространенного в те годы ремесленного "технологического сценария", "чертежа фильма", не имеющего отношения к литературе, Эйзенштейн пришел к отрицанию сценария как идейно-художественной основы фильма. Здесь сказались и реминисценции "монтажа аттракционов", отвергавшего театральную драматургию, и поиски "интеллектуального кино" с его специфическим киноязыком, выражающим понятия.

Как ни удивительно, теория "эмоционального сценария" нашла горячих приверженцев среди сценаристов. Стараясь эмоционально заразить режиссеров, они начали писать свои произведения почти что белыми стихами, нагромождая эпитеты в превосходных степенях, многоточия и восклицательные знаки. Под всей этой мишурой часто скрывалась нищета мысли, отсутствие образов и сюжета... Ржешевский, человек одаренный, увлекающийся и слишком плодовитый, стал на некоторое время самым модным сценаристом. Пытаясь воплотить его сценарии, испытали немалые творческие трудности такие большие мастера, как В. Пудовкин ("Простой случай", 1929-1932) и Н. Шенгелая ("Двадцать шесть комиссаров", 1932- 1933). Прельстительные восклицания и цветистые словесные метафоры на экран не переносились, а сюжетной основы и ярких характеров при ближайшем рассмотрении не оказывалось. Сценарии бесконечно переделывались в процессе постановки, съемки затягивались на несколько лет и заканчивались выпуском противоречивых, неровных фильмов.

Все это испытал теперь и сам Эйзенштейн. Сценарий Ржешевского оказался не только композиционно рыхлым, внешним, но и политически неточным. К переработке сценария, происходившей одновременно со съемками, привлекался, например, И. Бабель. Но его труд оказался напрасным, и режиссер ставил фильм не по литературному сценарию, а помимо него - импровизируя, отвлекаясь в стороны, подчас теряя ощущение главного, увлекаясь пряными столкновениями экзотически изображаемой старины и схематически упрощенно понимаемого нового. Забывая об идее и политической задаче фильма, Эйзенштейн самозабвенно экспериментировал в области композиции кадра, ритма, сочетания изображания со звуком: музыкой, шу-

возгласами. Многое в этих экспериментах было талантливо, остро, мами, др0Грессивным был0 обращение Эйзенштейна к работе с актерами, В6о глубокие размышления над методом актерского творчества в кино. Но все это еще не дало успеха, так как идейная основа фильма была неверна.

В исполнении Б. Захавы крестьянин-подкулачник, отец пионера, выглядел неким Паном, носителем древних, пантеистических побуждений. Пионер Степок, прообразом которого был Павлик Морозов, выглядел скорее как нестеровский отрок, а не как современный советский мальчик. Центральное место в фильме занял непомерно разросшийся эпиаод разгрома колхозниками церкви. Увлеченный контрастами иконописных ликов и живых лиц, занятый сложнейшими ритмами движения людей, выносящих иконы из церкви, режиссер не заметил, что весь этот не обязательный для развития действия эпизод производит тягостное впечатление от показа того, как варварски уничтожаются произведения древнего искусства.

Наконец Эйзенштейн почувствовал неблагополучие своей работы. Он привлек новых сотрудников, вновь и вновь переделывая сценарий, заменил исполнителей ролей - вместо Б. Захавы пригласил Н. Хмелева, на роль начальника политотдела взял П. Аржанова. Но тогдашнее руководство кинематографией, понимая неблагополучие с картиной, но не пожелав вникнуть в затруднения, испытываемые режиссером, решило работу над "Бежиным 51 лугом" прекратить. Начерно смонтированный фильм, в котором не хватало существенных частей, был осужден активом кинематографистов, резко раскритикован и, как говорят в кино, "положен на полку". Эйзенштейна постигла самая крупная неудача в его и до того нелегкой творческой биографии.

Людям, близким Эйзенштейну, а порой и ему самому казалось, что это [катастрофа. Многие критики недвусмысленно намекали, а то и прямо говорили художнику, что он отстал от советского искусства, уверенно идущего по пути социалистического реализма, что яд формализма настолько отравил его творчество, что излечение вряд ли возможно. К громким голосам обвинителей присоединялся шепоток формалистов и снобов, напевающих о трагедии гения, непонятного для современников. За рубежом раздавались провокационные возгласы о травле автора "Броненосца "Потемкин"...

На трагической судьбе "Бежина луга" сказались те методы грубого администрирования, недоверия к художнику, произвола, которые были результатом культа личности Сталина. Эйзенштейн был вынужден не только (прекратить работу, но и теоретически обосновать это насилие, раскритиковать свои - подлинные и мнимые - ошибки. Его статья "Ошибки "Бежина луга" - документ подлинной трагедии художника, но даже и в ней он далек от уязвленности критикой, от замкнутости обиженного, он полон заботы о судьбе советского киноискусства; полон ощущением своей органической связи с коллективом, с советской культурой, с народом.

Эйзенштейн искренне пытается разобраться в ошибках своего фильма: стихийная революционность там, где должно быть революционное сознание, стремление к абстрагированным обобщениям вместо стремления к конкретным художественным образам, отрыв идеи от конкретных ее носителей - человеческих образов, невнимание к образам людей.

Сейчас'трудно судить, в чем был прав художник, ставший критиком своего произведения, а что было сказано вынужденно. Многие кинематографисты считают, что его ошибки были не столь страшны, поправимы. Бесспорно: и сам Эйзенштейн и его обвинители были слишком беспощадны. Проверить это невозможно, так как во время эвакуации "Мосфильма" в Алма-Ату единственный экземпляр фильма был утрачен.

Оправиться от этого тяжелого удара, вновь обрести творческие силы, вновь загореться художественными замыслами помогла Эйзенштейну молодежь. Во время самых напряженных, мучительных съемок и пересъемок "Бежина луга", в дни обсуждения и осуждения его работы Эйзенштейн не оставлял своих студентов, не прекращал педагогической работы. Во ВГИКе были организованы режиссерские и сценарные курсы для людей, получивших высшее образование и уже проявивших себя в кино или в других областях художественной деятельности. Эти курсы по классу Эйзенштейна закончили режиссеры А. Андриевский, И. Анненский, А. Столпер, Я. Фрид, сценарист М. Папава, писатели П. Вершигора, Расул Рза, Г. Чиковани и другие. В журналах и газетах появлялись теоретические и публицистические статьи Эйзенштейна. Разносторонняя работа не прекращалась. Да, именно работа, непрерывная, самозабвенная, увлекательная, работа, которой Эйзенштейн отдавал себя безраздельно, помогла ему оправиться от поражения. И еще - замечательное качество: умение чувствовать себя неотъемлемой частью большого коллектива, одним из созидателей огромного общего дела.

Родная советская кинематография, великое искусство кино продолжало расти, развиваться. И в его могучем потоке Эйзенштейн вновь обрел себя. И одержал блестящую победу.

В 1938 году вышел его фильм "Александр Невский".

Как и все фильмы Эйзенштейна, "Александр Невский" вызывал и вызывает споры. Но проходит время. И фильм не стареет, а завоевывает все больше сторонников. Показательно признание французского историка кино Жоржа Саду ля, сделанное им на международной дискуссии кинокритиков в Москве в 1959 году. При первом просмотре, в 1939 году, фильм показался Садулю оперным и сухим, а через двадцать лет - великолепным, классическим по своей кинематографичное^.

И тем не менее о фильме высказано немало неверных предвзятых суждений. Нужно решительно опровергнуть мнение, что в конце своего творческого пути, после драматической неудачи с "Бежиным лугом", Эйзенштейн будто бы ушел в историю, ушел в прошлое, разочаровавшись в изображении современности. Еще оскорбительнее звучат утверждения, что Эйзенштейн был равнодушен к своей родине, что его увлекла лишь стилизация, историческая экзотика. Ложь! Русский человек, Эйзенштейн был верным сыном своего народа, подлинно советским художником.

"Патриотизм - моя тема!" - писал он в период работы над "Александром Невским". "Тема патриотизма и национального отпора агрессору - вот

которой наполнен наш фильм... Читая летописи XIII века вперемежку Тег^3етами сегодняшнего дня (1937 года.- Р. Ю.), теряешь ощущение разницы времени, ибо тот кровавый ужас, который в XIII веке сеяли рыцарские орДена завоевателей, почти не отличается от того, что делается сейчас в Европе...".

Против фашизма направил советский кинорежиссер свой фильм, созданный тогда, когда на Западе уже раздавались первые залпы второй мировой войны.

Исторические аналогии никогда не бывают совершенно точными. Но художник, избирающий материал прошедших эпох, не перестает оставаться сыном своего времени. Эйзенштейн отчетливо понимал это и пронизал свое произведение острым и воинствующим чувством современности. И вместе с тем работа в области исторического фильма увлекла его, позволила ему утолить свою страсть к научному исследованию, проявить свою колоссальную эрудицию, тонкий вкус, неистощимую изобретательность.

Совместная с писателем П. Павленко работа над сценарием была плодотворной. Сценарий вышел стройный и гармоничный, близкий по духу новгородским былинам.

Изобразительное решение фильма о XIII веке представляло значительные трудности. Перегрузка археологическими, этнографическими подробностями грозила сделать фильм тяжелым, трудно понимаемым, вялым. Откровенная стилизация привела бы к холодности, эстетизму.

Сохранились многочисленные карандашные наброски и эскизы Эйзенштейна к "Александру Невскому". Они показывают, что каждое решение у него служило задаче наиболее полного раскрытия идеи эпизода. Сочетание крупных планов артистов Н. Черкасова (Александр Невский), Н. Охлопкова (Буслай), А. Абрикосова (Гаврило Олексич) с общими планами, заполненными русскими воинами, было подчинено идее единства народа и его воена" чальников. Нижние ракурсы в сцене с монгольскими послами, оправданные тем, что Александр Невский подходит к монголам снизу, от озера, подчеркивали спесь монгольских завоевателей и вынужденную покорность Александра. Кадры, перечеркнутые пиками русских воинов, сквозь которые виднелась приближающаяся "свинья" атакующих рыцарей, создавали впечатление решетки, ограды, а вместе с тем внушали чувство крепости, спокойствия.

Будучи совершенно точным в показе вооружения - кольчуг, щитов, мечей, секир, важных, поскольку речь шла о сражении,-Эйзенштейн сознательно пренебрегал подробностями костюмов эпизодических персонажей, в ряде эпизодов заменяя их нейтральными белыми балахонами, напоминающими домотканую крестьянскую рубаху.

Несмотря на то, что основные архитектурные памятники Великого Новгорода и Пскова в довоенные годы были в полной сохранности, Эйзенштейн отказался их снимать, а построил декорации Софийского и других соборов.

то объяснялось не только удобствами съемки, не только тем, что за семьсот лет соборы "вросли" на два-три метра в землю и тем изменили свои архитектурные пропорции, но и тем, что вытянутые, облегченные формы, которые

придал соборам декоратор И. Шпинель,- лучше соответствовали представлениям о древнерусской архитектуре, сложившимся под влиянием иконописи, архитектурного фона древнерусских икон, и, самое главное, вызывали у зрителя ощущение ясности, легкости, гармоничности.

Созданию ясного и обобщенного образа родины Эйзенштейн придавал особое значение. Этот образ слагался из ощущения простора, которого добивался оператор Э. Тиссэ и в поэтических пейзажах Плещеева озера, и в холодной белесоватости ледяной глади Чудского озера, и в решении почти всех общих планов с нижних ракурсов, благодаря чему кадр заполнялся небом, широким, просторным небом, украшенным порою стремительными облаками. Образ родины слагался из ощущения мощи, непоколебимой силы, которое рождалось от массовых сцен, от кадров, заполненных тесно стоящими плечом к плечу людьми. Образ родины слагался и из благородных, светлых и спокойных обликов основных героев. Их гармонические движения, неспешная походка, открытые лица, ясные глаза, плавные речи рождали чувство красоты и силы.

В языке героев Эйзенштейн и писатель-кинодраматург Петр Павленко сознательно избегали злоупотребления архаическими оборотами, славянизмами, ^старевшими терминами. Легкая ритмизация диалогов, афористичность некоторых фраз и несколько старых слов придали языку фильма древнерусскую окраску, сохранив понятность, лапидарность и емкость. И в построении диалогов фильма Эйзенштейн думал в первую очередь об идейности.

"Александр Невский" явился для Эйзенштейна переломным этапом в искусстве работы с актером и в понимании значения актерского творчества в кино. Еще в работе над "Бежиным лугом" Эйзенштейн обратился к актерам. Он не настаивал на своих "типажных" теориях, но сумел сохранить все хорошее, что в них было: умение находить внешность, выражающую"психологическое состояние человека, его характер и даже его классовую принадлежность.

В работе над "Александром Невским" он объединил актеров различных театров, направлений и школ, применяя в работе с ними метод Станиславского, верной последовательницей которого была ассистентка Эйзенштейна по работе с актерами Е. Телешева. Однако и здесь Эйзенштейн вносил свое. Это свое заключалось в сочетании процесса перевоплощения актера с дополнительными воздействиями на зрителя режиссерскими средствами: композицией кадра, музыкой, шумом. Он не выдвигал, подобно большинству советских кинорежиссеров, актера на первое место, а старался находить соотношение актерского творчества и других элементов в каждом данном случае, в каждом данном кадре. Это создавало для актера дополнительные трудности. Исполнитель роли Невского Н. Черкасов писал о "трудности оправдать предложенный ему режиссером внешний рисунок", но тут же признавал, что "С. М. Эйзенштейн... заражал своей настойчивой убежденностью, заставлял нас верить ему, и мы нередко шли за ним, зараженные его энтузиазмом".

В трактовке человеческих образов "Александра Невского" Эйзенштейн избегал психологической сложности, многоплановости, качественных изменений. Он стремился скорее к шиллеровской ясности, целостности и тенденциозности, чем к шекспировской многогранности и глубине.

Справедливость требует отметить, что некоторые образы фильма, например обе молодые героини, Таврило Олексич, предатель Твердило, магистр Тевтонского ордена, не отличаются глубиной. Они статичны, однокрасочны, решены внешне. И это можно поставить в упрек фильму.

Однако основные образы фильма, несмотря на некоторую плакатность, прямолинейность, сыграны сильно, ярко и сочно. Это в первую очередь касается Н. Черкасова, Н. Охлопкова в роли буйного, могучего и доверчивого Буслая, Д. Орлова, сочетавшего героику и озорство, трагизм и юмор в роли кольчужника Игната, и В. Массалитиновой, игравшей роль русской матери с былинной широтой и с песенной сердечностью.

В характеристике врагов Эйзенштейн применил типажный метод. Незабываемые сцены, звенящие зловещими маршами, овеянные дымами костров и пожарищ, показывали мощь и жестокость рыцарей. Здесь сказалось типажное мастерство Эйзенштейна: крупные планы епископа, магистра, мо-наха-фисгармониста и других тевтонских начальников удивительны своей лаконичной выразительностью.

Как в "Броненосце "Потемкин" идейным и художественным центром является сцена на лестнице, так и в "Александре Невском" - сцена Ледового побоища. Она продолжается тридцать семь минут, то есть более трети продолжительности фильма.

Ее темп, ритм, композиция определены музыкой Сергея Прокофьева. Йарастающее, острое, моторное движение тевтонской темы, ведомой сурди-нированными трубами, на фоне барабанов и струпных сталкивается с широкой, устойчивой, но постепенно тоже ускоряющей свое движение русской, темой "Вставайте, люди русские!" Музыкальный ритм прихотливо - то.прямо, то контрапунктически - сочетается с изобразительным решением кадров. Широкие общие планы резко расчленяются крупными планами: рыцарями покачивающимися в седлах, застывшими в ожидании дружинниками. Разнообразие ракурсов от общих сверху до близких снизу позволяет дать действие всесторонне. Резкие изменения планов и нарастающий темп монтажа создают огромное напряжение. В разгар сражения музыку вдруг сменяют потоки шумов - лязга, треска, криков, перемежаемых короткими возгласами, а затем снова уступающих место музыке и сливающихся с ней. В сложной массовой сцене Эйзенштейн зорко прослеживает и индивидуальные линии героев: Александра, Буслая, псковитянки Василисы, магистра фон Балка, епископа и других, что нисколько не мешает зрителю все время ощущать ход сражения, выполнение его стратегического замысла.

Бегство, преследование, падение епископского шатра и страшные кадры ломающегося льда и тонущих рыцарей завершают сцену.

То обстоятельство, что Эйзенштейн, его сорежиссер Д. Васильев и оператор Э.'Тиссэ сняли сцену Ледового побоища летом - стало широко известно. Предупрежденный зритель ищет признаков этого и легко устанавливает и отсутствие пара изо рта, и искусственность снега, и фанерную фактуру льдин. Да, эти мелкие "накладки" порою мешают зрителю, но это недостатки технического выполнения, а не художественного замысла. Эйзенштейн и Тиссэ предвидели их и пренебрегли ими. Они намеренно отказались от мелочей, ища генерализирующих решений. И нашли - зимнее белесоватое небо, зимний горизонт в дымке, белый простор поля сражения, усиленный белыми плащами рыцарей и подчеркнутый черным массивом Вороньего камня, с которого руководил сражением Александр.

Полифоничность - вот слово, определяющее художественные особенности фильма. Убедительно гармоничное и обусловленное ясной целеустремленной идеей сочетание всех компонентов киноискусства. Фильм имел повсеместный успех. Эйзенштейн был награжден орденом Ленина, а затем и Государственной премией первой степени.

* * *

Успех окрылил Эйзенштейна. Он работал с такой кипучей, вдохновенной энергией, что казалось - не выдержит, надорвется. Но, как всегда, он был весел, ироничен, внимателен к собеседнику, всем заинтересован, обо всем осведомлен.

Его замыслы были дерзки и масштабны. Он возвращался к теме гражданской войны, которая всегда глубоко интересовала его и возникала то в виде сценария о Первой Конной, то в виде "Железного потока". Он ободрял Всеволода Вишневского, работающего над сценарием "Мы из Кронштадта", много советовал, подсказывал ему, затем разделял мечты и планы драматурга, писавшего киносценарий "Мы - русский народ", и мечтал ставить фильм по этому сценарию. Теперь он, ободряемый Всеволодом Вишневским, рабо-тал'над сценарием о штурме Перекопа. Но, к сожалению, тематические планы киностудии "Мосфильм" менялись слишком часто и слишком скромное место отводилось в этих планах намерениям художников. Тема Перекопа была по забытым сейчас причинам отменена. Та же участь постигла и сценарий "Ферганский канал".

Над ним Эйзенштейн работал с особенным увлечением. Вместе со своим соавтором, писателем Петром Павленко, и оператором Эдуардом Тиссэ он ездил в Среднюю Азию, где жадно исследовал и методы строительства гигантского по тем временам канала, несущего жизнь и плодородие целой стране, и памятники эпохи Тамерлана, некогда обрекшего эту страну на смерть и бесплодие. Перекличка, столкновения, контрасты эпох, когда-то будоражившие его в работе над фильмом о Мексике, снова увлекли, снова воплотились в сотнях образов, в тысячах ассоциаций. Были уже произведены съемки так называемых "уходящих объектов", то есть подлинных документальных и неповторимых эпизодов строительства канала. Фотографировались типажи и костюмы, велись переговоры с артистами. Но внезапно сценарий вызвал опасения и недоумения сценарного отдела. Постановка была отложена "из-за необходимости серьезной переработки сценария", а потом и отменена.

Тогда в ожидании новых тематических планов Эйзенштейн принимает предложение дирекции Большого театра поставить оперу Вагнера "Валькирия". Принципы музыкальной драматургии увлекли его еще в период совместной работы с Прокофьевым. Величавая монументальность героических и сумрачных образов Вагнера была прочувствована им глубоко и воплощена в спектакле оригинальном, сильном. Эйзенштейн стремился нарушить традиционную неподвижность оперных постановок, придать мизансценам и поведению певцов драматическую динамику, подобную той, которая бушевала в оркестре. И это ему в значительной степени удалось. Но, к сожалению, спектакль прошел всего лишь несколько раз. Вагнер был неотъемлем от Германии, а Германия готовилась к нападению...

Работу режиссера и сценариста Эйзенштейн каждодневно сочетал с работой художника и педагога, теоретика и публициста.

Он любил "думать рисунками". На заседаниях или докладах, за столом экзаменатора или просто за обеденным столом он вдруг отвлекался, становился рассеянным, а быстрый, уверенный его карандаш рождал на листках, обложках, папках, газетах, салфетках разнообразнейшие фигурки. Замысловатые, подчас странные, озорные, но всегда выразительные, одухотворенные, полные движения и неповторимой характерности, они наносились на бумагу несколькими штрихами в течение нескольких мгновений. Обычно он бросал, оставлял, забывал эти рисунки. Но иные были подобраны и сохранены друзьями. Сам художник хранил только некоторые лучшие, напоминающие что-либо дорогое, а особенно относящиеся к режиссуре: эскизы костюмов, гримов, выражений лиц, кроки мизансцен, или, как он говорил, "мизанкадров", наброски архитектурного и живописного оформления фильмов.

Эти рисунки представляют сейчас большую ценность. Они^раскрывают процесс творчества великого режиссера, его поиски, его отношение к героям, часто выражают идею, содержание кадров или эскизов. Сравнивая их с соответствующими местами фильма, можно понять - чего хотел мастер и как он добивался желаемого.

Но не менее интересны и просто рисунки, рисунки как таковые, не имеющие прямого отношения к фильмам. Все они - этюды на выразительность. Как одной-двумя фигурками выразить понятие - трагедия, мелодрама, радость, страх, быстрота? Как двумя-тремя штрихами дать характеристику известному человеку, Домье или Метерлинку, например? И карандаш Эйзенштейна искал, искал наиболее выразительные линии, штрихи, позы, ракурсы. Искал даже тогда, когда его хозяин казался внимательно слушающим доклад или устало и рассеянно проводящим время.

Рисунки Эйзенштейна были собраны, аннотированы, окантованы лишь через несколько лет после его смерти его вдовой П. М. Аташевой. Их выставка в Москве стала событием в художественной жизни страны. Затем выставка объехала множество городов: побывала в Варшаве и Риге, Ленинграде и Париже, Берлине и Милане. Ее запрашивают все новые города. О рисунках Эйзенштейна, пишут искусствоведы. Вышел большой альбом. Эйзенштейн "оказался" крупным и самобытным графиком.

Как жаль, что не были сфотографированы его рисунки мелом на черных Досках аудитории ВГИКа. Как много прибавили бы они к стенограммам era лекций!

После возвращения из Америки Эйзенштейн все чаще и чаще выступает со статьями в периодической печати. Сначала, как и до поездки, его статьи посвящены творческим и организационным, теоретическим и производственным вопросам кинематографии. Но со второй половины тридцатых годов круг его тем расширяется. Он становится публицистом, горячо откликающимся на все события жизни своей социалистической родины. Он темпераментно приветствует возвратившихся полярников, ратует за создание народно-героического театра, скорбит о гибели Чкалова, радуется за художников, награжденных орденами, пишет о займе, о задачах советской интеллигенции в связи с решениями XVIII съезда партии, а когда грянула война - клеймит фашизм и прославляет защитников Родины. Все его статьи проникнуты глубокой и светлой любовью к России, к социалистической культуре, к трудящемуся народу. О всех фактах жизни Советской страны Эйзенштейн говорит как о чем-то своем, бесконечно близком и родном. И эта искренность искупает газетную торопливость или характерные для тех лет лозунговые штампы некоторых статей.

Интересны его рецензии и творческие портреты кинематографических мастеров. Как умел Эйзенштейн подчеркнуть важнейшие политические и художественные качества рецензируемого фильма! Как верно он охарактеризовал значение великого образа Ленина в фильме М. Ромма, патриотический пыл сценария Вс. Вишневского, гуманизм и интернационализм документального фильма С. Юткевича об освобождении Франции, сатирический смысл антифашистского фильма Ч. Чаплина "Диктатор". Подчас Эйзенштейн увлекался и перехваливал фильмы. Нельзя, например, согласиться с его безоговорочно положительными оценками фильмов Гриффита или таких советских картин, как "Страна Советов" или "Крестьяне". Но увлечения эти понятны: Эйзенштейн радовался всякому проявлению новаторства, мастерства и таланта.

Замечательны его характеристики современных художников. Он дал острые, верные портреты М. Горького, А. Довженко, Э. Тиссэ, Ф. Эрмлера, М. Чиаурели, М. Ромма, Г. Александрова, И. Пырьева, С. Прокофьева, Мэй Лань-фана, А. Барбюса, Ч. Чаплина. С направлением, индивидуальностью некоторых мастеров он не соглашался. Его резко очерченная творческая индивидуальность не могла не расходиться с некоторыми сторонами творчества, скажем, Чиаурели, или Довженко, или Пырьева. И Эйзенштейн не скрывал этого. Он любил всякое проявление таланта, яркой мысли, сильного темперамента в искусстве. Он умел стать на позиции художников, совершенно несхожих с ним самим. Он умел понять каждый талант, каждое искреннее движение души художника. Но он умел и различать равнодушие, приспособленчество, халтуру. С каким презрением он клеймил их!

С педагогической и публицистической работой неразрывно связана исследовательская деятельность Эйзенштейна в области теории и истории кино. Большие основополагающие статьи - "Монтаж 1938", "Органичность и па-Его мысли о зависимости монтажного построения от темы эпизода, о принципе "золотого сечения" в композиции кадра, о гармоническом сочетании цвета и звука, внутрикадрового движения и монтажа, о взаимозависимости драматургической композиции и эмоционального строя, пафоса вещи глубоко верны и практически полезны.

Особенно волновало Эйзенштейна непрерывное обогащение выразительных средств киноискусства. Еще в 1928 году, узнав о первых опытах по записи звука на пленку, он радостно приветствовал новые возможности, которые откроет киноискусству звук. В статье "Будущее звуковой фильмы. Заявка", написанной при участии В. Пудовкина и Г. Александрова, Эйзенштейн пытался сформулировать художественные, творческие принципы использования звука. Многое в этой попытке было неверно, кое-что наивно, но если мы вспомним, что появление звука вызвало резко отрицательную реакцию почти всех виднейших деятелей зарубежного кино, позиция советских кинорежиссеров, возглавляемых Эйзенштейном, будет расценена как позиция прогрессивная.

Будучи в Европе в 1930 году, в беседе с корреспондентами немецких и французских газет Эйзенштейн приветствовал применение в кино звука и цвета и изъявлял готовность работать над звуковыми и цветными фильмами.

В статье "Динамический квадрат", напечатанной в английском журнале "Клоз-ап" (т.VIII, № 1 и 2 за май и июнь 1931 г.), Эйзенштейн с непостижимой прозорливостью предсказал стремление киноискусства к изменению формы экрана и потребовал от техники способов изменения экрана по воле режиссера, в зависимости от характера действия.

Не прошли мимо~него и возможности телевидения. Он бывал на Московском телецентре, помогал создавать первые телевизионные передачи, задумывался над спецификой нового зрелища.

К вопросам цветного кино он возвращался постоянно. Избегая давать какие-либо рецепты применения цвета, он не претендовал и на создание завершенной теории цветного кино. Опираясь отчасти на имеющийся практический опыт, отчасти на свою творческую фантазию и изобретательность, он показывал, как нужно пользоваться этим могучим художественным средством в кино. Он страстно протестовал против натуралистического "цветного" кино, где цвет используется случайно и беспринципно. Он горячо пропагандировал творческое "цветовое" кино, где цвет является выразителем идей, элементом драматургии фильма, оружием в руках художника.

Столь же горячо приветствовал Эйзенштейн и стереоскопию. Он старался, опираясь на опыт театра и живописи, найти законы объемного творческого мышления. Он старался предугадать то новое, что даст иллюзия объемности кинематографу как выразителю идей. Звук, цвет, объемность Эйзенштейн рассматривал как средства выражения идей, как новые возможности более полного, верного и целеустремленного отражения действительности. Он не дожил до новых изобретений в области стереофонии, широкого экранаг но многое он предвидел и теоретически подготовил.

В его черновиках сохранился полушутливый рисунок: "Здание кинотеории" он представил в виде античного портика, где база - марксистская эстетика, а колонны и части антаблемента - различные проблемы киноискусства. Штриховкой Эйзенштейн отметил, что удалось ему уже сделать* вопросы монтажа, композиции, цвета заштрихованы, но не полностью. Почти все здание оставлено чистым...

Что ж, может быть, его скромность была обоснованной. Будущее, конечно, не только заштрихует все здание, но и надстроит его. Но я что-то не могу припомнить теоретика киноискусства, который мог бы похвастаться" что сделал больше Эйзенштейна.

Следя за обогащением выразительных возможностей кино, Эйзенштейн стремился понимать этот процесс в его историческом развитии. Отсюда его интерес к истории кино.

Ранние исторические статьи Эйзенштейна были спорны, а во многом и неверны. Так, неточна была периодизация в статье "Средняя из трех", спорной была попытка противопоставить кино другим искусствам в статье "Гордость". Но более поздние статьи - "Самое важное из искусств", "Единая" и "Тридцать лет советского кинематографа и традиции русской культуры" - содержат верные и плодотворные мысли. Эйзенштейн был первым исследователем, задумавшимся о принципах построения истории кино. И многие из этих принципов он определил верно. Он рассматривал историю советского кино в неразрывной связи с историей советского народа, государства, Коммунистической партии. История советского киноискусства представлялась Эйзенштейну как путь борьбы за социалистический реализм, за коммунистическую идейность и народность. Рассматривая развитие современной и исторической тематики, становление образа положительного героя, обогащение выразительных средств киноискусства, Эйзенштейн подчас допускает непривычные формулировки или произвольные оценки, но не эти мелкие неточности, а верная целенаправленность, глубокое понимание основных процессов развития киноискусства характеризует его историческую концепцию.

По инициативе Эйзенштейна в 1947 году был основан сектор истории кино в Институте истории искусств Академии наук СССР. Возглавив небольшую группу искусствоведов, Эйзенштейн много работал над составлением плана истории советского кино. Он сознательно обращался к опыту прошлого, пытался осмыслить ход развития советского киноискусства, чтобы ответственно и безошибочно двигать его дальше и вперед.

Кипучая разнообразная деятельность не отвлекала Эйзенштейна от основного. Весь последний период его жизни посвящен фундаментальному труду над историческим фильмом об Иване Грозном.

Стремясь крепче увязать концепцию фильма с запросами современности, Эйзенштейн сознательно допускал некоторую модернизацию образа царя Ивана IV, давая свои собственные, может быть, односторонние, но ясные и подкрепленные фактами оценки опричникам, боярской оппозиции, борьбе за Балтийское море, Ливонской войне. Он подчеркивал положительные стороны деятельности Грозного, опираясь на Белинского, разыскивая образы Грозного в народном творчестве. Он шел примерно тем же путем, что и Алексей Толстой, и В. Соловьев, и другие советские авторы.

"Я тщательно изучаю летопись, исторические труды, народные песни и былины о Грозном. Передо мной стоит задача в фильме воссоздать черты этого "поэта государственной идеи XVI века".

Наряду с этими столь четко и определенно очерченными общими задачами перед Эйзенштейном возникали более сложные и тонкие задачи художественного осмысления образа героя и его эпохи.

На смену несколько схематической ясности композиции "Александра Невского", сосредоточенного вокруг главного, центрального события - Ледового побоища,- приходило сложное и многоплановое построение, обусловленное развитием психологии героя. Вместо обобщенности, графичности изобразительного решения - белых балахонов, белых плоскостей церковной архитектуры, светлых пространств Плещеева и Чудского озер - приходила сложная свето-тональная живопись портретов в парче и мехах, тревожные блики трепещущего света на сводчатых потолках теремов и на страдальческих ликах икон. Шиллеровские черты образа Александра Невского --"рупора идей патриотизма" - заменялись образом сложным, противоречивым, изменяющимся и по-шекспировски объединяющим контрастирующие черты нежности и твердости, дальновидения и подозрительности, патриотизма и честолюбия, гордости и коварства.

Испепеляющие страсти, мучительные конфликты общественного с личным, судеб человеческих и судеб народных звали Эйзенштейна к смелому "шекспиризированию", обращали его взоры и к "Борису Годунову" Пушкина.

Сценарий был написан самим Эйзенштейном. Фильм должен был состоять из двух самостоятельных частей. Война, эвакуация "Мосфильма" задержали начало съемок. Однако, несмотря на трудности военного времени, в ночь на 22 апреля 1943 года в павильоне Центральной Объединенной киностудии в Алма-Ате со сцены "Приемная палата" съемки начались. В декабре 1944 года была закончена первая серия фильма.

Эйзенштейн писал: "Работая над фильмом "Иван Грозный" в глубоком тылу, работая над темой далекого прошлого, весь наш коллектив жил одной жизнью со всей страной. Свой вклад в общенародное дело мы видели в том, чтобы всю свою любовь, все свои мечты и всю свою энергию вложить в то дело, которое было нам поручено,- показать на экране прошлое нашей страны и образ того великого человека, который горячо любил свое государство и ревностно отдавал ему свои силы, ум и волю".

В жанре высокой трагедии, обусловленной исторической борьбой, которую, пренебрегая жертвами, вел Иван IV с регрессивным боярством против феодальной раздробленности Руси, Эйзенштейн создал своеобразный гимн идее государственности, идее сильной централизованной власти, обеспечивающей народу на известных этапах исторического развития национальную независимость и прогресс.

Драматическая борьба фильма разворачивается между основными героями-антагонистами: Иваном IV и Ефросиньей Старицкой. И дело не только-в том, что Иван отстаивает объединение Руси, а Ефросинья - феодальное многовластие. Для Старицкой власть - это конечная цель, это венец всех стремлений, а для Грозного власть - лишь средство. Его цель выше - это "государство великое".

Антагонизм главных героев Эйзенштейн подчеркнул всем изобразительным строем фильма. Для молодого Ивана он выбрал день, сияющие просторы, заполненные ликующими, движущимися народными массами. Таковы сцены венчания, Казани, Александровской слободы, таковы должны быть и сцены Ливонской войны, выхода к морю. Старицкую режиссер показал на фоне ночи, темных нависших сводов, таящих страшные застывшие лики икон, тени тайных отравителей, заговорщиков, убийц. Таковы почти все эпизоды, в которых появляется царева тетка.

Эйзенштейн усилил контрастное противопоставление этих двух миров, двух стихий, двух художественных мироощущений тем, что все натурные съемки поручил своему старому и верному сотруднику Эдуарду Тиссэ, а все павильонные - Андрею Москвину.

Ясность, четкость композиций, залитых светом, низкие горизонты, заполняющие почти все пространства кадра воздухом, небом и облаками, то> клубящимися, грозными, то улетающими, перистыми, легкими,- таков "ключ" Тиссэ. Андрей Москвин решил павильонные сцены с устрашающей выразительностью, используя игру света и тени, контрасты неожиданно высвеченных деталей на темном, бархатном фоне.

Противопоставление, столкновение этих манер с огромной силой подчеркивало народность политики Грозного и реакционность боярской оппозиции.

Если бы Эйзенштейн сохранил двухсерийную композицию фильмат существовавшую в сценарии,- максимально полное выражение основной идеи фильма было бы обеспечено. Но уже при монтаже первой серии Эйзенштейн отступил от этой композиции, от своего сценария.

Усилив, развив эпизоды в Казани, он стал перед необходимостью сокращения других линий, персонажей, сцен и исключил из первой серии то, что в меньшей степени касалось основной идеи фильма: пролог, показывающий детство Ивана, убийство его матери Елены Глинской и произвол бояр Шуйских и Вельских, а также сцену во дворце польского короля Сигизмунда II Августа, к которому убежал изменивший Курбский.

Эти купюры были сделаны правильно. Благодаря им выиграла идейная и худ°жествепная целостность первой серии. Однако искомая Эйзенпгтейном сложность образа уменьшилась. Стилистически образ Ивана в первой серии, особенно в сценах под Казанью, приблизился к образу Александра Невского. Та же определенность и прямолинейность действий, то же величавое спокойствие осанки и взора, та же певучесть интонаций у Черкасова, тот же свет, сияние неба, ясность лика - в изобразительном решении, те же многократно повторенные лозунговые восклицания: "За Русь!" - там, "На Казань!"- здесь. "И если кто с мечом к нам придет - от меча и погибнет!" - там, "И нож сей тех пронзит, кто руку на Москву поднял!" - здесь.

Фильм вышел на экраны в начале 1945 года, в дни последних сражений второй мировой войны. Поиски зрителями в этом историческом фильме аналогий с современностью были вполне естественны. И сцены Казани отлично отвечали этим поискам. Фильм звучал актуально, даже злободневно. В большинстве критических статей о нем, например в темпераментной статье Всеволода Вишневского, эта его актуальность находила поощрительный отклик. Вскоре пришли взволнованные отзывы из-за рубежа. Среди них были и сдержанные и дискуссионные, но общее, типичное отношение к фильму выразил Чарльз Чаплин в телеграмме Эйзенштейну от 4 января 1946 года:

"Иван Грозный - величайший исторический фильм, когда либо созданный. Его атмосфера великолепна, а красота превосходит все, до сих пор виденное в кино".

К этому времени Эйзенштейн закончил и вторую серию. Однако, как известно, эта серия была подвергнута критике и не выпущена на экран. Эйзенштейн был поставлен перед необходимостью доработки, переделки своего фильма.

Болезнь помешала ему осуществить эту доработку. Но, судя по планам, эскизам, статьям, а также многочисленным беседам с друзьями, которые вел больной режиссер,- он глубоко задумался над судьбой фильма, искал возможности его спасения.

Критика второй серии "Ивана Грозного" велась с позиций культа личности.

В Иване Грозном (как и во многих других исторических персонажах - героях биографических фильмов послевоенного периода) видели не конкретное историческое лицо, а некоего абстрактного носителя идеи государственности. Историческую правду хотели модернизировать с позиций современности. Поэтому сомнения, колебания, страдания царя Ивана были восприняты как результат неверного понимания Эйзенштейном идеи сильной государственной власти. Для утверждения этой идеи от фильма требовалось полное и безоговорочное оправдание жестокостей Грозного, прославление опричнины, утверждение, что физическое уничтожение Грозным многих боярских родов было исторически необходимым и прогрессивным.

Такая концепция была, конечно, для Эйзенштейна неприемлемой. Но как всегда - он внимательно и искренне прислушивался к критике, стара лся осознать подлинные недостатки фильма, найти новые исторически обоснованные и художественно оправданные решения.

Отчетливо понимая теперь идейные иоточники и внутренние причины столь резкого отношения ко второй серии "Ивана Грозного", мы все же не .можем считать этот фильм совершенно лишенным недостатков. Не считал этого и сам Эйзенштейн.

Главной причиной недостатков второй серии являлась ее композиционная, а следовательно, и идейная незавершенность, появившаяся из-за решения вместо двухсерийного делать трехсерийный фильм.

После успеха первой серии Эйзенштейн решил все же обнародовать не вошедшие в нее сцены пролога и другие. Конечно, соблазн был непреодолимо велик: художественная сила этих эпизодов несомненна. Но потрясающие эти сцены сгустили мрачные краски фильма и заняли много времени.

Разрослись и другие сцены: "пещное действо" - удивительно тщательно и чутко воспроизведенная русская мистерия, спектакль, который разыгрывался в церкви, перед литургией, и которым - по блистательной догадке Эйзенштейна - церковники хотели образумить Ивана; сцена пира, в которей Эйзенштейн увлекся разработкой драматургического воздействия цвета и создал уникальную симфонию огненно-красного и черного цветов.

Вместить все это в один фильм было невозможно, и Эйзенштейн решил делать третью серию, в которую должны были войти разрешение конфликта с Курбским, новгородский поход и, главное, Ливонская война в ее победоносной стадии - с выходом к морю.

Эйзенштейн отлично понимал, что зритель не всегда обязательно смотрит все серии многосерийного фильма в их последовательности и что каждая серия - вне других - неминуемо теряет и художественную целостность и, главное, логику развития действия, целостность содержания. Поэтому он начал вторую серию с виртуозно выполненного монтажа фрагментов первой серии, в котором в стремительном темпе дал характеристики действующих лиц и основных событий первой серии, повелительно введя зрителя в ее атмосферу и в сущность ее содержания. Но он не учел гораздо более важной вещи: отведя Ливонскую войну в третью серию, он лишил образ Грозного во второй серии исторической перспективы.

Во имя чего борется Грозный с боярами? Зритель первой серии знал: "ради русского царства великого". Читатель сценария знал: "чтобы отныне и до века были покорны державе Российской моря". Должен был признать это и зритель третьей серии. А зритель второй серии терял это ощущение исторических устремлений русского народа. Образ героя оказался оторванным от народной стихии, замкнутым в круге жестокой придворной борьбы.

Вместе с ливонскими сценами ушел из второй серии народ. Ушли массовые, натурные сцены. Ушел светлый жизнеутверждающий "ключ", в котором снимал натуру Эдуард Тиссэ. Остался "ключ" чародея световых пятен Москвина: тревожные блики, глубокие тени, давящие своды, взоры, остановившиеся от гнева, ужаса или страстной ненависти. В черной ночи запылал зловещий огонь гениального цветового эпизода... Грозный оказался стилистически не противопоставленным Ефросинье Старицкой и боярам, а объединенным с ними единством стиля.

План переделки фильма сводился к исключению сцен пролога, к сокращению многих других эпизодов и включению во вторую серию героических событий Ливонской войны, дающих ей оптимистический дух.

Но болезнь прогрессировала. Карандашные эскизы, на которых балтийские волны замирают у ног русского царя,- не становились кинокадрами...

После кончины великого мастера велись переговоры о доведении работы до конца, но не нашлось смельчака, который согласился бы снимать за Эйзенштейна. Фильм целое десятилетие считался незаконченным, пока Советское правительство не приняло единственно верное, мудрое и гуманное решение - выпустить фильм на экраны таким, каким сделал его Эйзенштейн, с его исторически сложившимися недостатками и великолепными художественными открытиями.

Сложная, противоречивая фигура Ивана Грозного еще не раз будет объектом исторических изысканий и художественных произведений. Интерпретация Эйзенштейна может быть признана спорной, неполной. Но упрек в недостаточном показе прогрессивной деятельности Ивана теперь может быть заменен противоположным упреком в попытках модернизировать, приукрасить образ. Историки поведут полезный для развития науки спор.

Но для всех бесспорно величайшее художественное мастерство фильма, огромная сила лучших его сцен. Вот, например, Грозный молит Колычева о дружбе. По ступеням трона и по полу палаты, струясь, догоняя друг друга, извиваясь, влачатся два шлейфа - шубы Ивана и мантии митрополита. Движение этих шлейфов с изумляющей наглядностью передает душевное состояние спорящих. Вот устремился к выходу гневный и неумолимый Филипп, и крутой волной понесся за ним шлейф. И, мгновенно сменив мольбу на необоримую вспышку гнева, Грозный, как на змею, наступил на него ногой. Остановился Филипп. Крупный план приближает к нам четыре раскаленных глаза - момент наивысшей молчаливой борьбы, - и тускнеет взор Колычева, смягчается взор Ивана. Кто из них победил? Обнявшись, в согласии, рядом идут царь и митрополит из палаты, и два шлейфа, будто две слившиеся реки, текут за ними медленно, величаво.

А вот "пещное действо". На церковном амвоне кривляются и пляшут "халдеи". Ангельские голоса отроков трепещут, как огоньки свечей! И вдруг - гулкие голоса, смех! Это через сводчатые переходы в собор идет Грозный в монашеском одеянии, с черной стаей опричников. И под исступленное нарастание магического оркестра Прокофьева следует каскад необычайных крупных планов: Грозный, Филипп, Старицкая, Владимир, Басманов, снова Грозный/снова Старицкая. Какие разные и как ярко выраженные психологические состояния: удивление, гнев, смех, страх, ярость, воля, сила будто вспыхивают на коротких крупных планах и вдруг разрешаются длинным крупным планом Ивана, по лицу которого медленно расплы-

вается зловещее спокойствие: "Отныне буду таким, каким меня нарицаете! Грозным буду!" И глаз сверкает страшным огнем.

В сцене пира, среди буйных плясок и призывных песен опричников, Грозный проводит страшное испытание двоюродному братцу своему, слабоумному Владимиру Старицкому: посягнет ли он на бармы, скипетр, державу и шапку Мономахову? Хочет ли стать царем?

Черно-белый фильм становится цветовым внезапно. Вторжение цвета действует как удар. Зритель ждет чего-то решительного и страшного.

Ярко-красный, золотой и черный и совсем немного - голубой, только этими цветами оперирует Эйзенштейн. Нужно ли искать четко осознанного смысла, содержания в этом цветосочетании? Но впечатление огня, все разгорающегося красно-золотого огня в черном дыму, клубящегося плясками опричников, повторяемого потрескивающей и взвизгивающей музыкой,- огня страсти Ивана, огня, которым он сожжет своих врагов, огня, который пожирает его самого,- Эйзенштейн создал.

Когда же Иван убеждается в посягательстве Старицкого на трон, цвет затухает, опричники надевают рясы, загромождая кадр черным цветом, и выходят из горницы в собор. Один переходный кадр окрашивался виражем в синий цвет. Темнота собора, в которой таится убийца с ножом, давала основания для возвращения от цветового к черно-белому решению.

Вторая серия "Ивана Грозного" дает обильный материал и для понимания принципов работы Эйзенштейна с актерами.

Режиссер далеко ушел вперед от внешней и прямолинейной актерской игры в "Александре Невском". Черкасов играет великолепно. Трудности сочетания внешнего рисунка с внутренним состоянием Черкасова почти; везде преодолеваются, и он достигает редкой выразительности и разнообразия. Где нужно - он идет на откровенный нажим, а где нужно - дает тончайшую нюансировку чувств. Вспомним его склоненный над пьяненьким Владимиром профиль. "Истинно, истинно, братец",- бормочет он, а в его глазах, в еле заметном движении бровей и губ видно, как подозрение борется с жалостью, презрение становится решением убить.

Столь же великолепной выразительности достигает и С. Бирман, особенно в сцене безумия.

А как бурный нрав Абрикосова - Колычева контрастирует со зловещим спокойствием А. Мгеброва - Пимена (иссушенный череп которого много раз рисовал Эйзенштейн), у которого только глаза горят темным мучительным огнем! А огромные серые глаза М. Кузнецова - Федора Басманова, когда он шепчет Грозному об отравленной чаше или когда вдруг сбрасывает золотую личину во время пляски и мы с ужасом видим, что не веселье, а жестокая жажда крови владеет им! А как раскрывается дарование П. Кадочникова и В. Балашова, мастерство А. Бучмы и М. Жарова!

Выпуск второй серии "Ивана Грозного" на экраны дал животворящую пищу для творческих дискуссий кинематографистов, стал, как-и появление каждого нового фильма Эйзенштейна, большим художественным событием. И сколько еще таких событий, сколько эстетической радости принес советскому народу уже давно скончавшийся художник!

* * * . ,

Сергей Михайлович Эйзенштейн умер в ночь на И февраля 1948 года в расцвете творческих сил и своего колоссального таланта. Прошло уже немало лет, но он все еще живет среди нас.

За эти годы на страницах советских киножурналов и в кинопрессе других стран появилось немало новых, неопубликованных статей Эйзенштейна. Они быстро перекочевывают из журнала в журнал, обсуждаются, оспариваются, цитируются - настолько они актуальны. А в тиши архивов лежит еще немало необработанных рукописей. Неторопливые искусствоведы и комментаторы еще долго будут поражать читателей новыми и новыми публикациями Эйзенштейна.

Когда в журнале "Знамя" напечатали отрывки из мемуаров Эйзенштей-на>- сколько читателей были поражены духовной силой покойного режиссера. Больной,,он писал свои мемуары в больнице, в санатории и на даче, писал с мужественным упрямством - каждый день! Но удивительна не эта работоспособность, а неистощимая жизнерадостность, увлеченность и откровенность этих прихотливых заметок о себе, о современности, о психологии творчества. А сколько в них юмора и озорства! Какие хлесткие даются j6"7 в них характеристики...

В 1958 году в Москве, а за ней во многих других советских и зарубежных городах "открыли" Эйзенштейна-рисовальщика. На выставках его рисунков шли споры и вспыхивали ссоры, будто это молодой, новый талант разведывает пути в будущее графики.

Пробуждаются к новой жизни и некоторые сценарии Эйзенштейна. Их собирают, публикуют в журналах, готовят для специального издания. Но только ли литературное бытие готовится для них? Отчего нельзя осуществить постановку "Ферганского канала"? Ведь тема дерзновения народа, из меняющего лицо своей земли,- важнейшая тема сегодняшнего дня. А сценарные замыслы о Пушкине? Разве не увлекательно рассказать о последней любви великого поэта? А разве нельзя экранизировать "Бориса Годунова", "Американскую трагедию", "Мадам Бовари" или "Черного консула", опираясь на сценарные и графические замыслы Эйзенштейна? Может быть, предложение Александрова и Тиссэ о доработке фильма "Да здравствует Мексика!" будет все же услышано?

А неиссякаемое богатство еще не выправленных, не обработанных стенограмм лекций? А наброски работ о психологии творчества? А планы многотомной истории советского кино? Разве все это, да и многое другое, оставшееся незавершенным при жизни великого кинорежиссера, не взывает к дерзанию, к новому творческому труду и не указывает путей новым исследователям?

Да, Эйзенштейн живет среди нас. Живут его замыслы, его планы, идеи, стремления. Так велика была творческая энергия этого человека. Так дерзновенны замыслы. Так победоносно стремление к будущему.

В историю мировой культуры Эйзенштейн вошел как художник революции. Пусть идет время и расцветает киноискусство, пусть появляются

фильмы более совершенные, чем "Броненосец "Потемкин" или "Октябрь", "Александр Невский" или "Иван Грозный". И такие фильмы появятся неизбежно. Но слава фильма, признанного лучшим в мире через тридцать с лишним лет после своего рождения,- никогда не померкнет. "Броненосец "Потемкин" навечно остается первым кинематографическим гимном революции.

Слава создателя бессмертного шедевра соперничает со славой самого фильма. На референдуме, проведенном "высоколобым" английским журналом "Сайт эид Саунд" в 1962 году, Эйзенштейн признан лучшим кинорежиссером мира.

Он останется в памяти человечества и как тонкий своеобразный художник-график, и как чуткий педагог, воспитавший несколько поколений кинематографистов, и как темпераментный публицист, и как ученый-теоретик, как кинодраматург и мемуарист. Его обширное, неприглаженное, порой противоречивое, но всегда талантливое литературное наследие, собранное в томах этого издания, прочно войдет в жизнь киноискусства.

Со страниц этих книг с читателем будет говорить гениальный художник, новатор, патриот и человек веселый, влюбленный в искусство и жизнь, обаятельный, мудрый, добрый, живой...

О севе

nVisse, scrisso, amo...u.

Как бы хотелось исчерпать статью о себе столь же скупо - тремя словами.

Сами слова при этом были бы, вероятно, иными, чем эти три, которыми резюмировал свой жизненный путь Стендаль.

Эти три слова - по-русски; "Жил, писал, любил"- согласно завещанию Стендаля, должны были служить эпитафией на его могиле.

Правда, законченным я свой жизненный путь не полагаю. (И боюсь, что на нем предстоит еще немало хлопот.)

А потому в три слова улягусь вряд ли.

Но, конечно, три слова могли бы найтись и здесь.

Для меня они были бы:

"Жил, задумывался, увлекался".

И пусть последующее послужит описанием того, чем жил, над чем задумывался и чем увлекался автор.

АВТОБИОГРАФИЯ

н

-IJLe могу похвастать происхождением. Отец не рабочий. Мать не из рабочей семьи.

Отец архитектор и инженер. Интеллигент. Своим, правда, трудом пробился в люди, добрался до чинов.

Дед со стороны матери хоть и пришел босой в Питер, но не трудом пошел дальше, а предпочел предприятием - баржи гонял и сколотил дело. Помер. Бабка - "Васса Желез-нова".

И рос я безбедно и в достатке. Это имело и свою положительную сторону: изучение в совершенстве языков, гуманитарные впечатления от юности. Как это оказалось все нужным и полезным не только для себя, но - сейчас очень остро чувствуешь - и для других! (Нужны для юношества средние художественные] учебн[ые] заведения! [Это] моя мечта.)

Но вернусь к себе.

Итак, к семнадцатому году я представляю собой молодого человека интеллигентной] семьи, студентаИнст[итута] гражданских] инженеров, вполне обеспеченного, судьбой не обездоленного, не обиженного.

И я не могу сказать, как любой рабочий и колхозник, что только Окт[ябрьская] революция дала [мне] все возможности к жизни.

Что же дала революция мне и через что я навеки кровно связан с Октябрем?

Революция дала мне в жизни самое для меня дорогое - это она сделала меня художником.

Если бы не революция, я бы никогда не "расколотил" традиции - от отца к сыну - в инженеры.

Задатки, желания были, но только революц [ионный] вихрь дал мне основное - свободу самоопределения.

Ибо если самоопределение народов -- одно из величайших достижений, то одно же из величайших достижений - это доступность осуществления своего творчески-трудового идеала каждым человеком.

В буржуазном обществе этого нет. Там профессиональное рабство, зависимость. А особенно в так наз[ываемых] "свободных" профессиях.

Не то у нас. Начиная с любого пионера, который точно может начертать себе пути своих идеалов, зная, что страна, партия и государство помогут ему всем; так и в любой, сложной, "вольной" профессии художника, писателя - то же самое.

Для социализма вы можете трудиться в той профессии, которая вам особенно дорога, в которой вы и дать можете больше всего.

В критический момент (третий курс института) я вкушаю впервые эту свободу выбора своей судьбы, которая сейчас записана в параграфах прав трудящихся Конституции.

Происходит это в самый разгар гражданской войны.

В семнадцатом г [оду] я был призван в школу прапорщиков инженерных войск. [Она скоро] расформирована, а в феврале восемнадцатого г [ода] я уже вступаю в военное строительство1,- [путь] от телефониста до техника и поммладпрораба.

Любопытно, что [моя] художественная] деятельность начинается с РККА. Культработа в строительстве. (Комиссар пишет. Инженеры играют.)

Переход в Политуправление] Запфронта.

Декоратор фронтов [ой] трупп[ы]2. Елисеев. Агитпоезда. 1920-й [год]. Пузатый пан-паук, прокалываемый красноарм[ейским] штыком 2.

(Докололи сейчас!)

Выбор: в институт, в искусство?!

Попадаю в Москву. В Акад[емию] Генштаба, по восточн[ым] языкам.

Первый Рабочий театр Пролеткульта.

Приезжаю в театр "вообще". Но то, что театр был рабочим, оказалось не случайно. Из театра "вообще" это становится революционным] театром.

С этим же театром мы врастаем (1924) в первую киноработу - "Стачку" 8 ("К диктатуре") - цикл картин по истории партии.

И если революция привела меня к искусству, то искусство Целиком ввело в революцию. Углубление в историю партии и революц [ионное] прошлое русского народа давало то идеологическое наполнение, без коего невозможно большое искусство...

И это второе, что дала мне революция,- идейное наполнение для искусства.

Искусство подлинно, когда народ говорит устами художника.

И это удавалось.

То, чего не имеют художники в мире нигде.

Но наша страна дает художнику еще больше: она дает ему метод познания "тайн" своего искусства.

Углубление в каждую область не может не привести к ощущению ее диалектики. Но философское обобщение возможно, лишь [когда] базиру[ешься] на методе.

Встреча с методом.

Проблема выразительности актера.

Итак, советский строй дал мне еще и самое нужное: метод и твердую философскую базу для теоретических] исканий.

Скоро надеюсь перейти в стадию нахождений.

Из дальнейших этапов интересна заграница.

Заграница - это как бы университет и зачет на выбор классовой позиции человека.

Видел все там - от миллионера до нищего. Колониальную эксплуатацию Мексики, негров. Воочию - буржуазный строй. Заграница может работать двояко. Предельная закалка.

"Бежин луг" упоминаю, ибо с ним связано одно из самых сильных переживаний творческой жизни.

Не только меня защитили, но и сам я творчески основательно защитился...

И вновь я на работе, несмотря на все козни.

Мы "ответили" "Ал [ександром] Невским".

И вот вы видите, что советский строй:

Iе. Сделал меня художником.

2. Дал мне идейную на[полненность].

3. Дал мне теоретическую] базу для научной работы.

4. И не дал мне пропасть в один из самых тяжелых творческих моментов моей биографии; в тот момент, когда человеку нужны и поддержка и доверие.

И я могу сказать, что мне, как и каждому, Советская власть дала все.

Неужели же я останусь в долгу перед своей Родиной?! И как каждый из нас, я отдаю.и отдам себя целиком нашей Родине, великому делу строительства коммунизма.

-сTIT"-

76

^TX^ticouM. 7FCUM ^ E6 ">n-c>

lit*.. fijfc

0(^/4 . VS 0 * duCL^a .

77

78

CJG-^ oui^o ?**f

V-

80 * (и^и.л^чЛчЛ. .

кЛАЛ+J^

ЧЕРЕЗ РЕВОЛЮЦИЮ К ИСКУССТВУ - ЧЕРЕЗ ИСКУССТВО К РЕВОЛЮЦИИ

Октябрьской революции - пятнадцать лет, моей художественной деятельности - двенадцать.

Семейными традициями, воспитанием и образованием меня готовили на совсем другое поприще.

Я готовился в инженеры. Но подсознательное и неоформленное влечение к работе в области искусства побудило меня и внутри инженерии иметь влечение не в механически-технологическую сторону, а в область, наиболее близко соприкасающуюся с искусством,- в архитектуру.

Однако понадобился вихрь пронесшейся революции для того, чтобы мне раскрепоститься от инерции раз намеченного пути и отдаться тому влечению, которое самостоятельно не решалось выбиться наружу.

И это - первое, чем я обязан революции.

Нужно было опрокидывание всех устоев, целый переворот во взглядах и принципах страны и два года инженерно-технической работы на красных фронтах Севера и Запада, чтобы робкому студенту сбросить оковы плана, начертанного ему заботливой родительской рукой с пеленок, и, забросив почти завершенное образование и обеспеченное будущее, броситься самому в неведомые перспективы деятельности в области художества.

Я с фронта попадаю не в Петроград к незаконченному делу, а еду в Москву, чтобы ввязаться в новое.

И хотя другом уже бурлят и ходят ходуном первые отдаленные раскаты надвигающегося революционного искусства, я, дорвавшись до искусства вообще, целиком захвачен искусством "вообще".

На первых шагах наша связь с революцией чисто внешняя.

Зато я с жадностью и, вооруженный инженерно-техническими методами, все глубже и глубже стараюсь проникнуть в первоосновы творчества и искусства, где я инстинктивно предвижу ту же сферу точных знаний, увлечение которыми успел мне привить мой недолгий опыт в области инженерии.

Через Павлова, Фрейда, сезон у Мейерхольда беспорядочное, но лихорадочное восполнение пробелов знаний по новой отрасли, чрезмерное чтение и первые шаги самостоятельной декоративной и режиссерской работы на театре Пролеткульта - идет это единоборство против ветряных мельниц мистики, которые поставлены заботливой рукой услужливых сикофантов вокруг подступов к овладению методами искусства, навстречу тем, кто здравым умом хочет овладеть секретами его производства.

Поход оказывается менее донкихотским, чем кажется сначала. Крылья мельниц обламываются, и постепенно нащупы-вается в этой таинственной области та единая диалектика, которая лежит в основах всякого явления и всякого процесса.

Материалистом к этому моменту я был уже давно по внутреннему складу.

И вот на этом этапе внезапно предстает неожиданная перекличка между тем, на что я набредал в аналитической работе над увлекавшим меня делом, и тем, что делалось вокруг.

Мои ученики по области искусства, к немалому моему удивлению, внезапно обращают мое внимание на то, что в грамоте -искусства я провожу им тот же метод, что рядом в комнате инструктор политграмоты в вопросах общественно-социальных.

Этот внешний толчок достаточен, чтобы на рабочем столе моем взамен эстетиков замелькали диалектики материализма.

Боевой девятьсот двадцать второй. Одна декада лет тому назад.

Опыт личной исследовательско-творческой работы по частной ветви человеческой активности сливается с философским опытом социальности основ всех и всяческих общественно-человеческих проявлений через учения основоположников марксизма.

Но этим дело не ограничивается. И революция через учение ее гениальных учителей уже по-иному врывается в мою работу.

Связь с революцией становится кровной и убежденной до конца.

В творческой работе это знаменует переход от рационалистической до конца, но почти абстрактно театральной эксцентриады "Мудрец"2 (переработка в цирковое представление комедии "На всякого мудреца довольно простоты" А. Н. Островского) через пропагандистские и агитационные театральные плакаты-пьесы "Слышишь, Москва?" и "Противогазы" к революционным экранным эпопеям "Стачки" и "Броненосца "Потемкин".

Стремление ко все более близкому контакту с революцией

еделяет тенденцИю ко все более глубокому внедрению в диалектические первоосновы воинствующего материализма в области искусства.

Последующие киноработы несут одновременно с нагрузкой ответа на непосредственный социальный запрос попытки экспериментального практического опосредствования тайн творчества и возможностей киновыразительности для овладения путями максимальной действенности революционного искусства и для педагогического вооружения племени юных большевиков, идущих на смену киномастерам первых пятилеток революции.

Центр тяжести последних работ ("Октябрь", "Старое и новое") лежит в области экспериментальной и исследовательской.

В план личного творчества неразрывно вплетается планомерная научная* и педагогическая практика (Государственный институт кинематографии).

Пишутся теоретические работы по основным принципам киноискусства.

Миросозерцание как будто сформировано. Революция принята. Активность предоставлена ее интересам до конца. 83

Остается вопрос, насколько сознательно и непреклонно волево.

На этом этапе врезывается поездка за границу.

Заграница - предельное испытание, которое биография может ставить советскому человеку, выросшему автоматически неразрывно с ростом Октября. Испытание свободного выбора.

Заграница - предельное испытание для "мастера культуры", сознательно проверить, "с кем он и против кого".

Заграница - предельное испытание для творческого работника, способен ли он вообще творить вне революции и продолжать существовать и вне ее.

Перед лицом "златых гор" Голливуда предстало это испытание нам, и мы выдержали его не геройской позой высокомерного отказа от земных чар и благ, а скромным органическим отказом нашего творчески созидательного аппарата творить в условиях иной социальности и в интересах иного класса.

И в этой немощи творить по ту сторону демаркационной линии водораздела классов сказалась вся сила и мощь революционного напора пролетарской революции, как вихрь сметающий всех, ей сопротивляющихся, и как вихрь еще более мощный, До конца захватывающий тех, кто раз избрал идти с ней в ногу.

Так действует, так чувствует и думает всякий в плеяде советских деятелей искусства,

многие из нас, пришедшие через революцию к искусству, и все мы, зовущие через искусство к революции!

СЕРГЕЙ ЭЙЗЕНШТЕЙН

Всякий порядочный ребенок делает три вещи: ломает предметы, вспарывает животы кукол или животики часов, чтобы узнать, что там внутри, мучает животных. Например, из мух делают если не слонов, то собачек, во всяком случае. Для этого удаляется средняя пара ног (остаются - четыре). Вырываются крылья: муха не может улететь и бегает на четырех ногах.

Так поступают порядочные дети. Хорошие.

Я был ребенком скверным. Я в детстве не делал ни- первого, ни второго, ни третьего. На моей совести нет ни одних развинченных часов, ни одной замученной мухи и ни одной злонамеренно разбитой вазы... И это, конечно, очень плохо.

Ибо, вероятно, именно потому я и был вынужден стать кинорежиссером.

Действительно, хорошие дети, о которых я пишу вначале, удовлетворяют зуд любознательности, примитивную жестокость и агрессивное самоутверждение сравнительно безобидными времяпрепровождениями, перечисленными выше.

Зуд проходит с детством. И никому из них не приходит в голову в зрелом возрасте производить нечто аналогичное. Совсем иное дело с "хорошим" мальчиком, в отличие от общепринятого "сорванца".

Он в детстве не уродует кукол, не бьет посуды и не мучает зверей. Но стоит ему вырасти, как его безудержно тянет именно к этого рода развлечениям.

Он лихорадочно ищет сферу приложения, где [смог бы] максимально безопасно проявлять свои аппетиты.

И не может не стать в конце концов режиссером, где так особенно легко реализовать все эти в детстве упущенные возможности.

Своевременно не разобранные часы - стали во мне страстью копаться в тайниках и пружинах "творческого механизма".

В свое время не разбитые сервизы выродились в неуважение к авторитетам и традициям.

Жестокость, не нашедшая своего приложения к мухам, стрекозам и лягушкам, резко окрасила подбор тематики, методики и кредо моей режиссерской работы.

Действительно, в моих фильмах расстреливают толпы людей, дробят копытами черепа батраков, закопанных по горло в землю, после того как их изловили в лассо ("Мексика"), давят детей на Одесской лестнице, бросают с крыши ("Стачка"), дают их убивать своим же родителям ("Бежин луг"), бросают в пылающие костры ("Александр Невский"); на экране истекают настоящей кровью быки ("Стачка") или кровяным суррогатом артисты ("Потемкин"); в одних фильмах отравляют быков ("Старое и новое"), в других -- цариц ("Иван Грозный"); пристреленная лошадь повисает на разведенном мосту ("Октябрь"), и стрелы вонзаются в людей, распластанных вдоль тына под осажденной Казанью. И совершенно не случайным кажется, что на целый ряд лет властителем дум и любимым героем моим становится не кто иной, как сам царь Иван Васильевич Грозный.

Прямо надо сказать - неуютный автор! Но интересно, что как раз в сценарии о Грозном имеется как бы скрытая авторская самоапология. Именно в сценарии, так как из [некоторых] соображений сцены детства Грозного в фильм не вошли.

В сценарии показано, как сумма детских впечатлений способствует формированию социально (или исторически) полезного дела тогда, когда эмоциональный комплекс, созданный этими впечатлениями, совпадает по чувствам с тем, что в порядке разумных и волевых поступков надлежит совершать взрослому. Другими словами,- ряд острых детских впечатлений и сопутствующих им чувств: "Берегись яду, берегись бояр" из уст умирающей отравленной матери, тоска по полоненным истинно русским прибалтийским городам (в песне няньки), продажность бояр около престола московского князя - определяют собою ту страстную эмоциональную окрашенность поступков, которые в порядке прогрессивных государственных мероприятий приходится в дальнейшем проводить взрослому Ивану. (Ликвидация феодализма и завоевание Балтийского побережья.)

Когда ряд детских травм совпадает по эмоциональному признаку с задачами, стоящими перед взрослым,- тогда "добро зело".

Таков случай Ивана.

Я считаю, что в этом смысле и мне в моей биографии повезло.

Я оказался нужным своему времени, на своем участке именно таким, как определилась моя индивидуальность.

Я забыл добавить, что в детстве я еще был очень послушным. Это не могло не обернуться в дальнейшем резко выраженной "строптивостью" взрослого.

Здесь непочтительность к взрослым оказалась весьма полезной в самоопределении тех путей, которыми должно было идти наше кино, наперекор и вопреки традициям кинематографий более ранних (более взрослых по возрасту!), чем наше советское кино.

Но наше кино оригинально отнюдь не только формой, приемом или методом. Форма, прием и метод - не более как результат основной особенности нашего кино. Наше кино - не умиротворяющее средство, а боевое действие.

Наше кино прежде всего - оружие, когда дело идет о. столкновении с враждебной идеологией, и прежде всего - орудие, когда оно призвано к основной своей деятельности - воздействовать и пересоздавать.

Здесь искусство поднимается до самоосознания себя как одного из вжщв насилия,

страшного орудия силы, когда оно использовано "во зло", и сокрушающего оружия, пролагающего пути победоносной идее.

Годы нашей жизни - годы неустанной борьбы.

И годы подобной титанической борьбы не могли не вызвать к жизни и разновидности подобного агрессивного искусства и своеобразной "оперативной эстетики" искусствопонимания.

И поле приложения агрессивности в моей работе уходило далеко за пределы ситуаций фильма - в область методики воздействия фильма, согласно с режиссерским кредо волевого начала в построении кинокартины, волевого начала, подчиняющего зрителя теме.

Вопросы управления психикой зрителя неизбежно влекли за собой углубление в изучении внутренних механизмов воздействия.

Так развилось экспериментаторство.

И нередко случался парадокс: картины, экспериментируя над методикой воздействия, подчас... забывали воздействовать!

Часы разбирались на колесики, но переставали ходить!

Из многообразия элементов спектакля всегда есть особенно любимые режиссером. Кто любит массовые сцены, кто - напряженные диалоги, кто - декоративность жизни, кто - игру света, кто - жизненную правду словесных балансировок, кто - бесшабашное веселье сценических положений.

Я больше всего любил в театре - мизансцену.

Мизансцена в самом узком смысле слова - сочетание пространственных и временных элементов во взаимодействиях людей на сцене.

Сплетение самостоятельных линий действия со своими обособленными закономерностями тонов своих ритмических рисунков и пространственных перемещений в единое гармоническое целое всегда увлекало меня.

Мизансцена оставалась не только любимой, но становилась всегда исходной не только для выражения сцены, которая для меня вырастает из мизансцены, затем разрастаясь во все составляющие части,- но гораздо дальше этого[...]

Перерастая в новое качество из театра в кино, мизансцена перевоплощалась в закономерность мизанкадра (под которым надо понимать не только размещение внутри кадра, ноивзаимное соразмещение кадров между собой) - переходила в объект нового увлечения - монтаж.

Усложняясь в одну сторону, дело шло в звукозрительный контрапункт звукового кинематографа. Видоизменяясь в другую, мизансцена вырастала в область драматургии, где те же сплетения и пересечения строились между отдельными лицами или между отдельными чертами и мотивами отдельного персонажа.

Ортодоксальная графическая мизансцена "старого письма" простейших пространственных начертаний, окованных отчетливой сеткой ритмического расчета времени, всегда оставалась исходным прообразом для движения сквозь самые усложненные ходы контрапункта, особенно сложного в кино ввиду необходимости сводить здесь воедино несоизмеримые элементы - начиная противоречивой парой - изображения и звука.

Откуда же пришли первые ощущения, навсегда увлекшие любовью к звукозрительным построениям и пространственно-временным сочетаниям?

Ижора. Река Нева. Семнадцатый год. Школа прапорщиков инженерных войск. Понтонный мост.

Как сейчас помню жару,

свежий воздух,

песчаный берег реки.

Муравейник свежепризванных молодых людей, двигающихся размеренными дорожками, разученными движениями и слаженными действиями выстраивающих безостановочно растущий мост, жадно пересекающий реку.

Где-то среди муравейника двигаюсь я сам. На плечах кожаные квадратные подушки. На них краями упирается настил. И в заведенной машине мелькающих фигур, подъезжающих понтонов, с понтона на понтон перекидывающихся балок, перил, обрастающих канатами,- легко и весело подобием перпетуум мобиле вГоситься с берега по все удлиняющемуся пути ко все удаляющемуся концу моста.

Строго заданное время наводки, распадающееся в секундах отдельных операций, медленных и быстрых, сплетающихся и переплетающихся. И как бы отпечатан этап ритмической сетки времени, расчерченный линиями пробегов по выполнению отдельных операций, слагающихся в общее дело. Все это сочеталось в удивительное оркестрово-контрапунктическое переживание процесса во всем разнообразии в своей гармонии.

А мост растет, растет,

жадно подминает под себя реку,

тянется к противоположному берегу.

Снуют люди,

снуют понтоны,

звучат команды.

Бежит секундная стрелка.

Черт возьми, как хорошо!

Нет, не на образцах классических постановок, не по записям выдающихся спектаклей, не по сложным оркестровым партитурам и не в сложных эволюциях кордебалета - впервые ощутил я упоение прелестью движения тел, с разной быстротой снующих по графику расчлененного пространства, игру пересекающихся орбит, .непрестанно меняющуюся динамическую форму сочетания этих путей - сбегающихся в мгновенные затейливые узоры с тем, чтобы снова разбежаться в несводимые ряды.

Понтонный мост, врастающий в необъятную ширину Невы с песчаного берега Ижоры, впервые открыл мне прелесть этого увлечения, никогда уже меня не покидавшего!

Неотразимость впечатления объясняется просто - оно попадает в поле восприятия как раз в тот период, когда увлечение предметами искусства у меня претерпевает известный сдвиг.

Сдвиг достаточно решительный - от увлечения восприятием произведений к смутному влечению... производить самому.

Несколько особенно острых театральных впечатлений незадолго до этого ("Маскарад", "Дон-Жуан" и "Стойкий принц"1 в б[ывшем] Александрийском театре), социальный сдвиг от Февральской революции к Октябрьской, полный переворот в представлениях, как бы подсказавших возможность своевольного изменения раз намеченного жизненного пути (я шел в инженеры), неожиданное приобщение вплотную к малознакомым и неожиданным областям искусства (японцы, Жак Калло, Хогарт, Гойя2)- толкало и двигало пробовать свои силы в новом направлении. Пока на бумаге, в замыслах, в мечтах.

И всякое новое впечатление в этот период вплеталось в формирующуюся индивидуальность человека, шедшего к работе в искусстве^..]

Котел гражданской войны и военно-инженерная работа на ее фронтах втягивали в острое переживание судеб России и революции, увлекали переживанием свершающейся истории, откладывались впечатлениями размаха и широтой народных судеб, откладывались эпическими устремлениями, потом воплотившимися в тематике будущих фильмов "монументального письма".

Крупные и глубокие впечатления откладывались на годы; непосредственные - вплетались [в] самый процесс становления.

В таких условиях естественную тягу к закономерности и гармонии - до степени пламенной страсти - могло воспламенить мимолетное, по существу, впечатление от наводки понтонного моста.

Может быть, за мост я хватался так устремленно потому, что подобной же закономерности и своеобразной стройности исторического процесса - ,в хаосе окружающей гражданской войны - мне еще не было дано увидеть?!

Существуют же точки зрения, согласно которым орнамент родится у дикаря в результате его растерянности перед действительностью, которую он охватить не может, как первая попытка упорядочить случайное вокруг себя.

Так или иначе, "ушиб" размеренности коллективных действий в условиях строгого графика времени остался неизгладимым.

Ведь так же двигаются небесные светила - не задевая друг за друга,

так совершаются приливы и отливы, сменяются дни и ночи, и времена года...

Так проходят, определяя судьбы друг друга, люди сквозь свои и чужие биографии...

И кажется, первым наброском сценария пантомимы3, когда-либо сочиненной мною, была история о несчастном молодом человеке, странствовавшем среди ближних, прикованных к необходимости двигаться и бегать по раз навсегда зачерченным орбитам.

Кто шел зигзагами, кто восьмерками, кто по росчерку параболы влетал из неизвестности на сценическую площадку с тем, чтобы снова умчаться в неизвестность после короткого столкновения с героем. Особенно патетична была история с любимой девушкой, которая в самый момент сближения с героем уходила от него "согласно графику" предначертанной ей кривой.

Самым страшным был момент, когда герой, так гордившийся прямолинейностью своего хода, разрезавшего вертлявые синусоиды и лемнискаты партнеров, вдруг начинает обнаруживать, что и его путь - не путь свободного выбора, и что прямолинейность его пути - не более как дуга окружности пусть и довольно отдаленного центра, но столь же обреченного, как и пути остальных персонажей.

Пантомима кончалась всеобщим парад-алле перекрещивающихся геометрических перемещений, под которые тихо сходит с ума главный герой.

Чего здесь больше? Понтонного моста, шопенгауэровского пессимизма (в эти годы я знакомлюсь с его философией) или гофмановской фантастики? Одно очевидно: абстрактный, казалось бы, геометризм прежде всего старался обслуживать смысл и эмоцию темы.

С какого времени я стал суеверным, я не припомню.

Жить это мешает очень.

Черная кошка, перебежавшая дорогу... Нельзя проходить под лестницей... Пятница... Тринадцать... Не класть шапку на стол - денег не будет... Не начинать дел в понедельник.

Сколько добавочных хлопот среди повседневного обиходаЦ...]

Что общего у всех суеверий?

Одно обстоятельство, а именно: ,что предмет или явление помимо своего непосредственного бытия имеет еще некое значение.

Тринадцать есть не просто сумма тринадцати единиц, но само по себе еще некое целое, облеченное особой способностью воздействовать.

Чербая кошка, перебежавшая фронт, не просто шерстистое млекопитающее, пробегающее по естественной надобности, но сложное сочетание из графического перечеркивания вашего пути, помноженное на цвет, прочитываемый согласно комплексу ассоциаций (зловещих), испокон веков связанных с мраком и темнотою.

Со мной спорят очень много. Очень давно и по всякому поводу. И по тому, как я пишу сценарии, и по тому, как я работаю с артистами, и по тому, как я монтирую.

Меньше всего нападают на то, как я вижу и строю кадры. По этой линии ко мне наиболее благосклонны.

И я думаю, что происходит это оттого, что кадры я всегда строю по принципу... черной кошки, перебегающей дорогу.

Предметно и композиционно, я стараюсь никогда не ограничивать кадры одной видимостью того, что попадает на экран. Предмет должен быть выбран так, повернут таким образом и размещен в поле кадра с таким расчетом, чтобы помимо изображения родить комплекс ассоциаций, вторящих эмоционально-смысловой нагрузке куска. Так создается драматургия кадра. Так драма врастает в ткань произведения. Свет, ракурс, обрез кадра - все подчиняется тому, чтобы не только изобразить предмет, но вскрыть его в том смысловом и эмоциональном аспекте, который воплощается в данный момент через данный предмет, поставленный перед объективом. "Предмет" здесь надо понимать широко. Это отнюдь не только вещи, но в равной мере и предметы страсти (люди, натурщики, артисты), постройки, пейзажи или небеса в перистых или иных облаках.

Веер вертикальных облаков вокруг Ивана Грозного под Казанью - это меньше всего изображение метеорологического феномена, а больше всего - образ царственности, а искаженный гигантский силуэт астролябии над головой московского царя - меньше всего прочитывается световым эффектом, а невольно своими пересекающимися кругами кажется подобием кардиограммы, составленной из хода мыслей задумавшегося политика.

Здесь это наглядно и осязательно, но можно взять почти что любой кадр и, разобрав его, доказать, что скрещения и перекрещения его графического облика, взаимная игра тональных пятен, фактуры и очертания предметов толкуют свой образный сказ, подымающийся над просто изобразительной задачей. Здесь приятно отметить то, что подобная тенденция восходит к литературной традиции лучших образцов русской классики.

Мне немало приходилось говорить и писать о сходстве монтажных представлений нашего кино с традицией пушкинского письма.

То, что я привожу здесь касательно драматургии кадра, отчетливо перекликается с тем, что у Гоголя (или у Достоевского) может обозначаться термином "сюжет в деталях".

Термин принадлежит Андрею Белому, и ошеломляющему обилию примеров двусмысленности (двуосмысленности) предметов и образов, казалось бы лежащих в обыкновенном бытовом сказе, посвящена одна из самых удивительных глав "Мастерства Гоголя"4 (ГИХЛ, 1934). Мне кажется, что, начиная с ногтя большого пальца Митеньки при аресте его в Мокром вплоть до образной концепции романа в целом [можно поставить "Братьев Карамазовых" совершенно в ряд таких же явлений, которые так мастерски вскрывает Белый на Гоголе.

Так, с черной кошкой сотрудничали веянья Гоголя и Достоевского, помогал анализ Белого в осознании собственного метода. Вероятно, где-то между теми и другими мелькал и образ гофмановского Линдхорста 5 с его необыкновенным бытием короля эльфов за банальной видимостью архивариуса в цветистом халате, разгоравшемся огненными цветами.

Образность кадра, как видим, имеет сложный пантеон предков.

И самый близкий из них - увлечение двуосмысленностью мизансценного хода - гротесково-осязательно (и именно гротесково, потому что осязательно!) возникавшего уже в маленькой "геометрической" пантомиме, описанной выше.

Однако обычно в творческом хозяйстве ничто не пропадает.

И маленькая пантомимка - нет-нет да и воскреснет.

В тридцать втором году я носился с планами делать комедию.

И одним из центральных мест был момент, когда клубок человеческих отношений и ситуаций так запутывается, что драматического выхода никакого нет.

Аппарат отъезжает.

Кафельный белый с черным пол оказывается шахматной доской.

На ней вперемешку стоят томящиеся действующие лица, ищущие выхода из общей путаницы действия. А над доской, теребя волосы, сидят автор и режиссер и стараются распутать лабиринт человеческих отношений.

Решение найдено!

Действие продолжается.

Пути действующих лиц плавно сплетаются и расплетаются. Сплетаются и расплетаются отношения. Комедия несется дальше. Фильм снят не был 6.

И, может быть, именно потому много лет спустя, в "Иване Грозном", вновь появляется шахматная доска на экране.

Мудрый план московского царя обойти блокаду Балтийского моря - морем Белым иллюстрируется шахматным ходом по шахматной доске. По доске, которую царь Иван шлет в подарок "рыжей Бэсс", королеве аглицкой Елизавете.

Но, конечно, шахматы гораздо полнее представляют собой образ хода самого сюжета "Грозного" сквозь сценарий.

На каждый ход бояр - контрход Грозного.

На каждое мероприятие Грозного - контрход бояр.

Ходы царя - благородные, не себялюбивые, а направленные на государственное дело - пересекаются ходами всех оттенков корысти, себялюбивой зависти Курбского, родовой алчностью Старицкого, казнокрадством старика Басманова, собственничеством Пимена и т. д.

Любопытно, что в отношении хвалы и хулы сценария хвалящие и хулящие его прибегают к одному и тому же образу.

Одни хвалят сценарий за то, что здесь перед зрителем с совершенной точностью разыграна шахматная партия, безошибочно приводящая к разрешению намеченной задачи,

другие говорят - блестящие шахматы, но... и только.

Должно быть, правы и те и другие.

(Забавно другое - в шахматы я никогда не играл и к этой игре вовсе не приспособлен!)

Каждому человеку, вероятно, отпущена определенная доза контрапунктических увлечений.

Шахматы - наиболее доступное средство превратить эти дремлющие желания в реальность.

Я растрачиваю отпущенную мне долю их на звукомонтаж фильма, на контрапункт взаимоотношений человеческих действий, на узоры мизансцен.

И лавры Ласкера и Капабланки 7 оставляют меня в покое.

Однако жаловаться так жаловаться. Несколько выше я жаловался на черную кошку. Но дело еще гораздо хуже.

Не только паук утром, днем или вечером, не только встреченный гроб или белая лошадь, которым сам бы велел быть знамением и предуведомлением (еще Пушкина пугала цыганка - "бойся белого" - и военная форма Дантеса так-таки и оказалась белой!), беспокоит мирное течение моей жизни -

всякое, почти бытовое явление непременно разрастается в многозначительное обобщение.

В целях экономии электроэнергии выключается свет. Для меня этого мало. Выключенный свет - это уход во мрак. Выключенный телефон - это отрезанность от мира. Вовремя неполученные деньги (и как часто!) - это призрак нищеты.

И все с большой [буквы]. И все полное самых острых переживаний.

Любая мелочь почти мгновенно лезет в обобщение. Оторвалась пуговица - и уже сознаешь себя оборванцем. Забыл чью-то фамилию - уже кажется, что наступил "распад сознания" и потеря памяти, и т. д.

Со стороны это, вероятно, очень смешно. Жить с этим - ужасно беспокойно. А в профессии это определило:

способность выбирать из всех возможных деталей ту именно деталь, через которую особенно полно звучит обобщение;

ловкость в выборе той частности, которая особенно остро заставляет возникать в окружениях образ целого.

Пенсне с успехом заменяет "целого" врача в "Потемкине", а само явление pars pro toto (часть вместо целого) занимает громадное место в разборе и осознавании методики работы в искусстве.

Характерен и этот факт: частный случай наблюдения мгновенно мчится к обобщению, к желанию установить общие закономерности, для которых данный частный случай - одно из возможных проявлений этой всеобщей закономерности.

Повторяю, в быту это очень неудобно.

Утешаюсь, что нечто аналогичное нахожу у Чайковского и Чаплина.

О первом знаю из его биографии, что для него было достаточно какого-либо дела, назначенного на вечер, чтобы всмятку сминался бы весь предшествующий день.

А о втором знаю лично, что при малейшем денежном беспокойстве Чарли впадает в ужас перед возможным разорением и нищетой.

То, что я утешаюсь Чайковским и Чаплином, тоже не случайно.

Если прибавить сюда еще тот факт, что я в свое время целую зиму работал только по ночам, обязательно в халате и непременно упиваясь при этом черным кофе, и все это только потому, что мое воображение было задето подобным поведением... Бальзака,

то мы найдем еще одну черту характера, определившую мой путь к искусству.

Святость понятия comme il faut*, в самом толстовском смысле слова, в обстановке моей юности из всего вышеизложенного совершенно ясна.

Достаточно взглянуть на мою фотографию с косым пробором и ножонками в третьей позиции, чтобы понять, что такие "достижения" возможны только при достаточно тираническом нраве родителя и строго продуманной системе гувернанток.

Такая система не может не породить бунта.

При достаточно грозном характере отца подобный бунт обычно принимает форму внутреннего единоборства с любым вышестоящим. Сюда же относится и богоборчество, чему и я отдал немалую дань.

Возникает любопытный стимул: "Чем я хуже?"

Тяга к искусству, необходимость работать в искусстве, призвание - вероятно, таятся где-нибудь, вероятно, где-то глубоко.

Внешним поводом послужил лозунг "не боги горшки обжигают".

Я наговорил лекций на всех языках в очень многих зарубежных и заокеанских странах. И все только потому, что меня когда-то "задело", что кто-то из наших общественных деятелей в свое время умел равно изъясняться на разных языках.

Меня еще совсем на заре моей деятельности "задели" четыре громадных альбома, переплетенных в серый холст, на полках библиотеки Н. Н. Евреинова8 в Петрограде, четыре альбома вырезок и отзывов, касавшихся его постановок и рабрт.

Я не мог успокоиться, пока объем вырезок, касающихся меня, не превзошел тех четырех серых альбомов.

Я не имел покоя, пока не вышла моя книжка "Film Sense"9, излагающая довольно законченный абрис системы представлений о кинематографе.

Наконец, я нагромождаю горы и горы выводов и наблюдений над методикой искусства, ибо, конечно, без собственной системы в этой области я вряд ли соглашусь спокойно улечься под могильные плиты.

Чего здесь больше?

Того ли, 6 чем говорят слова Реми де Гурмона 10: "Возводить в закономерность плоды своих личных наблюдений - неизбежное устремление человека, если он искренен".

* - прилично, добропорядочно (франц.).

Или того, что в поэме "Иерусалим" пишет удивительный англичанин XVIII века Уильям Блейк п:

"I must Create a System, or be enslav'd by another Мап^"*.

Так или иначе - импульс громадный, но я упоминаю здесь об этом опять-таки с тем, чтобы показать, как и эта особенность в совершенно неожиданном аспекте отражается уже не на выборе деятельности, на строптивости нрава или на импульсе в сторону новаторства (как средства сшибать авторитеты!), а на самих особенностях почерка и манеры.

Дело в том, что несомненно интенсивный стимул этот несет в самом себе и свои торможения.

Всякое "достижение" есть не только (а может быть, не столько) разрешение поставленной перед собой практической задачи, но каждый раз еще "борьба с призраком", борьба за освобождение от когда-то "задевшего" явления со стороны посторонней силы.

Отнюдь не... не - ту-сторонней силы, наоборот, силы почти всегда с адресом и уж непременно с именем, отчеством и фамилией! - И тем не менее это всегда подобие борьбы библейского Иакова с ангелом12 - дело частное, ночное, насчитывающее свои вывихи ног (чего не причинял ангел Иакову) и проходящее где-то в стороне и позади основного разрешения поставленных себе задач своего времени.

Я на редкость небрежен к судьбе сделанных мною вещей. Раз достигнув, и притом очень часто по внутреннему личному счету, "преодоления" своего внутреннего противника, ущемлявшего меня авторитета, "ангела"! - вещь сама по себе от меня отделяется, и внешняя ее судьба меня волнует значительно меньше, чем могла бы.

Отсюда я безжалостно готов ее резать. Но не это интересно. Интересно здесь то, что эта особенность "моей палитры" находит себе отражение и в известной специфике композиции внутри самих вещей.

Центр тяжести их эффекта не столько во взрывах, сколько в процессах нагнетания взрывов.

Взрыв может случаться. Иногда он на высоте интенсивности предшествующих напряжений, иногда - нет, иногда почти отсутствует.

Основной отток энергии уходит в процесс преодолевания, а задержки на достигнутом почти нет, ибо сам процесс преодолевания уже и есть процесс освобождения. Почти всегда именно сцены нагнетания - наиболее запоминающиеся в моих фильмах.

* - "Я должен создать систему или быть порабощенным системой другого человека" (англ.).

Напряжение солдатских ног, идущих по ступеням Одесской лестницы. И взревевшие львы.

Осада Зимнего и штурм ("Октябрь").

Ожидание капли молока из сепаратора ("Старое и новое").

Атака "свиньи" в "Александре Невском".

Иван у гроба Анастасии и "Врешь!", взрывающее нагнетание атмосферы покорения себя судьбе, и т. д.

Что же касается самого стимула "чем я хуже", то ему повезло.

Кругом в стране звучало: "Догнать и перегнать".

И личный импульс сплетается с лозунгом и импульсом времени. А небрежение к сущности и интерес лишь к сведению собственных счетов с раз "задевшими" впечатлениями - конечно, лишь игра воображения.

Автор, подписывающий эту статью,- автор "своей темы".

И хотя, казалось бы, тематика его вещей на протяжении двух десятилетий скачет по областям вовсе несоизмеримым - от Мексики до молочной артели, от бунта на броненосце до венчания на царство первого всероссийского самодержца, от "Валькирии" *до "Александра Невского",- это еще автор к тому же своей единой темы.

И [надо] уметь выметать из каждого встречного материал наравне с требованием своего времени и своей эпохи, всегда новый и своеобразный аспект своей личной темы. Это залог того, чтобы каждый раз с горячим увлечением браться за тему новой вещи.

В этом творческое счастье.

И для этого нужно только одно, чтобы "своя" тема принадлежала бы к строю тем своего времени, своей эпохи, своей страны и своего государства.

Но об этой своей теме творчества - в другом месте.

Пределы настоящей статьи определены другой темой, темой о том, как автор пришел к режиссуре.

Я уже расширил эту тему, попытавшись попутно рассказать, как автор пришел еще и к некоторым особенностям в своей режиссуре.

Сергей Эйзенштейн в детстве

Ранний рисунок Эйзенштейна

Из ранних рисунков

Из ранних рисунки"

Ранний рисунок Эйзенштейна

УЧЕНИКА второго КЛАССА

Рижсное Городское Реальное Училище,

Свидетельство

РАЗРЯДА.

ПОРНО** КО млец ST. I,'TVSIBOA ЧЕТ". .4 , .... НАСТУПАЮЩАЯ Ч*Т". Л

JC-за aY четверть 19g& года.

_Значение OTMTTOKV

Аввцеше. Вмшые. ITjiMUule.

У с n t x

3 а м t ч a " I я.

# 3. ОТЛИЧНО.

# 4. ХОРОШО.

# 3. УДСВЛЕТИИРИТЕЛЬНО.

# 2. НЕ СОВЕ FAN. УДОВЛЕТИ.

# T. ВОВСЕ НЕ УДОВЛЕТВ.

Число пропущ. уриксаь: Чнсло опозбыванш: Число взысками:

Кшшд Ваставвт

s s S

ЗАКОНЪ БОЖШ.....J"

РУСШН И;ШК1......У

HTMEIUIIN n.TIJKI......j~

ФРЯНЦУЛСМЙ НЗИКЪ. . . , АРИНЯЕТИКА ...... У

ИСТОРЫ - ;.....J~

Географе . .

ЕСТОСТПЕНИАИ *ГТО|НН . . . j~

РИГОПАШЕ.......J

ГИИПАСТИКА ......

Htuie ........

ЛАТМШГЫП Я;,ЫКЪ ....

ПОДПИСЬ РОДИТЕЛЕЙ ижш ЭАСТУПАЮЩНКГ

Письмо к матери. 1914

КАК Я СТАЛ РЕЖИССЕРОМ

VTO было очень давно.

Лет тридцать тому назад.

Но я помню очень отчетливо, как это было.

Я имею в виду историю возникновения моих отношений с искусством.

Два непосредственных впечатления, как два удара грома, решили мою судьбу в этом направлении.

Первым был спектакль "Турандот" в постановке Ф. Ф. Комис-саржевского (гастроли театра Незлобина в Риге1, году в тринадцатом).

С этого момента театр стал предметом моего пристального внимания и яростного увлечения.

На этом этапе, пока без всяких видов на соучастие в театральной деятельности, я честно собирался идти путем инженера-архитектора "по стопам отца" и готовился к этому с малых лет.

Вторым ударом, сокрушительным и окончательным, уже определившим невысказанное мое намерение бросить инженерию и "отдаться" искусству - был "Маскарад" в бывшем Александрийском театре.

Как я в дальнейшем был благодарен судьбе за то, что шок этот произошел к тому моменту, когда я уже успел сдать зачеты по высшей математике в полном объеме высшего учебного заведения, вплоть до интегрированных дифференциальных уравнений, о которых (как, впрочем, и об остальных разделах) я сейчас, конечно, уже ничего не помню.

Однако склонность к дисциплинированности мышления и любовь к "математической" точности и отчетливости воспитались во мне именно здесь.

7 СМ. Эйвенштейн, т. i

Достаточно мне было попасть в вихрь гражданской войны и на время расстаться со стенами Института гражданских инженеров, чтобы мгновенно сжечь за собой корабли прошлого.

С гражданской войны я вернулся уже не в институт, а очертя голову "нырнул" в работу на театре.

В Первом рабочем театре Пролеткульта - сперва художником,

потом режиссером,

в дальнейшем с этим же коллективом впервые - кинорежиссером.

Но не это главное.

Главное в том, что тяга моя к таинственной жизнедеятельности, именуемой искусством, была непреодолимой, алчной и ненасытной. Никакие жертвы тут [были] не страшны.

Чтобы попасть с фронта в Москву, я поступаю на отделение восточных языков Академии Генерального штаба. Для этого я одолеваю тысячу японских слов, осиливаю сотни причудливых начертаний иероглифов.

Академия - не только Москва, но и возможность в дальнейшем узнать Восток, погрузиться в первоисточники "магии" искусства, неразрывно для меня связывавшиеся с Японией и Китаем.

Сколько бессонных ночей пошло на зубрежку слов неведомого языка, лишенного всяких ассоциаций с известными нам европейскими!..

Сколько изощренных средств мнемоники приходилось применять!

"Сенака" - спина. Как запомнить? "Сенака" - Сенека.

Назавтра проверяю себя по тетрадочке, прикрывая ладонью японский столбец и читая русский: Спина? Спина?! Спина...

Спина - "Спиноза"!!! и т. д. и т. д. и т. д. Язык необычайно труден.

И не только потому, что лишен звуковых ассоциаций с языками, нам известными. Но главным образом потому, что строй мышления, выстраивающий фразу, совсем иной, чем ход мысли наших европейских языков.

Труднейшее - не запомнить слова, труднейшее - это постигнуть тот необычайный для нас ход мышления, которым выстраиваются восточные обороты речи, построения предложений, словосочетания, словоначертания и т. д.

Как я был в дальнейшем благодарен судьбе, что она провела меня через искус и приобщила к этому необычайному ходу мышления древних восточных языков и словесной пиктографии! Именно этот "необычайный" ход мышления помог мне в дальнейшем разобраться в природе монтажа. А когда этот "ход" осознался позже как закономерность хода внутреннего чувственного мышления, отличного от нашего общепринятого "логического", то именно он помог мне разобраться в наиболее сокровенных слоях метода искусства. Но об этом ниже.

Так первое увлечение стало первой любовью.

Но роман протекает не безоблачно. Не только буйно, но трагически.

Мне всегда нравилась черта Исаака Ньютона: задумываться по поводу падающих яблок и делать из них бог весть какие выводы, обобщения и заключения. Это мне нравилось настолько, что я даже Александра Невского снабдил таким же "яблочком", заставив этого героя прошлого извлечь конфигурацию стратегии Ледового побоища из схемы озорной сказки про лису и зайца. Ее в картине рассказывает кольчужник Игнат...

Однако на заре моей творческой деятельности подобное яб- 99 лочко удружило мне самому достаточно лукавым образом.

Впрочем, это было не яблочко, а круглое румяное личико семилетнего сынишки капельдинерши Первого рабочего театра Пролеткульта.

На какой-то из репетиций я случайно взглянул на лицо мальчугана, повадившегося ходить к нам в репетиционное фойе. Меня поразило, до какой степени на лице мальчика, как в зеркале, мимически отражается все, что происходит на сцене. Причем не только мимика или поступки отдельного или отдельных персонажей, подвизающихся на подмостках, но всех и вся в одновременности.

Тогда меня в основном удивила именно эта одновременность. Я уже не помню, распространялось ли это мимическое воспроизведение видимого и на неодушевленные предметы, как пишет об этом Толстой применительно к кому-то из графских слуг. (Такой-то, рассказывая, ухитряется передать своим лицом даже жизнь неодушевленных предметов.)

Но так или иначе, я постепенно начал крепко задумываться уже не столько над поразившей меня "одновременностью" репродукции того, что видел мальчик, но о самой природе этой репродукции.

Шел 1920 год.

Трамвай тогда не ходил.

И длинный путь - от славных подмостков театра в Каретном РЯДУ> где зарождалось столько знаменательных театральных начинаний 2, до нетопленной комнаты моей на Чистых прудах -

немало способствовал раздумыванию на темы, задетые мимолетным наблюдением.

Об известной формуле Джемса 3, что "мы плачем не потому, что нам грустно, но нам грустно потому, что мы плачем",-- я знал уже до этого.

Мне нравилась эта формула прежде всего эстетически своей парадоксальностью, а кроме того, и самим фактом того, что от определенного, правильно воссозданного выразительного проявления может зарождаться соответствующая эмоция.

Но если это так, то, во.ссоздавая мимически признаки поведения действующих лиц, мальчик должен одновременно в полном объеме "переживать" все то, что переживают в действительности или достаточно убедительно представляют артисты на сцене.

Взрослый зритель мимирует исполнителей более сдержанно, но именно поэтому, вероятно, еще более интенсивно фиктивно, то есть без фактического повода и без реального поступка действия, переживает всю ту великолепную гамму благородства и геройства, которые ему демонстрирует драма, или дает фиктивный же выход низменным побуждениям и преступным задаткам своей зрительской натуры - опять-таки не поступком, но все через те же реальные чувства, сопутствующие фиктивному соучастию в злодеяниях на сцене.

Так или иначе, из всех этих соображений меня задел элемент "фиктивности".

Итак, искусство (пока на частном случае театра) дает возможность человеку через сопереживание фиктивно создавать героические поступки, фиктивно проходить через великие душевные потрясения, фиктивно быть благородным с Францем Моором, отделываться от тягот низменных инстинктов через соучастие с Карлом Моором, чувствовать себя мудрым с Фаустом, богоодержимым - с Орлеанской Девой, страстным - с Ромео, патриотичным - с графом де Ризоором; опрастываться от мучительцости всяких внутренних проблем при любезном участии Карено, Брандта, Росмера или Гамлета, принца Датского.

Но мало этого! В результате такого "фиктивного" поступка зритель переживает совершенно реальное, конкретное удовлетворение.

После "Зорь" Верхарна он чувствует себя героем.

После "Стойкого принца" он ощущает вокруг головы ореол победоносного мученичества.

После "Коварства и любви" задыхается от пережитого благородства и жалости к самому себе.

Где-то на Трубной площади (или это было у Сретенских ворот?) меня бросает в жар: но ведь это же ужасно!

Какая же механика лежит в основе этого "святого" искусства, к которому я поступил в услужение?!

Это не только ложь, это не только обман, это - вред,

ужасный, страшный вред.

Ведь имея эту возможность - фиктивно достигать удовлетворения - кто же станет искать его в результате реального, подлинного, действительного осуществления того, что можно иметь за небольшую плату, не двигаясь, в театральных креслах, из которых встаешь с чувством абсолютной удовлетворенности!

"Так мыслил молодой повеса..."

И на пешем перегоне от Мясницкой до Покровских ворот увиденная картина постепенно превращается в кошмар...

Надо не забывать, что автору было двадцать два года, а молодость склонна к гиперболизации.

Убить!

Уничтожить!

Не знаю, из таких ли же рыцарских мотивов или из таких же недодуманных мыслей, но этот благороднейший порыв к убийству, достойный Раскольникова, бродил не только в моей голове.

Кругом шел безудержный гул на ту же тему уничтожения искусства: ликвидацией центрального его признака - образа - материалом и документом; смысла его - беспредметностью; органики его - конструкцией; само существование его - отменой и заменой практическим, реальным жизнеперестроением без посредства фикций и басен.

Людей разного склада, разного багажа, разных мотивов на общей платформе практической ненависти к "искусству" объединяет ЛЕФ \

Но что может сделать мальчишка, сам еще даже не вскочивший на подножку экспресса художественного творчества, сколько бы он ни орал фальцетом ломающегося голоса против общественного института, узаконенного столетиями,- против искусства?!

И выползает мысль.

Сперва - овладеть,

потом - уничтожить.

Познать тайны искусства.

Сорвать с него покров тайны.

Овладеть им.

Стать мастером.

Потом сорвать с него маску,

изобличить, разбить!

И вот начинается новая фаза взаимоотношений: убийца начинает заигрывать с жертвой, втираться в доверие,

пристально всматриваться и изучать ее.

Так подсматривает преступник расписание дня своей жертвы, так изучает привычные пути ее и переходы, отмечает ее привычки, места остановок, привычные адреса.

Наконец заговаривает с намеченной жертвой, сближается с ней,

вступает даже в известную задушевность.

И тайком поглаживает сталь стилета, отрезвляясь холодом его лезвия от того, чтобы самому случайно не уверовать в эту дружбу.

Итак, мы ходим с искусством друг вокруг друга... Оно - окружая и опутывая меня богатством своего очарования,

я - втихомолку поглаживая стилет.

Стилетом в нашем случае служит скальпель анализа.

При ближайшем рассмотрении развенчанная богиня "в ожидании последнего акта", в условиях "переходного времени" может быть небесполезна для "общего дела".

Носить корону она не достойна,.

но почему бы ей не мыть пока что полы?

Как-никак, воздейственность искусством - все же данность.

А молодому пролетарскому государству для выполнения неотложных задач нужно бесконечно много воздействия на сердца и умы.

Когда-то я изучал математику,-

как будто зря (хотя и пригодилось в дальнейшем, чего я тогда, однако, не предполагал).

Когда-то я зубрил японские иероглифы... тоже как будто зря.

(Пользы от них я тогда не очень еще видел; что есть разные системы мышления вообще, я тогда усмотрел, но никак не думал, что это мне для чего-нибудь пригодится!)

Ну что же, вызубрим и изучим еще и метод искусства!!

Тут имеется хоть то преимущество, что самый период зубрежки может приносить еще и непосредственную пользу.

Итак, опять за книжки и тетради... Лабораторные анализы и эпюры... Таблица Менделеева и законы Гей-Люссака и Бойля - Мариотта в области искусства!

Но тут - вовсе непредвиденные обстоятельства.

Молодой инженер приступает к делу

и страшно теряется.

На каждые три строчки теоретического приближения к сердцевине сущности его новой знакомой - теории искусства - прекрасная незнакомка несет ему по семь покрывал тайны!

Это же океан кисеи!

Прямо - модель от Пакэна!

А известно, что никакой меч не способен разрубить пуховую подушку. Напрямик не прорубишься сквозь этот океан кисеи, каким бы двуручным мечом в него ни врубаться!

Пуховую подушку разрезает только остро отточенный, закругленный восточный ятаган характерным движением руки искушенного Салладина или Со лимана.

В лоб не взять!

Кривизна ятагана - символ длинного обходного пути, которым придется подбираться к расчленению тайн, скрытых под морем кисеи.

Ну что ж! Мы еще молоды. Время терпит. А у нас все впереди...

Кругом бурлит великолепная творческая напряженность двадцатых годов.

Она разбегается безумием молодых побегов сумасшедшей выдумки, бредовых затей, безудержной смелости.

И все это в бешеном желании выразить каким-то новым путем, каким-то новым образом переживаемое.

Упоение эпохой родит, наперекор декларации, вопреки изгнанному термину "творчество" (замененному словом "работа"), назло "конструкции" (желающей своими костлявыми конечностями задушить "образ") - один творческий (именно творческий) продукт за другим.

Искусство и его потенциальный убийца пока что совместно уживаются в творческом процессе в неповторимой и незабываемой атмосфере двадцатых - двадцать пятых годов.

Однако убийца не забывает хвататься за стилет. Как сказано, стилет в нашем случае - это скальпель анализа.

За дело научной разработки тайн и секретов, не забудем, берется молодой инженер.

Из всяких пройденных им дисциплин он усвоил то первое положение, что, собственно, научным подход становится с того момента, когда область исследования приобретает единицу измерения.

Итак, в поиски за единицей измерения воздействия в искусстве!

Наука знает "ионы", "электроны", "нейтроны".

Пусть у искусства будут - "аттракционы"!

Из производственных процессов перекочевал в обиходную речь технический термин для обозначения сборки машин, водопроводных труб, станков,

красивое слово "монтаж", обозначающее - сборку.

Слово если еще и не модное, но потенциально имеющее все данные стать ходким.

Ну что же!

* Пусть же сочетание единиц воздействия в одно целое получит это двойственное полупроизводственное, полумюзик-холльное обозначение, вобрав в себя оба эти слова!

Оба они из недр урбанизма, а все мы в те годы были ужасно урбанистичны.

Так родится термин "монтаж аттракционов".

Если бы я больше знал о Павлове в то время, я назвал бы теорию монтажа аттракционов "теорией художественных раздражителей".

Интересно напомнить, что тут выдвигался в качестве решающего элемента зритель и, исходя из этого, делалась первая попытка организации воздействия и приведения всех разновидностей воздействия на зрителя как бы к одному знаменателю (независимо от области и измерения, к которым оно принадлежит). Это помогло в дальнейшем и по линии предосознания особенностей звукового кино и окончательно определилось в теории вертикального монтажа.

Так началась "двуединая" деятельность моя в искусстве, все время соединявшая творческую работу и аналитическую: то комментируя произведение анализом, то проверяя на нем результаты тех или иных теоретических предположений.

В отношении осознавания особенностей метода искусства обе эти разновидности мне дали одинаково. И для меня, собственно, это самое главное, как ни приятны были успехи и горестны неудачи!

Над "сводом" данных, извлеченных мною из моей практики, я тружусь вот уже много лет, но об этом в другое время и в другом месте.

Однако что же сталось с самим смертоубийственным намерением?

Жертва оказалась хитрее убийцы; в то время как убийца полагал, что "охаживает" свою жертву, сама жертва увлекла своего палача. %

Увлекла, вовлекла, захватила и на достаточно длительный период времени поглотила его.

Желая "на время" побыть художником, я влез с головой в так называемое художественное творчество, и только изредка уже не соблазняемая королева, а неумолимая моя повелительница, "жестокий деспот мой" - искусство дает мне на день-два убежать к письменному столу записать две-три мыслишки касательно его таинственной природы.

В работе над "Потемкиным" мы вкусили действительный творческий пафос. Ну, а человеку, единожды вкусившему от подлинно творческого экстаза, из этой деятельности в области искусства, вероятнее всего, не вылезти никогда!

о

ФИЛЬМАХ ЗАМЫСЛАХ

МОЯ ПЕРВАЯ ФИЛЬМА

В пьесе Островского "На всякого мудреца довольно простоты" 1 одним из двигателей интриги является дневник, в котором Глумов записывает все свои похождения.

Занявшись в Пролеткульте революционной "модернизацией" Островского2, то есть социальной перелицовкой его персонажей на такие, какими они могли бы быть сегодня (Крутицкий - Жоффр, Мамаев - Милюков и т. д., вплоть до Голутвина, который бы сейчас был нэпачом),- мы модернизовали и дневник.

Дневник был заменен "Киноправдой"3, как раз завоевывавшей тогда популярность.

Сложную тему психологического подыгрывания авантюриста Глумова под всех совершенно по-разному мыслящих персонажей, с которыми он сталкивается, мы передавали эксцентрически его условным переодеванием на сцене. В фильме-дневнике это шло дальше. Глумов через кульбит наплывом переходил в тот или иной предмет, желательный для того или иного действующего лица.

Так, он наплывом переходил в митральезу перед Жоффром - Крутицким, восседавшим в клоунском костюме на танке во дворе Военной академии РККА. Жоффра играл Антонов 4, в дальнейшем в качестве Вакулинчука поднимавший бунт на "Потемкине".

Перед другим клоуном Милюковым, помешанным на поучениях, Глумов превращался в осла на дворе Зоологического сада. И, наконец, перед теткой, пылавшей страстью к молодым племянникам, он наплывом переходил в младенца Инкижинова 5, на пять лет опередившего на экране своего отца - героя "Чин-гис-хана".

Теперь нам кажется это диким, но в 1923 году большую панику вызвало мое требование снимать подобные наплывы на натуре. Почему-то это казалось очень сложным. Усиленно говорили-о необходимости черного бархата и т. п., и даже оператор Лемберг младший 6, не желая ввязаться в авантюру, отказался снимать.

Снимал со мной Франциссон 7. Ввиду же того, что в Госкино создалось впечатление, что я могу намудрить, ко мне был приставлен... Д. Вертов 8 в качестве инструктора по съемке театральных персонажей в белом атласе и с клоунскими ногами.

Впрочем, Дзига Вертов после двух-трех первых кусков бросил нас на произвол судьбы.

Сняли мы всего метров 120 за один день. Как сейчас помню, это было в четверг, а в субботу была премьера "Мудреца". Госкино сработало дело блестяще. Это было одним из первых соединений театра с кино, наравне с "Женитьбой" факсов 9 и "Железной пятой"10 Гардина, то есть проба того, на чем потом сделал блестящий " недолговечный эпатаж Эрвин Пискатор в Германии п.

С кинематографом как таковым эти съемки ничего общего не имели, хотя содержали крупные планы наравне, с общими и даже кусок авантюрной фильмы, в которой Александров 12 в черной маске, в цилиндре и фраке лазал по крышам морозовского особняка и даже с "аэроплана" прыгал в мчащийся автомобиль, подъезжал к театру Пролеткульта и в тот момент, когда погасал экран, с криком влетал в зрительный зал, держа ролик пленки в руках.

Вся эта маленькая фильма - под лирическим названием "Весенние улыбки Пролеткульта" - затем была включена в "Весеннюю киноправду", демонстрировавшуюся 21 мая 1923 года в годовщину "Киноправды" 1з.

Любопытно, что уже тогда, рассчитав картину по секундомеру на 8 метров, мы несколько отклонились от заранее намеченного метража и сняли... 120 метров.

Некоторые, стало быть, характерные черты нашего дальнейшего творчества обнаружились уже с первых "улыбок".

"Стачка" 1924

К ВОПРОСУ О МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОМ ПОДХОДЕ К ФОРМЕ

Единодушный, горячий прием, оказанный "Стачке" прессой, и самый характер оценки ее позволяют признать "Стачку" революционной победой не только самой вещи, но и и д е о л о г и-ческой победой в области формы. Это особенно знаменательно сейчас, когда так фанатически готовы травить работу в области формы, клеймя ее "формализмом" и предпочитая ей... полную бесформенность. В "Стачке" же мы имеем первый случай революционного искусства, где форма оказалась революционнее содержания.

И революционная новизна "Стачки" - вовсе не результат того, что содержание ее -- революционное движение - было исторически массовым, а не индивидуальным - и отсюда, дескать, безинтрижность, отсутствие героя и прочее, характеризующее "Стачку" как "первую пролетарскую фильму", а в том, что был выдвинут правильно поставленный формальный прием подхода ко вскрытию обилия историко-революционного материала вообще.

Историко-революционный материал - "производственное" прошлое современной революционной действительности - впервые был взят под правильным углом зрения: обследование характерных его моментов как этапов единого процесса с точки зрения "производственной" их сущности. Обнаружить производственную логику и изложить технику приемов борьбы как "живого" текучего процесса, не знающего иных нерушимых правил, кроме конечной цели, приемов, варьируемых и оформляемых в каждый данный момент в зависимости от условий и соотношений сил в данной фазе борьбы, показав ее во всей бытовой ее насыщенности,- вот поставленное мною перед Пролеткультом формальное требование в определении содержания семи серий цикла "К диктатуре".

Совершенно очевидно, что специфичность самого характера (массовость) этого движения еще никакой роли в построении изложенного логического принципа не играет, и не массовость его определила. Форма сюжетной обработки содержания - в данном случае впервые примененный прием монтажа сценария (то есть построение его не на основе каких-либо общепринятых драматургических законов, а в изложении содержания приемами, определяющими построение монтажа как такового вообще, например в организации хроникального материала *), да и самая правильность установки угла зрения на материал - в данном случае оказались следствием основного формального осознания предложенного материала - основного формально обновляющего "трюка" режиссуры в построении фильмы, определившегося (исторически) в первую очередь.

В плане утверждения новой формы киноявления как следствия нового вида социального заказа (голо формулированного: "подполье") режиссура "Стачки" пошла путем, всегда свойственным в революционном утверждении нового в области искусства,- по пути диалектического внесения в ряд материалов приемов обработки, ряду этому не свойственных, из ряда иного, смежного или противоположного. Так "революционизирование" эстетик сменявшихся на наших глазах театральных форм за последние двадцать пять лет шло под знаком впитывания внешних признаков "соседних" искусств (последовательные диктатуры: литературы, живописи, музыки, экзотических театров в эпоху условного театра, цирка, внешних фокусов кино и прочего - в дальнейшем). Здесь при этом шло оплодотворение одной серии эстетических явлений другой (кроме разве роли цирка и спорта в деле обновления актерского мастерства). Революционность "Стачки" сказалась в том, что ею взят обновляющий принцип не из ряда "художественных явлений", а из ряда непосредственно утилитарных--в частности, принцип построения изложения в фильме производственных процессов - выбор, значительный своим выходом за пределы эстетического круга (что само по себе достаточно логично для моих работ, ориентируемых, во всяком случае, в принципах всегда не в сторону эстетики, а в "мясорубку"), но еще более тем, что мате-Р и а "Диетически правильно была нащупана именно т а

* Любопытно, кстати, сказать, что в силу этого в самой технике изложения "Стачки" и других серий "К диктатуре" момент собственно сценария отсутствовал и налицо скачок: тема - монтажный лист, что вполне логично по самой монтажной сути дела. (Прим. С. М. Эйзенштейна).

сфера, принципы которой единственно могут определять идеологию форм революционного искусства, как они определили и революционную идеологию вообще, - тяжелая индустрия, фабричное производство и формы производственного процесса.

Говоря о форме "Стачки", только очень наивные люди могут толковать о "противоречиях между идеологическими требованиями и формальными отступлениями режиссера" - пора же кой-кому понять, что форма определяется гораздо глубже, чем той или иной более или менее удачной внешней "штучкой".

Здесь можно и должно говорить уже и не о "революционизировании" форм, в данном случае кино, ибо это выражение, производственно лишенное здравого смысла,- а о случае революционной киноформы вообще, потому что она вовсе не есть результат шарлатанских "исканий", а тем паче "синтеза хорошего мастерства формы с нашим содержанием" (как пишет Плетнев в "Новом зрителе") Революционная форма есть продукция правильно найденных технических приемов конкретизации нового взгляда и подхода к вещи и явлениям - новой классовой идеологии - истинного обновителя не только социальной значимости, но и материал ь-н о-т ехнической сущности кино, вскрываемого на так называемом "нашем содержании". Не "революционизированием" форм рыдвана создан паровоз, а правильным техническим учетом практического выявления нового, не бывшего вида энергии - пара. Не "искание" форм, соответствующих новому содержанию, а логическое осознание всех фаз технического производства произведения искусства в соответствии с "новым видом энергии" - господствующей идеологией - даст те формы революционного искусства, которые до последнего момента все еще хотят спиритуалистически "отгадать".

Так мною выставленный принцип подхода и установленный угол зрения в киноиспользовании историко-революционного материала оказался материалистически правильным и как таковой в "Правде" обнаружен, и, как и следовало ожидать, коммунистом2, обозвавшим подход (формальный!) "даже большевистским",- а не проф-кинокритиками (дальше своего носа, то есть дальше моего "эксцентризма", не видящими). Обнаружен, даже несмотря на программно-сюжетную слабость - отсутствие материала, достаточно рисующего технику большевистского подполья, и экономических предпосылок к стачке, что, конечно, большой изъян в с ю ж е т н о-и деологической части содержания; хотя в данном случае и воспринимается лишь как "не всестороннее изложение производственного процесса" (то есть процесса борьбы). Он же определил некоторую излишнюю изощренность самих по себе простых и суровых форм.

Массовость - второй сознательный режиссерский трюк - как видно из предыдущего, логически вовсе еще не обязательный: и действительно, из семи серий "К диктатуре" насквозь безличных только две - массовые. Не случайно же, что "Стачка" - одна из них, по порядку серий пятая - была выбрана за первую. Массовый материал выдвинут как наиболее рельефно способный утвердить изложенный идеологический принцип подхода к форме в установке данного разрешения и как дополняющий диалектическое противопоставление этого принципа ф а б у л ь н о-и ндивидуальному материалу буржуазного кино. Установлен также формально сознательно, путем построения логической антитезы буржуазному Западу, с которым мы ни в чем не тягаемся, а которому во всем противопоставляемся.

Массовый же подход дает к тому же максимальную интенсификацию эмоционального захвата аудитории, что для искусства вообще, а революционного тем более - решающее.

Такой циничный разбор основ построения "Стачки", несколько, быть может, развенчивающий красивые слова о "стихийном и коллективном" ее "создании", подводит под нее взамен этого более серьезную и деловую базу и утверждает, что правильно марксистски проведенный формальный подход дает продукцию идеологически ценную и социально нужную.

Это все дает основание придать "Стачке" то наименование, которым мы привыкли отмечать революционные повороты в искусстве,- Октябрь.

"Стачка" - Октябрь в кино.

Октябрь, имеющий даже свой февраль, ибо что же иное работы Вертова, как не "свержение самодержавия" художественной кинематографии 3 и... больше ничего. Речь здесь только о моем единственном предшественнике - "Киноправде". "Киноглаз" же, выпущенный, когда съемка и часть монтажа "Стачки" уже были закончены, влиять не мог - по существу же, и в л и-ять было бы нечем, так как "Глаз" есть reductio ad absurdum * годных в хронику технических методов,- в претензии Вертова на достаточность их к созданию новой ки-

* - приведение к нелепости (лат.).

нематографии. Фактически же это только заснятый "пробегом одного аппарата" акт отрицания одного частного вида кинематографии.

Не отрицая известной доли генетической связи с "Киноправдой" (из пулеметов стреляли равно и в феврале и в октябре - разница в кого!), ведь и она, подобно "Стачке", пошла от производственных хроник, тем более считаю нужным указать на р е з-кое принципиальное различие, то есть разность метода. "Стачка" не "развивает методы" "Киноправды" (Херсонский) и не есть "опыт прививки некоторых методов построения "Киноправды" к художественной кинематографии" (Вертов). И если во внешней форме построения можно указать на некоторую схожесть, то как раз в наиболее существенной части - в формальном методе построения - "Стачка" есть прямая противоположность "Киноглазу".

Начать с того, что "Стачка" не претендует на выход из искусства, и в этом ее сила.

В нашем понимании произведение искусства (по крайней мере в двух сферах его, в которых я работаю,- театр и кино) есть прежде всего трактор, перепахивающий психику зрителя в заданной классовой установке.

Таким свойством и такой предустановкой продукция кино-ков 4 не обладает, и, думаю, в результате несколько к эпохе не подходящего "озорства" ее производителей - отрицание искусства вместо осознания материалистической его если не сущности, то, во всяком случае, утилитарной применимости.

Такое легкомыслие ставит киноков в довольно смешное положение, так как, формально разбирая их работу, приходится установить, что работы их очень и очень принадлежат к искусству, да еще к одному из наименее идеологически ценных выражений его - примитивному импрессионизму.

Воздейственно не учтенным монтажным набором кусочков подлинной жизни (подлинных - у импрессионистов - тонов) Вертов ткет ковер пуантилистской картины.

Конечно, это самый "веселенький" вид станковой живописи, да еще по темам такой же "революционный", как... АХРР б, гордящийся своим передвижничеством. Поэтому-то успех за "Киноправдами", всегда злободневными, то есть действенными по темам, а не за "Глазом", по темам

менее благополучным и потому во вне примитивно агиточных своих моментах (в своем большинстве) из-за формально воздейственной беспомощности проваливающимся.

Вертов берет от окружающего то, ч т о его впечатляет, а не то, чем он будет, впечатляя зрителя, перепахивать его психику.

В чем практически разность наших подходов, резче всего обозначается на немногочисленном совпадающем в "Стачке" и "Глазе" материале, который Вертов считает чуть ли не за плагиат (мало в "Стачке" материала, чтобы бегать занимать у "Глаза"!) - в частности, на бойне, застенографированной в "Глазе" и кроваво впечатляющей в "Стачке". (Эта-то предельная резкость впечатлевания - "без белых перчаток" - и создает ей пятьдесят процентов противников.)

Подобно славному импрессионисту, "Киноглаз" с этюднич-ком в р^ках (!) бегает за вещами, как они есть, не врываясь мятежно в неизбежность статики причинности их связи, не преодолевая эту связь в силу властного социальн о-о р г а-низаторского мотива, а подчиняясь ее "космическому" давлению. Фиксируя ее внешнюю динамичность, Вертов маскирует этим статику несомого им пантеизма (в политике позиция, характеризующая оппортунизм и меньшевизм) в динамику приемами алогизма (здесь чисто эстетного: зима - лето в "Киноправде" № 19) или просто короткометражности монтажных кусков и послушно воспроизводит ее по кускам в бесстрастной полноте ее уравновешенности *.

*К, в конечном счете, статичности Вертова любопытно привести один пример из наиболее абстрактно математически удачных монтажных мест - взвитие флага над пионерским лагерем (не помню, в которой из "Киноправд"). Здесь разительный пример разрешения не в сторону эмоциональной динамичности самого факта взвивающегося флага, а статики обследования этого процесса. Помимо непосредственно ощущаемой этой характеризации симптоматично здесь в самой технике монтажа использование в большинстве короткометражными кусками статических (да еще созерцающих) первых планов, конечно, своей трех-четырехклеточностью и малоспособных быть внутрикадрово динамичными. Но здесь, в этом частном примере (а нужно отметить, что вообще этот прием очень распространенный в "манере" Вертова), мы имеем как бы сведенными в фокус ("символ") взаимоотношения Вертова с обследуемым им внешним миром. Налицо именно монтажное "гримирование" в динамику статичных кусков.

Принять еще во внимание, что здесь случай лично же и заснятого монтажного материала, то есть до конца подлежащая ответственности монтажная комбинация. (Прим. С. М. Эйзенштейна).

Вместо того чтобы ("Стачка") выхватывать из окружающего куски согласно сознательному волевому предучету, рассчитанному на то, чтобы, обрушив их в соответственном сопоставлении на зрителя, покорить его соответствующим ассоциированием несомому конечному идейному мотиву.

Вовсе не значит- отсюда, что я не собираюсь элиминировать остатки театрального элемента, органически не уживающегося с кино, из моих последующих работ, может быть, и самый апогей волевого предучета - "постановк у", потому что главное - режиссура - организация зрителя организованным материалом - в данном случае, в кино, возможна и не только материальной организацией заснимаемых воздействующих явлений, а оптической - путем засъемки. И если на театре режиссер трактовкой перекраивает потенциальную динамику (статику) драматурга, актера и прочих в социально воздействующее построение, то здесь, вкино, выбором трактуя, монтаж-но перекраивает действительность и реальные явления в той же установке. Это все та же режиссура, и [она] не имеет ничего общего с бесстрастным изобразительством киноков, фиксированием явлений, не идущим дальше фиксирования внимания зрителя *.

"Киноглаз" не только символ видения, но и символ с о-зерцания. Нам же нужно не созерцать, а действовать.

Не "Киноглаз" нам нужен, а "Кинокулак".

* Справедливость требует отметить, что попытки иной организации материала - воздействующей - Вертовым делаются, в частности, во второй части "Ленинской киноправды" (январь 25 г[ода]). Правда, здесь она еще обнаруживается пока что лишь в виде нащупывания на путях эмоционального "щекотания" - в создании "настроений" без учета на использование их. Когда же Вертов сойдет с этой первой ступени мастерства воздействия и научится вызывать нужные ему состояния его аудитории и, монтируя их, снабжать эту аудиторию наперед установленной зарядкой, тогда ... вряд ли будут у нас разногласия, но тогда Вертов перестанет быть киноком и станет режиссером и даже, может быть ... "художником".

Тогда-то сможет встать вопрос об использовании кем-то чьих-то методов (но зрке - кем? и - чьих?!), потому что только тогда можно будет серьезно говорить о каких-то вертовских методах, пока что сводягцихся только К изложенному интуитивному приему практики его построений (должно быть, самим Вертовым очень слабо сознаваемых). Нельзя называть методом приемы практической сноровки. Теоретически же учение о "социальном зрении" есть не более чем бессвязный монтаж трескучих фраз и "общих мест", монтажно сильно уступающих той простой монтажной "ловкости рук", которую он пытается крайне неудачно "социально" обосновать и превознести. (Прим. С. М. Эйзенштейна).

Советское кино должно кроить по черепу! И не "объединенным зрением миллионов глаз будем бороться с буржуазным миром" (Вертов) - нам живо подставят миллион фонарей под эти миллионы глаз!

Кроить кинокулаком по черепам, кроить до окончательной победы, и теперь, под угрозой наплыва "быта" и мещанства на революцию, кроить, как никогда!

Дорогу кинокулаку!

МЕТОД ПОСТАНОВКИ РАБОЧЕЙ ФИЛЬМЫ

м е т о д постановки всякой фильмы - один. Монтаж аттракционовг. Что это и почему - см. в книге "Кино сегодня". В этой книге - достаточно, правда, растрепанно и неудобочитаемо - изложен мой подход к построению киновещей. Классовость выступает:

1)В определении установки вещи - в социально полезном эмоционально и психически заряжающем аудиторию эффекте, слагающемся из цепи соответственно направленных на нее раздражителей. Этот социально полезный эффект я называю содержанием вещи.

Так можно, например, определять содержание спектакля "Москва, слышишь?" 2. Максимальное напряжение агрессивных рефлексов социального протеста "Стачки" - накопление рефлексов без предоставления им разрядки (удовлетворения) здесь же, то есть сосредоточение рефлексов борьбы (повышение потенциального классового тонуса).

2) В выборе самих раздражителей. В двух направлениях. В правильной расценке их неизбежно классовой действенности, то есть определенный раздражитель способен вызвать определенную реакцию (эффект) только в аудитории определенной классовости. При более детальной работе должна быть еще более унифицирована аудитория, хотя бы по профессиональному признаку - всякий постановщик, например, "живых газет" в клубах знает различие аудитории, скажем, металлистов и текстильщиков, совершенно по-разному и в разных местах Реагирующих на одну и ту же работу.

Классовую "неизбежность" в вопросах действенности легко проиллюстрировать забавным провалом одного аттракциона, весьма сильно воздействовавшего на кинематографистов в обстановке рабочей аудитории. Я имею в виду бойню. Сгущенно кровавый ее ассоциативный эффект у определенного слоя публики достаточно известен. Крымская цензура ее даже вырезала вместе с... уборной. (На неприемлемость таких резких воздействий указывал кто-то из американцев, видевших "Стачку": он заявил, что для заграницы это место придется вырезать.) "Кровавого" же эффекта в рабочей аудитории бойня не произвела, и по той простой причине, что у рабочего бычья кровь ассоциируется прежде всего с утилизационным заводом при бойнях! На крестьянина же, привыкшего самому резать скот, воздействие будет нулевое.

Вторым моментом в выборе раздражителей является классовая допустимость того или иного раздражителя.

Отрицательными примерами являются: ассортимент сексуальных аттракционов, лежащих в корне большинства рыночных буржуазных вещей, уводящие от конкретной реальности приемы, как, напр[имер], экспрессионизм какого-нибудь "Доктора Кали-гари"3, сладкая отрава мещанства в картинах Мэри Пикфорд4, эксплуатирующая и тренирующая систематическим раздражением запасы мещанской закваски даже в наших здоровых и передовых аудиториях.

Буржуазное кино не менее нас знает подобные классовые "табу". Так, в книге "The Art of the Motion picture" * (N[ew] Yfork], 1911) в разборе тематических аттракционов на первом месте в списке нежелательных к использованию тем стоит "в з а-имоотношение труда и капитала", а рядом "половые извращения", "излишняя жестокость", "физическое уродство"...

Учение о раздражителях и их монтаже в изложенной установке должно дать исчерпывающий материал по вопросу о форме. Содержание, как я его понимаю,- есть сводка подлежащих сцеплению потрясений, которым желают в определенной последовательности подвергнуть аудиторию. (Или грубо: такой-то процент материала, фиксирующего внимание, такой-то процент - вызывающего злобу и т. д.) Но этот материал нужно организовать по принципу, приводящему к желательному эффекту.

Форма же есть реализация этих измерений на частном материале путем создания и сборки тех именно раздражителей, которые сумеют вызвать эти необходимые проценты, то есть конкретизирующая и фактическая сторона произведения.

* - "Искусство кинофильма" (англ.).

Следует еще особо упомянуть об "аттракционах момента", то есть реакциях, временно вспыхивающих в связи с определенными течениями или событиями общественной жизни.

В противоположность им есть ряд "вечно" аттракционных явлений и приемов.

Из них часть - классово полезных. Например, неизбежно действующий в здоровой и цельной аудитории эпос классовой борьбы.

И наравне с этим "нейтрально" воздействующие аттракционы, как, например, алогизмы, смертельные трюки, двусмысленности и тому подобное.

Самостоятельное использование их ведет к Tart pour Tart *, достаточно в своей контрреволюционной сущности вскрытому.

Так же как и при аттракционе момента, которым не следует спекулировать на злобу дня, следует твердо помнить, что идеологически допустимое использование нейтрального или случайного аттракциона может идти лишь как прием возбуждения тех безусловных рефлексов, которые нужны нам не самостоятельно, а для образования классово полезных условных рефлексов, которые мы желаем сочетать с определенными объектами нашего социального принципа.

*- искусству для искусства (франц.).

"Броненосец "Потемкин" 1925

С ЭКРАНА В ЖИЗНЬ

Всякое явление имеет случайную, поверхностную видимость, И оно же имеет под собой глубоко таящуюся закономерность. Так было и с фильмом "Потемкин". К двадцатилетнему юбилею годовщины 1905 года была задумана Агаджановой-Шутко 1 и мною большая эпопея "1905", куда эпизод восстания на броненосце "Потемкин" входил наравне с другими эпизодами, которыми был так богат этот год революционной борьбы.

Начались "случайности". Подготовительные работы юбилейной комиссии затянулись. Наконец возникли осложнения со съемками картины в целом. Наступил август, а юбилей был назначен в декабре. Оставалось одно: из всей эпопеи выхватить один эпизод, но такой эпизод, чтобы в нем не утерять ощущение целостности дыхания этого замечательного года.

Еще беглая случайность. В сентябре есть съемочное солнце только в Одессе и Севастополе. В Севастополе и Одессе разыгралось восстание "Потемкина". Но здесь уже вступает и закономерность: эпизод восстания на "Потемкине", эпизод, которому Владимир Ильич уделял в свое время особое внимание, вместе с тем является одним из наиболее собирательных эпизодов для всего года. И вместе с тем любопытно вспомнить сейчас, что этот исторический эпизод как-то был в забытьи: где бы и когда бы мы ни говорили о восстании в Черноморском флоте, нам сейчас же начинали рассказывать о лейтенанте Шмидте, об "Очакове". "Потемкинское" восстание как-то более изгладилось из памяти. Его помнили хуже. О нем говорили меньше. Тем более важно было поднять его наново, приковать к нему внимание, напомнить об этом эпизоде, вобравшем в себя столько поучительных элементов техники революционного восстания, столь типичного для эпохи "генеральной репетиции Октября".

А эпизод действительно таков, что в нем звучат почти все мотивы, характерные для великого года. Восторженность на Одесской лестнице и зверская расправа перекликаются с Девятым января. Отказ стрелять в "братьев", эскадра, пропускающая мятежный броненосец, общие настроения поголовной солидарности - все это перекликается с бесчисленными эпизодами этого года во всех концах Российской империи, передающими потрясение ее основ.

Один эпизод отсутствует в фильме - финальный рейс "Потемкина" в Констанцу 2. Тот эпизод, который к "Потемкину" сугубо прикопал внимание всего мира. Но этот эпизод доигрался уже за пределами фильма - доигрался в судьбе самого фильма, в том рейсе по враждебным нам капиталистическим странам, до которого дожил фильм.

Авторы картины дожили до того величайшего удовлетворения, которое может дать работа над историческим революционным полотном, когда событие с экрана сходит в жизнь. Героическое восстание на голландском военном судне "Цевен провин-сиен" 3, матросы которого на суде показали, что все они видели фильм "Потемкин",- вот то, о чем хочется вспомнить сейчас.

О тех броненосцах, на которых кипит такая же революционная энергия, такая же ненависть к эксплуататорской власти, такая же смертельная злоба к тем, кто, вооружаясь, зовет не к миру, а к новой бойне, к новой войне. О том величайшем зле, имя которому - фашизм. И твердо хочется верить, что на приказ фашизма наступать на социалистическую родину пролетариата всего мира его стальные дредноуты и сверхдредноуты ответят подобным же отказом стрелять, ответят не огнем орудий, а огнем восстаний, как это сделали великие герои революционной борьбы - "Князь Потемкин Таврический" тридцать лет тому назад и славный голландский "Цевен провинсиен" на наших глазах.

"ДВЕНАДЦАТЬ АПОСТОЛОВ"

Достаточно известна "непонятная" история рождения фильма "Броненосец "Потемкин". История о том, как он родился из полстранички необъятного сценария "Пятый год" \ который был нами написан в совместной работе с Ниной Фердинандовной Агаджановой летом 1925 года.

Иногда в закромах "творческого архива" натыкаешься на этого гиганта трудолюбия, с какой-то атавистической жадностью всосавшего в свои неисчислимые страницы весь необъятный разлив событий пятого года.

Чего тут только нет - хотя бы мимоходом, хотя бы в порядке упоминания, хотя бы в две строки!

Глядишь, и диву даешься: как два человека, не лишенные сообразительности и известного профессионального навыка, могли хоть на мгновение предположить, что все это можно поставить и снять! Да еще в одном фильме!

А потом начинаешь смотреть под другим углом зрения.

И вдруг становится ясно, что "это" совсем не сценарий.

Это - объемистая рабочая тетрадь, гигантский конспект пристальной и кропотливой работы над эпохой,

работы по освоению характера и духа времени.

Это не только набор характерных фактов или эпизодов, но также и попытка ухватить динамический облик эпохи, ее ритмы, внутреннюю связь между разнообразными событиями.

Одним словом - пространный конспект той предварительной работы, без которой в частный эпизод "Потемкина" не могло бы влиться ощущение пятого года в целом.

Лишь впитав в себя все это, лишь дыша всем этим, лишь живя этщ, режиссура могла, например, смело брать номенклатурное обозначение: "Броненосец без единого выстрела проходит сквозь эскадру" или "Брезент отделяет осужденных на расстрел" и, на удивление историкам кино, из короткой строчки сценария сделать на месте вовсе неожиданные волнующие сцены фильма.

Так строчка за строчкой сценария распускались в сцену за сценой, потому что истинную эмоциональную полноту несли отнюдь не эти беглые записи либретто, но весь тот комплекс чувств, которые вихрем подымались серией живых образов от мимолетного упоминания событий, с которыми заранее накрепко сжился.

Побольше бы таких сценаристов, как Нунэ Агаджанова (Нунэ - так по-армянски звучит Нина), которые сверх всех полагающихся ухищрений своего ремесла умели бы так же проникновенно, как она, вводить своих режиссеров в ощущение историко-эмоционального целого эпохи.

Не сбиваясь с чувства правды, мы могли витать в любых причудах замысла, вбирая в него любое встречное явление, любую ни в какое либретто не вошедшую сцену (Одесская лестница), любую не предусмотренную никем деталь (туманы в сцене траура).

Однако Нунэ Агаджанова сделала для меня еще гораздо большее: через историко-революционное прошлое она привела меня к революционному настоящему.

У интеллигента, пришедшего к революции после семнадцатого года, был неизбежный этап - "я" и "они", прежде чем произошло слияние в понятии советского революционного "мы".

И на этом переходе крепко помогла мне маленькая, голубоглазая, застенчивая, бесконечно скромная и милая Нунэ Агаджанова.

И за это ей самое горячее спасибо.

* * *

Для того чтобы сделать картину вокруг броненосца, нужен... броненосец.

А для воссоздания истории броненосца в 1905 году надо, чтобы он еще был именно такого типа, какие существовали в девятьсот пятом году.

За двадцать лет - а дело было летом 1925 года - облики военных кораблей категорически изменились.

Ни в Лужской губе Финского залива - в Балтфлоте, ни во флоте Черного моря летом 1925 года броненосцев старого типа уже не было.

Особенно в Черном море, откуда военные суда даже старого типа были уведены Врангелем и в большом количестве затоплены.

Весело покачивается на водах Севастопольского рейда крейсер "Коминтерн". Но он вовсе не тот, что нам надо. У него нет своеобразного широкого крупа, нет площадки юта - плацдарма знаменитой "драмы на тендре", которую нам надо воссоздать...

Сам "Потемкин" много лет тому назад разобран, и даже не проследить, куда листопад истории разнес и разметал листы тяжелой брони, когда-то покрывавшей его мощные бока.

Однако "разведка" - киноразведка - доносит, что если не стало самого "Князя Потемкина Таврического", то жив еще его друг и однотипный сородич - когда-то мощный и славный броненосец "Двенадцать апостолов".

В цепях, прикованный к скалистому берегу, притянутый железными якорями к неподвижному песчаному морскому дну, стоит его когда-то героический остов в одной из самых дальних извилин так называемой Сухарной балки.

Именно здесь, в глубоких подземельях, продолжающих извилины залива в недра гор, хранятся сотни и тысячи мин. У входа к ним, как бдительный цербер в цепях, лежит продолговатое ржаво-серое тело "Двенадцати апостолов".

Но не видно ни орудийных башен, ни мачт, ни флагштоков, ни капитанского мостика на громадной, широкой спине этого дремлющего сторожевого кита.

Их унесло время.

И только многоярусное железное его брюхо иногда грохотом отзывается на стук вагонеток, перекатывающих тяжелое и смертоносное содержимое его металлических сводов: мины, мины, мины.

Серое тело "Двенадцати апостолов" тоже стало минным пакгаузом. И потому-то оно так тщательно приковано, притянуто и прикручено к тверди:

мина не любит толчков, мина избегает сотрясения, мина требует неподвижности и покоя...

Казалось, навеки застыли в неподвижности "Двенадцать апостолов", как недвижно стоят двенадцать каменных изваяний сподвижников Христа по бокам романских порталов: они такие же серые, неподвижные, избитые ветрами и изрытые оспой непогоды, как и бока железного нефа, железного собора, по пояс погруженного в тихие воды Сухарной балки...

Но железному киту суждено еще раз пробудиться.

Еще раз двинуть боками.

Еще раз повернуть в сторону открытого моря свой нос, казалось, навсегда упершийся в утесы.

Броненосец стоит около самого скалистого берега, параллельно ему.

А "драма на тендре" происходит в открытом море.

Ни сбоку, ни с носа броненосца никак не "взять" кинокамерой таким образом, чтобы фоном не врывались в объектив тяжелые отвесные черные скалы.

Однако зоркий глаз помрежа Крюкова, разыскавший великого железного старца в извилинах Севастопольского рейда, разглядел возможность преодоления и этой трудности.

Поворотом своего мощного тела на девяносто градусов корабль становится к берегу перпендикулярно; таким образом он фасом своим, взятым с носа, попадает точно против расщелины окружающих скал и рисуется во всю ширину своих боков на чистом небесном фоне!

И кажется, что броненосец в открытом море.

Вокруг него носятся удивленные чайки, привыкшие считать его за горный уступ. И полет их еще усугубляет иллюзию.

В тревожной тишине ворочается железный кит.

Особое распоряжение командования Черноморского флота снова, в последний раз, поставило железного гиганта носом к морю.

И кажется, что носом этим он втягивает соленый воздух открытой глади после застойного запаха тины у берегов.

Дремлющие в его чреве мины, вероятно, ничего не заметили, пока совершался этот плавный оборот его грузного тела.

Но стук топоров не мог не тревожить их сон: это на палубе подлинного броненосца собирают верхнюю часть броненосца фанерного. Из реек, балок и фанеры по старым чертежам, хранящимся в Адмиралтействе, был воссоздан точный внешний облик броненосца "Потемкин".

В этом почти символ самого фильма: на базе подлинной истории воссоздать средствами искусства прошлое...

Но ни единого рывка ни вправо, ни влево.

Ни одного сантиметра вбок!

Иначе погибнет иллюзия открытого моря.

Иначе в объектив станут лукаво заглядывать седые скалы*.

Жесткие пространственные шоры держат нас в узде.

Не менее жестки шоры времени: строгие сроки необходимости сдачи картины в день юбилея не дают разбегаться замыслам.

Цепи и якоря держат в узде старое тело броненосца, рвущегося в море.

Оковы пространства и якоря сроков держат в узде излишки жадной выдумки.

Может быть, именно это и придает строгость и стройность письму самого фильма.

* Правда, в картине есть вид броненосца сбоку... Но этот вид снят в мавританских хоромах Сандуновских бань в Москве. В тепловатой воде бассейна покачивается серое тельце маленькой модели броненосца. (Прим. С. М. Эйзенштейна).

Мины, мины, мины.

Недаром они все время выкатываются из-под пера на бумагу. Под знаком мин идет работа. Курить нельзя. Бегать нельзя.

Даже быть на палубе без особой нужды и то нельзя! Страшнее мин специально к нам приставленный их хранитель - товарищ Глазастиков! Г л а з a cj и к о в!

Это не игра слов. Но зато полная характеристика внутреннего содержания носителя этого недреманного ока, этого аргуса, охраняющего ярусы мин под нашими ногами от вспышек, от излишней тряски, от детонации...

На выгрузку мин понадобились бы месяцы, а у нас всего две недели сроку, чтобы успеть окончить фильм к юбилею.

Попробуйте в таких условиях снимать восстание!

Однако "тщетны россам все препоны": восстание было отснято!

Не рапрасно ворочались мины в брюхе старого броненосца и вздрагивали от грохота воссозданных событий истории, проносившихся по его палубам. Что-то от их взрывной силы захватил с собой в свое плавание и экранный его отпрыск...

Экранный образ старого бунтаря причинил немало беспокойства цензурам, полициям и полицейским пикетам во многих и многих странах Европы.

Не меньше набунтовал он и в глубинах кинематографической эстетики.

* * *

Фильм только что обошел наши экраны и должен был быть показан на Украине.

С появлением "Потемкина" на экранах УССР поднялась шумиха,

шумиха по поводу... плагиата.

Поднял ее некий товарищ, именовавший себя бывшим участником восстания.

Сущность его^претензии так и осталась не вполне отчетливой, так как о восстании он никаких литературных материалов не составлял.

Но как непосредственный участник реальных событий он считал себя вправе претендовать на часть авторских, причитавшихся нам со сценаристкой Агаджановой.

Претензия была смутная, крикливая и не очень понятная.

Но всюду и везде настолько импонировало его заявление о том, что он "стоял под брезентом во время расстрела на юте", что дело в конце концов^докатилось до судебного разбирательства.

Сокрушительным аргументом казался факт, что товарищ "стоял под брезентом", и юристы уже были готовы вот-вот начать дебаты о деле обойденного участника событий на "Потемкине" - как вдруг в дым, в прах и конфуз развеялись вся шумиха и все крикливые претензии.

Выяснилось одно обстоятельство, о котором в разгаре споров забыла даже сама режиссура.

Означенный товарищ утверждал, что "он стоял под брезентом".

Но позвольте...

Фактически же никто под брезентом не стоял. Да и стоять не мог.

По той простой причине, что никто никогда никого на "Потемкине" брезентом не накрывал!

Сцена с матросами, покрытыми брезентом,- была... чистой выдумкой режиссуры!

Я отчетливо помню, как в отчаянии хватался за голову мой консультант и эксперт по флотским делам, бывший морской офицер (игравший, кстати сказать, в картине Матюшенко), когда мне взбрело на ум покрыть матросов брезентом при угрозе расстрелом!

"Нас засмеют!...- вопил он.- Так никогда не делали!"

И потом подробно объяснил, что при расстреле на палубу действительно выносили брезент. Но совсем с другой целью: он расстилался под ногами обреченных с тем, чтобы кровь их не запятнала палубы...

"А вы хотите матросов накрыть брезентом! Нас засмеют!"

Помню, как я огрызнулся:

"Если засмеют - так нам и надо: значит, не сумели сделать".

И велел вести сцену в том именно виде, в каком она и посейчас в картине.

В дальнейшем именно эта деталь, как бы отрезающая изолированную группу восставших от жизни, оказалась одной из наиболее сильных в картине.

Образ гигантски развернутой повязки, надетой на глаза осужденных, образ гигантского савана, накинутого на группу живых, оказался достаточно эмоционально убедительным, чтобы в нем утонула техническая "неточность", к тому же известная очень небольшому кругу знатоков и специалистов...

Так оправдались слова Гёте: "Противоположность правде во имя правдоподобия".

На этом же пункте "завял" и наш грозный обвинитель, якобы стоявший под брезентом в момент расстрела на юте: его утверждения тоже оказались... "противоположностью правде", и, несмотря на все "правдоподобие" его утверждений, он остался посрамленным.

Сцена осталась в фильме,

вошла в плоть и кровь истории событий.

И что важнее всего: над ней никто никогда и нигде не смеялся...

* * *

Зрителей всегда интересуют не только участники событий, но и участники самого фильма. Вот краткие данные о некоторых из них.

Одной из очень важных фигур по сюжету был доктор. Исполнителя искали долго, безнадежно и в конце концов остановились на малоподходящей кандидатуре какого-то актера.

Едем с моей съемочной группой и неудачным кандидатом на маленьком катере по направлению к крейсеру "Коминтерн", где будет сниматься эпизод с тухлым мясом. Я сижу, надувшись, на другом конце катера, подальше от "доктора" и нарочно не гляжу в его сторону.

Детали Севастопольского порта знакомы до оскомины. Лица группы - тоже.

Разглядываю подсобных рабочих - "зеркальщиков" - тех, кто будет на съемках держать зеркала и подсветы. .

Среди них один - маленький, щуплый.

Он истопник пронизываемой сквозняками холодной гостиницы, где мы коротаем в Севастополе время, свободное от съемок.

"И куда набирают таких щуплых для работы с тяжелыми зеркалами,- лениво бродят мысли.- Еще уронит зеркало с палубы в море. Или того хуже - разобьет. А это плохая примета...".

На этом месте мысли останавливаются: щуплый истопник неожиданно перескользнул в другой план оценки - не с точки зрения своих трудовых физических данных, а с точки зрения - выразительных.

Усики и острая борода... Лукавые глаза... Мысленно я закрываю их стеклами пенсне на цепочке. Мысленно меняю его засаленную кепку на фуражку военного врача...

И в момент, когда мы вступаем на палубу для начала съемок, мысли становятся реальностью: через сдвоенное стекло пенсне, подло сощуриваясь, смотрит на червивое мясо военный врач броненосца "Потемкин", только что бывший честным подсобным рабочим...

Существует легенда, что попа в картине играл я сам. Это неправда.

Попа играл старик-садовник из каких-то фруктовых садов в окрестностях Севастополя. Играл он его в натуральной белой бороде, лишь слегка зачесанной в бока, и в густо белом парике.

А легенда пошла от фотографии "рабочего момента", где мне приклеивают бороду под копной его парика, торчащего из рясы,

Э. Тиссэ и С. Эйзенштейн в перерыве между съемками фильма "Стачка"

Э. Тиссэ и С. Эйзенштейн на съемках фильма "Стачка" в которой он снимался. А гримировали меня для того, чтобы я мог его дублировать: почтенному старцу надо было падать с лестницы. Съемка со спины. И я не мог отказать себе в удовольствии "собственноручно" проделать этот каскад!

Очень существенный третий участник остался также анонимом. Мало того, он остался за пределами кадра, так как был не столько участником, сколько яростным противником съемок. Это - сторож парка алупкинского дворца. Его стоптанные сапоги и обвислые штаны чуть-чуть не вылезли на экран: он упорно сидел на голове одного из трех алуп-кинских львов, не давая его снимать и требуя для этого специального разрешения.

Нас спасло то обстоятельство, что всех львов на алупкинской лестнице - шесть. И мы, перебегая с кинокамерой от льва ко льву, в конце концов так запутали этого сурового и недалекого блюстителя порядка, что он наконец махнул на нас рукой и нам удалось запечатлеть крупные планы трех мраморных зверей.

"Вскочившие львы" были тоже "находкой на месте" - в Алупке, куда мы ездили отдохнуть в один из "простойных" дней. "Находка на месте" и ... пресловутые туманы. Было туманное утро в порту. Словно вата легла на зеркальную поверхность залива. И если бы "Лебединое озеро" игралось не в одесском театре, а среди кранов и дебаркадеров порта, то можно было бы подумать, что на воды легли облачения дев, умчавшихся в дальний полет белыми лебедями.

Действительность прозаичнее: туманы над заливом - это "простой", черная пятница в списке календарных дней съемок.

Иногда таких "черных пятниц" бывает семь на одной неделе.

И вот сейчас, несмотря на всю пушистую белизну, мы имеем дело с такой черной пятницей простоя. Об этом зловеще напоминают черные остовы кранов, торчащие скелетами сквозь флердоранж свадебных облачений тумана. И черные туловища ботов, барж и коммерческих судов, похожие на бегемотов, барахтаю-' щихся в кисее.

Растрепанную корпию тумана кое-где пронизывают редкие нити солнечных лучей. От этого у тумана образуются золотисто-розовые подпалины. И туман кажется теплым и живым.

Но вот и солнце задернулось вуалью облаков, как бы завидуя собственному отражению в море, покрытому лебяжьим пухом туманов: "Чем я, мол, хуже?"

Так или иначе - съемок нет. Простой.

Прокат лодки стоит 3 руб. 50 коп.

В обществе Тиссэ 2 и Александрова я катаюсь по водам туманного порта, как по бескрайним садам цветущих яблонь. "Трое в одной лодке", не считая кинокамеры *.

Наша кинокамера, как верный пес, неотлучно при нас. Она рассчитывала (как и мы) отдохнуть сегодня.

Но неугомонный азарт трех катающихся заставляет ее вгрызаться в туманы.

Туман вязнет в глазу объектива, как вата на зубах.

"Такие вещи вообще не принято снимать",- кажется, шепчут шестерни аппарата.

Его точку зрения поддерживает иронический смех, несущийся со встречной лодки:

"Чудаки!"

Это над нами смеется* оператор Л[евицкий] 4, работающий тут же в Одессе по другой картине. Его сухопарая донкихотская фигура лениво растянулась на другой лодочке.

Выплывая и вплывая обратно в туман,. словно из затемнения в затемнение, он бросает нам на ходу ироническое пожелание успеха.

Успех оказался на нашей стороне.

Случайно схваченная и на ходу эмоционально осмысленная встреча #с туманами, подбор деталей, абрисы кадров тут же собираются в материал траурных пластических аккордов, чьи взаимные хитроумные монтажные сплетения сложатся позже, уже на монтажном столе, в траурную симфонию памяти Баку линчу ка.

Во всей картине это оказалось самой дешевой съемкой: за прокат лодки для поездки по бухте уплачено всего 3 р [уб.] 50 к [оп.]

* * *

Третьей находкой на месте была сама Одесская лестница.

Я считаю, что и природа, и обстановка, и декорация к моменту съемки, и сам заснятый материал к моменту монтажа часто бывают умнее автора и режиссера.

Суметь расслышать и понять то, что подсказывает "натура" или непредвиденные точки в зачатой вашими замыслами декорации.

Суметь вслушаться в то, о чем, слагаясь, говорят монтажные куски, сцены, живущие на экране своей собственной пластической жизнью, иногда далеко за рамками породившей их выдумки,- великое благо и великое искусство...

Но это требует чрезвычайной точности общего творческого намерения для определенной сцены или фазы кинопроизведения. Вместе с этим нужно обладать не меньшей эластичностью в выборе частных средств воплощения замысла.

Надо быть достаточно педантичным, чтобы совершенно точно знать природу желаемого "звучания", и не менее свободомыслящим, чтобы не отказаться от, может быть, заранее непредвиденных объектов и средств, которые способны воплотить это звучание.

В режиссерских записях значится точный градус акцента, которым обрывается через выстрел с броненосца, расстрел на Одесской лестнице.

Есть и наметка средств - служебный черновой вариант.

Случай приводит решение более острое и сильное, но в том же ключе, и случайное врастает в тело фильма неотъемлемой закономерностью.

В режиссерских записях лежат десятки страниц разработок траура по Вакулинчуку, решенных на медленно движущихся деталях порта.

Но через порт задумчиво проплывают детали случайного туманного дня, их эмоциональное звучание точно укладывается в исходную траурную концепцию - и вот уже непредвиденные туманы вросли в самую сердцевину замысла.

Совершенно так же сбегается набор мелких эпизодов казацкой расправы, ступенчато возрастающих по степени жестокости (на улице, на типографском дворе, на окраинах города, перед булочной) в одну монументальную лестницу, ступени которой как бы служат ритмическим и драматическим отстуком членений трагедии, разворачивающейся на ее уступах.

Сцена расстрела на Одесской лестнице ни в каких предварительных сценариях или монтажных листах не значилась.

Сцена родилась в мгновение непосредственной встречи.

Анекдот о том, что якобы мысль об этой сцене зародилась от прыгающих по ее ступеням вишневых косточек, которые режиссер сплевывал, стоя наверху под памятником Дюку \ конечно, миф - очень колоритный, но явная легенда. Самый "бег" ступеней помог породить замысел сцены и своим "взлетом" вдохновил фантазию режиссуры. И кажется, что панический "бег" толпы, "летящей" вниз по ступеням,- материальное воплощение этих первых ощущений от встречи с самой лестницей.

Кроме того, помогла маячившая в недрах памяти иллюстрация из журнала 1905 года, где какой-то конник на лестнице, задернутой дымом, кого-то рубит шашкой...

Так или иначе, Одесская лестница вошла решающей сценой в самый хребет органики и закономерностей фильма.

* * *

Истопник, туманы и лестница только повторили судьбу фильма в целом: ведь и сам он родился "из ребра" бесконечно метражного сценария "1905 год", охватывавшего чрезмерное количество событий.

По моему гороскопу установлено, что я рожден под знаком солнца.

Правда, несмотря на это, солнце не заходит ко мне в гости

пить чай, как к покойному Владимиру Владимировичу Маяковскому в. Но тем не менее оно мне иногда оказывает неожиданные услуги. Так, в 1938 году оно любезно простояло сорок дней подряд, когда мы снимали Ледовое побоище на окраинах "Мосфильма".

И это оно же заставило свернуть пожитки нашей киноэкспедиции в Ленинграде, где осенью 1925 года мы начинали запоздалые съемки фильма "1905 год".

И оно же послало нас в погоню за своими последними лучами в Одессу и Севастополь, заставив выбрать из океана эпизодов сценария "Пятый год" именно тот единственный, который можно было снять на юге.

И вот один частный эпизод становится эмоциональным воплощением эпопеи девятьсот пятого года в целом.

Часть стала на место целого.

И ей удалось вобрать в себя* эмоциональный образ целого. Как же это оказалось возможным?

Переосмысление роли крупного плана из информационной детали в частность, способную вызвать в сознании и чувствах зрителя - целое, во многом связано с этим фильмом.

Таково пенсне врача, в нужный момент заменившее своего носителя: болтающееся пенсне стало на место врача, барахтающегося среди водорослей после матросской расправы.

В одной из своих статей я приравнивал этот метод использования крупного плана к тому, что в поэтике известно под названием синекдохи. А то и другое ставлю в прямую зависимость от психологического феномена pars pro toto, то есть от способности нашего восприятия сквозь представленную часть воспроизводить в сознании и чувствах - целое.

Однако когда художественно возможен этот феномен? Когда закономерно и исчерпывающе часть, частность, частный эпизод способны заменить собой целое?

Конечно, единственно в тех случаях, когда часть, частность или частный эпизод - типические. То есть тогда, когда в них, как в капле воды, действительно концентрированно отражается целое.

Образ врача с его острой бородкой, подслеповатыми глазами и близорукой недальновидностью целиком укладывается в характерное очертание пенсне образца пятого года, посаженного, как фокстерьер, на тонкую металлическую цепочку, закинутую за ухо.

Совершенно так же сам эпизод восстания на "Потемкине" чисто исторически вобрал в свой "сюжет" бесчисленное множество событий, глубоко характерных для "генеральной репетиции Октября".

Тухлое мясо разрастается до символа нечеловеческих условий, в которых содержались не только армия и флот, но и эксплуатируемые работники "великой армии труда".

Сцена на юте вобрала в себя характерные черты жестокости, с которой царский режим подавлял всякую попытку протеста, где, когда и как бы она ни возникала.

И эта же сцена включила в себя и не менее типичное для пятого года ответное движение тех, кто получал приказ расправляться с восставшими.

Отказ стрелять в толпу, в массу, в народ, в своих братьев - это характерный штрих для обстановки пятого года; им отмечено славное прошлое многих и многих военных соединений, которые реакция бросала на подавление восставших.

Траур около тела Вакулинчука перекликался с бесчисленными случаями, когда похороны жертв революции становились пламенной демонстрацией и поводом к ожесточеннейшим схваткам и расправам. В сцене над телом Вакулинчука воплотились чувства и судьбы тех, кто на руках своих несли по Москве тело Баумана.

Сцена на лестнице вобрала в себя и бакинскую бойню и Девятое января, когда так же "доверчивой толпой" народ радуется весеннему воздуху свободы пятого года и когда эти порывы так же беспощадно давит сапогами реакция, как зверски подожгла Томский театр во время митинга разнузданная черная сотня погромщиков.

Наконец, финал фильма, решенный победоносным проходом броненосца сквозь адмиральскую эскадру и этим мажорным аккордом обрывающий события фильма, совершенно так же несет в себе образ революции пятого года в целом.

Мы знаем дальнейшую судьбу исторического броненосца. Он был интернирован в Констанце... Затем возвращен царскому правительству... Матросы частью спаслись... Но Матюшенко, попавший в руки царских палачей, был казнен...

Однако правильно решается именно победой финал судьбы экранного потомка исторического броненосца.

Ибо совершенно так же сама революция пятого года, потопленная в крови, входит в анналы истории революций прежде всего как явление объективно и исторически победоносное, как великий предтеча окончательных побед Октября.

И сквозь этот победно решенный образ поражения проступает во всем пафосе роль великих событий пятого года, среди которых исторические события на "Потемкине" - не более чем частный эпизод, но именно такой, в котором отражается величие целого.

* * *

Однако вернемся к исполнителям и анонимам...

Почти все участники фильма безвестны и безыменны, не считая Вакулинчука - актера Антонова, Гиляровского - режиссера Григория Александрова, Голикова - покойного режиссера

Барского 7, да боцмана Левченко % чей свисток так помогал нам в работе.

Каковы судьбы этих сотен анонимов, с энтузиазмом пришедших в картину, с неослабевающим рвением бегавших под палящим зноем вверх и вниз по лестнице, бесконечной вереницей ходивших траурным шествием по молу?

Больше всех мне хотелось бы встретить безыменного ребенка, рыдавшего в детской колясочке, когда она, подпрыгивая со ступеньки на ступеньку, летела вниз по лестнице.

Ему сейчас - двадцать лет. Где он? Что делает? Защищал ли Одессу? Или лежит в братской могиле, где-то далеко на Лимане? Или работает сейчас в освобожденной возрождающейся Одессе?

* * *

Отдельные имена и фамилии участников массовок "Одесской лестницы" я помню. И это неспроста.

Есть" в практике режиссуры такой прием.*

Толпа мчится вниз по лестнице... Более двух тысяч ног бегут вниз по уступам. Первый раз - ничего. Второй раз - уже менее энергично. Третий - даже лениво.

И вдруг с вышки сквозь сверкающий рупор, перекрывая топот ног и шуршанье ботинок и сандалий, звучит иерихонской трубой нравоучительный окрик режиссера:

- Товарищ Прокопенко, нельзя ли поэнергичнее?

На мгновение массовка цепенеет: "Неужели с этой проклятой вышки видны все и каждый? Неужели режиссер аргусовым оком следит за каждым бегущим? Неужели знает каждого в лицо и по имени?"

И в бешеном новом приливе энергии массовка мчится дальше, строго уверенная в том, что ничто не ускользает от недреманного ока режиссера-демиурга.

А между тем режиссер прокричал в свою сверкающую трубу фамилию случайно известного ему участника массовки.

* * *

Помимо этих тысяч анонимов в фильме есть еще один вовсе своеобразный аноним.

* В первой редакции статьи эта фраза читается так: "Есть в практике режиссуры такой "Бонапартов прием". И далее: "Известно, что Наполеон расспрашивал своих солдат о каком-либо из однополчан и потом поражал того осведомленностью о его домашних делах: "Как поживает невеста твоя Луизон"?, "Как живут твои родители - добрая старушка Розали и трудолюбивый Тибо -на окраине Сен-Тропэза?", "Поправилась ли тетушка Жюстина от подагры?"

Этот аноним вызвал громадное беспокойство даже международного порядка - не более и не менее как запрос в германском рейхстаге.

Анонимом этим были... суда адмиральской эскадры, которые в конце фильма надвигаются на "Потемкина". Их много и они грозные.

Вид их и количество во много раз превосходили численность того флота, которым располагала молодая Советская держава в 1925 году.

Отсюда лихое беспокойство германского соседа.

Значит, агентурные и шпионские данные о военной мощи Советской России - ложны и преуменьшены?

В результате - запрос в рейхстаг о подлинной численности нашего флота.

У страха глаза велики. И эти слишком широко открытые в испуге глаза проморгали на экране то обстоятельство, что куски общих планов надвигающейся эскадры - не более и не менее как куски старой хроники маневров... старого флота одной из иностранных держав.

Прошли годы, и грозная мощь нашего флота стала реальностью. А память о мятежном броненосце жива в груди плеяды его стальных советских потомков.

И тут наступило время воздать должное главному анониму,- уже не анониму-участнику, но анониму-творцу:

нашему великому русскому народу,

его героическому революционному прошлому

и его великому творческому вдохновению, которое неиссякаемо питает творчество наших художников и мастеров.

И этому великому многомиллионному вдохновителю и истинному творцу наших произведений пламенная благодарность всех тех, кто творит в нашей стране.

"Октябрь" 1927

В БОЯХ ЗА "ОКТЯБРЬ"

ПОЛТОРА ГОДА УЛОЖЕНО В ШЕСТЬ БЕССОННЫХ" БЕССМЕННЫХ МЕСЯЦЕВ

СТОТЫСЯЧНАЯ АРМИЯ ПЕРЕД КИНОАППАРАТАМИ

"V/ктябрь" закончен.

Эти два слова наполнены для нас совершенно особым смыслом.

Уже ловкие пальцы монтажниц кинофабрики собрали прохладные и скользкие куски негатива. Эти женщины прошли своими глазами сорокадевятикилометровый путь: из 49 ООО метров пленки их пальцы извлекли 2000 нужных.

И только теперь, когда лента скользит через копировальный аппарат, размножаясь в сотнях экземпляров, чтобы начать новый путь во все концы Советского Союза, только теперь можно вздохнуть полной грудью и, оглянувшись назад, проследить производственный путь "Октября".

До сего дня - одиннадцать месяцев подряд - мы назад не оглядывались.

Смотрели только вперед.

Впереди была одна цель: картина "Октябрь", ставящаяся по заданию юбилейной комиссии ЦИК.

К этой цели шел весь наш коллектив, преодолевая препятствия, которые насмешливая судьба расставляла на нашем трудном пути с избыточной щедростью.

Всякая кинопостановка - это своего рода "скачка с препятствиями", но наши задания по своему масштабу были настолько громадны по сравнению с обычными советскими постановками, что и препятствия достигли гигантских размеров.

Мы двигались вперед, прокладывая себе путь по-военному: где "тихой сапой", а где и "фугасами".

"Фугасов" было значительно больше. Взрывы сопровождали каждый наш шаг.

Стесняться было некогда. Против нас было время. Это - первый враг.

Мы снимали полгода. Этот срок кажется большим только номинально, в произношении. Но на "Октябрь", при самом скромном подсчете, надо полтора года. Ведь на деле полгода - это всего несколько тысяч съемочных часов. Каждый час - безразлично, дневной или ночной (эти условные грани нас ни к чему не обязывали) - каждый час был загружен свыше своих скромных шестидесяти минут. Мы из полугода делали полтора.

Мы раздвигали тесные рамки времени. Качество переводили в количество. Темп, как известно, решает.

В неудержимом темпе мы деформировали понятие о времени. Съемки растягивались, как резина, как пленка, тысячами метров проходившая через аппарат за один присест.

Во время одной съемки три раза вышли газеты: две вечерние и одна утренняя. Это значит, что мы снимали подряд сорокчасов.

Иногда снимали и шестьдесят часов без передышки. За часами вообще не следили. Считали это занятие бесполезным и даже вредным. О течении времени судили по осветительной аппаратуре: если в ход пускаются прожекторы, и в большом количестве, значит - темно. Значит - ночь.

Никаких обязанностей, правда, из этого обстоятельства не проистекало: спали мы, когда удастся. Удавалось редко. Но ситуации сна были такие, каких никакой эксцентрик в цирке, никакой Чаплин в кино не придумает.

Спали на лафетах пушек, на пьедесталах памятников (их вообще много в Ленинграде и в частности в "Октябре"), в актовом зале Смольного, у ворот Зимнего дворца, на ступенях дворцовой Иорданской лестницы, в автомобиле (лучший сон!).

Оператор Тиссэ и его помощники спали между трех ножек неутомимого, вечно блестящего сиянием юности аппарата "Дебри" системы "Л".

Во время монтажа в помещении гостеприимного Совкино спали преимущественно на полу, на пожарных одеялах. (Сообщаю об этом последнем обстоятельстве, рискуя навлечь на себя административное взыскание!..)

Во всяком случае, спали меньше, чем сейчас об этом пишу.

Остальное время снимали. Всего было снято несколько тысяч сцен. Точно не помню, сколько.

Ведь мы одно движение склеиваем из нескольких кусков. А каждый кусок - это самостоятельная сцена...

Эти полгода мы работали в Ленинграде. По-моему, этот город имеет все основания быть нами недовольным.

Мы сражались против его сегодняшних привычек, теперешней его жизни.

Территория была против нас, как и время.

Город внешне уже забыл "десять дней, которые потрясли мир" г. И так же как нельзя было найти ни одного голодного исхудалого младенца для съемки "очереди за хлебом", так же нельзя было снимать многие сцены в согласии с распорядком ленинградского дня.

Мы не стеснялись и здесь.

Посреди белого дня разводили мосты, обычно разводящиеся ночью. Трамваи в удивлении и неподвижности стояли перед проблемой "внедрения кинематографа в быт" и разведенным мостом. На мосту висела и поднималась к небу убитая белая лошадь. Поднималась очень долго и устрашающе. На том же мосту, вцепившись в специально построенную вышку, поднимались и мы.

Лошадь в картине переводила на себя напряжение "июльских дней". .

К этим же дням относились съемки разгрома особняка балерины Кшесинской и печального шествия под градом насмешек и издевок буржуазных "зрителей" арестованных пулеметчиков.

Ленинградцы, впрочем, привыкли. С этих пор все необычайное, экстраординарное, выходящее из рамок ежедневности относилось за счет постановочной группы "Октябрь".

Можно было совершить дневное ограбление банка на углу проспектов 25 Октября и 3 Июля и сослаться на съемку.

Пока же ограничились тем, что на том же углу с крыш "обстреливали" тысячную толпу, демонстрировавшую протест против Временного правительства.

В течение всей недели, пока мы брали штурмом Зимний (штурм, который на экране пробежит в двадцать минут!!), к нам на помощь с Путиловского завода, с Петроградской стороны, с Васильевского острова стройными колоннами приходили две-три тысячи добровольцев, откликнувшихся, как и тогда, на призыв из Смольного. На призыв агитпропа и губкома из того же Смольного.

Поиски нами "типажа" превратили город в секцию биржи труда: ассистенты ловили людей, подошедших по облику и требуемой роли, и требовали беспрекословного подчинения.

И к этому привыкли.

Когда начали снимать "наступление Корнилова", потребовался мертвый и живой материал.

Мертвый - эполеты, шпоры, аксельбанты и изображения всех божеств мира, начиная с Христа и кончая негритянскими

"пенатами,- символизировал идею корниловского наступления: "за бога, за веру, за отечество"...

Для этого мы обыскали, перерыли и поставили вверх дном все исторические и особенно этнографические музеи Ленинграда и Москвы.

Живой [материал] был той знаменитой "дикой дивизией", на силу которой надеялся неудачный "Наполеон" и которую так уверенно и смело "сагитнули и распропагандировали" агитаторы Смольного.

Для этого были мобилизованы все чистильщики сапог города - "типажные" айсоры. Они были удивительно эффектны в туземных военных нарядах, и их темперамент в переживаниях был чуть ли не мхатовского уклона.

Это не мешало им угрожать срывом съемки, в случае если им не повысят гонорара...

В съемках "Октября" прошла, перед аппаратом более чем стотысячная армия, если считать арифметически по съемкам.

Мы боролись с людьми, заставляя их возвращаться на десять лет назад.

Многие делали это весьма охотно. Участники штурма заботливо ставили нам "диспозицию" и "планировку" атаки на дворец [из Смольного], откуда десять лет назад сыпались воззвания и приказы Военно-революционного комитета...

Но не как тогда, иная толпа - огромная толпа глазеющих - сдавливала площадь Урицкого, любопытствовала, прорывала "цепи", сминая конную милицию, сшибая аппараты. Цепи охраны удваивали, утраивали... Наконец для нас стало даже естественным быть под постоянным надзором военного контроля, под непрестанным натиском ленинградцев.

Количество порохового дыма на площади в ночь съемки штурма (ночей было десять) их, кажется, удовлетворило.

Бывшие царские лакеи, чудом найденные в современности, прекрасно совершили прогулку в прошлое: в них сохранилась убедительная атмосфера дворца.

Они помогали нашей работе и своей памятью помогали создавать нужную атмосферу.

Такого количества световых приборов, как, например, в съемках штурма, не запомнит ни одна советская картина.

Такого количества съемочных дней, уложенных в эти полгода, никто и никогда не з н $ л, пожалуй, и на 3 ападе.

Вещи, работавшие в картине единицами, были также огромны по охвату: дворец, Смольный, Петропавловская крепость, "Аврора", арсенал и т. д.

Мы потеряли измерение. Преимущественно мерили четвертым, своим собственным.

Чтобы подвести итоги, мы упомянем злейшего врага каждой советской картины- советскую кинонеорганизованность, волокиту и бюрократизм, ожидающие мет-лы партсовещания.

Если бы не юбилейная комиссия ЦИК, стоявшая за нашей спиной и появлявшаяся в лице Н. И. Подвойского 2 всякий раз, когда нужно было обрушиться на голову бюрократизма, когда нас затирала машина формализма и совкиномании; если бы не дружный, сверхъестественный напор закусившего удила, подстегиваемого сознанием задачи "коллектива"; если бы не самое главное - поддержка широких общественных кругов и особенно питерского пролетариата (которому и посвящаем мы свой труд) - то мы должны откровенно сказать: препятствия, преодоленные нами, были бы не преодолены.

Сейчас, когда последние усилия не наши, когда наш коллек тив готовится уже к новой борьбе за ... "Генеральную линию" 3, мы оглядываемся назад.

Что бы там ни было, цель достигнута!

"Октябрь" - эта трудная по заданию и выполнению фильма, долженствующая передать зрителю мощный пафос тех дней, которые потрясли мир, устанавливающая наш новый подход к снимаемым вещам и фактам, воздействующая на зрителя новыми трудными методами киноискусства, требующая острого и напряженного внимания,- закончена.

Слово за зрителем!

fJСтарое и новое" 1928

ВОСТОРЖЕННЫЕ БУДНИ

К ВЫПУСКУ КАРТИНЫ "ГЕНЕРАЛЬНАЯ ЛИНИЯ**

Когда мы кончили "Броненосец "Потемкин", мы стали перед двумя жгучими проблемами: кантонские события или советская деревня?

События в Кантоне развертывались головокружительно, но мы не сумели вовремя организовать киноработу. Прошла благоприятная политическая конъюнктура в Китае. От фильма на китайскую тему пришлось отказаться...

Если не Китай, значит, не менее боевая, актуальная тема - деревня.

Месяц был нами проведен, так сказать, "в распахивании деревенских проблем". Мы стали ходоками по крестьянским вопросам. В редакциях деревенских газет, в Наркомземе, Все-работземлесе, Госплемкультуре, Госсельсиндикате, Институте экспериментальной биологии, на Генетической станции, в Сельхозакадемии, в совхозах, племхозах, колхозах - всюду нам пришлось побывать и поговорить.

Ходили мы целый месяц.

Потом начались литературные изыскания по страницам газет и журналов.

Обязанность кино - хватать за загривок и повелительно ставить ошарашенного зрителя лицом к лицу с актуальной проблемой. Но тем слишком много: комсомол в деревне, культурное строительство, селькоровское движение, кооперация, новая семья, безбожничество, женское движение, расслоение, раскулачивание ^и т. д.

Первой заботой было выбрать одну ограниченную линию.

Эта линия - генеральная линия XIV партсъезда ВКП(б) - линия коллективизации деревни.

Так возник наш новый, деревенский фильм "Генеральная линия".

Эта первая монументальная картина, построенная на сельскохозяйственном крестьянском материале.

Постановка этого фильма есть попытка сделать значительным и интересным самые серые обыденные крестьянские проблемы, которые политически и общественно колоссально важны.

Борьба. Она мыслится в развевающихся знаменах, жерлах орудий, в топоте конницы,

в столкновении высоких страстей, во всяком случае.

Но победное шествие идет не только этими путями.

Датская кормушка. Конкурс яйценоскости. Отепленный хлев. Запашка на весеннем снегу. Густой слой жирного навоза на коллективно обработанной земле. Артельная спайка.

И официально привычная терминология резолюций, постановлений, директив воплощается в жизнь, в тучные стада племенного скота, в стрекот сноповязалок, в гул тракторов.

От пафоса великой революционной борьбы, от пламени восстания - к будням крестьянского быта, к скотному двору, к счетоводным записям молочной артели.

И заставить относиться активно, уважать эти диаграммы повышения удоя и картотеки по селекции зерна - вот задача, которую мы себе ставим.

Мало того.

Кино буржуазного Запада агитирует за любовь к отечеству, богу и честному коммивояжеру и воздвигает памятник "безыменному" солдату.

Мы должны влюбить нашу широкую аудиторию в повседневно-серый труд, в племенного бычка, в трактор, идущий рядом с захудалой. лошаденкой.

Разве на Западе знают о беспримерных достижениях наших на внутреннем "мирном" фронте?

С Перекопом-то знакомы. Но разве Запад знаком с героизмом "первых атак пионеров" сельскохозяйственной революции?

А сами мы? Городской зритель? Разве он знает, что творится там в борьбе за урожай?

Борьба за новое.

Восторг первых побед строительства.

Колхозы, где, как в капле воды, отражается необъятность горизонта новой социальной эры.

Тимирязевская сельскохозяйственная академия, где учатся рабочие и крестьяне.

Аниковская опытная генетическая станция - единственная в мире государственная лаборатория по вопросам улучшения породы.

Сознательное построение целесообразной животной породы. Конец таинственного волшебства. Раскрытие тайн скрещивания наугад. Рухнула еще одна функция божества!

"Мы на небо залезем, разгоним всех богов",- так журчит сотня опытных морских свинок.

"Дайте нам разумных родителей",- несется из-под брудера искусственной наседки.

Сколько фанатизма! Какая преданность делу!

Растет селекционная рожь, запаханная на снегу.

А в будущем... Несколько крупных коллективных хозяйств в Сибири будут в состоянии обеспечить хлебом чуть ли не весь Союз.

Но что это в сравнении с пафосом первого коллективного сепаратора впервые создающейся артели!

От сепаратора к племенному бычку, от бычка к трактору. К двум, к десяти, к сотне!!

Что по сравнению с этим пафос какой-нибудь средневековой "Песни о Роланде" *?

Пусть же загорятся огнем глаза нашего зрителя перед жестянкой колхозного сепаратора!

ЭКСПЕРИМЕНТ, ПОНЯТНЫЙ МИЛЛИОНАМ

До сих пор мы делали картины без героев. С героями фактическими, но без героев драматургических.

В "Генеральной линии" впервые фигурирует герой, центральное действующее лицо, не только драматическое, но во многом для нас трагическое.

Наш герой, наш "стар" - наша звезда -

солнце.

Оно - счастливая звезда для картины, оно же капризный, разорительный "стар" для ее хозчасти.

Оно лучезарит кадры. Оно же держит нас в жидкой расползающейся глине под проливным дождем на персидской границе, куда мы погнались за ним от заморозков и первого снега в Ростове-на-Дону.

Кадры горят. Но они выхвачены секундомером из тусклой серятины и слякоти трагической осени. Хитроумный поворот зеркал прячет пар изо рта и превращает кислый сентябрь в палящий послеобеденным зноем июль.

"Премьер" играет и сверкает. Но бывают дни, когда он нас дарит своей неподражаемой игрой не больше двух-трех минут. И капризно разражается потоками слез, ливнем.

Календарный план вспухает, как утопленник...

* * *

Сияющий премьер, солнце, окружено привычным для нас ансамблем. Машины, сонм машин.

Это не символический маховик, стопорящий, как бы скрещивая руки, и сковывающий в неподвижность бастующие заводские

Съемочная группа фильма "Броненосец "Потемкин" (в первом ряду слева - оператор Е. Славинский и писатель

Рисунок С. Юткевича из газеты "Кино". 1926

корпуса в "Стачке" в немом и пассивном протесте, в годы мрачнейшей реакции.

Это не клокочущие в нервном подъеме, готовые сорваться в революционном порыве машины-двигатели бунтующего "Броненосца".

Это и не прорвавшиеся наконец всесокрушающим ядром октябрьского взрыва смертоносные машины - шестидюймовые - с "Авроры" по Зимнему дворцу, кроша вдребезги тявкающую свору юнкерских пулеметов и меньшевистской стрекотни.

Машины, встреченные нами на путях "Генеральной линии", совсем иные, чем в "Стачке", "Потемкине" и "Октябре".

Они прежде всего... бегают.

Бегают сами и тащат себе подобных за собой. Бегают по лицу земли, доставшейся потом, кровью и в реве иных машин истинным хозяевам земли.

Перелицовать эту завоеванную землю!

И внезапно двадцатью пятью тракторами машины закругляются в карусель по Муганской равнине.

В круговой запашке, разворачиваясь гигантской спиралью, они захватывают десятину за десятиной гигантскую степь. Так, сотня за сотней, они захватят еще более гигантской спиралью всю поверхность еще кустарно оскребываемой сохами крестьянской страны.

Необозримое снежное поле белых цветов.

Причудливо над ними застыл сухой профиль раскоряченной стрекозы - косилки.

"Летний день - зиму кормит".

Скрылась косилка в пену белых цветов.

"Царица полей" - зовут эти цветы в бронницких лугах.

Застрекотала косилка. И ни к чему пот взмыленных, как кони, косарей.

Бабы с граблями рядами Ходят, сено шевеля... 1.

Нет баб. Сено взрыхлено сеноворошилкой, весело лапами раскидывающей отлежавшееся на одном боку сено. Нет баб. Нет стишков. Веселыми лапами сеноворошилки закинуты далеко. В глубь истории.

Туда," где и место "долюшке русской, долюшке женской"2.

Семичасовой рабочий день в деревне будет! К черту стишки!

Торопливо, как на сдельщине, обирает поле сеноподавалка - этот вертикальный конвейер, вчистую счесывающий сено с поля на воз. Кругом хлопают крыльями лобогрейки. Бегут бегущими коврами мак-кормики. Жадно впиваются в землю эльворти. Звенят продырявленным барабаном полки триеров.

Ю С. M. ЭПзенштеПн, т. 1

Но когда сельхозмашина не бегает, она не менее причудлива. Приводной ремень крутит... молоко через диски огромного сепаратора.

Колено машины внезапно обрастает пушистым инеем. Охладительная машина побивает июльский зной.

Жирно оползает молоко по змеевику холодильника.

Тонкой струйкой стекает по бесконечным луженым трубам и иглистой льдиной застывает на поверхности объемистого посеребренного молокоема. Безмолвные блестящие шеренги круглых молокоемов в четыре ряда протянулись среди кафельных полов, стен и потолков своеобразного Колонного зала Дома союзов - охладительного корпуса "Маслоцентра".

А рядом низвергаются каскады молочных рек на хитросплетенные системы фильтров, рассыпаясь молочным ливнем в мельчайшие струйки.

Вновь собираясь и вновь распадаясь теперь уже в стройные ряды, в фаланги, в стоящие в струнку армии молочных бутылей. С автоматически нашлепнутой бляхой: "Вторник"... "Среда"... "Четверг"...

Молочная фабрика. Фабрика зерна.

Фабрика бекона, где свиная туша, конвейерно мчась сквозь огонь, воду, души, щетки, скребки, танцует своеобразный танец семи покрывал, начиная с удара бойца кинжалом в лохматую щетинистую шкуру и кончая уколом иглы с соляным раствором в атласную поверхность бекона, прежде чем ему скрыться в экспортный пакет упаковки.

Фабрика породы скота.

Племхозы. Совхозы.

Вот радостная смена, распластавшаяся там, где ползали танки, шныряли броневики, волочились, увязая, тяжелые орудия и грохотали бронепоезда гражданской войны.

Фабрики новой породы, фабрики улучшенной породы, фабрики породы будущего.

Племхозы. Совхозы.

Жестоким напором индустриализации перелицовывают вековой лик земли.

Селекцией, отбором перерождают зерно, творят новую корову, повышают удой.

Культурной пропагандой, реальной помощью, скрестив мужика с наукой, родят новый вид человека.

Человека-коллективиста. Человека-коллективизатора.

Человека, небывалую зарядку выносящего из этого невиданного вида фабрики. Эта фабрика без труб, но с растущими в небо силосами. С конвейерами, но мчащими... навоз из коровника в поле или сгребающими сено с лугов. С цехами, но выплавляющими... цыплят и поросят.

И мчит он свою зарядку в свое хозяйство, личное, маленькое и убогое, вздыбляет его в коллективную артель, в коммуну... ;

Совхоз и колхоз неразрывны между собой. Они неразрывны в борьбе своей на пути к единой конечной цели. За единую конечную цель, за коммуну...

* * *

"Генеральная линия" не блещет массовками. Не трубит фанфарами формальных откровений. Не ошарашивает головоломными трюками.

Она говорит о повседневном, будничном, но глубоком сотрудничестве: города с деревней, совхоза с колхозом, мужика с машиной, лошади с трактором - на тяжелом пути к единой цели.

Как этот путь, она должна быть ясной, простой и отчетливой.

И как этот путь, ее осуществление ново, идет впервые, по целине, а потому сложно и ответственно.

Как этот путь, она вся - искание. Искание той правильной линии, по которой нам надо двигаться для действительного осуществления наших социальных устремлений.

И потому она, отказавшись от мишуры внешних формальных исканий и фокусов, неизбежно - эксперимент.

Пусть же этот эксперимент будет, как ни противоречива в себе эта формулировка,

экспериментом, понятным миллионам!

"Да здравствует Мексика!" 1931

"ДЕНЬ МЕРТВЫХ" В МЕКСИКЕ

О том, как именно образ "Дня мертвых"1 погнал меня в Мексику, я подробно пишу в другом месте.

И не эта часть'темы волнует меня здесь.

Если первым посылом к поездке в Мексику был именно "День мертвых", то не удивительно, что последнее слово о Мексике - заключение фильма - нашло свое образное воплощение именно из круга тем того же "Дня мертвых". Тем более что тема жизни и смерти, предельно выраженная в игре живого лица и черепа,- сквозная, основная, базисная тема фильма в целом.

Тема жизни, смерти, бессмертия.

В горниле новых представлений, которые порождались революцией на смену беспощадному сметанию старых концепций и верований, возникало и новое представление о победе над смертью, о преодолении смерти, о бессмертии.

Биологически мы смертны.

И бессмертны только в социальных деяниях наших, в том маленьком вкладе, который вносит наш личный пробег с эстафетой социального прогресса от ушедшего поколения к поколению наступающему.

Это сейчас почти книжная и прописная истина.

Но были же когда-то народы, впервые выработавшие формулу, что дважды два - четыре. Много веков спустя век относительности ответил на такие невинные задачи - что и сколько угодно. И это было новым - решающим шагом к порогам нового, атомного века.

Так и мы, поколение, по пояс стоявшее в пред-Октябре, приходили из зарослей предоктябрьских концепций к этому новому ряду представлений, устремившихся на нас с приходом Октября.

Поле приложения подобной концепции сейчас бесконечно шире, чем та одна шестая часть мира, где это не только слова!

Посмотрите, с какой последовательностью звучит проповедь этого нового образа бессмертия с американского экрана, правда, лишь с того момента, когда дяде Сэму понадобились человеческие силы, чтобы управлять и водить самолеты и жертвовать собой в обстановке войны.

"А Guy named Joe" 2, где мертвые, погибшие, разбившиеся авиаторы сидят за спинами новичков и запасом своего опыта, оплаченного гибелью, катастрофами и ценой жизни, ведут в поднебесье рать за ратью молодых летчиков.

Такова узловая ситуация.

Изобретательность американцев и их умение извлечь из ситуации всю гамму возможностей от лирики до балагана и от фарса до трагедии - разводит ситуации в нескончаемый ряд сцен.

Но проповедь темы заключена в уста "небесного генерала", распределяющего разбившихся летчиков обратно на самолеты новичков.

И мысль о том, что рукой каждого нового летчика управляют тысячи погибших до него, подымается здесь до пафоса.

Хотя ворчливо произносит эту речь своим характерным голосом Лайонел Барримор, а слушает его иронически сощуренный Спенсер Трэси в образе погибшего летчика Джо, получающего назначение обратно на землю незримо управлять действиями молодого летчика.

Но есть и фундаментальная разница. Мы видим бессмертие не в форме загробной кооперации старших и младших поколений! Мы видим бессмертие в цели, ради которой борются и умирают поколения.

И цель эта - та свобода человека, за которую в пылу войны, мы полагали, дерутся и наши союзники.

Когда дым битв рассеялся, мы увидели, что на мирном фоне, вне грохота орудий, одни и те же, казалось бы, слова обозначают вовсе разное.

Наш идеал революционной борьбы, революционной жизни во имя истинной свободы оказался совсем иным, чем то, чем размахивали союзники на своих знаменах.

И формула нашего понимания бессмертия еще и еще раз подчеркнуто определилась как бессмертие в борьбе за революционный идеал свободы.

Прописная книжная истина для многих, для нашего поколения - повторяю - это было становлением нового осознава-ния жизни и действительности.

А потому, повторяя в становлении произведения, как это часто бывает, не только отражение фактов, но и динамику процессов - этот величественный и великолепный путь к новой жизни, новым мыслям и идеям,- именно эта мысль - не как формула, но как живой и яркий образ - расцвела ведущей темой, родившейся из хаоса бесчисленного пересечения эпизодов и фактов, обрядов и обычаев, анекдотов и ситуаций, в которых бег жизни и смерти, как нигде, колоритно пересекают друг другу пути в Мексике,

то в трагических образах смерти, растаптывающей жизнь,

то в роскошных образах торжества жизни над смертью, то в обреченном умирании биологически ограниченного, то в необъятности социально вечного, порожденного грядущими чертогами будущего, вырастающего на жертвенной крови погибшего сегодня.

Игра жизни и смерти, соревнование их.

Культом смерти древних ацтеков 8 и майя 4, среди недвижной вечности камней начинается фильм,

чтобы закончиться презрительной "василадой", той особой формой мексиканской иронии, способной в сарказме своем казнить самый образ смерти, во имя неизбежно из него рождающихся гейзеров жизни.

Между ними и пеон 5, погибающий под копытами хасиендадо 6, и католический монах, в кощунстве самоотречения и аскезы 7 попирающий пышный праздник тропической жизни, и бык, во славу мадонны истекающий кровью на арене, и раздираемая братоубийственной междоусобицей, истекающая кровью страна под ликующие инспирируемые Ватиканом крики: "Viva Ghristo Rey" там, где должно громогласно греметь: "Viva el Hombre Rey!"

He слава Христу-королю, но слава королю-человеку.

И все это сбегается в финал,

в финал, в ироническом кривом зеркале "Дня мертвых" казнящий призрак вечной смерти, которому поклоняются дикари пролога.

Уже не мраморные или гранитные черепа ацтеков и майя, уже не страшилища матери богов в ожерелье черепов,

уже не жертвенник Чичен-Итцы 8, где камни высечены в виде мертвых голов,

- нет!

Картонная маска смерти здесь скачет румбой, сменившей похоронные ритмы, среди каруселей и балаганов, народных ярмарок на "аламедах" - скверах больших и малых городов, необъятных селений и миниатюрных деревень.

Кружатся карусели и колеса смеха.

Бешено пляшется румба.

Проносятся маски черепов.

Вот череп под соломенным сомбреро пеона,

вот - под расшитым золотом сомбреро чарро*,

вот над ним дамская шляпка со шпильками,

вот цилиндр,

вот треуголка,

вот он поверх комбинезона механика, рабочего, шофера, кузнеца, горнорабочего. Карнавал достиг апогея! В апогее - слетают маски.

Вот полный кадр картонных черепов. Их сносит ураган взрыва смеха, и вместо белой стены черепов - бронзовый барельеф весело заливающихся смехом пеонов.

Другой кадр - также под взрывы смеха бледная личина картонной смерти уступает дружному веселью обнявшихся батрака, механика и шофера.

.Бронзовые смеющиеся лица.

Сверкающие черные глаза и белые зубы.

Снова группа масок. И костюмы на них те, в которых они проходили сквозь картину.

В этом - тот, кто в картине перестреливался с хасиендадо,

в этом - погибал при погоне,

в этом - трудился среди полей или на бетонных заводах.

Но группу этих истинных и "положительных героев", утверждающих в картине начало жизни, пронизывают маски, наряженные в костюмы тех, кто нес сквозь картину насилие, порабощение жизни - смерть.

Это они одеты в костюм молодого хасиендадо, топчущего зарытых в землю пеонов копытами коней,

это они носят шелка и шляпу дочери помещика,

это на них между уголками крахмального воротничка поверх звезды и ленты на фраке и цилиндром смеется все тот же масочный картонаж.

И общий силуэт намекает на президента в картине, принимающего парад пожарных и... полицейских.

Плюмаж и треуголка генерала высятся над другим картонным черепом с... усами. Он элегантно ведет картонную маску черепа, полускрытую за кружевным веером, в развевающейся мантилье, с кастаньетами в руке.

А вот, воздев руки к небу, кружится, повторяя жесты папского нунция и архиепископа мексиканского в день мадонны де Гуа-далупе (тоже в картине) - чудак в полном епископском облачении, и золотая тиара горит в небе все над тем же матовым, неподвижным, картонным ликом смерти.

Не из воспоминаний о "Danse тасаЬге" Сен-Санса 10 или "Пляске смерти" Гольбейна 11 родился этот карнавал.

Он растет прямо из сердцевины мексиканского фольклора, в этот день усеивающего столики торговцев на аламедах тучей черепов в касках, цилиндрах, шляпах, сомбреро, матадорских шапочках, епископских митрах. Из серии листов народнейшего из художников Мексики Хосе Гуадалупе Посады 12, известных под именем "калаверас".

Газеты и специальные листовки в "День смерти" полны рисунков на ту же тему.

Все считаются умершими.

Но если истинная смерть разрешает говорить об умершем лишь доброе,

то карнавальная смерть требует на каждого мнимоумершего эпиграммы, злой, беспощадной, ядовитой, срывающей прижизненную маску.

И вот в урагане моего экранного карнавала вслед пеону и механику, шоферу и углекопу,- и танцующий хасиендадо, и девица? и гранд-дама, и генерал, и епископ веселым жестом срывают и свои картонные маски.

Что же под ними?

Там, где у первых - живые бронзовые лица, заливающиеся смехом,

у всех этих под сорванной маской - один и тот же лик. Но не лицо,

а желтый, костлявый... и подлинный череп.

У тех, живых, идущих вперед, несущих творчество и жизнь под картонажем смерти,- живые лица.

У этих-носителей смерти-картонный оскал прикрывает лишь более страшное - оскал подлинной смерти... подлинного черепа.

Обреченное историей на смерть несет на своих плечах ее эмблему.

И кажется, что этот мертвый лик, окутанный отрепьями мундира с эполетами, фрака со звездой, стихаря с крестами, кричит тем, кто действиями своими в этих костюмах прошел по картине, страшные слова, написанные над черепом у подножия распятия и обращенные к прохожему:

"Я был таким, как ты, ты будешь таким, как я".

- Прохожий!

Не тщись найти описанное здесь в экранных версиях нечистыми руками оскопленных вариантов не мною смонтированных фильмов13 из заснятого нашей экспедицией материала чудодейственной Мексики!

Бессмысленной склейкой, разбросом материала, распродажей негатива на отдельные фильмы - уничтожена концепция, разбито целое, растоптан многомесячный труд.

И, может быть, здесь, под маской тупых вандалов - недалеких американских кинокупцов, скрывается мстящая рука мексиканской богини смерти, которой я слишком непочтительно заехал локтем под самые ребра?

"День мертвых" ходит отдельной самостоятельной "короткометражкой", не ведая и не зная своего назначения как завершающего трагический и иронический финал большой поэмы о Жизни, Смерти и Бессмертии, избравшей материалом Мексику в концепции, так и не увидевшей себя на экране...

Иронией постараемся преодолеть и этот случай смерти - смерти собственного детища, в которое было вложено столько любви, труда и вдохновения.

"Москва" 1933

МОСКВА ВО ВРЕМЕНИ

м осква как тема вообще единственна.

"Два Рима пали* а третий стоит, а четвертому не быть"~- еще "со средневековья тянется изречением старца Филофея 1 о царской Московии и самодержавной Москве.

Москва как понятие есть средоточие социалистической будущности всего мира.

И Москва - город как живой образ пути прихода к социализму.

Необъятен весь процесс роста и становления Москвы.

Как кино, необъятен в полноте процесс того, как из раба и смерда москвич дорос до пролетария - рабочего и полновластного хозяина Союза, с коллективным мозгом коммунизма в былой первопрестольной.

Поэтому динамику событий на Москве для нашего нового фильма мы не разгоним в календарь истории Москвы и не во всеохват истории рабочего класса и классовой борьбы.

Замысел наш - фоном воскресить щпицрутный бег сквозь "историю государства Российского", где, может быть, как нигде, возможно сказать словами Маркса об истории пролетариата, что "она вписана в историю человечества неугасимыми знаками крови и огня".

Этот бег истории под пятой двойного порабощения - своими мироедами-кровососами и рабской зависимости через них от мирового денежного мешка и капитала -

вот то, что тематически хотелось бы дать почувствовать сквозь перипетии общего плана картины,

решение проблем, веками не разрешимых и революционным пятнадцатилетием разрешаемых диктатурой нашего пролетариата навсегда и [являющихся] образцом для подражания пролетариату всего мира.

И с этого общего фона должен отделиться растущий из рода в род тремя-четырьмя этапами поколений - былой смерд и сегодняшний хозяин "земли русской".

Пролетарий.

Растущий через века Москвы -- московский рабочий.

Шереметевы. Долгорукие. Нарышкины. Блистали гербами на фронтонах. На дверцах карет. На мебели, подкладных суднах и блюдах. Единорогами. Орлами. Ферзями. Шашками и шлемами. Фамильною геральдикой.

"Москву" хотелось бы видеть гербом московского рабочего,

его генеалогией,

его геральдикой.

Нам чудится сценарий глубоко сюжетным.

Пронизанный конфликтом и перипетиями одной сквозной классовой борьбы по разным фазам. В единой сюжетной линии.

С героями и злодеями, перерастающими свои индивидуальные биографии в биографии движущих классовых сил, действий и инициатив, переходящих с деда к отцу и внуку, к правнуку.

Интрига, раздвинувшая рамки сакраментальных традиций скованных единств, шаблона кинематографической ложноклас-сики,

раз установленных шаблонов кинорамок для киносюжетов.

В этих сквозных образах хотелось бы практически обрести новую форму "шекспиризирования".

Само же обратное оформление фильма мы хотим провести в другой шекспировской традиции: оформив ее по четырем стихиям - воде, земле, огню и воздуху, из сочетания коих слагались гармония и дисгармония вселенной для Шекспира.

Вода древнейшей части. Вода зарождения. И вода водных путей. Москва Москвы-реки. Яузы. Озер. Прудов. Неглинки. Рукавов. Каналов. Речек. Своеобразная Венеция плывущих в жиже грязи улиц, как мы в морях асфальта.

Как гад, вылазящий на сушу, чтобы в уверенности стать на ноги, так собирательство Москвы и сюзеренство, перерастающее в царский абсолютизм, на следующей стадии оформляется как твердь, как суша и земля.

Здесь Грозный перебрасывает через годы свою эстафету Петру,

Петру, уже плотно ставшему на погнутые выи феодалов, бояр и князей.

Петр, каторжным трудом, военными заводами, военщиной вгоняющий трудящихся в ярмо квалифицированной эксплуатации на смену патриархальности старомосковских способов по выжиманию соков. Древняя мудрость учла, что твердь - земля. А под землей, внутри - огонь.

Но под Петром в горнах им заведенных фабрик и заводов, пушечных и литейных, набирается другой огонь. Вода и суша подступов к картине - в центральной части - разрастаются огнем.

Ведущее звено картины идет под знаком пламени. Под знаком зарождения класса, роста, бунта, борьбы, чтоб вырасти до революции и огненного пути Октября.

С Петром ведущая роль перемещается на Север. Москва - ведущая на время затихает. Но клокот протеста порабощенных в ней не перестает. И в ней на Лобном месте казнится Пугачев, продлитель разинской инициативы.

Пусть их самих мы не увидим в фильме. Конфликт растет и неразрывен с ростом промышленных начинаний. Пусть еще глух.

Но вот как бы незавершенный прообраз последней "отечественной ^ойны четырнадцатого года" проносится война "Отечественная" двенадцатого года.

Огонь восстаний готов уже вспыхнуть в связи с победоносным наступлением Наполеона и, разгоревшись в ополчении, разлиться по всей "Руси великой".

В лесных и степных пожарах огонь бьют огнем же. Одну лавину огня - встречной огненной лавиной.

И "пожар Москвы" пылает встречно надвигающемуся пожару ожидаемых восстаний. Правящие классы бросают клубок пылающей Москвы под ноги наступающему Бонапарту. Красивый жест самоотверженной патриотической героики. "Спасение родины от корсиканца" не больше как ва-банк правящей верхушки, объятой паникой и мечущейся на вулкане.

Столетний перескок - и пылающий костер Москвы меняет форму: огненным кольцом пылает красным петухом вокруг Москвы пожар крестьянских восстаний, прорвавшихся на пятом годе.

Москва в кольце огня. Внутри же горит пламя новой силы, ведущей и обеспечивающей возможность полноценной схватки,, если еще не окончательной победы.

В центре горит революционный порыв новой классовой силы - московского пролетария. И драматичный экскурс в лихорадку хаотически растущей капиталистической промышленности - колыбели растущей пролетарской силы класса.

Чтобы снова вернуться в черный дым костров, в аутодафе сгорающих пожаром баррикад на Красной Пресне.

Мрак черного густого дыма как тяжкий мрак годов реакции. Эти годы - годы неустанной ковки, спружиненной энергии, революционной практики, революционной работы большевизма.

А из огней догорающей под сапогом жандармов Пресни_

к увеселительным огням и фейерверкам, потешным развлечениям потешной маленькой фигурки, справляющей свой трехсотлетний день рождения Романовых в тринадцатом году.

И линия царя с последней вспышкой уходит под занавес войны четырнадцатого года и февраля семнадцатого.

И класс против класса в схватке Октября. И в новой фазе тема огня, пулеметным огнем по Кремлю вводящая к власти новый класс.

И новым огненным кольцом железа и крови сдавлена молодая власть, стоящая на месте старой. Сброшен хозяин. Но в объединении с хозяином заморским он прет интервенцией на Красную Москву. Москва опять становится на место центра. Советы организуют борьбу. И Москва, снова сжатая почти что до пределов Московии Грозного, победно организует отпор лавине нашествия нового Батыя. В сто крат страшнейшего, чем иго ханское.

Но фронт за фронтом разбито иго интервентов. Взорвано мертвящее кольцо на воздух.

И с взрывом полной грудью мы вдыхаем воздух - четвертый элемент - воздух новой эры, воздух стройки.

Но прежде чем погрузиться в огонь воздуходувок и объединенной энергии и синтеза всех побежденных стихий, еще раз мрачно запылают костры. Костры незабываемых ночей смерти Ильича. Костры морозных лютых ночей. Костры, из которых затем запылает огонь иного качества и силы. Огонь клятвы вести и дальше дело Ильича.

Стихия энтузиазма ленинского призыва в партию и пламенный обет пролетариата во главе с ленинским ЦК продолжить и завершить дело Ленина.

И свершенье.

Историческое разрешение того, что веками в огне и крови не могло разрешиться.

Выход на свежий воздух социалистического свершенья.

Москва как центр величайших свершений.

Москва как бешеная кузница строительства будущего.

Москва, вырастающая в мировую лабораторию социальной и материальной стройки, ведущая ленинское дело до конца примером для всей республики и для стран всего мира, куда отовсюду будут съезжаться, чтобы учиться.

Это не фильм. Это - ядро, для которого предыдущее лишь разбег.

Изложенное, конечно, еще не сценарий. Это - одержимость темой, еще не принявшая форму. Кое-где она уже закрепляется установкой, кое-где намеком на будущий образ, где-то сюжетной сценкой, контуром фабулы, но всюду в попытке до конца ощутить, если еще и не охватить, и выразить всю необъятность темы.

Но изложенное - еще кое-что: оно - призыв. Без писателя, а может быть, и группы писателей не охватить до глубины того, к чему мы стремимся.

И пусть это изложение намерений послужит конкретным приглашением нашим писателям, которых увлекает эта тема и под этим же углом зрения, принять участие и непосредственно-связаться со мной по сценарной работе.

Пусть "Москва" будет проверкой действительной готовности советской литературы сотрудничать с советским кино.

Жду конкретных предложений и откликов на сотрудничество по сценарию "Москва"!

"Александр Невский" 1938

ИЗ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ ФИЛЬМА "АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ"

Пушкин умирал.

Сперва его поразила пуля, умело направленная вдохновителем политической интриги, под видом дуэли маскировавшей просто убийство. Когда же пуля не посмела взять насмерть великого человека, дело политического убийства завершила медицина. Неправильный метод лечения, не те мероприятия. Секретная инструкция врачу. И сто лет тому назад умирал от рук убийц великий русский писатель Пушкин.

Пушкин умирал.

Смерть воина хочется видеть среди деталей боя. Меч. Знамя. Или орудие или пулемет хочется видеть около него.

Смерть писателя хочется видеть связанной с книгой.

И последний день Пушкина действительно связан с книгой. В последний день своей жизни он читал книгу. Книгу, о которой осталось его свидетельство, полное одобрения и восторга.

Откроем вслед за Пушкиным сто лет спустя книгу, которая была последней в руках гениального поэта.

Это была книга по родной истории, написанная для детей, книга Ишимовой "История в рассказах". "...Сегодня я нечаянно открыл Вашу "Историю в рассказах" и поневоле зачитался. Вот как надобно писать..." - писал он 27 января 1837 (!) Пушкин... .

Чем пленила его эта книга?

Вчитываемся. Многое пропущено. Иное искажено. Оценка событий спорна. Иная ошибочна. Удовлетворяющей философской концепции, конечно, никакой...

Что же пленило поэта?

Пушкин сам был историком. Строгим до щепетильности (см. хотя бы отзыв на "Юрия Милославского" 2). Точным до педантизма. Хотя никогда не забывал, что он поэт, и умел делать

поэтическое отступление от сухой реляции, зная, что в нем подчас больше исторической истины и правды, чем в самых документально восстановленных скрижалях. И вместе с этим его пленяет книга Ишимовой, где нет-нет проскальзывает и немало "дамского рукоделия", нет-нет и историческая сомнительность. Так что же?

И, влиставшись в книгу, начинаешь понимать. Пленяет замечательная глубина любви к той теме, которая избрана автором. Тема - родина и родной народ. И любовь к родине и русскому народу - то пленяющее, что встает со страниц истории Ишимовой.

Это не квасной патриотизм наемных писцов историографии казенных учреждений. Не приторное умиление маргариновой подделкой истории 3, столь отвратительно расцветшей под эгидой последних Романовых. Это подлинно патриотическое чувство. То патриотическое чувство искренней и глубокой любви к своему народу, которого так не хватало исторической литературе другой крайности, сменившей "квасной патриотизм". Той литературе, которая бездумным скальпелем вспарывала историю •160 своего прошлого, своего народа, своей родины, без искры любви, без искры подлинного чувства, без ощущения себя плотью от плоти, кровью от крови с тем, что вместо живого воссоздания загонялось в мертвящие априорные социологические схемы. Книга Ишимовой не только учебник истории - она гораздо большее - она учебник любви к истории и к той родине, которая может гордиться подобным народом и подобной историей. Конечно, для тех времен, конечно, в объеме пушкинской эпохи, конечно, внутри перспектив начала XIX века. По дыханию истинной любви к народу и отечеству, сквозь архаизмы языка, сквозь риторизм форм изложения [она] охватывает нас до сих пор все тем же неувядающим чувством подлинной искренности, как пленяла она великого поэта-мученика в тот день, когда мучительная смерть завершила дело бесчеловечной травли его темными силами реакции. Это те живые чувства, без которых преступно и невозможно подходить к великой теме прошлого нашего народа и сегодня. Всеоружия одного материалистического метода в отношении истории недостаточно. Без них подход к истории ничто.

Не согретый истинной любовью, воодушевлением и ощущением кровного рода со своим прошлым, этот подход столь же бесплоден, как любая ненаучная авантюристическая вылазка в наше прошлое, и столь же далек от истинного марксизма-ленинизма, неразрывно сплетающего гневную страстность или радость борьбы с тонкостью строго научного анализа. И вот почему, начиная говорить об одном из самых ранних наших национальных героях, Александре Невском, я невольно еще раз обращаюсь к страницам книг Ишимовой...

Мексика, 1933

"ДА ЗДРАВСТВУЕТ МЕКСИКА!

На съемках эпизода "День мертвых"

На съемках эпизода боя быков

На съемках новеллы "Сандунга"

ПАТРИОТИЗМ - МОЯ ТЕМА

Так значится на первом клочке бумаги, на котором записывались первые мысли о предстоящем фильме, когда мне было поручено воссоздать на экране XIII век, великую национальную борьбу русского народа против агрессии, и показать образ замечательного полководца и политического деятеля XIII века - Александра Невского.

Патриотизм - моя тема - стояло неуклонно передо мной и перед всем нашим творческим коллективом во время съемок, во время озвучания, во время монтажа.

И кажется, что этот лозунг, творчески определивший всю картину, также звучит из законченного фильма.

Великие идеи нашей социалистической родины необычайно оплодотворяют наше искусство. Великим идеям нашей социалистической действительности мы старались служить во всех тех фильмах, которые в продолжение скоро пятнадцати лет нам приходилось делать. Это были темы подпольной борьбы, темы коллективизма, темы Октябрьского переворота, темы коллективизации. И сейчас, в этой картине, мы подошли к теме национальной и патриотической, которая стоит во главе угла социалистического творчества не только у нас, но и на Западе, ибо хранителями национального достоинства, национальной гордости, национальной независимости и истинного патриотизма на всем земном шаре являются именно Коммунистическая партия, именно коммунизм.

Буржуазия в смертельном страхе за последние годы своего существования на лице земли предала и свои прежние идеалы, и свои страны, и свои народы, лишь бы любой ценой, путем тех

или иных осей, тех или иных тайных или явных сговоров, создать оплот против возрастающей волны последнего и решительного боя трудящихся за свободу и независимость.

Невозможно без ужаса глядеть на картину сегодняшнего мира. Думаю, что ни одна эпоха истории не представляла такого накопления надругательств над всеми человеческими идеалами, каким являются последние годы все развивающейся фашистской агрессии. Раздавливание независимости так наз[ываемых] малых стран, Испания, залитая кровью, Чехословакия, растерзанная в куски, Китай, задыхающийся в страшной борьбе,- все это кажется кровавым кошмаром. Казалось, ничего более страшного не может быть. Но каждый новый день приносит нам сообщения о еще больших мерзостях, о еще больших зверствах, и с трудом веришь глазам, когда читаешь о разнузданности и разгуле еврейских погромов в Германии, где на глазах у всего мира стираются с лица земли и уничтожаются бесправные, лишенные всякой человеческой поддержки сотни тысяч людей.

В этом кровавом кошмаре передовую линию по оздоровлению, по созданию оплота против него, по мобилизации сил на борьбу со всем этим вели и ведут коммунисты. Мощный голос Советского Союза единственный звучит неуклонно, настойчиво и бескомпромиссно за решительную борьбу со всем этим мракобесием. Борьба за человеческий идеал справедливости, свободы, национальной самобытности, да и самого национального существования идет именно из Советского Союза. И все, что есть лучшего в мыслящем человечестве, не может не присоединить свой голос к этому призыву.

Естественно, что советское искусство не могло пройти мимо этих важнейших тем, не только кровно связанных с борьбой, которую ведет Советский Союз с непрестанной агрессией против его целости и невредимости, но и тем широких, уходящих за пределы нашей страны и охватывающих судьбы не только малых стран, но и недавно еще великих держав, как, например, Франции, которая своими же руками, верней, преступными руками руководителей своей политики сама низводит себя на положение второстепенного государства.

Тема национального отпора - это тема, которая в равной мере волнует сейчас любой уголок земного шара, где не утрачено еще человеческое достоинство, где еще осталась вера в человеческие идеалы. Не говоря уже о залитых кровью перечисленных странах, эта тема должна найти отклик и в тех колониях, которыми мировая буржуазия собирается за счет сотен тысяч людей обделать свои грязные политические сделки, чтобы хоть ненадолго отсрочить гибель своего обреченного класса.

Тема патриотизма и национального отпора агрессору - вот тема, которой наполнен наш фильм. Взят исторический эпизод, относящийся к XIII веку, когда предки нынешних фашистов - ливонские и тевтонские рыцари - повели систематическую борьбу за завоевание и наступление на Восток с тем, чтобы покорять славянские и прочие народности совершенно в том же духе, как под такими же исступленными лозунгами и с таким же фанатизмом этого добивается сегодняшняя фашистская Германия.

Читая летописи XIII века вперемежку с газетами сегодняшнего дня, теряешь ощущение разницы времени, ибо тот кровавый ужас, который в XIII веке сеяли рыцарские ордена завоевателей, почти не отличается от того, что делается сейчас в Европе.

Поэтому картина, рассказывающая о совершенно определенной исторической эпохе, о совершенно определенных исторических событиях, и делалась и смотрится, по свидетельству зрителей, совершенно как сегодняшняя картина, настолько близки чувства, которыми горел русский народ в XIII веке, давая отпор врагу, тем чувствам, которыми горит советский русский народ сейчас, и, несомненно, всем тем чувствам, которыми горят все те, на кого распространяется захватническая лапа германской агрессии.

В XIII веке на льду Чудского озера русские люди наголову разбили тевтонских и ливонских рыцарей.

Этим был положен сокрушительный предел германской экспансии на славянские земли востока. Пожрав в своем сокрушительном наступлении все маленькие промежуточные народности, волна немецких захватчиков докатилась до славянских земель. Несмотря на то, что за восемнадцать лет до этого Россия пережила страшное наступление татар, разгромивших почти дотла все русские земли, и сохранив только северо-запад их с древним Новгородом в центре, русский народ сумел найти в себе достаточно сил, чтобы собрать достаточно войск и не допустить вторжения немцев, не допустить немецкого ига, которое было еще страшней татарского ига. А было оно страшно потому, что, совершенно подобно фашистам сегодняшнего дня, немцы, не в пример татарам, которых интересовала только дань, дотла уничтожали черты народной самобытности, национальной самостоятельности и национального характера, отличавших покоренные ими страны.

Подобно тому как сейчас фашистские псы раздирают чехословацкую культуру, уничтожая язык, школу, литературу, уничтожая чехословацкую интеллигенцию, самобытный чехословацкий рабочий класс, совершенно так же псы-рыцари во всех тех странах, которые имели несчастье подпасть под их власть, дотла выкорчевывали все то, что та или иная нация или национальность несла своего, самобытного, кровного. Завоеватель-ские пути рыцарей отмечены кровью и огнем. Уничтожались города, уничтожались селения, уничтожались люди до тех пор,

пока на льду Чудского озера Александр Невский и русские ополчения не встретили немцев и пока Александр Невский не разбил легендарную "свинью" - боевой порядок, в котором наступали высокоорганизованные рыцарские войска, раздавливая железным клином построения конницы все и всяческие воинские преграды, которые ставились на их пути.

Александр Невский сумел с гениальностью великого полководца повторить маневр Ганнибала при Каннах \ сумел ранее непобедимую рыцарскую "свинью" зажать в тиски замечательных фланговых ударов и победить ее окончательно крестьянским ополчением, которое схватилось со "свиньей" с тыла.

Удар по немцам был сокрушительным и беспощадным, не только физическим ударом, но и страшным моральным поражением той силы, которая казалась несокрушимой, непобедимой. Вокруг рыцарей до разгрома на Ледовом побоище стоял ореол непобедимой и^несокрушимой силы. Есть немало маловеров и слабых людей, которые так же слепо верят в непобедимость и несокрушимость наглеющего дипломатического и военного авантюризма*, который проявляется на мировой арене Гитлером и мировым фашизмом.

Мы хотим, чтобы наш фильм не только еще больше мобилизовал тех, кто находится в самой гуще борьбы против фашизма в мировом масштабе, но чтобы он вселил бодрость, мужество и уверенность и в те части народов мира, которым кажется, что фашизм столь же несокрушим, как в XIII веке казались несокрушимыми рыцарские ордена. Пускай не стелются перед фашизмом, пускай не становятся безропотно на колени перед ним, пускай прекратят неустанную политику уступок и подачек этому ненасытному чудовищу. Пускай помнят маловеры, что нет такой силы темноты и мрака, которая могла бы устоять против объединенных ^усилий всего ^лучшего, здорового, прогрессивного и передового, что есть в человечестве.

Эти чувства, эти страсти, эти силы вдохновляет и ведет за собой замечательнейшая страна мира, переживающая величайший подъем и развитие, которая так же беспощадно, как в XIII веке разбила германскую агрессию, только что разделалась с агрессивными попытками Японии 2. Лучшие силы мира должны убедиться, что решительность и беспощадность в борьбе всегда приносят победу, и на эту победу пускай мобилизуются лучшие силы мира.

"АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ1*

Кости. Черепа. Выжженные поля. Обгорелые обломки человеческого жилья. Люди, уведенные в далекое рабство. Разоренные города. Попранное человеческое достоинство. Такой встает перед нами страшная картина первых десятилетий XIII века в России. Обогнув с юга берега Каспийского моря, монголо-татарские полчища Чингисхана проникли на Кавказ и, разгромив цветущую культуру Грузии, ринулись на Русь, сея ужас, смерть и полное недоумение - откуда взялась эта страшная сила. Разгром русских войск, вышедших им навстречу, в битве при Калке в 1223 году был не более как прелюд к той кровавой эпопее нашествия Батыя, которая всколыхнула всю Европу.

Русские княжества и города были готовы дать отпор страшному врагу. Но они еще не доросли до сознания того, что не в междоусобицах и борьбе друг с другом создается мощное государство, способное сопротивляться любым нашествиям. Необъе-диненные, несплоченные, они являют образцы великого мужества, но и гибнут один за другим в неравной борьбе. Татары наступают со страшным напором и грозят разгромить Европу. В обезумевшей от ужаса Европе раздаются отдельные призывы к коллективному отпору, но эти воззвания часто повисают в воздухе.

А Киевская Русь и прочие составные части будущей великой русской страны долгие годы изнывали под пятой татарского ига, обратившего всю алчность завоевателя на остатки разгромленных и покоренных русских княжеств. Таков облик многострадальной Руси XIII века. Без ясной картины всего этого не понять величия героики, с которой русский народ, порабощенный восточными варварами-кочевниками, сумел во главе со славным полководцем Александром Невским разгромить тевтонов, стремившихся оторвать кусок России.

Откуда взялись эти тевтонские рыцари? В начале XII века в Иерусалиме, а затем в обстановке осады крестоносцами Пто-лемаиды возникает "Тевтонский дом". Ему суждено было стать колыбелью одного из самых страшных бедствий человечества, как проказой охватившего восток и запад Европы.

Сперва "Тевтонский дом" представлял собой не более чем походный лазарет, однако представители тевтонцев принимают в нем самое деятельное участие. 6 февраля 1191 года с благословения Рима начинает существовать уже новый рыцарский орден. 12 июля того же года Птолемаида взята крестоносцами. Новый орден овладевает значительной долей добычи, землями и угодьями, плотно оседая на покоренной земле. Отсюда ему уже легко вести свою организационную работу, и отныне Тевтонский орден является средоточием немецкого элемента не только в Палестине, но и по всей Европе. Состав ордена - резко национальный и кастовый: только немец и член дворянского рода имели право на вступление в орден. На первых порах рыцари ограничиваются тем, что начинают торговать своей военной силой и умением.

Но вскоре начинается длительное и систематическое наступление на восток. Жертвами его последовательно становятся пруссы, ливы, эсты, жмудь. Соревнуясь с татарами в жестокости и беспощадности к покоряемым народностям, тевтоны (к этому времени соединившиеся с другими монашествующими и не менее грабительскими орденами) значительно страшнее татар. Татары ограничивались набегами, грабили, разрушали покоренные земли, но не оседали на них, а снова уходили в глубь Азии или в ордынские владения, заставляя платить себе тяжкую, подчас непосильную дань.

Совсем иное дело было с тевтонскими и ливонскими "рыцарями". Здесь мы встречаемся с последовательной колонизацией в формах полного обращения покоренных в рабство и уничтожения черт национальной самобытности, религиозного и общественного устройства.

Превосходя покоряемых военной техникой и организованной военной силой, "благочестивые братья" не гнушались любыми средствами, и в первую очередь широко поставленной системой вербовки изменников. Рядом с героическими защитниками родины летописи приносят нам имена гнусных ее предателей. Здесь и князь Владимир Псковской, и сын его Ярослав Владимирович, такой же изменник. Здесь, наконец, и колоритная фигура псковского посадника Твердилы Иванковича, из личных корыстных интересов предавшего Псков немцам.

Центром, откуда идет сперва самозащита русских земель от западных завоевателей, а в дальнейшем и организованное контрнаступление на них, в эти годы становится Новгород - "Господин Великий Новгород", как его величали в те времена. Новгород навсегда связал свое славное имя с возрождением национальной независимости, над которым потрудились наиболее дальновидные и энергичные князья. Среди них первое место принадлежит князю новгородскому Александру Невскому, сильному не только своей гениальностью, но и глубокой внутренней связью с народными ополчениями, которые он вел в победоносные походы. Близость и кровная связь с народом диктовали ему безошибочную ориентацию в сложной тогдашней международной политике. Она же помогает Александру выбрать единственную исторически правильную политическую линию. Задабривая татар и всячески стараясь "ладить" с ними, Александр тем самым развязывает себе руки на западе, откуда грозит наибольшая опасность русскому народу и тем первым росткам национального самосознания, которые, естественно, возникают как реакция на интервенции с востока и запада. Свой главный удар Александр направляет против немцев.

Высшей точкой военного успеха и славы на этом пути Александр и новгородские дружины народной самозащиты достигают в сече на Чудском озере 5 апреля 1242 года, известной под названием Ледового побоища. Это был заключительный аккорд блестяще продуманной военной кампании против завоевателей, пытавшихся задержать у Изборска головные отряды Александра и взять его главные силы в обход. Александр разгадывает планы немцев и неожиданным маневром своих передовых отрядов перерезает им путь на западном берегу озера, где-то у устья реки Эмбах. Эти передовые части, возглавляемые доблестным Дома-шом Твердиславичем и Кербетом, терпят поражения перед превосходящими силами немцев. Но Александр отступает на лед Чудского озера и, не переходя на восточный - русский - берег, принимает удер немцев у Вороньего камня, около узкой части пролива, соединяющего Чудское озеро с Псковским. Немцы движутся страшным, несокрушимым строем, так называемой "свиньей".

Постараемся вообразить себе, чем был этот прежде непобедимый военный строй. Для этого представим себе нос броненосца или сверхмощного танка, увеличенный до размеров сотни сплоченных, закованных в железо ^всадников. Представим себе этот гигантский железный треугольник скачущим во весь опор и развивающим бешеную инерцию. Представим себе, наконец, железное рыло подобной "свиньи" врезающимся в гущу противника, ошеломленного страшной, безликой массой мчащегося на него железа: лиц рыцарей не видно - вместо них сплошное железо с узкими крестообразными разрезами для дыхания и глаз. "Свинья" разрывает фронт противника и мгновенно рассыпается на отдельные "копья". "Копье" - это закованный в железо рыцарь (прообраз легкой танкетки), врезающийся в массу живого мяса противника и разящий его направо и налево. Параллель еще глубже: "копье" не только рыцарь, это целая группа (иногда до тринадцати человек) военной прислуги - оруженосцы, пажи, кнехты, всадники, составляющие со своим рыцарем одно целое.

Принять удар "свиньи" в чистом поле в лоб при тогдашнем состоянии войск было так же немыслимо, как невозможно голыми руками задержать танк.

Иж Александр разделывается с немцами тем же гениальным маневром, что и Ганнибал, покрывший себя бессмертной славой при Каннах. Зная, что центру ("челу") невозможно удержать удар "свиньи", он и не стремится к этому: он группирует все свои силы на флангах (полками "правой" и "левой" руки). Умышленно ослабленный центр поддается удару "свиньи", но вместе с тем втягивает ее за собой. Александру удается, на зависть грядущий воителям, осуществить мечту всех полководцев всех времен: он реализует полный охват противника с обоих флангов. Есть данные о том, что засадный полк врезался в противника еще и стыла, и коварный враг, зажатый со всех сторон, подвергся полному разгрому. Такой битвы еще не бывало. Такого разгрома немцы еще не знавали. Грохот и стоны незабываемой сечи несутся к нам со страниц летописи: "...треск от ломавшихся копий, стук от ударов мечами - точно замерзшее озеро всколыхнулось... Не видно было льду - все было залито кровью... и секли их русские воины, преследуя как бы по воздуху, и некуда им было скрыться... Избивали их на льду на протяжении семи верст до Суболичского берега..."

Перед нами встает вопрос: почему же сеча произошла на льду? Много есть соображений по этому поводу. И гладкая поверхность замерзших вод, дающая возможность грудь с грудью в открытом бою встретиться с противником (русские и прежде имели обычай биться на равнинах). И возможность умелой распланировки своих ратных частей. И скользкая поверхность, ослабляющая разгон всадников. Наконец, и учет того, что лед должен был подломиться под более тяжеловесно вооруженными немцами. Это и произошло главным образом в момент преследования, когда под тяжестью рыцарей, столпившихся у высокого западного берега, мешавшего быстрому бегству, не выдержал тонкий апрельский прибрежный лед, и остатки беглецов погибли в разверзшихся под цх ногами водах.

Самый разгром "псов-рыцарей" на Чудском озере был неожиданным и потрясающим "чудом". Летописцы искали ему объяснения в сверхъестественных явлениях и какой-то небесной рати, якобы принимавшей участие в бою. Но дело, конечно, не в этих сомнительных предшественниках будущей авиации: единственным чудом в битве на Чудском озере была гениальность русского народа, впервые начинавшего ощущать свою национальную, народную мощь, свое единение. Из этого пробуждающегося самосознания наш народ сумел почерпнуть несокрушимые силы. Из своей среды он выдвинул гениального стратега и полководца Александра, во главе с которым отстоял родину, разбив коварного врага. Так будет и со всеми теми, кто посмеет посягнуть на нашу великую Родину и сейчас. Если мощь народного духа сумела так расправиться с врагом, когда страна изнемогала в оковах татарского ига, то не найдется такой силы, чтобы сокрушить эту страну, скинувшую все цепи угнетения, страну, ставшую социалистической Родиной *.

* * *

Обломки мечей, один шлем да пара кольчуг - вот все, что сохранилось в музее от далекой эпохи...

Давность XIII века вообще... "Святой" в качестве центрального лица будущего фильма...

В первый момент этот "чин" дезориентирует, и при первом набеге на тему может не хватить пристальности, чтобы сразу же в нем разглядеть народность трезвого, реального, крепкого земного политика.

Физические данные об этом персонаже1 такого неистового порядка:

"Видом благородия, телесного благолепия весьма украшен паче всех, не точию сродник своих, но и всех иноплемянных стран земных царей, яко солнце всех светил... Възраст его паче инех человек, глас его яко труба в народе, лице же его бе яко Иосифа прекрасного, еже бе поставил его Египтьскый царь второго царя в Египте, сила же его бе вторая часть от силы Самсоня, и дал ему бе бог премудрость Соломоню, храбрость же яко царя римского Евспасьяна, еже пленил всю землю иудейску...".

"Глас его яко труба" - неужели такому голосу греметь с экрана? Неужели такими оборотами речи изумлять нашего зрителя?

Вместе с тем из груды отрывочных данных, странных для нашего уха летописных оборотов речи, фантастической графики ранних миниатюр и страниц "жития святых" упорно, настойчивог непоколебимо бьет ритм основной темы.

Тема эта пронизывает скудные увражи 2, посвященные ма-

* Надо не забывать, что все это написано за два года до вероломного нападения немцев на нашу страну* (Прим. С. М. Эйзенштейна).

териальной культуре эпохи. Она трепещет в ржавых экспонатах, сохранившихся от тех времен. Она бьется живой жизнью в крепостных башнях и стенах древних городов.

"Камням я верил, а не книгам",- хотелось повторить за Суриковым 3, ощупывая древние здания Новгорода. И через них как бы ощупывалась тема, певшая из каждого камня - одна-единственная от начала до конца,- свободолюбивая тема национальной гордости, мощи, любви к родине, тема патриотизма русского народа.

Отошли в сторону "формалистические" соблазны. Любой гордиев узел рассекался сам собой.

И на первый план выплыло все обобщавшее ощущение, что делаешь вещь прежде всего современную: с первых же страниц летописи и сказаний больше всего поражала перекличка с сегодняшним днем.

Не по букве, а по духу событий XIII век дышит одной и той же эмоцией, что и мы. Да даже по букве события близки до степени кажущейся опечатки. Не забуду дня, когда, откладывая газету с описанием гибели Герники 4 от зверских рук фашистов, 170 я взялся за исторический материал и натолкнулся почти на дословное описание уничтожения крестоносцами... Герсика *. Это еще более творчески и стилистически определило наши взаимоотношения с материалом и его трактовкой.

Иногда на мгновение разбирали сомнения: как же так - магистр тевтонско-ливонских рыцарей станет изъясняться с псковским предателем, посадником Твердилой, на чисто русском языке, без переводчика, перелагающего недоступный нашему зрителю немецкий язык XIII века на малодоступный русский язык той же эпохи. Ну, пусть интервенты XIII века были, вероятно, не менее лингвистически подкованы, чем те, кто в XX веке протягивал грязные лапы агрессии с востока и запада на нашу Родину. Однако и расписывание "авансом" еще не покоренных территорий "братьями рыцарями" и, несомненно, латинские сентенции епископа о том, что все должно быть покорено Риму, тоже зазвучат с экрана простой русской речью без всяких выкрутасов игры на языках и переводах...

* "... Затем очередь дошла до Герсика. Князем этой области в то время был Всеволод, страшный враг латинян. Епископ Альберт составил коварный план внезапного нападения на Герсик. Это ему вполне удалось. Князь едва успел бежать в лодках, его жена и вся домашняя прислуга попались в плен. Город был предан разграблению. Целый день продолжались неистовства. На другой день, уходя с награбленным добром и пленными, немцы зажгли город. Всеволод находился на другом берегу Двины. Увидев пожар, он жалостно воскликнул: "Герсик, Герсик! Любимый город, дорогая моя отчизна! Довелось увидеть мнп, несчастному, пожар твой и гибель моих людей!.." (Из жизнеописания Александра Невского, 1893 год.- Прим. С. М. Эйзенштейна).

Но сомнения расходятся быстрей, чем приходят, как только ставишь перед собой ряд недоуменных вопросов.

Что важно зрителю - необычайность ритмов и звукосочетаний чуждой речи и титров подстрочника к ней или то, чтобы зритель сразу непосредственно, с наименьшей затратой сил был введен во все трагические обстоятельства предательства, глумления интервентов над побежденными и объем захватнических планов псов-рыцарей?

Что важнее - лингвистический экскурс на шесть веков назад или четкая картина будущей дислокации Ледового побоища, которую излагает на добром современном русском языке Александр, настаивая на столь близком нам тезисе, что враг должен быть разбит на чужой земле?..

Конечно, второе. И в первом случае. И во втором. И во всех тех случаях, где слова должны доносить до зрителя существо и осмысление происходящих событий, а других слов и вообще не нужно. И отсюда относительное малословие фильма, хотя разговора в нем не так уж мало.

А как ходили в XIII веке? Как произносили, как кушали, как стояли? Неужели застилизовать экран под обаятельные горельефы бронзовых ворот Софийского собора [или] даже [под миниатюры] несколько более молодой Кенигсбергской летописи б? Как расправиться с костюмами, невольно диктующими "иконописный" жест новгородского письма? Где прощупать живое общение с этими далекими и вместе с тем близкими людьми?

Смотришь с их стен и башен на тот же пейзаж, на который глядели они, и стараешься проникнуть в тайну их ушедших глаз. Стараешься уловить ритм их движения через осязание тех редких сохранившихся вещей, что прошли через их руки: два позеленевших носатых сапога, извлеченных с топкого дна Волхова, какой-то сосуд, какое-то нагрудное украшение... Пытаешься вшагаться в их походку по деревянной мостовой, покрывавшей улицы "Господина Великого Новгорода", или по слою дробленых звериных костей, чем была утрамбована Вечевая площадь. Но все не то и все не так. Впереди либо паноптикум восковых фигур, либо малоискусное стилизаторство.

Но и здесь внезапно все становится ясным.

Мы любуемся неподражаемым совершенством храма Спас-Нередицы 6. Чистота линий и стройность пропорций этого памятника XII века вряд ли знают равных себе. Эти камни видели Александра, Александр видел эти камни. Мы бродим вокруг, как бродили в Переславле по Александровой горе - искусственному возвышению на берегу Плещеева озера. Здание прекрасно, но связующий нас язык пока еще язык эстетики, пропорций, -совершенства линий. Нет еще живого общения, психологического проникновения в этот памятник, йет еще живого языка. И вдруг взгляд падает на табличку, повешенную заботливой рукой работников музейного отдела. На ней несколько почти отвлеченных строк: "Начат постройкой тогда-то, закончен тогда-то". Казалось бы, ничего особенного, но когда вычтешь из второго-"тогда-то" первое "тогда-то"...- обнаруживаешь, что это пленившее нас чудо архитектуры воздвигнуто всего в течение нескольких месяцев XII века.

Табличка родит новое ощущение этих каменных столбов, арок, перекрытий: их лицезреешь в динамике их быстрого возникновения, их ощущаешь в динамике человеческого труда, не в созерцании поступков со стороны, а в актах, действиях и трудовых деяниях изнутри. Они близки, ощутимы, их через-века связывает с нами один язык, священный язык труда великого народа.

Люди, складывавшие такое здание в несколько месяцев, это не иконы и миниатюры, не горельефы и не гравюры. Это те же люди, что и мы с вами! Уже не камни зовут и твердят свою историю,, а люди, складывавшие эти камни, их тесавшие, их таскавшие.

Они родственны и близки советским людям любовью к своей отчизне и ненавистью к врагу. Всякая и всяческая архаика, стилизация, музейность и прочее и прочее поспешно уступают место всему тому, через что особенно полно способна проступать основная, единственная и непреклонная патриотическая тема нашего фильма.

А отсюда и переход к сложнейшей расшифровке нашего героя - к разгадке его "святости" *. Проще всего отмахнуться от этого "чина", переадресовать его попам. Решение, однако, малоудовлетворительное. Мы взялись "святость" прочитать, и думаю, что прочли мы ее верно. За что Александру дан этот чин? (Не* в порядке церковного "присуждения", а всенародного его понятия.) Андрею Боголюбскому сей чин дан за мученическую смерть от руки убийц. Александра же не убивали. Так за что же?

Прежде всего разберемся по существу, чем является сама это звание "святого". По существу оно в тех условиях не более как самая высокая оценка достоинств, достоинств, выходящих за пределы общепринятых тогда норм высоких оценок,- выше "удалого", "храброго", "мудрого".

"Святой"! Здесь дело вовсе не в каноническом смысле этой формулы, которой в течение столетий спекулировали церковники.

Здесь дело в том комплексе подлинной народной любви и уважения, который до сих пор сохранился вокруг фигуры Александра. И в этом смысле наличие звания "святого" у Александра

* Известно, что князь новгородский Александр Невский официальной православной церковью был в свое время канонизирован и причислен к лику святых. (Прим. С. М. Эйзенштейна).

глубоко и показательно. Оно свидетельствует о том, что мысль Александра шла дальше и шире той деятельности, которую он вел: мысль о великой и объединенной Руси отчетливо стояла перед этим гениальным человеком и вождем седой древности. И это чувствовал народ в обаятельном образе Александра Невского. И недаром Петр I, завершавший веками спустя программу гениального провидца XIII века, именно его прах перевез на место постройки будущего Петербурга, как бы солидаризируясь с той линией, которую зачинал князь Александр Невский.

Так историческое осмысление в разрезе нашей актуальной темы снимало и двусмысленный ореол с понятия святости, оставляя в характере героя лишь ту одержимость единой идеей о мощи и независимости родины, которой горел Невский-победитель. Так одновременно определялась и основная линия характера героя фильма. Два-три других намека-факта из летописей дорисовали его абрис. Особенно пленял факт, донесенный летописями, о победителе, не теряющем на торжестве головы и удерживающем восторженные толпы строгим поучением, назиданием и предупреждением. Это человечески приближало его образ, связывало "его с живыми людьми. Обаяние и талант Черкасова 7 дописали его.

Огонь, сдерживаемый мудростью, синтез обоих рисовался как основное в образе Александра. Этот синтез отделялся фигурами двух его сподвижников: одного - принесшего свое имя из летописей Невской победы, другого - как правнука вневременного героя новгородских былин.

Удаль Буслая, умудренность Гаврилы стоят справа и слева от Ярославича, объединяющего обе черты. Рука мудрого полководца умеет уберечь обоих от крайностей и умеет впаять достоинства каждого из них в общее дело. И носители этих двух столь типичных черт русского человека-воина проявляют каждый свою долю мужества на Ледовом побоище. Им вторит третий, "штатский", кольчужный мастер Игнат - патриот и выразитель патриотических чувств новгородских ремесленников. Так единая тема патриотизма пронизала всех действующих лиц.

Лед Чудского озера! Какой простор! Какой размах! Сколько соблазна: русская зима, хрусталь льдов, вьюга, метель, полозья на снегу, обледенелые бороды, усы... Коченея на льду озера Ильмень в поездку нашу в Новгород (зимой 1938 года), мы с трудом двигали несгибающимися пальцами, делая отметки о зимних эффектах необъятных ледяных просторов, снеговых туч...

Но прохождение сценария задержалось. Единственный выход - перенести зимнюю натуру (шестьдесят процентов картины) на январь - март 1939 года... Или... Или идти на дерзкое предложение, исходящее от нового члена нашего коллектива, режиссера Д. Васильева 8,-снять зиму летом. И в час мучительного раздумья по этому поводу вновь зазвучала перед нами тема: подлинный лед или подлинность доблести русского народа? Настоящий снег или настоящая героика русских людей? Неподражаемая симфония льдов в блестящей фотографии Эдуарда Тиссэ - через год, или разящее патриотическое оружие готового-фильма - вдвое быстрее?!

И растаяли эстетические льды и снега. Яблони фруктовых садов на задах Потылихи покинули стройные ряды плантаций, и густой слой мела и жидкого стекла разлегся на их месте ареной боев Ледового побоища. Эстетические приверженности стиля наших прежних работ уступили политической актуальности темы.

Искусственная зима удалась. Удалась в наилучшем виде: о ней не говорят и не спорят. Она сама собой понятна и приемлема.

Удача этого кроется в том, что мы не пошли на подделку зимы. Мы не "солгали" зимы, заставляя верить стеклянным сосулькам и бутафорской подтасовке неподдельных деталей русской зимы. Мы взяли от зимы лишь главное - ее звуковую и световую пропорцию: белизну грунта при темноте неба. Мы взяли формулу зимы, здесь лгать не нужно было - здесь была точная правда зимы. И мы сделали второе - крепко помня о сущности фильма, мы не "играли" зиму, а "играли" бой. Мы показывали бой, а не зиму. Зима присутствовала в той степени и мере, в которой ее ничем не отличишь от настоящей. В этой степени и мере, в этой формуле зимних соотношений природы и такта непоказа ее лежит удача. Соображения, толкнувшие нас на то, чтобы "сделать" зиму вообще, решили и единственно правильный путь того, как ее делать.

И, наконец, последнее - срок. Срок уже не только сокращенный в силу переноса зимы на лето, но и срок, уже в этих условиях перекрывший три собственных укороченных плана. И этими сроками мы обязаны энтузиазму коллектива вокруг нашей темы. Смешно сказать, не в пример другим членам нашего коллектива, для меня лично "Александр Невский" - был первым звуковым фильмом.

Как хотелось спокойно, последовательно поэкспериментировать, испытать на деле многое из того, что за годы хождения вокруг звукового кино откладывалось в мыслях и желаниях. Но выстрелы с озера Хасан 9 разбивают мечты об этой идиллии. В злобе кусая кулаки, что фильм еще не готов и нет возможности швырнуть его, как гранату, в морду агрессору, молча подтягивается весь коллектив, и невозможный срок сдачи - седьмое ноября - начинает всверливаться в сознание как реальность. Должен сознаться, что вплоть до последнего дня я жил мыслью: "закончить фильм к седьмому ноября невозможно, но закончен он будет". В этих намерениях мы стояли лицом к лицу с самыми тяжкими жертвами: мы были готовы отказаться от всего, что увлекало нас в принципах звукозрительных сочетаний; в столь сжатый срок, казалось, немыслимо добиться органического сплава музыки с изображением, найти и разрешить замечательнейшую внутреннюю синхронность пластических и музыкальных образов, то есть сделать то, в чем, по существу, вся тайна звукозрительных воздействий 10. Это требует времени, раздумий, монтажа и перемонтажа двукратного, трехкратного, многократного. Как-то сумеет музыка оплодотвориться изображением? Как, вернее, когда сумеешь впаять эти две стихии в единое и неразрывное целое?

Но тут на помощь приходит "маг и волшебник" Сергей Прокофьев 11. Когда этот поразительный мастер ухитряется охватить внутренний образ изображения, когда он успевает вычитать в начерно смонтированной сцене логику ее композиционного характера, когда он музыкально успевает досказать все это, когда успевает переложить все это в потрясающее звучание оркестра и еще в течение часов и часов звукозаписи совместно с замечательным звукооформителем Вольским, звукооператором Богданкевичем12 осуществить метод многомикрофонной записи в том виде, как она еще не практиковалась у нас?

Сроки сжаты. Но дело идет так быстро, что для каждой ответственной сцены весь нужный материал звукозрительных, сочетаний в руках у меня и у неизменного, замечательного ассистента по монтажу Фиры Тобак 18.

Сроки сжаты, но мы можем ни в чем себе не отказывать:, звукозрительные сочетания во всех ответственных частях доведены до той стадии, дальше которой они бы не пошли и в трижды более длинные сроки. Этим мы обязаны Сергею Прокофьеву, соединяющему с блеском таланта невиданный блеск профессионализма и темпа в работе!

Этим он идет в ногу со всем громадным коллективом группы и студии в целом, энергия и энтузиазм которых единственно и могли осуществить такую громадную задачу в столь быстрые сроки.

Патриотизм - наша тема!

В какой степени мы с нашей темой справились, об этом скажет свое решающее слово советский зритель.

ИСТИННЫЕ ПУТИ ИЗОБРЕТАНИЯ

"АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ"

"Александре Невском" есть обаятельный образ кольчужни-

ка Игната.

Казалось бы, так естественно было с самого начала включить этого представителя ремесленных слоев в основной узор образов, представляющих Русь XIII века в самых разнообразных аспектах.

М[ожет] б[ыть], по априорной "социологической схемке" такой "представитель" у нас с Павленко 1 и значился. Н е помню! Но если и да, то такой абстракцией, что я его даже и не припоминаю, что было бы уже вовсе невозможно, если бы мы имели дело с живым образом.

Так что можно его принять за несуществовавшего: либо фактически, либо "по существу",- если он существовал в наметках как "место, отведенное ремесленному слою".

И для обоих случаев его рождение именно таково, как я изложу.

Афина, говорят, рождена из головы Юпитера. Такова же судьба... кольчужника Игната.

С той лишь разницей, что здесь дело касается головы... Александра.

Даже не столько головы, сколько... стратегической мысли Невского.

Мне Александра непременно хочется сделать гением.

Бытовое представление о гениальности - и не без основания - у нас всегда связано с чем-то вроде яблока Ньютона или прыгающей крышкой чайника матери Фарадея.

Не без основания, потому что умение из частного случая вычитать общую закономерность и дальше направить на ее по-

С. Эйзенштейн работает с Н. Черкасовым (фильм "Иван Грозный")

лезное применение к разного рода отраслям и областям действительно связано с одной из черт, которая входит в сложный психический аппарат гения.

В бытовом разрезе - в наглядном аспекте - оно читается проще: как способность переносить заключения со случайного, маленького - на неожиданно другое и большое.

Нечто, касающееся упавшего яблока, на что-то, касающееся... земного шара,- закон всемирного тяготения.

Если герой сотворит в картине нечто в этом роде - у зрителя немедленно, "рефлекторно" включатся ассоциации, привыкшие возникать вокруг вопроса гениальности.

И печать гениальности расцветет ореолом вокруг моего князя.

В картине у него лишь одна возможность сверкнуть гениальностью - стратегическим планом Ледового побоища,

знаменитыми "клещами", в которые он зажимает "железную свинью" рыцарей, теми клещами полного окружения противника, о котором мечтают все полководцы всех времен, теми клещами, которые помимо Александра принесли неувядаемую славу первому осуществившему их - Ганнибалу в битве при Каннах и во сто крат большую - полководцам Красной Армии, еще более блистательно осуществившим их под Сталинградом.

Отсюда задача для фильма ясна. Должно быть "ньютоново яблоко", подсказывающее Александру в часы раздумья о предстоящем бое стратегическую картину Ледового побоища.

Подобная ситуация для изобретательской деятельности чрезвычайно трудна. Труднее всего "изобретать" образ, когда строго "до формулы" сформулирован непосредственный "спрос" к нему. Вот тебе формула того, что нужно,- создай из нее образ.

Органически и наиболее выгодно процесс идет иначе: образное ощущение темы и постепенная кристаллизация формулы мысли (тезы) идут, как бы сливаясь и выковываясь одновременно.

При наличии уже законченной, произнесенной формулы очень трудно бывает ее снова погрузить в чреватое образами варево непосредственного, первичного "вдохновенного" эмоционального ощущения.

На этом "рвутся" и "рвутся" многие драматурги и писатели как настоящего, так и прошлого, имея дело с "проблемными" пьесами, пьесами "а these" *, пьесами, призванными в судьбах действующих лиц и игре актеров продемонстрировать заранее отчеканенную тезу, "параграф", вместо того чтобы из общей идеи дать одновременно с расцветанием жизни самого произведения окончательно отшлифоваться и тезе, которая прозвучит как наиболее острая чеканка общей мысли темы - идеи, порож-

* - "на определенную тему" (франц.). 12 C.M. Эйзенштейн, т. 1 дающей вещь. Мало того - иногда такая постановка вопрос приводит к явно надуманным "находкам" - по существу, чисто механического типа.

Ничего не поделаешь - тут случилось именно так: формулировка прописи "заказа" опередила естественное произрастание самой сцены непосредственно из внутренней необходимости, внутреннего позыва,- минуя формулу и устремляясь сразу же в обретаемую образную форму.

Делать нечего!

Приходится "искать решений", "примерять" и сознательно вести игру "предложений и отбора", которая проходит почти бесконтрольно, когда держишь обоих коней из "пары гнедых" - сознания и образного мышления в одной равно натянутой узде, заставляя их вровень мчаться к единой общей цели мудрой образности целого.

Начинаешь гадать, примеривать, прикладывать.

Что бы такое увидеть Александру накануне боя ночью, чтобы сообр#азить, в какой оперативной схеме легче всего разбить немцев?

При этом еще и сама схема-то априори известна:

не дать клину прорезать войско,

заставить клин застрять.

Затем навалиться со всех сторон и сзаду.

И бить, бить, бить.

Клин. Клин застревает...

У Павленко мгновенно готов "образ": ночь накануне боя. Конечно, костры. Конечно, поленья. Конечно, расколотые.

Топор ударился о сучок. Топор заклинился... застрял...

Бойкое начало "фантазирования" вянет и вянет. Настолько это не ярко. Настолько не красочно. Настолько неправдиво: попробуйте представить себе костры русских в лесах, сложенные из аккуратно наколотых дровишек, таких, какие мы старательно подкидываем в кафельную печку квартиры Павленко во флигеле того дома, где, по преданиям, жила семья Ростовых, а ныне помещается Союз советских писателей. В том самом флигеле, где, но преданиям, лежал израненный Андрей Болконский...

Нам как-то обоим неловко, и мы срочно врем друг другу, что один из нас вовсе забыл, что его где-то ждут, а другому обязательно надо быть в каком-то месте.

На следующий день о полене - ни звука.

Может быть, наводить Александра не на мысль о застрявшем клине? Может быть, о льде, который не выдержит тяжести рыцарей? (Учет этого обстоятельства тоже входил в планы Александра. И лед, действительно, не выдержал веса отступающих в панике рыцарей, закованных в тяжелые доспехи, в тот момент, когда они сгрудились у высокого берега Чудского озера.)

Ну что же, посмотрим...

Мгновенно готов и "образ". По краю льда проходит... кошка.

С краю лед тонкий...

Лед... подламывается... под... кошкой...

Кретинизм предложения душит нас.

Мы оба совершенно забыли -- Павленко уже где-то давно ожидают... меня где-то ждут... Еще несколько дней...

И все в таком же роде. Не знаю, как Павленко, а я не могу заснуть ночами.

Вокруг меня топоры вклиниваются в поленья, и кошки спотыкаются на льду; потом топоры проламывают лед, а кошки вклиниваются в поленья...

Что за черт!

Какая дрянь не лезет в голову в бессонницу, когда вертишься с боку на бок.

Рука тянется к книжной полке.

- Отвлечься.

В руках - сборник русских "заветных", "озорных" сказок. Почти что первая из них... "Лиса и Заяц". Боже мой!

Как же я забыл о самой этой любимой моей сказке? Сальто из постели к телефону. Восторженный рев в телефон:

- Нашел!

Кто-то станет у костра рассказывать сказку.

Сказку о "Лисе и Зайце".

О том, как заяц проскочил между двух берез.

О том, как погнавшаяся за ним лиса застряла, "заклинилась" между этих берез...

За какие-нибудь полчаса совместных усилий сказка принимает тот вид, в котором она в фильме.

["- Заяц, значит, в овраг, лиса следом. Заяц в лесок, лиса за ним. Тогда заяц между двух березок сигани. Лиса следом, да и застрянь. Заклинись меж березок-то, трык-брык, трык-брык, трык-брык, ни с места. То-то ей беда, а заяц стоит рядом и сурьезно говорит ей:- Хочешь, говорит, я всю твою девичью честь сейчас нарушу...".

Вокруг костра смеются воины, Игнат продолжает:

"- Ах, что ты, что ты, сусед, разве можно, срам-то какой мне. Пожалей, говорит.- Тут жалеть некогда,- заяц ей,- и нарушил"].

Сказку эту услышит из уст рассказчика у костра Александр. (Хорошо будет показано живое общение князя и войск. Близость воинов и полководца.)

Он переспросит:

"Между двух берез зажал?"

"И нарушил!" - прозвучит под хохот восторженный ответ рассказчика.

Конечно, в сознании Александра давно уже маячит картина всестороннего охвата тевтонского полчища.

Конечно, не из сказки он черпает мудрость своей стратегии.

Но отчетливая динамика ситуации в сказке дает последний толчок Александру на расстановку своих конкретных боевых сил.

Буслай даст вклиниться рылу "свиньи".

Рыло завязнет...

Рать Гаврилы Олексича заклинит ее с боков... А с тылу ударит... мужицкое ополчение!

Вдохновенно, кратко, точно и исчерпывающе Александр набросает контур завтрашнего боя.

[Александр, поднимаясь, поворачивается к воинам и говорит:

- На озере биться будем... Александр говорит Гавриле и Буслаю:

- Вот тут, у Вороньего камня, головной полк поставим... Ты, Гаврило, полки левой руки возьмешь. Сам с дружиною по правую руку встану и владычный полк возьму. А ты, Микула, ставь мужиков в засадный полк. Немец, известно, свиньей-клином ударит, вот тут, у Вороньего камня, удар головной полк и примет.

Буслай спрашивает:

- А головной полк кто возьмет? Александр отвечает:

- Ты возьмешь. Всю ночь бегал, теперь день постоишь. И весь удар на себя примешь, и немца держать будешь, и не дрогнешь, пока мы с Гаврилой с правой и левой руки его не зажмем. Понял? Ну, пошли.

Александр уходит].

В удовольствии от достигнутого только мимоходом отслаивается некоторая поучительность общего порядка из случая, только что имевшего место.

Все было неудачно, пока мы искали для пластического образа боя пластического же прообраза: полено, кошка и т. д.

Потом пришел наводящий материал другого измерения - сказка, рассказ.

Вероятно, под этим есть известная закономерная правда. "Наводить" на замысел должна динамическая схема под фактом или предметом, а не сами детали.

И если факт или предмет принадлежит к другому ряду - например, не пластическому, а звуковому, то ощущение этой динамической схемы острее, ум, умеющий пересадить ее в другую область,- острее, а действенность во много раз сильнее. [...]

...Однако задумываться некогда.

Надо дальше лепить сценарий.

Первым выводом из только что найденного решения будет заказ... костюмерной.

Чтобы "заклинить" в сознании связь между планом боя и сказкой - вклинивающиеся в тыл немцам "мужички" - крестьянское ополчение - будут в гигантских... заячьих! - ушанках.

Но особенно бурно "цепная" реакция изобретательства устремляется в другую сторону.

В чеканку образа... рассказчика.

Сказку нужно здорово актерски рассказать.

Кто лучший у нас актер - рассказчик-сказочник?

Кто?

Конечно, Дмитрий Николаевич Орлов 2.

Кто слышал его неподражаемую передачу "Догады", никогда не усомнится в этом.

В орловской передаче и мудрость, и лукавство, и кажущаяся наивность, и смышленая хитреца типично русского мужичка-середнячка, мастерового или ремесленника...

Стой!

Но у нас где-то в росписи-каталоге "желательных" для фильма персонажей как раз есть такая "вакансия".

Человеческих черт она пока что еще не имеет.

Разве что облик одной из забавно "под горшок" остриженных фигурок с корсунских врат святой Софии в Новгороде.

Стиль сказки и особенная лукавая вкрадчивость с прищуром хитрого глаза актера Орлова вдыхает живой дух в контур представителя "социальной категории" новгородских ремесленников, которые значатся в рубрике действующих лиц под общим знаком "desiderata" *.

Орлов станет по роду деятельности кольчужных дел мастером. Более умудренным, чем простые молодые вояки. Недаром он поучает их хоть и озорными, но все же сказочными иносказаниями.

А чтобы сказка не вырывалась из общего строя его разговора, стиль этого разговора должен быть "переливчатым": из присказки в прибаутку, из поговорки в пословицу.

А чтобы сказка была не просто озорной, а озорной лишь по форме изложения, надо, чтобы Игнат (походя где-то уже возникло для него имя!) был истинно русским человеком и патриотом.

И когда на Вечевой площади возникнут споры, драться ли за "какую-то там общую Русь", как смотрят на все народное дело консервативные круги имущих слоев населения Новгорода, именно ему, Игнату, должна выпасть доля призывать народ новгородский подняться против немца.

* - "пожелания" (лат.).

Вот уже Игнат и с речью-призывом.

А чтобы не быть пустословом и краснобаем, он должен быть патриотом не только на словах, но и на деле.

Это он возглавит армию новгородских кольчужников, днем и^ночью кующих мечи, шестоперы, кольчуги. Но не только по профессиональной деятельности должен он быть "активистом".

Но и по широте души.

Даром он раздаст - "берите все" - все то, что наготовлено, наковано, наработано.

А чтоб это не повисло в воздухе красивым "театральным" жестом, заземлим его в мягкой иронии, которая от поговорок уже начинает бросать свои рефлексы на образ.

Пусть зарапортуется в своем усердии, пусть перемахнет через край.

Пусть кольчужник... без кольчуги останется: все раздаст. Сам ни с чем останется.

("Кольчужник без кольчуги" - настолько обновленная форма, что в ней не совестно щегольнуть традиционному "сапожник без* сапог".

Оставить Игната... без сапог мы не оставим: мы уже кое-чему обучились в приемах "трансплантации" ситуаций - недаром у нас все-таки ныряла кошка под лед!)

Впрочем, это будет чересчур.

Не без кольчуги мы его оставим. А лучше в смешном виде - с кольчужкой не в пору.

"Коротка кольчужка!" - будет он говорить слегка озадаченно, немного огорченно и чуть-чуть растерянно после того, как роздал все и остался с куцей кольчугой для себя.

Но тут с другого конца драматургических требований поступает потребность еще более ожесточить зрителя против врагов.

Надо, чтобы кто-нибудь из положительных героев погибал.

В разгроме Пскова гибнут скорее "в кредит" люди, ничем не завоевавшие симпатии зрителей, кроме того, что они одной с ним страны, одной с ним крови - русские люди - псковичи.

На разгроме Пскова недостаточно остро лежит акцент личной судьбы близкого зрителю человека.

"Коротка кольчужка", "коротка кольчужка" хорошо звучит... Настолько хорошо звучит, что хотелось бы повтора этому звучанию,

рефрена.

По всем правилам рефрена: в новом разрезе, в новом осмыслении...

С одной стороны - "коротка кольчужка"; с другой стороны - кому-то из героев фильма надо помирать. Александру нельзя. Буслаю тоже.

Гаврило Олексич и так почти умирает. Но для финала оба должны быть живы. "Коротка кольчужка"... Коротка...

Но ведь кольчужка может быть коротка не только снизу, с подола.

Кольчужки может не хватить и на то, чтобы надежно закрыть собой горло...

И смешное может обернуться трагическим.

И трагическое, прозвучав вторично, после смешного, зазвучит особенно прискорбно, и скорбь породит ярость к виновнику скорби...

И вот уже смешное "коротка кольчужка" сперва застенчиво, а потом драматургически-настоятельно протягивает свой недостающий ворот под нож убийцы... Чей нож?

Конечно, под нож наиболее подлой фигуры из среды врагов: под нож посадника-предателя Твердилы.

"Коротка кольчужка!.." в своем втором - рефренном повторе станет последним вздохом этого милого человека, прибауточника и лукавца, беззаветно преданного русской земле, пламенного патриота и мученика за всенародное дело.

Так органически, из необходимости целого вырастают живые черты и нужные качества новой фигуры внутри произведения, совершенно так же как обстановка и неповторимые условия истинного исторического события вызывают к самой жизни, к деятельности и к реальному деянию из гущи народной неожиданных людей-героев, и из их народной души те черты характера, те поступки, которые покрывают и их и народ, их породивший, лучами немеркнущей славы...

И ходит от эпизода к эпизоду этой драматической судьбы своего кольчужника - актер Орлов по необъятному ангару "Мосфильма" на Потылихе, то и дело наклоняясь к голенищу Игнатова сапога.

Замызганный и засаленный за голенищем лежит сверток. Это - словесная ткань, мяса и жиры на костяке уродившейся роли.

То наклонится Орлов - новую прибаутку в список впишет: "Кулик - не велик, а все-таки птица..." В запас. Где-то вычитал. Почему-то вспомнил. У кого-то подобрал.

То наклонится - присказку вытащит: к месту пришлась - в роли место нашлось, где ее высказать можно. [...]

"Кулик" на месте будет лучше всего перед смертью: забах-валился. Бдительность утерял. Замах ножа проморгал.

Ходит по "Мосфильму" Орлов, кряхтит, нагибается - про себя с образом Игната спорит, что куда больше к месту. Неустанно и трудолюбиво.

Ах, как жаль, Дмитрий Николаевич, что одну поговорку я только сейчас нашел: "В Рязани Грибы с глазами. Их едят, А они глядят..." Как бы сочно вы ее произнесли! Да поздно.

Картину мы с вами, как-никак, окончили восемь лет тому назад...

"Перекоп" 1939

ПЕРЕД СЪЕМКАМИ КАРТИНЫ О ФРУНЗЕ

Есть воспоминания о мимолетных встречах, остающиеся в памяти, как сны. В них фигурируют две-три предметные детали обычно очень большой яркости. Логически необходимые подробности отсутствуют, но основное, эмоциональное ощущение, связанное с подобной встречей, сохраняется неизгладимо.

Таким воспоминанием стоят у'самого истока моей киноработы две фигуры в серых шинелях.

В память навсегда врезались цветные "разговоры" - поперечные полосы на шинелях, остроконечные буденовки на головах.

Необычайным казалось сочетание брызжущего радостью здоровья (они пришли с мороза), блестящей военной выправки, безграничного человеческого обаяния и тепла. Это были великие солдаты революции Михаил Васильевич Фрунзе и Серго Орджоникидзе.

Была эта встреча в 1923 году в Москве, на Воздвиженке, в доме № 16, где помещался театр Пролеткульта.

Среди лепных украшений потолка красовались крюки для трапеций. Наклонные проволоки рассекали зал. По проволокам ходили люди, на трапециях они летали. Когда кончался спектакль, под местами для зрителей раздавались залпы.

Театр Пролеткульта переживал тогда самый веселый период своего молодого, не очень долговечного буйства. Ставил я тогда "На всякого мудреца довольно простоты" Островского. Называли мы его фамильярно "Мудрецом", а обращались с классиком и того менее почтительно.

Теперь даже страшно вспомнить, что мы все вытворяли в юности! Тов[арищ] Фрунзе не страшился ходить на наши спектакли

Он смотрел их в разное время, урывками и относился к нам очень дружелюбно.

Встретились мы с Михаилом Васильевичем и Серго в тот момент, когда театр Пролеткульта решил попробовать себя на совсем новом поприще - кино. В связи с этим и приезжал тов[арищ] Фрунзе.

Шел разговор о том, с каких тем начинать киноработу. Тем было много - от событий в подполье до борьбы за Перекоп. Нам были обещаны совет и содействие в работе над любой темой, ибо, кажется, не было этапа в истории революции, куда не были бы вписаны блестящие страницы подвигов этих двух замечательных большевиков - Фрунзе и Серго.

Беседы должны были продолжиться, но не продолжились: дела гораздо большего размаха увели от нас и Фрунзе и Серго.

Пролеткульт в то время начинал снимать цикл "К диктатуре". Из семи картин этого цикла осуществилась лишь одна - "Стачка".

Но с тех же дней неумолимо, как будущая киноперспектива, стали в памяти и чувствах творческие желания - образ Фрунзе и образ героического Перекопа.

Дважды - в 1925 и в 1927 годах - мы намеревались осуществить в кино эпопею Перекопа: в сценарии "Конармия", над которым мы работали, прежде чем начать снимать "1905 год", позже названный "Броненосцем "Потемкин", и в сценарии о гражданской войне, как бы второй серии "Октября". Предполагалось, что началом эпопеи должен быть показ победы в Октябре, а финалом - победоносное завершение гражданской войны. Сейчас мы в третий раз встречаемся с этой замечательной темой, и встречаемся с ней в тот момент, когда она звучит особенно захватывающе.

Сейчас своевременно вспомнить о днях, когда героический советский народ победоносно завершил разгром белогвардейцев и интервентов, стремившихся растерзать тело нашей родины.

Враги советского народа не успокоились - они точат на нас ножи. Но, как и прежде, зорко следит за врагами наша партия.

Если нет среди нас сейчас замечательного пролетарского полководца Фрунзе, то так же блестяще продолжает его дело его соратник и друг Ворошилов.

В дни годовщины Красной Армии нам особенно дорога память победителя под Перекопом.

В дни годовщины Красной Армии с особенным вдохновением мы приступаем к работе над фильмом, который должен увековечить память Фрунзе и память о великих делах, которые он вершил вместе с великим народом, его вождями, его армией.

"Ферганский канал" 1939

ФИЛЬМ О ФЕРГАНСКОМ КАНАЛЕ

(ферганская долина... Приходит конец последним участкам безраздельного владычества змей и песков. Сверкая водой, прорежет пустыню канал. Он пройдет по тем местам, где раньше бесконечные песчаные волны пробегали по белым костям погибших караванов и войск.

Издревле боролся человек с пустыней. И неизменно выходил побежденным из этой борьбы. Трудовое человечество было бессильно в единоборстве с природой, ибо класс порабощал класс.

Деспотии прошлого губили цветущие края. Бесконечные междоусобные войны среднеазиатских народов обрекали на гибель цветущие края и города.

Голодные степи, пустыни, пески протянули свои алчные просторы туда, где раньше были русла плодоносных рек. Обнищавшие потомки древних народов сотни лет влачили голодную жизнь в степях. Здесь властвовал беспощадный закон. Он гласил: не давай крестьянину воды ни много, ни мало. Сытый - он завоюет тебя. Голодный - обокрадет. И только полуголодный будет покорен.

"Вода - это кровь",- говорит народ, подразумевая живительную для посевов силу воды. Кто держит воду, тот на Востоке властелин.

Вода стала собственностью советского народа. Свободные люди пошли в наступление на засуху и пустыню. 160 тысяч колхозников Узбекистана по собственному почину сошлись для того, чтобы изменить направление воды, дать питание голодной сухой земле.

Колхозники нанесут пескам, вечному бесплодию первый смертельный удар, отвоевывая у мертвой пустыни цветущую жизнь.

Изложенное выше - тема нашего фильма.

Современная тема! Сколько нас, советских художников, мечтает о ней, ищет ее. Тема строительства Ферганского канала - подлинное сегодня, которое одновременно уже и завтра. Это ни с чем не сравнимо по своему захватывающему интересу.

Сердцевиной фильма будет показ будущего через настоящее.

Но как истинное понимание будущего растет из глубокого знания прошедшего, так и тема нашего завтра органически вырастает из прошлого народов Востока.

Вот почему в нашем фильме о Ферганском канале пройдут и грозные войска Тамерлана и сам Тамерлан 1 - человек с белой бородой и светлыми глазами, взгляда которых не выдерживал ни один смертный, и расцвет великолепного древнего города Ургенча, и гибель его, лишенного вод.

Вот почему кадры нашей картины покажут бедняка-певца Тохтасына и его дочерей, отданных ростовщику в обмен на воду для засыхающего поля отца.

Вот почему зритель увидит бунт бедняков против закрытых плотин, обрекавших на голод сотни людей, увидит страшные обычаи прошлого и воду, несущую кровь, прежде чем самой стать живительной кровью плодоносных земель Ферганы - жемчужины Узбекистана...

И над всем этим будет мощно звучать симфония сегодняшнего радостного труда, тема строительства Ферганского канала.

"Иван Грозный" 1945

"ИВАН ГРОЗНЫЙ"

ФИЛЬМ О РУССКОМ РЕНЕССАНСЕ XVI ВЕКА

2ЙСТЬ исторические персонажи, с которыми литературная традиция и легенда сыграли злую шутку.

Был в Англии честный военачальник. Он даже отличился в боях. Был героем. И лег под своды фамильного склепа, овеянный шумом крыльев славы. И нужно же было, чтобы некий сочинитель в поисках фамилии, подходящей для монументальной фигуры пройдохи, чревоугодника и сластолюбца,- нашел бы нужное ему созвучное словосочетание как раз в имени покойного достойного английского джентльмена.

Фальстаф так перекликается игрой слов с false stuff *, что трудно было не соблазниться этим именем и, очернив память исторического носителя этого доброго имени, навеки закрепить его за бессмертной фигурой шекспировского героя вовсе противоположного нравственного облика!

Защиту памяти бедного исторического сэра Фальстафа взял на себя Бальзак. И в тот именно момент, когда сам он собирался в незаконченном фрагменте романа обелить память одной исторической фигуры большого государственного калибра и ума.

Еще в "Утраченных иллюзиях" он писал об этой королеве, чья политическая мудрость на долгие годы была заслонена мелодраматическими деталями ее непосредственной деятельности.

Назовите имя Екатерины Медичи, и она мгновенно предстанет перед вами окруженная всеми атрибутами романов Дюма: отравленными перчатками, отравленными свечами, отравленными цветами, отравленными страницами Библии.

* Мы бы сказали: "Вредный элемент"! (Прим. С. М. Эйзенштейна).

И кровавые отсветы станут бросать на ее облик страшные огни Варфоломеевской ночи... Бальзак писал:

"Дерзните... восстановить прекрасную, великолепную фигуру Екатерины Медичи, которую вы заклали в жертву предрассудкам, все еще тяготеющим над нею".

И прекрасное великолепие этой фигуры он видел в том, что она была одним из пионеров по созданию золотого века великого национального Французского государства эпохи Короля Солнца в XVII веке. Об этом Бальзак пишет в другом месте: "Вольтер продолжал дело Паскаля. Людовик XIV продолжил дело Екатерины Медичи и Ришелье"...

К такого же рода историческим персонажам, чья репутация немало пострадала от литературной традиции, относится и мой герой.

Историки определенного склада и писатели определенной тенденции заклеймили этого современника Екатерины Медичи маньяком бессмысленной жестокости.

И это настолько широко, что мало кто сейчас поверит в то, что именно он, ославленный в истории как безумец и садист, очень вразумительно осуждал свою современницу Екатерину за... бессмысленную жестокость именно этих огней Варфоломеевской ночи!

Между тем именно это писал в своем письме императору Рудольфу 1 о Варфоломеевской ночи герой законченного мною сценария и будущего моего фильма... Иван Грозный!

Судьба этого человека удивительна.

В детстве никто им лично не интересовался, но фигура его служила средством ожесточенной борьбы между отдельными придворными партиями.

С исторической памятью о нем случилось то же самое.

Мало кто вникал в суть его великолепной государственной деятельности - до мельчайших черт предвосхитившей то, что победоносно удалось совершить Петру Великому.

Ио зато яростно использовали его таинственную и подчас зловещую фигуру - в целях полемических и в целях политической борьбы.

В те десятилетия, когда дряхлевший и изживший себя исторически царизм ожидал лишь мощного дуновения Октябрьской революции, чтобы навсегда разлететься осколками разбитого вдребезги,- либеральные историки и литераторы видели в образе Грозного - первого российского венчанного царя - ив странностях его характера слишком благодарную мишень для атаки царизма современного, то есть изживавшего себя, готового сойти со сцены и тем более судорожно хватавшегося за власть.

При этом они забывали, что к разным этапам истории приходится подходить по-разному, и то обстоятельство, что то, что является прогрессивным в эпоху российского Ренессанса XVI века, может оказаться глубоко реакционным для конца XIX и начала XX века!

Централизация государственной власти в единых руках абсолютного монарха для той эпохи была таким же единственным условием спасения и жизненности страны и государства, раздираемого личными интересами феодальных группировок, как сейчас единственным залогом жизнеспособности и победоносности народов, вступивших в смертельную борьбу с нацизмом, является единство их устремлений под руководством вождей, которых по вольному демократическому выбору народы ставят во главе своих стран, доверяя им свои судьбы и будущее.

Но мракобесом и кровавым псом окажется тот, кто в великий век демократических свобод XX столетия приемами средневекового феодального разбойника с большой дороги, воровски захватив власть у своего народа, обратив в новое рабство свой собственный народ, двинется на покорение и порабощение миролюбивых соседей и других стран.

Он будет смешон, будучи пригвожден к позорному столбу истории в образе Аденоида Хинкеля2 в гениальной комедии Чаплина - он будет отвратителен и мерзок в своем прообразе Адольфа Гитлера в кровавой трагедии, развернутой им по обоим полушариям нашей планеты.

И вместе с тем это нисколько не будет мешать пониманию того факта, что исторически-прогрессивными и положительными окажутся для своего времени те пути к объединению государства и централизации власти, которыми проходит повсеместно этот процесс в XV и XVI веках, откладываясь в истории весьма драматической деятельностью Людовика XI, Карла VIII, Елизаветы Английской, Екатерины Медичи или царя Ивана Васильевича Грозного.

Рука врагов, сокрушенных Иваном в его исторической борьбе за Московское государство, сделала все, что могла, чтобы очернить память о том человеке, который при жизни твердой ногой попирал их змеиные головы.

Там, где об его железную нерушимость разбивались копья интервентов и вдребезги раскалывались кинжалы наемных убийц, там услужливо потоками клеветы разливались ядовитые перья беглых изменников, высланных шпионов, обезвреженных наемников враждебных государств.

Именно таковы первые "беспристрастные" сведения о Московском государстве и истории государствования Ивана Грозного, появившиеся еще при жизни Ивана за границами тогдашней России.

Одно из них принадлежит князю Курбскому 3, бывшему другу и ближайшему соратнику Ивана, чье честолюбие и зависть, умело разожженные иностранной агентурой, заставили его, предательски проиграв битву под Невелем, перейти на сторону врагов России.

Свою переполненную ядом и ненавистью к Ивану историю его царствования он выпускает в тот момент, когда победоносного Ивана хотят избрать на польский престол.

Составленная со всем демагогическим блеском предвыборной агитационной литературы сегодняшнего дня, она несет единственную цель - кроме отдушины озлобленного предателя, не сумевшего из своего предательства извлечь нужной ему пользы,- запугать польских избирателей и восстановить их против Ивана. (Это, кстати сказать, наравне с другими причинами вполне удалось князю Курбскому.)

Другой источник - записи двух немцев - Таубе и Крузе - имел целью послужить "оправдательным материалом" для готовившейся интервенции в пределы Московского государства.

Третий источник - записки немца-опричника Штадена, бывшего на службе у Ивана; записки, поражающие своим чисто нацистским цинизмом бессовестного наймита,- вообще имели целью быть лишь приложением к подробному плану "оккупации Московии", который Штаденом был представлен императору Рудольфу II, и т. д. и т. д.

Прибавьте к этому гору антиивановских памфлетов эпохи Ливонской войны, одинаково охотно печатавшихся как в Риге (! !), так и в Нюрнберге (!!!) XVI века, вопивших о "зверствах русских", с изображением русских, рассекающих в куски (!) женщин и поедающих (!) младенцев,- и вам станет понятен тот исходный комплекс материалов, который способствовал созданию легенд о "бессмысленно кровавом маньяке Иване".

Если мы обратимся к более объективному источнику истории - к творениям русских хроникеров XVI века - к летописцам, то и тут мы найдем немало страшных и жестоких страниц биографии нашего героя. Но мы стали понапрасну искать хотя бы одной страницы, где бы они оказались... бессмысленными и необоснованными.

Иван действительно идет походом на Псков и Новгород.

Он действительно жесток в своих репрессиях.

Но объективный летописец так же бесстрастно объясняет и то, за что так жестока расправа.

И этой "пустяковой" причиной оказывается - готовность и договоренность правительственной верхушки обоих этих городов и областей - вопреки воле народа! - целиком от-

С. Эйзенштейн работает с Н. Черкасовым (фильм "Иван Грозный")

делиться от Московского государства и в личных своих выгодах и интересах перейти к соседней Ливонии!

И так - шаг за шагом, страница за страницей - исторические записи открывают нам не только глубокую осмысленность, но и простую историческую необходимость поступать так, как поступал Иван, с теми, кто искал в своих личных корыстных целях путей к развалу, распродаже и предательству своего отечества.

Того отечества, которое собирал, укреплял и победоносно водил в бой великий государственный ум Ивана Грозного.

Не обелять его в народной памяти, не делать из Ивана Грозного (Ivan the Terrible) Ивана Сладчайшего (Ivan the Sweet) собираемся мы в нашем фильме!

Но сделать то, на что имеет право всякий герой прошлого: объективно показать полный разворот и размах его деятельности. Ибо только это может объяснить все черты, неожиданные или темные, иногда суровые и часто страшные, которыми должен был обладать государственный деятель такой страстной и кровавой эпохи, какой был Ренессанс XVI века - все равно - в залитой ли солнцем Италии, в Англии, становившейся в лице королевы Елизаветы королевой морей, во Франции, Испании или Священной Римской империи.

Показать Ивана во всем размахе этой деятельности и борьбы за Московское государство - вот что лежит в основе фильма.

И нужно прямо сказать, что деятельностью и борьбой это было громадной и кровавой.

Но ни одного грамма пролитой крови мы не собираемся сбрасывать со счетов биографии царя Ивана.

Не обелить, но объяснить.

Сохранить, сделав понятной, мы хотим титаническую деятельность этого завершителя объединения Российского государства вокруг Москвы.

И сегодняшний зритель - англичанин, американец или русский - не сможет не понять решительной деятельности, необходимой жестокости, а подчас и беспощадности человека, которому историей была доверена миссия создать одно из сильнейших и крупнейших государств мира!

Ибо сегодня, в дни войны, как никогда, понятно всякому, что достоин смерти тот, кто зовет к развалу отечества, что достоин кары тот, кто переходит на сторону врагов своей родины, что нужно быть беспощадным с тем, кто открывает врагу границы своей страны.

Так, не утаивая и не смягчая ничего в истории деятельности Ивана Грозного, ничем не посягая на грозную романтику этого великолепного образа прошлого, мы сумеем донести его в целости до зрителей всего мира. И этот образ, пугающий и привлекатель-

ный, обаятельный и страшный, в полном смысле слова - трагический по той внутренней борьбе с самим собой, которую он вел неразрывно с борьбой против врагов своей родины, станет близким и понятным сегодняшнему человеку.

Вокруг него мы постараемся воскресить всю плеяду его врагов и сподвижников,

людей того русского Ренессанса XVI века, которые никогда не появлялись до сих пор на экране во всем размахе своих государственных страстей и интересов,

людей того "третьего Рима", как любили они называть свою Москву, видя в ней уже тогда преемницу ведущей исторической роли, когда-то бывшей за Византией и за Римской империей.

Перед зрителем пройдут образы русских феодальных князей и бояр, не уступающих Цезарю Борджиа и Малатесте, князей церкви, по властности достойных римских пап, по политической интриге равных Макиавелли и Лойоле, русских женщин, не уступающих Екатерине Медичи и Марии Кровавой.

"Внезапно" возникшее в XVI веке единое сильное Московское государство было неожиданностью для Запада. "Откуда внезапно появился этот московский царь и это сильнейшее государство на Востоке?" - встревоженно писали друг другу дипломаты, гуманисты, князья и короли Запада.

Мы - люди Москвы XX века - пережили такое же недоумение Запада, постепенно "открывавшего" советскую Москву XX века, как некогда, изумляясь, удивленный Запад неожиданно "открывал" наших предков той героической Красной Армии, которую к своему ужасу и на свою гибель столь неожиданно для себя сейчас "открыл" и познал Гитлер!

Показать, кем были эти наши предки, показать русский народ в его прошлом, показать его в живых образах своих государственных деятелей, в их страстях, в их борьбе, во всем их и с т о-рическом калибре прошлого - вот что входит в наши задачи.

Показать великую традицию патриотизма, любви к Родине, беспощадность борьбы с врагами, где бы и кем бы они ни были, - вот что входит в цели показа нашего фильма.

Когда ближе знакомишься с человеком, естественно, хочется самому представить, а ему познакомиться с вашей^женой, двоюродным братом, отцом, матерью, бабушкой.

Если случится, что жив еще и прадедушка, то, к обоюдному удовольствию, это совсем хорошо.

Так же и в дружбе народов: сближаясь, как сейчас, все ближе с нашими английскими и американскими союзниками, нам все глубже и лучше хочется узнать друг друга.

И на этом пути ознакомление друг друга с историческим прошлым наших народов, с нашими прапрадедами и прапрабабками - один из путей лучшего и более глубокого познания между собой тех, кто в священном союзе ведет прекраснейшую и наиболее светлую борьбу, которую когда-либо вело передовое и прогрессивное человечество.

Наш фильм о веке Ивана Грозного трудится в этом именно направлении!

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О МОИХ РИСУНКАХ

К ИЗДАНИЮ СЦЕНАРИЯ "ИВАН ГРОЗНЫЙ"

В двенадцатом году Москва, говорят, загорелась сразу с четырех сторон

"Со всех концов Русь Иванову огнями восстаний подпаливать!" - призывает в сценарии предатель Курбский.

А сквозь грохот раскатов грома поют вещие голоса в увер-

тюРе- На костях врагов

С четырех концов Царство Русское поднимается...

Так ли именно выражался исторический Курбский, так ли загоралась Москва - установить трудно.

Но есть один процесс, который неминуемо именно так - сразу, одновременно, мгновенно - начинается со всех концов, со всех сторон.

Это - процесс сочинительства фильма.

Законченный фильм представляет собой ни с чем не сравнимое сонмище самых разнообразных средств выражения и воздействия:

историческая концепция темы, сценарная ситуация и общий драматический ход, жизнь воображаемого образа и игра реального актера, ритм монтажа и пластическое построение кадра, музыка, шумы и грохоты, мизансцены и взаимная игра фактур тканей, свет и тональная композиция речи и т. д. и т. д.

В удачном произведении все это слито воедино.

Всем управляет единый закон. И кажущийся хаос несоизмеримости отдельных областей и измерений сопрягается в единое закономерное целое.

Однако как возникает это будущее целое, когда приступаешь к воплощению раз заразившей темы?

Как пожар Москвы, со всех концов сразу. И с самых неожиданных и непредвиденных сторон. Так внутри отдельных слагающих областей, так же - в отношении вещи в целом.

Драматический характер фильма о царе Иване сразу вспыхнул сценой, уложившейся где-то около второй половины сценария.

Первым эпизодом, возникшим в воображении,- эпизодом, оказавшимся стилистически ключевым, - была сцена исповеди. Где и когда она пришла в голову, уже не установить.

Помню, что пришла первой.

Второй сценой - пролог: смерть Глинской.

В ложе Большого театра*.

Первый набросок сцены - на обороте билета с траурным силуэтом.

Эпический колорит сценария возник с третьим эпизодом: свечой над Казанью.

Сразу же после прочтения песни о взятии Казани.

Так внутри отдельных областей.

В движении драмы:

сперва где-то около конца,

потом - вдруг пролог,

затем - неожиданно середина.

Так же в биографии образа.

Вот сцена из старости,

затем внезапно - детства,

потом - расцвет молодости.

Так и по отдельным областям между собой.

Одну сцену видишь живым явлением жизни,

другую играешь,

третью слышишь,

четвертую видишь кадром,

пятую ощущаешь системой монтажных стыков, шестую - хаосом световых пятен.

И на клочках бумаги возникает то обрывок диалога, то схема расположения действующих лиц на плитах пола, то "указание художнику" о мягких гранях сводов, то... "режиссеру" о ритме еще не написанной сцены, то "соображения композитору" о четырех образных слагающих лейтмотив темы Грозного, то "поэту"-о характере озорной песни и куплетах будущих Фомы и Еремы.

То, внезапно отбрасывая все слова и начертания, клочки бумаги начинают лихорадочно заполняться рисунками.

* В подлиннике далее зачеркнуто: "На траурном заседании в годовщину смерти Ленина в 1941 году".

Вез конкретного видения людей в деяниях, действиях, взаимных размещениях невозможно записать их поступки на бумаге. Перед глазами они ходят беспрерывно.

Иногда так осязаемо, что, не раскрывая глаз, кажется, можешь нанести их на бумагу.

Перед кинокамерой им предстоит возникать через год, два, три.

Пытаешься запечатлеть существеннейшее на бумаге.

Возникают зарисовки.

Они не иллюстрации к сценарию.

И еще меньше - украшения книжки.

Они - иногда первое впечатление от ощущения сцены, кото рая потом сценарно с них списывается и записывается.

Иногда - паллиатив возможности уже на этом предварительном этапе подсмотреть поведение возникающих действующих лиц.

Иногда - концентрированная запись того ощущения, которое должно возникнуть от сцены, чаще всего - поиски.

Такие же бесконечные поиски, как двадцать раз переламываемые ходы# движения сцены, последовательности эпизодов, смены реплик внутри эпизода.

Иногда снятая в будущем сцена ничего с виду общего с ними иметь не будет.

Иногда - окажется почти ожившим наброском, сделанным за два года до этого.

Иногда вместе с кучей черновых записей сцен даже в сценарий не войдет.

Иногда вместе со сценой останется за пределами рабочего сценария.

Но иногда же из этих набросков родятся жесткие установки для постройки декораций.

Иногда - та или иная черта грима или линия костюма.

Иногда они определяют собой образ будущего кадра.

Иногда окажутся прописью для будущих ракурсов движения актера.

Эти рисунки наименее закончены, наиболее мимолетны, чаще всего понятны одному лишь автору.

Образец их - выхваченные из сотни набросков три ракурса Ивана в сцене покаяния перед фреской Страшного суда.

Участники процесса зрительного и драматического освоения темы - эти наброски, вероятно, способны и читателю помочь в получении более полного ощущения авторского замысла, изложенного пока что на бумаге.

С этой единственно целью, несмотря на их профессиональное несовершенство, публикуются эти рисунки.

Тысячи две их собратьев продолжают лежать по папкам. И вместе с напечатанными просят снисхождения у читателя; зрительные стенограммы - они на большее и не претендуют.

КРУПНЕЙШИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ

И ван Грозный! Кого не волновала с детства эта романтическая, таинственная и порою зловещая фигура?!

Изображению Ивана Грозного посвящены многочисленные исторические повести, рассказы, драмы, известные всем еще с детства. И фигура могучего московского царя XVI века казалась знакомой.

Однако за всем этим полного исторического значения его личности не улавливалось: он казался персонажем из мелодрамы. А между тем этот человек был реальной исторической фигурой, крупнейшим государственным деятелем, который совершил для своего века целый переворот, учредив единодержавие.

И неизменно при упоминании имени Грозного перед нами возникает образ могучего своенравного старца. А ведь первый царь всея Руси, как и все люди, имел юность, молодость, годы зрелой возмужалости, прежде чем достиг того преклонного возраста, в каком мы знаем его по живописи, романам, поэмам, пьесам.

Иван был блестящим полководцем. Еще пламенным молодым человеком он покоряет Казань. Он совершает победоносные походы на Запад против Ливонии, пробиваясь к Балтике. Он первый завязывает крупные международные связи с западными государствами, вступает в военный союз с Англией.

Образ царя-строителя, царя-созидателя, прогрессивного и передового, всегда затмевался мрачной тенью Грозного, царя последних годов его царствования.

В нашу задачу входило воссоздать облик этого удивительного государственного мужа: нарисовать его молодость, осветить те стороны его деятельности, которые оставались в тени, объяснить.

почему Иван был вынужден вести борьбу, беспощадную и без удержную, против всех тех, кто противился единству России.

Задача очень трудная, но и бесконечно увлекательная: хотелось, сохранив монументальный образ Грозного, сделать его понятным и доступным. Хотелось изобразить, как складывались жизнь и борьба московского царя, как эта борьба и жизнь влияли на характер этой необычайной и выдающейся личности.

Нужно было и по обликам PI ПО характеру как бы "отмотать" назад сложившееся у нас представление о Грозном, вернуться к годам начала его деятельности, искать исходных моментов становления его образа и в нескольких сериях (двух или трех) дать Грозного 1 во всей полноте его примечательной деятельности. Конечно, кинематографу не охватить здесь всего. Но можно дать узловые точки судьбы этого человека, одержимого государственной идеей, человека, вынужденного ради этого терять друзей, во имя этого расправляться с близкими и родственниками и ради своих идеалов не щадить ни других, ни самого себя.

Обычный метод (и западный прежде всего) сводится к тому, чтобы исторический персонаж представить " в домашнем виде" -" с внутрибытовой стороны, на уровне обыденных его поступков и поведения.

Мы ставили себе задачу противоположную. Нам хотелось поднять фигуру Грозного над случайно бытовыми черточками его характера и постараться уловить в человеке черты трагической величественности его исторической роли прежде всего. Отсюда и стиль картины, особенности поступи ее темпа и ритмов, пение хоров и замечательная музыка Сергея Прокофьева, стремившиеся создать единое, монументальное целое с мощной фигурой московского царя, которую с таким обаянием, убежденностью и внутренней силой играет один из самых любимых актеров нашего народа Николай Черкасов.

Жаров, Серафима Бирман и Целиковская, Ьучма и Названов и молодые актеры Кадочников и Кузнецов воссоздают образы окружающих Ивана - врагов и друзей его, соперников и соратников, предателей и близких ему.

Прекрасная работа операторов Москвина2 и Тиссэ делает эти образы осязаемыми для нашего зрителя, с неослабевающим интересом и любовью ищущего в прошлом нашего народа корни и предпосылки к той чудодейственной мощи, которую проявила наша страна в незабываемой победоносности ее великой Красной Армии.

Легко и радостно преодолевать трудности киноработы в славные годы побед нашей страны над тупым и кровожадным фашистским зверем.

шо-

ЗАПЖЖИ:

СЕРГЕЙ ЮТКЕВИЧ

ЭЙЗЕНШТЕЙН - МЕМУАРИСТ

В историю мемуарной литературы публикуемые здесь автобиографиче кие записки С. М. Эйзенштейна войдут как одно из наиболее ярких и своеобразных явлений.

Обычно воспоминания пишутся автором на склоне лет, когда возникает потребность как бы подвести жизненные итоги.

Иногда эти записи вырастают из дневников, ведущихся систематически на протяжении ряда лет.

Иногда - это камуфлированная мемуарной формой защита сегодняшних позиций автора.

Иногда - попытка оправдаться в глазах будущих биографов.

И хотя почти все мемуаристы старательно оговаривают свою объективность (действительно, многие из них добросовестно излагают факты, которые потом историки подвергают сопоставлению с другими свидетельствами), все же, вероятно, автобиографические записи ценны прежде всего именно своей субъективностью, тем, что, прочитывая в них не только текст, но и подтекст, можем мы восстановить неповторимый и индивидуальный облик автора.

Эйзенштейн начал писать свои воспоминания в возрасте, который трудно определить как преклонный (хотя появление их и было вызван " болезнью), и опирались они не на записные книжки, а на исключительную память автора, натренированную не только его редкой эрудицией, но и свойствами профессии кинорежиссера, то есть на память обостренно визуальную.

Публикуемые страницы в этом виде не предназначались автором для печати. Они должны были лечь в основу тех "мемуаров", которые художник собирался впоследствии окончательно "смонтировать", привести к единому знаменателю, придать им более стройный вид.

Это ему не удалось сделать, но именно из-за этой незавершенности представляют они сегодня для нас особый интерес, так как полностью раскрывают удивительно своеобразный процесс мышления автора.

В результате перед нами возникает как бы некий автопортрет, из которога мы можем почерпнуть больше о личности художника, чем из официальных биографий, где многое из того, что предстает в его фильмах или статьях в завершенном виде, обнаруживается во всей своей противоречивой сложности и глубине.

В целом эта в известной мере исключительная биография становится типической, так как рисует извилистый, но в то же время честный путь советского интеллигента на рубеже двух великих эпох, тот путь к революции, который проделала вместе с ним и значительная часть поколения, определившего во многом дальнейшие достижения советской культуры.

Объективная ценность этих страниц не только в том, что становятся нам доступными факты биографии замечательного советского режиссера, но и в том, что описанные в них события, люди, встречи сами по себе представляют интерес как редкие материалы о столкновении революционного художника с буржуазной действительностью Европы и Америки тридцатых годов нашего столетия.

Не забудем, что Эйзенштейн был первым советским художником, приглашенным после мирового успеха его фильма "Броненосец "Потемкин" в капиталистический Голливуд, и поэтому его вместе с Владимиром Маяковским, также посетившим США, можно рассматривать как достойных представителей нашего государства, как активных и боевых пропагандистов идей социалистического искусства за рубежом.

В этой миссии Эйзенштейну пригодилось воспитание, полученное им в детстве. Он свободно владел тремя европейскими языками, а накопленные им уже в годы Советской власти энциклопедические знания в различных областях культуры буквально ошеломили представителей западноевропейской и американской интеллигенции, с которыми пришлось ему встречаться?

Заграничные поездки Эйзенштейна стали датами в культурной жизни зарубежных стран как убедительное и конкретное свидетельство превосходства и зрелости советской культуры, так удачно персонифицированной в облике художника и ученого.

Недаром парижский еженедельник "Ар", публикуя в феврале 1961 года обзор наиболее значительных событий тридцатых годов, помещает портрет Эйзенштейна с упоминанием о его знаменитом выступлении в стенах Сорбонны, которое так J увлекательно описано в публикуемых здесь мемуарах.

Литературное наследие Эйзенштейна огромно.

Он был одним из тех редких художников, для которых органической потребностью являлось не только теоретически осмыслить то, что осуществлялось на практике. Эйзенштейн обладал еще к тому же темпераментом ученого-исследователя с широким кругом интересов, и совмещалось это с природным даром педагога, щедро передававшего свой опыт молодому поколению кинематографистов.

Эйзенштейн не стремился создать свою "систему", но мыслил он целеустремленно и с настойчивой систематичностью проводил в жизнь выработанную им методику кинематографического мышления, оказавшую большое влияние на развитие всего мирового киноискусства.

На этом пути ожидали его и большие открытия и огорчительные разочарования. Но такова судьба всякого новатора, а тем более художника, волей исторических судеб призванного быть первооткрывателем закономерностей нового, социалистического киноискусства. Об этом откровенно, без утайки, иногда жестоко по отношению к самому себе рассказано в мемуарах.

Читать об истории всякого изобретения всегда увлекательно, и страницы мемуаров Эйзенштейна, посвященные возникновению теории "интеллектуального кино" и методу монтажных ассоциаций, будут восприняты кинематографистами с огромным интересом.

Для неподготовленного читателя овладение мемуарами Эйзенштейна - нелегкий и непростой труд не только потому, что перенасыщены они огромным количеством событий, фактов и людей (чьи имена мелькают в подлиннике нерасшифрованными, так как автор обращался к эрудиции тех, у кого эти имена сразу вызывали соответствующие ассоциации), но и потому, что, в отличие от своих теоретических статей, Эйзенштейн пробовал набрасывать эти страницы своеобразным методом, о котором он пишет:

"Чаще всего эти страницы - чистейший сколок с плацдарма, на котором в самом процессе писания возникает не меньше, чем имеется в уже готовых выводах и намерениях, когда какой-то элемент темы внезапно интенсивно начнет проситься на бумагу.

Поэтому это не только приключенчески увлекательная "поездка" по картинам и образам прошлого, но и раскрытие на этом пути таких выводов и сочетаний, на которые отдельные разрозненные факты и впечатления - вве сопоставления - не имели ни права, ни основания претендовать!"

Внимательный читатель отметит и глубокую причину, лежащую в основе этого метода "ассоциативного" письма.

Она коренится отнюдь не в стилистической прихоти художника. Описывая свое детство и относясь иронически и сугубо критически к его внешне поверхностной "идияличности", Эйзенштейн ищет в нем те явления, которые повлияли впоследствии на формирование его личности. Одно из них обнажает он до предела - это те "шоры" буржуазного воспитания, некритического следования образцам, которые внедрялись в сознание подростка как некие извечные каноны.

Художник борется с влиянием отца (вспомните эту же тему, трагически пронизывающую неоконченную поэму "Возмездие" Александра Блока) и в этом сначала неосознанном, детском, а впоследствии и юношеском бунтарстве видит автор одну из причин своих неустанных поисков и оправдание, в частности, методики своего мышления.

"Тираны-папеньки были типичны для XIX века. А мой - перерос и в начало ХХ-го!

И разве эти странички не вопиют о том моральном гнете, который был в семье?!

Сколько раз ученым попугаем примерный мальчик Сережа, глубоко вопреки своим представлениям и убеждениям, заученной формулой восторга отвечал на вопросы папеньки - разве не великолепны его творения?..

Дайте же место отбушевать протесту хотя бы сейчас, хотя бы здесь!

С малых лет - шоры манжет и крахмального воротничка там, где надо было рвать штаны и мазаться чернилами.

... Я поражаюсь, как при всем моем благонравии к чертям я сломал весь этот наперед прочерченный бег по конвейеру.

Почва к тому, чтобы примкнуть к социальному протесту, вырастала во мне не из невзгод социального бесправия, не из лона материальных лишений, не из зигзагов борьбы за существование,

а прямо и целиком из прообраза всякой социальной тирании, как тирании отца в семье, пережитка тирании главы рода в первобытном обществе".

Этот протест против всяческих шор, это желание докопаться самому до основ искусства, это органическое стремление к поиску новых средств выразительности, способных отразить круг тех революционных идей, которые возникли перед художником, пронизывают всю жизнь Эйзенштейна. Поэтому так естественно пришел он к диалектическому мышлению. Поэтому так страстно ненавидел он догматизм и защищал от него творческую сущность марксистского миропонимания.

И если мемуары Эйзенштейна из-за своей стилистики могут иногда затрудненно восприниматься читателем, то потрачепные усилия в результате полностью искупаются тем, что из богатства ассоциаций в конечном счете вырисовывается абрис самого Эйзенштейна, художника предельно искреннего, жестоко самокритичного и в то же время воинствующего, чьи полемические удары направлены прежде всего против окостеневших форм буржуазного искусства, чья ирония как бы скальпелем вскрывает нарывы капиталистического образа жизни.

Этот "поток сознания", может быть, и не представлял бы для нас такой ценности, если бы за всей его сложностью не ощущался всегда прочный стержень убежденности революционного художника, если бы не прочитывалось то "сквозное действие", которое лежало в сердцевине главной задачи Эйзенштейна - всегда и на всех фронтах бороться за силу, своеобразие и неповторимость советского революционного искусства.

Борьба за принципы этого искусства и была пафосом жизни художника.

Героизм народных масс стал основным пафосом его фильмов. Ему по праву принадлежит честь создания подлинно эпических произведений, наполненных таким широким дыханием времени, на которое уже не способно склеротическое, страдающее одышкой искусство буржуазного общества.

Но Эйзенштейн не страдал пороком дешевого нигилизма. Он понимал, что имеет дело с недобитым и еще опасным противником. Он стремился изучить его ухватки, не для того чтобы перенять их, а для того чтобы отобрать, усвоить, переварить нужное и ценное, отбросив гнилое, бесполезное и враждебное. Надо научиться побеждать врага "оружием равных", не убегать от схватки, а сражаться с ним на его же территории и пригвоздить намертво.

С этой целью внимательно изучал Эйзенштейн механику воздействия на зрителя различных методов, применявшихся художниками отдаленных стран и эпох. Хозяйственным, острым и умным глазом прикидывал он, что может из этого арсенала пойти на вооружение новой, социалистической культуры.

Для этого нужно было точно распознать - где друзья и где враги, где таятся элементы подлинно демократического наследия, заложенные, как учил Ленин, в национальной культуре каждого народа.

Поэтому и удалось ему в своей творческой практике так ярко отобразить культуру мексиканского народа, что даже неоконченный его фильм, растащенный впоследствии на куски спекулянтами и кинодельцами, лег в основу национального мексиканского киноискусства.

Прочтите внимательно строки, посвященные образу Мексики. Это страницы не поверхностной журналистики, а великолепной прозы, насыщенные любовью к мексиканскому народу, его истории, его революционной борьбе, страницы, пропитанные теми ассоциациями, которые могут возникнуть лишь от глубокого и всестороннего знания. И вы поймете, почему неоконченный фильм Эйзенштейна вошел в классику мирового киноискусства. В мемуарах Эйзенштейна, как нигде, раскрывается секрет той поразительной изобразительной культуры, которой исполнена композиция его кадров. В своем мексиканском фильме он не довольствуется живописными ассоциациями, возникающими от произведений Эль Греко, Калло, Домье или Гойи.

В Одесском музее открывает он две картины малоизвестного итальянского живописца Маньяско и записывает в своем дневнике:

"Мне Маньяско интересен тем, что, пожалуй, не столько Эль Греко, сколько монахи Алессандро Маньяско стилистически определили облик и движение моего Ивана Грозного - Черкасова".

И каким убедительным ответом поверхностным критикам, упрекавшим Эйзенштейна в "западничестве", служат строки мемуаров, посвященные цвету, где восторгается он живописностью русского пейзажа Вологды, природным вкусом, которым отличаются изделия народных русских умельцев. Как умеет он найти в этой полнозвучной кустодиевской гамме перекличку с яркими полосами домотканых мексиканских саран.

А в своих исторических фильмах об Александре Невском и Иване Грозном раскрыл он такую сокровищницу пластической культуры русского Возрождения и своеобразие русских национальных характеров, что до сих пор прокручивают на тысячах кинопроекторов всего мира рулоны этой пленки, вызывающей восхищение красотой нашей национальной культуры и величием подвигов героев нашей истории.

"Тяга к обобщению - основная моя болезнь - род сладостного недуга",- пишет Эйзенштейн, обладавший способностью не только анализа, но и синтетического широкого обобщения самых различных сторон человеческой куль туры.

Отсюда смелое сопоставление поэтики Пушкина и Гоголя с культурой китайского народа, о которой он пишет:

"Конечно, и в этом направлении самые любопытные образцы дают китайцы, у которых единство живописного и литературного письма одинаково растет из первичного зрительного восприятия и его специфических особенностей..."

Так из анализа пушкинской прозы и особенностей мышления китайцев вырастает мысль о звукозрительном контрапункте, оплодотворившая не только творчество Эйзенштейна, но и все развитие мирового киноискусетта.

Размышления о природе крупного плана, бытовавшего в сознании кинематографистов лишь как технический прием, расширяются до осознания его как нового средства воздействия путем привлечения опыта не только живописца Эдгара Дега, но и неожиданно литературных приемов Эдгара По.

И так же свободно опять входят в круг ассоциаций мексиканские маски смерти, а все вместе вновь возвращается к строфам Пушкина, и тогда полностью разматывается "клубок" сопоставлений и становится понятным, как обогащает кинематографиста это щедрое общение с живописью и литературой и где корни той своеобразной стилистики, которые сделали Эйзенштейна непревзойденным мастером кинематографической поэтики.

Особый интерес представляют те страницы, где описывается ход мышления художника, приведший его к теории "интеллектуального кино". Эту теорию защищал он с такой страстью не потому, что представлялась она ему универсальной, но потому, что считал ее органически выросшей из потребностей социалистического киноискусства, на чьи плечи легла'историческая миссия не только объяснить мир, но и изменить его.

Искусство умное, глубокое, освобожденное от воли денежного мешка, единственное в мире свободное киноискусство противостоит голливудской "фабрике снов", преследующей лишь одну цель - выкачивание денег и одурманивание сознания зрителей.

Мемуары изобилуют и портретами людей. Иногда это только отрывочные зарисовки, иногда это как бы групповые портреты, где на одном полотне изображены, казалось бы, столь различные персонажи, но и они оказываются объединенными ассоциациями художника.

Так возникают на этих страницах образы Леона Муссинака, Стефана Цвейга, Зигмунда Фрейда и Всеволода Мейерхольда.

Эйзенштейн восхищенно любил Мейерхольда, чьим учеником он был, и в то же время отталкивался от него, как и сам Мейерхольд страстно и противоречиво относился к своему учителю - Станиславскому.

В отношениях больших людей все не так просто, как кажется иногда некоторым театроведам. В них присутствует все та же "любовь-ненависть", о которой писал Андрей Белый в своих мемуарах об Александре Блоке.

Здесь всегда диалектическая сложность и напряженность в столкновении больших и сложных художественных индивидуальностей, и об этом откровенно и смело пишет Эйзенштейн.

Страницы автобиографических записок защищают Эйзенштейна не только от врагов, но и от непрошеных "друзей", некоторых зарубежных искусствоведов, сознательно искажавших облик замечательного советского режиссера, пытаясь подравнять его под традиционную буржуазно-идеалистическую схему, рисующую якобы неизбежный извечный конфликт между художником и обществом, и пытаясь изобразить Эйзенштейна жертвой такого конфликта.

Путь Эйзенштейна был сложен и противоречив, но его творческие трудности возникали не там, где предвзято ищут их заграничные киноведы, а там, где действительно приходилось преодолевать эти трудности всему поколению честных советских интеллигентов, воспитанных дореволюционной Россией и находивших в себе мужество на обломках вскормившей их буржуазной культуры строить новое, социалистическое искусство.

"...Родина... не скупится на ордена, степени и звания",- записывает Эйзенштейн, размышляя о своей судьбе художника, а затем, вспоминая о первой военной осени 1941 года, восклицает: "Как важно жить... Как великолепно умирать за Родину. Но как важно жить для нее!.."

Образ художника-патриота встает перед нами с этих страниц сложной и искренней исповеди, исполненной гордости за свою страну, за свое искусство.

Прочитав их, убеждаешься еще раз, сколь велик был вклад этого несравненного мастера в сокровищницу нашей культуры и как прав был он сам, определяя место и роль художника в нашей созидательной и творческой эпохе:

"Биологически мы смертны.

И бессмертны только в социальных деяниях наших, в том маленьком вкладе, который вносит наш личный пробег с эстафетой социального прогресса от ушедшего поколения к поколению наступающему".

FOREWORD *

Должен сразу же предупредить:

записки эти совершенно безнравственны.

И тут же должен огорчить тех, кто ожидает, что они полны безнравственных эпизодов, соблазнительных деталей или гривуазных описаний.

Это вовсе не так, и перед вами отнюдь не... "красный Казано-ва" 1 или история любовных похождений русского кинорежиссера.

В этом смысле наиболее безнравственна из современных жизнеописаний, несомненно, автобиография Фрэнка Хэрриса "Му Life and my Loves" (1923)2.

Этот очень неприятный, въедливый и назойливый автор расписал свою жизнь и свой "донжуанский список" с такой же неприятной откровенностью и с таким же отсутствием такта, как он это делал и в отношении большинства выдающихся своих современников.

И кто только не попадал под перо этого усатого человека с широко расставленными глазами шантажиста!

Я читал три тома его автобиографии в САСШ - конечно, из-под полы - в "неочищенном" издании, где для удобства все то, что цензура обыкновенно вычищает, было набрано другим шрифтом - "для удобства" читателей!

И что же?

Из всех гривуазных эпизодов я не могу вспомнить ни одного!

* - Предисловие (англ.).

Да и вообще из всех трех томов запомнилась только одна - подозрительная по достоверности! - сцена о каком-то человеке - кажется, одном из первых "боссов" мальчишки Хэрриса,- на которого напал нервный смех такой силы, что трясло его трое суток подряд. После этого он умер, так как мясо от тряски "стало отделяться от костей"(!)

Так что, считая любовь и голод за самые мощные инстинкты, приходится прийти к выводу, что в области воспоминаний вовсе не они являются особенно впечатляющими.

Вероятно, в тех случаях, когда эти чувства изживаются до конца. Поэтому здесь об этих чувствах будет немного.

Еще меньше - из области шокирующих деталей и подробностей.

И безнравственны эти записки будут вовсе по другому признаку.

Они не будут морализующими.

Они не ставят себе нравственной цели или поучительного прицела.

Они ничего не доказывают. Ничего не объясняют. Ничему не научают.

Я всю жизнь в своем творчестве занимался сочинениями а these, доказывал, объяснял, поучал. А здесь я хочу профланиро-вать по собственному прошлому, как любил я фланировать по старьевщикам и антикварам Александровского рынка в Питере, по букинистам на набережных Парижа, по ночному Гамбургу или Марселю, по залам музеев и кабинетам восковых фигур.

Кроме того, сейчас я наблюдаю еще любопытное явление.

В этом писании снято еще одно противоречие.

Это столько же... чтение, сколько и писание!

Начиная страницу, раздел, а иногда фразу, я не знаю, куда меня поведет продолжение.

Словно, перелистывая страницу книги, я не знаю, что найду на другой ее стороне.

Пусть "материал" извлекается из "глубин" личного запаса, пусть "фактические" сведения черпаются из личного опыта - однако и здесь есть целая область вовсе не предусмотренного и непредвиденного, много совершенно нового: сопоставления материалов, выводы из сопоставления, новые аспекты и "откровения", вытекающие из этих выводов.

Чаще всего эти страницы - чистейший сколок с плацдарма, на котором в самом процессе писания возникает не меньше, чем имеется в уже готовых выводах и намерениях, когда какой-то элемент темы внезапно интенсивно начнет проситься на бумагу.

Поэтому это не только приключенчески увлекательная "поездка" по картинам и образам прошлого, но и раскрытие на этом пути таких выводов и сочетаний, на которые отдельные разрознен-

на

ные факты и впечатления - вне сопоставления - не имели ни права, ни основания претендовать!

Я никогда не любил Марселя Пруста 3.

И даже не из снобизма, то есть .сознательно наперекор ужасно сильной моде на Пруста.

А вероятнее всего по той же причине, почему я не люблю Га-варни 4.

Меня всегда шокировало, что о Гаварни обычно говорится на одном дыхании с Домье 5.

А вместе с тем Домье - гений, граничащий с величайшими образами творцов величайших эпох искусства, а Гаварни - не более элегантного бульвардье * от литографии, сколько бы ни воспевали своего друга Гонкуры 6.

Имя Пруста было принято в двадцатых-тридцатых годах произносить на одном дыхании с именем Джойса 7.

И если Джойс - воистину колосс, чье величие переживет и моду, и нездоровый успех скандала от чрезмерно откровенных страниц "Улисса", и цензурные запреты, и затишье моды, и временное невнимание к его памяти, Марсель Пруст же не больше чем временно занимающий место, которое перескакивает в последующие годы к Селину 8, а позже к Жану-Полю Сартру 9.

Вероятно, этой моей нелюбовью к Прусту объясняется то обстоятельство, что я не очень точно помню, относилось ли удивление критики к непривычным его заглавиям только лишь к "Du cote de chez Swann** и "A I'ombredes Jeuenes Filles en Fleur ***, но и к общему заглавию - "А la Recherche du Temps Perdu" - "В поисках за потерянным временем".

Сейчас мое отношение к Прусту мало в чем изменилось, хотя именно сейчас я особенно остро "вибрирую" в ответ на это заглавие.

В нем же и ключ к той безумной и витиеватой тщательности, с которой Пруст пишет, описывает, выписывает каждую неизменно автобиографическую деталь, как бы ощупывая, оглаживая, стараясь удержать в руках безнадежно уносящееся прошлое...

Вдруг, к пятидесяти годам, и во мне остро и мучительно возникает желание схватить и удержать ускользающее в прошлое свое потерянное время.

Кто-то из англосаксов очень хорошо сказал, что мы все живем так, как будто у нас имеется миллион лет жизни впереди...

Живут, конечно, по-разному.

Одни - накопляя в себе время,

другие - расходуя его рассудительно или безрассудно, третьи - теряя.

* - завсегдатай бульваров (франц.). ** - "В сторону Свана" (франц.). ** - "Под сенью девушек в цвету" (франц.).

Пресловутого "Verweile doch, du bist so schon" * наша эпоха как-то лишена еще больше, чем эпоха Гёте, в которой только могла гениально предугадываться эта центральная драма персонажей XX столетия...

В феврале сорок шестого года меня хватил сердечный УДар.

• На несколько месяцев, впервые за всю свою жизнь, я был насильно остановлен,

прикован к постельному режиму. Кровообращение шло вяло. Мысли шли медленно.

Несколько месяцев безусловно несменяющейся обстановки впереди.

Я был даже рад.

Я думал, что наконец-то осмотрюсь, огляжусь, одумаюсь. И все пойму про себя, про жизнь,

про сорок восемь прожитых лет.

Скажу сразу: ничего я не понял. Ни про жизнь. Ни про себя. Ни про сорок восемь прожитых лет. Ничего, кроме разве одного. Что жизнь пройдена вскачь, без оглядок,

как пересадка за пересадкой,

как погоня за одним поездом с другого.

С вниманием, неотрывно прикованным к секундной стрелке. Поспеть туда-то. Не опоздать туда. Успеть сюда. Выбраться отсюда.

Как из окна вагона, мимо летят обрывки детства, куски юности, пласты зрелости.

Яркое, пестрое, вертящееся, цветастое.

И вдруг ужасное сознание!

Что все это не удержано,

не схвачено,

только пригублено.

Нигде не выпито до дна.

И редко, редко - проглочено, а не надкусано.

Подымаясь куда-то, чувствуешь, что жил уже мыслью о том, как будешь сходить с лестницы.

Развязывая чемодан, уже думал об упаковке.

Расставляя книги по полкам, задумывался над тем, кто будет снимать их с этих мест после моей смерти.

* - "Остановись, мгновенье, ты прекрасно" (В. Гёте, "Фауст").

Пер Гюнт 10 проходит через шторм сухих листьев - своих недоношенных мыслей, своих недосвершенных дел.

О Де Квинси 11 рассказывают, что он нанимал квартиру, обрастал книгами, все бросал и убегал в новое место, где начиналось то же *.

С миллионером Кингом Джиллетом, изобретателем безопасной бритвы, я познакомился, когда ему было за шестьдесят лет.

Он был помешан на строительстве загородных вилл в пустынных местах.

Из песков вырастал дом-дворец, обрастал садами, но строитель уже мчался в новую пустыню строить новый дворец.

Так же, как-то в том же роде, прожил я эти многие годы в отношении событий собственной жизни.

Как тот мул, осел или конь, перед которым подвешен к собственному ярму пучок сена, за которым он бежит безудержно, безнадежно, вечно.

Одно я помню за долгие месяцы постельного режима.

Безостановочный поток воспоминаний о неисчислимых прошлых часах в ответ на вопрос самому себе: "А была ли жизнь?"

Или была всегда лишь путевка с аллюром три креста12 - на ближайшие десять, двадцать минут, день, неделю, месяц?!

Оказывается, была.

И остро, и радостно, и мучительно прожитая, и даже местами яркая, безусловно колоритная,

и такая, какую, пожалуй, я не променял бы на другую. И вот безумно захотелось ухватить, задержать, закрепить в описании (эти мгновения "потерянного времени". Мгновения, всегда лишь знавшие ожидание их, воспоминание о них

и какую-то нетерпеливую неусидчивость в переживании их самих.

Эпоху я прошел невиданную.

Но вовсе не об эпохе мне хочется писать.

А хочется записать, как совершенно непредусмотренным контрапунктом проходит средний человек сквозь великое время.

Как может человек "не заметить" исторической даты, которую он задевает рукавом.

Как можно зачитываться Метерлинком 13, командуя строительством окопов в гражданскую войну, или Шопенгауэром 14, валяясь|в^тени воинского эшелона.

Как ступаешь на почву киноземли Голливуда.

* В биографии автора "Пожирателей опиума" я не нашел этих деталей, но тем хуже для биографии и тем лучше для образа! (Прим. С. М. Эйзенштейна).

Как ведешь себя на допросах полиции в Америке в отличие от поведения во Франции.

Как лазаешь по тысячелетним пирамидам Юкатана и нарочно сидишь у подножия развалин храма Тысячи Колонн, умышленно выжидая, когда погрузится за пирамиду Воинов привычное очертание созвездия Ковша, размещенное вверх ногами (по отношению к привычному для нас) на мексиканском небосклоне.

Как сидишь нарочно с целью запомнить это мгновение в будущем токе воспоминаний, совершенно так же, как по тем же звездам ориентируют свой путь мореплаватели.

Или как врезаешь в ретину глаза впечатления первого... лесбийского бала, увиденного в Берлине двадцать лет тому назад.

Любой штрих любого образа и типа, как выжженный, стоит перед зрительной памятью.

И готов верить нелепому поверию, что на ретине глаза жертвы может, как на фотоснимке, запечатлеться образ убийцы.

На этой нелепой мысли построено вещественное доказательство виновности негра-насильника в романе "Кленсмены" 15, воспевающем зарождение ку-клукс-клана и легшем в основу "Рождения нации" 16 Гриффита.

Первый раз в театре - как зритель.

Первый раз - как режиссер.

Первый [раз] - как постановщик.

Первое впечатление как кинозрителя: в Париже в 1908 году на Бульваре дез итальен *.

Знаменитый возница гениального Мельеса 17, управляющий скелетом лошади, впряженной в карету.

Мясник господин Гартвик в черных лоснящихся нарукавниках - владелец дачи, что в детстве снимали на Рижском взморье мои родители.

Госпожи Кэвич, Коппиц и Клаппер, хозяйки летних пансионов, где мы жили, когда папенька с маменькой разошлись 18.

Бабушка - своеобразная Васса Железнова 19 Мариинской системы Невского баржного пароходства.

Прогулки в детстве по Хлександро-Невской лавре.

Серебряная рака святого 20, которого мне было суждено сделать кинематографическим героем после того, как страна его сделала героем национальным.

Дурманящий запах бродящего сока магеев 21, проникающий снизу (из места, где делают в тени свечей и аляповатой мадонны мексиканскую водку - пулькэ) ко мне во временную спальню во втором этаже хасиенды Тетлапайак...22, реальной хасиенды, после "Хасиенды донны Мануэллы" - авантюрного рассказа,

* - Итальянский бульвар (франц.).

когда-то тревожившего в детстве воображение со страниц "Мира приключений".

Реальная Мексика через десять лет после воображаемой 23 в первой моей театральной работе.

Люди.

Худеков - владелец "Петербургской газеты" - и сказ о том, как я ему продаю в семнадцатом году карикатуры.

Гордон Крэг 24, зовущий из Италии "бросить все" и встретиться в Париже, чтобы снова пошляться среди букинистов по набережной Сены.

Шоу 25, догоняющий меня в Атлантическом океане радиодепешей с разрешением ставить, если я захочу, "Шоколадного солдатика" в Америке при условии, если сохранить нетронутым текст.

Стефан Цвейг 26 за работой над "Совершенным подлецом", в образ которого он надеется "сплавить", отреагировать все лично недостойное (письмо от времени, когда писался "Фуше").

Живые Гималаи старца Драйзера 27 за столом у меня на Чистых прудах, в подвальном кабаке Нью-Йорка в годы сухого закона, или он, рубящий дрова в канадской клетчатой рубашке, на диком участ-216 ке его загородного дома на Гудзоне - с камином внизу, [с] "пом-пейски" расписанной комнаткой наверху/я в ней ночую). Необыкновенно грудной голос его молодой жены, доказывающей мне, что смешанная кровь - наилучшая почва для гениальности.

Галерея "кинобоссов" Америки.

Мимолетно застрявшие в сознании профили киноколлег: Штернберг 28, Штрогейм 29, Любич 30, Кинг Видор 31. Профили...

Есть очаровательная американская манера, особенно культивируемая журналом "Нью-Йоркер" 32, - писать профили. Потом их издают сборниками (чаще всего у Комфа). Некоторые данные биографии, подробности карьеры, известная доля злословия, немного яду,

несколько анекдотов и сплетен...

Я не думаю ухватывать здесь профили.

Дай бог закрепить изгиб брови, угол рта, прищур глаза или манеру курить сигару.

Ведь я же не журналист, старающийся положить в столбцы профиля образ увлекательного бизнесмена, популярной женщины-драматурга, спичечного короля или музыкального кумира.

Я не пишу о них, о том, на что ушли их силы, на что уходило их время.

Я пишу о своем времени.

И они - лишь встречный поток образов, на которых мимолетно задерживалось отпущенное мне, уносящееся вскачь мое время.

Иногда задевая локтем, иногда задерживаясь днями, иногда - годами,

но западая, совсем не в ногу с длительностью общения, но с яркостью впечатления...

Это не литературные характеристики.

Все это не больше как пара рядов молодых зубов, вгрызающихся в спелый персик встречной жизни.

Слишком поспешно в момент самой встречи,

но храня вкус, аромат и забавность на многие годы.

Маяковский 33, и как не установилась с ним дружба.

Мордастый дьякон на крестинах двоюродного брата. И обязанность занимать отца Дионисия в часы, предшествующие погружению маленького Бориса в купель. И прогулка по саду меня, двенадцатилетнего крестного, справа от почтенного старца с очками на носу, с безудержной необходимостью называть каждое встречное дерево названием его породы...

До сих пор помню и дивлюсь названию: ольша 34.

Нужно ли все это кому-нибудь помимо меня?

Вот уж не важно. Нужно все это прежде всего мне.

Вне дидактики,

вне назидания,

вне "исторической фрески",

вне "человека в эпохе",

вне "истории, преломленной в сознании".

А просто в порядке новой, быть может, потери времени в погоне за временем, потерянным в прошлом...

Нужно - напечатают.

Не нужно - найдут в "Литературном наследстве". А может быть, и нужно.

Ведь почти все это - блики, выхваченные из доисторических времен, кажущейся допотопности годов, предшествовавших эре атомной бомбы.

И, может быть, еще для одного.

Как-то я спросил своих студентов, что бы они хотели услышать в курсе моих лекций в институте. v

Я ждал любого ответа.

Но кто-то робко и притом вовсе не заискивающе сказал: "Расскажите не про монтаж, не про картины, не [про] производство и не про постановки. Расскажите, как становятся Эйзенштейном".

Это было ужасно лестно, хотя и мало понятно, кому бы могло хотеться им стать. Однако вот.

Вот именно так становятся тем, что есть. И если кому-нибудь интересен готовый результат, - то вот разбросанные заметки и о том, как идет сам процесс.

МАЛЬЧИК ИЗ РИГИ ("МАЛЬЧИК ПАЙ")

Ле мальчуган, не мальчишка, а именно мальчик. Мальчик двенадцати лет.

Послушный, воспитанный, шаркающий ножкой. Типичный мальчик из Риги. Мальчик из хорошей семьи. Вот чем я был в двенадцать лет. И вот чем я остался до седых волос.

Двадцати семи лет мальчик из Риги становится знаменитостью.

Дуг и Мэри35 едут в Москву "пожать руку" мальчику из Риги, сделавшему "Потемкина".

В тридцатом году, после доклада в Сорбонне 36, объединенные силы премьера Тардье и мосье Кьяппа 37 не могут выбросить мальчика из Риги за пределы Франции.

Единственный раз в жизни дрогнувшим при подписи пером мальчик из Риги подписывает контракт в Голливуд 38 на 3000 долларов в неделю.

Когда мальчика из Риги хотят выслать из Мексики, двенадцать сенаторов США шлют свой протест. И вместо высылки - торжественное рукопожатие с президентом на каком-то из бесчисленных празднеств Мексико-Сити.

В тридцать девятом году снегом сыплются на мальчика из Риги вырезки [из ] американских газет о том, что по особому пожеланию ныне покойного Франклина Делано Рузвельта 39 в Белом доме показывают "Александра Невского".

В сорок первом году выходит первый объемистый том американского "Фильм-индекса" 40 - обзора, написанного о кинематографе за первые его сорок лет. Согласно предисловию, оказывается, что по количеству о нем написанного мальчик из Риги занимает всего-навсего четвертое место. Первое - за Чаплином. Второе - за Гриффитом. А наш мальчик идет сразу же вслед за третьим, принадлежащим Мэри Пикфорд.

В разгар войны выходит книга мальчика из Риги о кино 41 и расходится мгновенно в американском и английском изданиях. Почта приносит "пиратское" издание на испанском языке из Аргентины. А после падения Японии выясняется, что во время войны там был издан перевод ее на японский язык...

Казалось бы, пора начинать себя видеть взрослым.

Ведь и родина не скупится за это же время на ордена, степени и звания.

А мальчику из Риги все так же по-прежнему двенадцать лет. В этом - мое горе.

Но в этом же, вероятно, и мое счастье.

Не очень нова мысль о том, что мало кто видит себя таким, каким он есть.

Каждый видит себя кем-то и чем-то.

Но интересно не это - интересно то, что этот воображаемый гораздо ближе к точному психологическому облику видящего, чем его объективная видимость.

Кто видит себя д'Артаньяном. Кто видит себя Альфредом де Мюссе 42.~Кто по меньшей мере Каином Байрона 43, а кто скромно довольствуется положением Людовика XIV 44 своего района, своей области, своей студии или своего окружения из родственников по материнской линии.

Когда я смотрю на себя совсем один на один, я сам себе рисуюсь больше всего... Давидом Копперфильдом45.

Хрупким,

худеньким,

маленьким,

беззащитным.

И очень застенчивым.

В свете вышеприведенных перечислений - это может показаться забавным.

Но забавнее то, что, может быть, именно в силу этого самоощущения и собирался весь тот биографический накрут, столь упоительный для тщеславия, образчики которого я перечислил выше.

Образ Дой-Жуана имеет много гипотетических истолкований.

Для разных случаев практического донжуанизма, вероятно, верны одни столько же, сколько и другие.

Для пушкинского "списка" (как и для чаплиновских орд) после блистательной гипотезы Тынянова46 в "Безыменной любви", конечно, иной ключ, чем к излюбленному полупсихоаналитическому истолкованию.

К тому истолкованию, которое видит в донжуанизме тревогу за собственные силы, которое видит в каждой очередной победе лишь новое доказательство своей силы.

Но почему допускать донжуанизм только в любви?

Его, конечно, гораздо больше во всех иных областях, и прежде всего именно в тех, где дело связано с такими же вопросами "успеха", "признания" и "победы", не менее яркими, чем на ристалищах любовной арены.

Каждый молодой человек в какой-то момент своей жизни начинает "философировать",

складывать свои собственные взгляды на жизнь,

высказывать самому себе или верному наперснику таких лет - дневнику, реже в письмах к друзьям, какие-то свои суждения по общим вопросам.

Обычно общечеловеческая ценность их более чем сомнительна.

Тем более что они оригинальны не собственностью измышления, а только тем, откуда они заимствованы.

Но на них неизбежный налет трогательности курьеза, как в первых детских рисунках, иногда способных вдруг - в свете последующих лет - разглядеть черты самого раннего зарождения будущего.

В Британском музее 47 есть витрина автографов.

В одному углу!- нравоучительное письмо королевы Елизаветы 48 своей "любимой сестре" Марии Стюарт, заключенной в темницу, в ответ на жалобы об отсутствии комфорта. Мужественный стиль королевы-девственницы любопытным образом перекликается с маленьким чертежиком (чуть более позднего времени), пришпиленным в другом уголке витрины.

Это не более и не менее как "мизансцена" обстановки предстоящей казни несчастной, но далеко не беспорочной шотландской королевы, представленная кем-то из лордов на утверждение "рыжей девке Бэсс", как именовал английскую королеву наш царь Иван Грозный.

Совсем рядом приколот листик клетчатой бумаги, где печатными буквами выведено несколько слов детской ручонкой будущей королевы Виктории49 в том возрасте, когда ей еще и не мнилось носить корону Объединенного королевства.

И все же наиболее волнительная из всех записок - четвертая.

Она написана молодым загорелым французским главнокомандующим корсиканских кровей.

Незадолго до этого он кричал, по словам героической легенды, о многих веках, которые глядят пирамидами на его войска б0, не слишком охотно участвовавшие в блестящих десантных операциях юного командующего в горячих песках Африки. Победы громоздились на победы, и слава юного военного гения разносилась с именем Бонапарта по нескольким материкам.

И что же пишет в этот момент молодой корсиканец на обрывке бумаги из походной палатки (своему брату?):

"Изведано все. Горе и радость. Успехи и поражения. Осталось одно - стать замкнутым в себе эгоистом".

И это - не из "Дневника Онегина", а из гущи почти доисторической стадии биографии будущего Наполеона...

Наполеон пришел мне здесь на ум не зря. ' Именно к нему относится первая аналогичная запись мальчика из Риги, старающегося разобраться в действительности:

"Наполеон сделал все, что он сделал, не потому, что был талантлив или гениален. А он сделался талантливым для того, чтобы сделать все то, что он наделал..."

Если взять за аксиому, что подобные записи пятнадцатилетних, двадцатилетних (а мне было семнадцать) имеют смысл эмбрионов будущих автобиографических намерений (слова корсиканского генерала - не только чайльдгарольдовский пессимизм или предвосхищение того, чем так искусно в дальнейшем играет Стендаль б1,- это еще и некий принцип, с безраздельной беззастенчивостью проведенный в жизнь,- эгоизм!), [то] образ рижского Давида Копперфильда, быть может, уже не так и неожидан.

Однако откуда такая ущемленность?

Ведь ни бедности, ни лишений, ни ужасов борьбы за существование я в детстве никогда не знал. Где-нибудь дальше пойдут описания обстановки детства. Пока принимайте на веру!

SOUVENIRS D'ENFANCE*

Есть воспоминания, которые относятся явно к шестилетнему возрасту.

Дача на взморье.

И несомненно 1904 год.

Так как прощаться приезжает дядя Митя - младший брат папеньки. А он был убит в русско-японскую войну под Мукденом.

Кроме дяди - молодого, но бравого офицера с восхитительно изогнутой блестящей шашкой, помню выкрашенные в кроваво-пунцовый цвет деревянные стружки, которыми усыпаны дорожки, и выбеленные мелом камни, которые их окаймляли.

Еще помню соседку.

Что-то очень стройное с черными волосами на пробор.

Но особенно помню ее разлетающееся японское кимоно нежнейших голубых и розовых тонов (военный трофей? - так как муж ее тоже на войне). Впечатление такое, что наверху головка, а остальная часть фигуры - одни развевающиеся ткани.

Особенно рукава. Рукава помню особенно отчетливо, потому что в одном из них она носила крошечного щенка.

Еще помню иллюминацию сада - кажется, в Ольгин день, в честь какой-то двоюродной кузины,

любительский спектакль, где игрался "Денщик подвел" - по-видимому, самый первый виденный мной спектакль, так как наравне с восторгом помню и какую-то долю страха - по-моему, от нарисованных углем усов другого дяди - на этот раз дяди Лели - младшего бр^та маменьки.

* - Воспоминания детства (франц.).

И отчетливее всего помню какие-то фантастически вкусные груши в сладком соусе, похожем на итальянское "забайоне".

Такое "забайоне" я в дальнейшем буду кушать с Пиранделло 52 в маленьком итальянском ресторане в Шарлоттенбурге, в Берлине. Но это будет намного, [на]много позже... через двадцать пять лет.

Еще помню там же граммофон с громадным розовым ребристым раструбом.

Он хрипло поет:

"Вот на сте-не агром-ный клоп, А я е-го по шап-ке хлоп!

Я абажа-ю!

Я абажа-ю!.."

А с дачной улицы зазывной звук старухи-латвийки, путающей слога русских слов:

"Занебудки - цветы, занебудки!" (Незабудки.) И наконец, торговца воздушными шариками: "Шарики, шарики-баллончики -Luftballons!!.."

^* * *

Я помню елку. Всю в свечах, звездах, золоченых грецких орехах. Пересекая потоки золотых нитей, спадающих дождем от верхней венчающей звезды, ее опутывают цепи из золотой же бумаги.

Это единственные цепи, известные буржуазному ребенку в тот нежный возраст, когда заботливые родители украшают ему елку. К ним разве еще примешивается понятие о цепочках на дверях, через которые, полуоткрыв дверь, глядят на пришедших, прежде чем их впустить. Цепочки от воров. А воров очень не любят в буржуазных семьях. И эту нелюбовь вселяют в детей с самого нежного возраста.

Но вот и сам ребенок. Он - кудрявый и в белом костюмчике. Он окружен подарками. Трудно вспомнить, в этот ли раз среди подарков теннисная ракетка или детский велосипед, железная дорога или лыжи. Так или иначе, глаза ребенка горят. И вероятно, не от отсвета свеч, а от радости.

Но вот среди подарков мелькают желтые корешки двух книг. И, как ни странно,- к ним-то больше всего относится радость ребенка.

Это подарок - особый. Из тех, которые в буржуазных семьях заносились в "список пожеланий". Такой подарок - не только подарок - это еще осуществленная мечта. И вот наш курчавый ребенок уже носом уткнулся внутрь желтых обложек, пока в хрусталях и свечах догорает сочельник.

Курчавый мальчик - я сам, лет двенадцати.

А желтые книги - "История французской революции"53 Минье.

Так в сочельник, между елкой, грецкими орехами и картонными звездами, происходит наше первое знакомство с Великой французской революцией...

Почему?* Откуда этот полный диссонанс?

Трудно воссоздать всю цепь, документировать, откуда вдруг взялось в тогда еще курчавой голове [желание] иметь рождественским подарком - именно это. Вероятно, в результате чтения Дюма 54. "Анж Питу" 65 и "Жозеф Бальзамо" б6, конечно, уже владели воображением "впечатлительного мальчика", как пишут в биографиях.

Но в нем уже пробуждалась неприятная черта будущего любопытства, пытливости, испортивших ему в дальнейшей жизни столько удовольствий, выпадающих на долю только поверхностным восприятиям. Взамен удовольствий эта пытливость принесла ему немало наслаждений. Он уже хочет знать не только литературные вымыслы по поводу великих событий, но и подлинную их историю. И тут его любознательность совершенно случайно втягивает его в увлечение именно французской революцией, и притом гораздо раньше, чем историческим прошлым собственной страны.

Французское ввивается в самые первые шаги моей впечатляемости, особенно после того как эта первая случайность становится почти закономерностью, когда на первые впечатления наслаиваются вторые.

Каким-то чудом в книгохранилище отца "впечатлительный мальчик" натыкается на другой] историко-революционный материал. В библиотеке этого благонамеренного человека, дослужившегося до чинов и орденов, он казался вовсе не уместным.

А между тем "1871 год и Парижская коммуна" в богато иллюстрированном французском издании хранились там рядом с альбомами о Наполеоне Бонапарте - идеале папаши, как всякого self-made-man* а *.

Революции, и именно французские, начинают меня увлекать именное этой ранней юношеской поры. Конечно, в основном своей романтикой. Своей красочностью. Своей необычностью.

Жадно вчитываешься в книгу за книгой. Пленяет воображение гильотина. Удивляют фотографии опрокинутой Вандомской колонны. Увлекают карикатуры Андре Жилля 57 и Оноре Домье. Волнуют фигуры Марата, Робеспьера. В ушах стоит треск ружей версальских расстрелов и звон парижского набата; "1е tocsin"**- слово, до сих пор волнующее меня ассоциациями от этих первых впечатлений, вычитанных из описаний Великой французской революции.

* - обязанного всем самому себе (англ.). ** - набат (франц.).

Э. Тиссэ, Дуглас Фербенкс и С. Эйзенштейн в Совкино. Москва. 1926

Но очень быстро сюда вплетается и третий венец революций начала XIX века: "Les Miserables" * Виктора Гюго. Здесь вместе с романтикой баррикадных боев уже входят и элементы идей, вокруг которых бились на этих баррикадах. Достаточно младенческая по глубине социальной своей программы, но страстная в своем изложении проповедь Гюго о социальной несправедливости как раз на том уровне, чтобы зажечь и увлечь подобными мыслями тех, кто юн и только вступает в жизнь идей.

Так получается любопытный "космополитический" клубок впечатлений моей юности.

Живя в Риге, я владею немецким языком лучше русского.

А мыслями вращаюсь в истории французской.

Но дело развивается.

Интерес к Коммуне не может не втянуть в орбиту любопытства пятьдесят второй год и Наполеона III 58. И тут на смену эпопеям Дюма, волновавшим в двенадцать-пятнадцать лет, вступает эпопея "Ругон Маккаров" Золя 59, забирающая в свои цепкие лапы уже не только юношу, но уже начинающего - еще совсем бессознательно - формироваться будущего художника.

* * *

...Лет восьми (в 1906 году) меня возили в Париж (после революции пятого года было слишком неспокойно выезжать на дачу!).

Париж я помню не очень подробно и по типично детским признакам.

Темные обои и громадные пуховые подушки в отеле "Дю эль дер" на Рю дю Эльдер.

Шахту лифта, вероятно, первого, который я видел в жизни. Могилу Наполеона.

"Пью-пью" 60 в красных штанах в казарменных помещениях вокруг.

Гадкое вкусовое ощущение горячего глинтвейна, которым мне испортили впечатление от Булонского леса (я страдал дизентерией, и меня поили "в лечебном порядке").

Серые суконные платья и белые наколки девушек в любимом папенькином ресторане.

Фильмы Мельеса, о которых я пишу в другом месте.

Jar din des plantes **.

И черные коленкоровые рукавчатые фартучки-чехлы, которые надевали на девочек, игравших в серсо в Тюильрийском саду.

* - "Отверженные" (франц.). ** - Ботанический сад (франц.).

Ужасную обиду за то, что мне не объяснили, что мы находимся именно в Нотр-Дам 61, когда мы посещали этот собор, о котором я бредил по химерам, которых знал по фотографиям.

И конечно, прежде всего, больше всего и сильнее всего - musee Grevin 62.

Музей Гревен - это, конечно, ничем не превзойденное впечатление.

Торжественный вынос папы на кресле под опахалами из страусовых перьев, представленный десятками восковых в рост человека фигур, заполняющих центральный зал.

Садо-Якко 63 в натуральную величину среди японских вееров и бесчисленных маленьких сцен, расположенных по бокам.

Абд эль-Керим 64, сдающийся французам,- в другой.

Темные переходы, в которых внезапно справа и слева из темноты появляется подземная арка, сквозь которую виден быт ранних христианских катакомб.

Вот молятся,

вот кого-то крестят, и серебристая вода стоит застывшей в воздухе между рукой с чашкой и головой новообращенного,

вот лежат растерзанные под лапой льва около железной решетки. Вдали - панорама цирка.

А на первом плане - страшные римские воины хватают группу христиан, сгрудившихся в ужасе вокруг старца-проповедника.

На ступеньках вверх вам встречается Демосфен с фонарем, Демосфен, безуспешно ищущий человека.

Вы подымаетесь выше и проходите через наполеоновскую эпопею, представленную приемом в Мальмезоне 65. Тут и Жозефина66, и экзотичный Рустем67, и сам Бонапарт, сверкающий мундиром и звездами, и блистательное парижское общество.

У колонны, около шнура, отделяющего наполеоновский блеск от будничной современности, стоит седой, усатый француз, крепко прижав маленькую черную собачонку. Господин не может оторваться от зрелища.

Вы проходите раз.

Проходите два.

Старик все глядит на то, как элегантным жестом Жозефина протягивает кому-то золотую чашечку чаю. Старик не сводит с нее глаз.

Но старик - вовсе не фанатик славного века Наполеона.

Старик - один из восковых персонажей, для мистификации разбросанных среди зрителей около "сцен" и по скамеечкам музея.

Мой кузен Модест под предлогом проверки дергает за косу живую французскую барышню...

Но самым сильным впечатлением остается раздел "террора", размещенный где-то над "катакомбами" первых христиан с явным желанием установить между ними контекст.

Удачнее контекст с катакомбами устанавливает... Билл Мол-дин 68.

На одном из его чудных рисунков, посвященных американским "poilu" * на итальянском фронте во вторую мировую войну, он изображает двух солдат, безнадежно ищущих ночлега среди римских отелей, целиком отданных под офицеров и тыловые учреждения.

Рядом - местный житель.

"Не says we kin git a room in th' Catacombs. They use ta keep Christians in'em" (p. 164, Bill Mauldin, "Up Front")**.

...В цикле "террора" - и маленький злосчастный Луидиссе69 у пьяного сапожника,

и Мария Антуанетта в Консьержери,

и сам Луи сэз в камере, куда за ним приходят патриоты.

И более ранняя сцена, когда "австриячка" 70 (L'autrichienne - "L'autre chienne" - одна из первых игр слов, которая мне очень нравилась) падает в обморок, увидев за окном процессию, несущую пику с головой принцессы де Ламбалль 71.

От судьбы отдельных персонажей революции, представленных в музее Гревен, я перехожу к жизни масс на страницах Минье. Но одновременно же и к гораздо большему: к первым представлениям об исторических событиях, обусловленных социальным бесправием и несправедливостью.

Пышные панье 72 и гигантские белые парики, фигура Сансона73 и камзолы аристократов, колоритность вязальщиц или Теруань де Мерикур 74, и даже щелканье треугольного ножа гильотины, и даже зрительное впечатление от, вероятно, первой "двойной экспозиции", которую я тоже в незапамятные времена видел на экране - Калиостро, в графине воды показывающий Марии Антуанетте ее восхождение на гильотину, - яркостью впечатлений не могло забить образа социального ада предреволюционной Франции XVIII века.

Из сцен Парижской коммуны особенно остро в памяти остались сцены, когда в концлагерях Версаля 75 дамы [зонтиками] выкалывали пленным коммунарам глаза.

Образ этих зонтиков 76 не давал мне покоя, пока я его, "рассудку вопреки", не вкатил в сцену избиения молодого рабочего в июльские дни 1917 года.

Себя я избавил этим путем от назойливой картины, но совершенно бесцельно загрузил свое "полотно" сценой, ни по колориту, ни по существу никак не подходившей к эпохе семнадцатого года...

* - солдатам (франц.). ** - "Он говорит, что мы можем пока получить комнату в катакомбах. Раньше там держали христиан" (стр. 164, Билл Молдин, "Там, на фронте") (англ.).

Цитадель.

Слово "цитадель" сейчас мало в ходу.

Редко встречаешь выражение: цитадель капитализма.

И почти не пишут: цитадель фашизма.

В лучшем случае - "Цитадель"77 относят к фильму Кинга Видора или роману Кронина.

Цитадель в годы моего детства в городе Риге была реальностью, так же как "замок", где жил губернатор,

или как пороховая башня, одна из достопримечательностей старого города, с тремя каменными ядрами в боку.

В цитадели концентрировалась военная администрация гарнизона.

Был плац. Гарнизонная церковь, куда в дошкольные годы меня водили на исповедь к "батюшке" Михновскому.

Полосатые будки для часовых. Развевался флаг.

Под" флагом высилось двухэтажное здание - казенная квартира одного из высших начальников гарнизона, генерала Бер-тельса 78. С Алешей Бертельсом мы познакомились еще в цитадели, до выхода генерала в отставку.

Цитадель мне памятна тем, что там я очень нахамил странному господину, бывшему у них с визитом одновременно с моей маменькой.

Господин мне очень не понравился.

Чем именно я нахамил, я уже не помню, конечно, чем-то более скромным, чем за несколько лет до этого я подшутил над мадам Рева, подругой мамы, пустив ей под длинные, в те годы модные юбки голубя.

Вообразите мой ужас, когда через несколько дней после этого этот господин в сверкающем форменном сюртуке внезапно появился у нас в реальном училище на одном из уроков и оказался не более не менее как попечителем учебного округа - господином Прутченко.

Ужас перешел в оцепенение, когда он не только признал меня, но проговорил что-то лестное о том, что он имел удовольствие встретиться с моей маменькой и мною в гостях...

Помню вовсе аналогичный случай в Мексике, где объединенным авторитетом нас троих мы выкинули незаконно забравшегося на мою пульмановскую койку черномазого, бронзового субъекта с горящими огнем глазами.

Не успели мы спустить ногу на обетованную землю Мексико-Сити, как мы были срочно вызваны к начальнику полиции. Еще без всякой видимой агрессии, а просто для проформы. Все же мало приятной и не лишенной известной напряженности.

Каково же было наше изумление, когда рядом с начальником полиции мы узрели этого самого черномазого типа, оказавшегося... братом начальника!

Испанское: "Мы встречались с сеньором". Улыбка белых зубов полумесяцем через бронзовое лицо...

* * *

...В среде школьных товарищей обычно находятся родственные склонности, и многие школьные встречи стягиваются узами дружбы на почве одинаковых склонностей и вкусов.

Со мной этого не произошло.

В этом плане школа осталась маловпечатляющим, пустым местом.

И это оттого, что я был ужасно "примерным" мальчиком, безумно прилежно учившимся,

к излишйим "демократическим" знакомствам не допускавшимся.

К тому же в школе была в гораздо более неприкрытой форме та национальная вражда отдельных групп населения, к которым принадлежали родители учеников.

Я принадлежал к колонизаторской группе русского чиновничества, к которой одинаково недружелюбно относилось как коренное латвийское население, так и потомки первых его поработителей - немецких колонизаторов.

Надо не забывать, что Рига была в свое время местопребыванием епископа Альберта 79 и вокруг нее группировались рыцари Ливонского и Тевтонского орденов, с чьими "тенями прошлого" я воюю на экране уже добрый десяток лет.

Со школьной скамьи я так и не вынес ни одной настоящей дружбы...

* * *

...Папенька восседал в кресле с громадным реестром в руках, а Озолс 80 лазал над верхушкой платяного шкафа, где было сооружено странное подобие крольчатника с бесчисленными квадратными гнездами.

Новейшее сооружение этого типа, выгодно (нет, не выгодно!) отличающееся от него своим размером, но дающее полное представление об общем его характере,- это гостиница "Москва", обезобразившая поэтический Охотный ряд "Грибковых" и прочих мари-надников, которых в пору нэпа я еще застал в Москве наискосок от Иверских ворот 81 и Иверской же чудотворной. (Здесь особенно бойко торговали "с рук" всем, чем угодно, от спичек и подвязок до детских кукол и кокаина.)

Каждая ячейка сооружения, а ячеек было не то двадцать четыре, не [то] тридцать шесть, не то сорок восемь - вмещала отдельно помещенную пару лакированных черных ботинок.

Папенька носил только черные тупоносые лаковые ботинки. Иных - не признавал.

И имел громадный набор их "на все случаи жизни".

К ботинкам имелся реестр, где отмечались особые приметы: "новые", "старые" "с царапиной".

От времени до времени ботинкам делался смотр и проверка.

Тогда Озолс скользил вниз и вверх, широко раскрыв дверцы этого ботиночного гаража...

* * *

...Я никогда не отличался слухом. Запомнить мотив так, чтобы его потом узнать, мне было всегда трудно.

Запомнить же так, чтобы потом его самому напеть, - просто невозможно.

Впрочем, бывали исключения.

Я помню, как я валялся на постели всю ночь после "Сказок Гофмана"^ - впервые видел и слышал их все в той же Риге,- безостановочно напевая "Баркароллу".

И до сих пор , конечно, не вслух, а про себя, могу напеть поразивший меня вальс из "Принцессы долларов", которую я слышал впервые тоже в Риге, вероятно, лет двенадцати...

...[Вспоминаю] первую встречу с "Евгением Онегиным" на клубно-любительской сцене в Риге, где вся привычная "романтика" декораций первого акта - то сквозь колоннаду на дом, то сквозь колонны в необъятность полей (Рабинович 82 в ГАБТе!) - здесь исчерпывалась зеленой садовой скамейкой, припертой к заднику.

Также скажу и о первых увлекавших меня когда-то театральных комиках Фендере, Курте Буше и Заксле в немецком Рижском театре оперы и драмы, где в нежном юном возрасте я приобщался к репертуару от "Гензель и Гретель" 83 до "Гец фон Берлихинге-на" 84 и от "Смерти Валленштейна" 85 до "Волшебного стрелка" 86 и "Мадам Сан Жен" 87 (незабвенный Фендер играл здесь три слова в роли сапожника, и плавающий арабеск, с которым он произносил "Wie eine Fee" * о предстоящей походке маршальши, я вижу перед собой до сих пор!), "Путешествия вокруг света в 80 дней" и оперетты "Feuerzauberei" 88.

Последнюю тоже видел до войны ("до войны" здесь означает до войны... четырнадцатого года!). Помню другого моего любимца, Заксля, прелестно в "Мадам Сан Жен" исполнявшего роль самого Бонапарта, играющего [также] Наполеона в кинофильме и выезжавшего на сцену на белом коне навстречу бутафорской кинокамере (это была первая "киносъемка", которую я видел)...

* - "Как фея!" (нем.)

...Я с колыбельных дней люблю "рыжих" и всегда немного стеснялся этого.

Папенька тоже любил цирк, но его увлекал "высший класс верховой езды" н группа дрессированных лошадей Вильяма Труцци89. Свое пристрастие к "рыжим" я старательно скрывал и делал вид, что и меня безумно интересуют... лошади!

В двадцать втором году я вволю "отыгрался" 90, буквально "затопив" мой первый самостоятельный спектакль ("Мудрец") всеми оттенками всех мастей цирковых "рыжих" и "белых" клоунов.'

Мамаша Глумова - рыжий.

Глумов - белый,

Крутицкий - белый.

Мамаев - белый.

Все слуги - рыжие.

Турусина - тоже рыжий.

(Машенька - "силовой акт", исполнявшийся девицей мощного телосложения, соплеменницей из города Риги, - Верой Музыкант.

Курчаев - "трио" гусар в розовом трико и "укротительских" мундирчиках.

Городулин - его играл Пырьев 91 -это стоило трех рыжих!)...

* * *

...Фотоиллюстрации девятисотых годов я люблю с пеленок.

У папеньки были вороха парижских альбомов.

Особенно много - связанных со Всемирной Парижской выставкой 1900 года.

Мою "Exposition universelle" * я знал наизусть от дос'ки до доски не хуже "Символа веры" или "Отче наш".

Это были, пожалуй, первые... фотомонтажи, которые я держал в руках.

Принцип этих иллюстраций состоял в том, что "в розницу" позировавшие фигуры фотографировались в отдельности, а потом вклеивались вместе в соответствующе подходящий фон. Иногда это был фотофон. Иногда - рисованный.

Это были "Кулисы кафешантана", и фигурки тогда представляли собой популярных этуалей 92 в чрезвычайно откровенных костюмах цариц ночи, кошечек с пушистыми ушками, жокея или маркиза.

И, конечно, пожарный - le pompier - в наклеенных гигантских усах.

- "Всемирную выставку" (франц.).

Или это было "1е foyer de ГОрёга"*, в котором толпились мужчины в цилиндрах, а великосветские дамы были одеты в шелковые накидки с морем кружевных оборок.

Иногда это бывал "Карнавал", и тогда все были в масках.

Или - общий вид фейерверков на выставке. Тогда фигурки восторгались, и особенно отчетливо было видно, что освещение на них не совпадало с источником света, а взгляды совершенно не попадали туда, куда по общему замыслу они должны были бы глядеть.

"Монтажи" эти были отпечатаны в разных тонах: бледно-оранжевые, фиолетовые, нежно-шоколадные, резеда.

Может быть, интерес к монтажу начинал прокладываться у меня отсюда, хотя сам тип "составной картинки" значительно более древний.

Двадцатые и тридцатые годы прошлого столетия знают прелестные образцы картинок, составленных из вырезанных гравюр. Этим путем обычно украшались створчатые ширмы или плоские экраны перед каминами.

Такие*ширмы сороковых годов, я помню, были еще в двадцать седьмом году среди немузейной части обстановки Зимнего дворца.

Такие же ширмы, с портретами лучших английских актеров в лучших ролях, когда-то стояли у лорда Байрона.

Само же развлечение составлять эти составные картинки, наравне с искусством вырезать силуэты, тянется к нам из сердцевины "дизюитьем съекля"** Моро ле Жена, Эйзена и Гравело 83.

Это занятие называлось "декупажем", и сохранились картинки с дамами, занятыми этим делом...

* - фойе оперы (франц.).

:* - восемнадцатого века (франц.).

ГЛАВКА О DIVORCE OF POP AND MOM*

"ТНЕ KNOT THAT BINDS"**

Самый крупный писчебумажный магазин в Риге - на Купеческой улице. Любопытная эта улица "поперек себя толще" (это, кажется, обозначение для одного из персонажей "оригинального" Пиноккио 94, которого я читал в самом раннем детстве,- тогда еще не было "вариантов" ни А. Толстого, ни А. Птушко 95, а Дисней96 был, вероятно, еще моложе меня).

Ширина Кауфштрассе, аккуратно вымощенной прямоугольным камнем, была больше ее длины.

Это особенно бросалось в глаза, так как кругом были маленькие улички старого города.

Слева от магазина - книжная лавка "Ионк унд Полиевски", наискосок - "Дейбнер", напротив - громадный магазин белья Хомзе.

Над самым магазином вывеска - "Аугуст Лира, Рига". Лира пишется через "ипсилон" (то, что мы называем игрек, а мексиканцы - "ла и гриега", среди которых эта букваг почему-то очень популярна; я помню на окраине Мексико-Сити маленькое питейное заведение под этим названием, с громадным игреком на вывеске). "Ипсилон" нас заставляют произносить как "ю". Отсюда - "Аугуст Люра, Рига".

Этот магазин - рай писчебумажника: карандаши всех родов, тушь всех цветов, бумага всех сортов. Какие клякс-папиры, ручки, гофрированная бумага для цветочных горшков, резинки, конверты, бювары, перочинные ножи, папки!

* - разводе папеньки и маменьки (англ.).

* - "Узел, который связывает" (англ.).

Отдельно-открытки.

Тогда была мода на фотооткрытки.

Черные с белым фоторепродукции (необычайно контрастные по печати) с известных или с ходких картин.

Ангел, оберегающий двух детишек, шагающих вдоль пропасти.

Еврейское местечко, побивающее камнями девушку, в че:м-то провинившуюся.

Самоубийство двух любовников, связанных веревкой и готовых броситься в пучину.

Чахоточная девица, умирающая, глядя на луч солнца, пробивающийся в комнату...

Такие открытки собирались, как почтовые марки, и старательно размещались в альбомы - тоже как марки.

(Не от этих ли картинок начинаются корни неприязни к "сюжету" и "анекдоту" 97, отметившие начало моей кинокарьеры?)

Тут же были картинки более крупного формата. По преимуществу заграничные.

В те же годы Америка полонила Англию и Европу особым типом девушки.

Рослая, с энергичным подбородком, выдвинутым вперед, в длинной юбке, с мечтательными глазами из-под валика прически или волос, завязанных узлом (обычно нарисованная холодной штриховкой пера) - эта девушка - создание Гибсона 98, известная под кличкой "Gibbson girl" *, так же наводняла журналы, юмористические журналы, лондонский "Punch"", как в период войны (второй мировой) все места земного шара, где проходила американская армия, затоплялись т[ак] н[азываемыми] "Варга герлс" ("Varga girls") - полураздетыми девушками, рисованными южноамериканским художником Варгасом, ведущим [художником] среди бесчисленных создателей т[ак] н[азываемых] "pin-up girls" - "девушек для прикалывания".

Эти картинки были на вкладных или отрывных листах всех почти журналов, шедших на фронт.

Солдаты их аккуратно вырезали и прикалывали к стенкам убежищ, блиндажей, казарм, полевых госпиталей над койками.

Насколько благовоспитанны были первые, настолько блудливы - вторые.

Как сейчас помню один из сенсационных для каких-то девятьсот восьмых-девятых лет рисунок в манере Gibbson'a.

Назывался он - "The knot that binds" - "Узел, который связывает". Изображал он громадный черный бант с узлом посередине.

На левом крыле банта был традиционный профиль гибсонов-екой молодой дамы. Справа - профиль не менее типичного гибсо-новского молодого человека. Все гибсоновские барышни были на

- "девушка Гибсона" (англ.).

одно лицо, а молодые люди казались их братьями-близнецами, так они походили друг на друга.

А в центре узла -фасом на публику - улыбалось личико младенца.

Эта картинка особенно врезалась в память. Почему?

Вероятно, потому, что видел я ее как раз тогда, когда я сам был в роли "узла, который связывает".

Но узлом, которому не удалось связать и сдержать воедино расколовшуюся семью,

разводившихся родителей.

Собственно говоря, никому нет дела до того, что мои родители развелись в 1909 году.

Это было достаточно общепринято в те времена, как несколько позже, напр[имер], были весьма популярны "эффектно аранжированные" самоубийства.

Однако для меня это сыграло очень большую роль.

Эти события с самых малых лет вытравили атмосферу семьи, культ семейных устоев, прелесть семейного очага из сферы моих представлений и чувств.

Говоря литературно-историческим жаргоном - с самых детских лет "семейная тема" выпала из моего кругозора.

Этот процесс выпадания был достаточно мучителен.

И сейчас проносится в памяти, как фильм с провалами, выпавшими кусками, бессвязно склеенными сценами, как фильм с "прокатной пригодностью" на тридцать пять процентов.

Моя комната примыкала к спальне родителей.

Ночи напролет там слышалась самая резкая перебранка.

Сколько раз я ночью босиком убегал в комнату гувернантки, чтобы, уткнувшись головой в подушки, заснуть. И только я засыпал, как прибегали родители, будили и жалели меня.

В другое же время каждый из родителей считал своим долгом открывать мне глаза на другого.

Маменька кричала, что отец мой'- вор,

папенька, - что маменька - продажная женщина.

Надворный советник Эйзенштейн не стеснялся и более точных обозначений.

Первой гильдии купца дочь Юлия Ивановна обвиняла папеньку в еще худшем.

Потом сыпались имена: все львы тогдашнего русского сеттльмента в "прибалтийских провинциях".

С кем-то папенька стрелялся.

С кем-то до стрельбы не доходило.

В какой-то день маменька, как сейчас помню, в чудесной клетчатой шелковой красной с зеленым блузке истерически бежала через квартиру с тем, чтобы броситься в пролет лестницы.

Помню, как ее, бившуюся в истерике, папенька нес обратно. О "процессе" не знаю ничего.

Обрывками слышал, что какие-то свидетельские показания давал курьер Озолс, что-то как будто "показывала" кухарка Саломея (понадобилось очень много лет, чтобы вытравить ассоциации этого имени с представлениями о шпинате с яйцами и воспринимать его в уайльдовском аспекте!).

Потом была серия дней, когда меня с утра уводили гулять по городу на весь день.

Потом заплаканная маменька со мной прощалась.

Потом маменька уехала.

Потом пришли упаковщики.

Потом увезли обстановку. (Обстановка была приданым маменьки.)

Комнаты стали необъятно большими и совершенно пустыми. Я воспринимал это даже как-то положительно. Я стал спать и высыпаться.

А днем... ездил на велосипеде по пустой столовой и гостиной. К тому же уехал и рояль, и я был свободен от уроков музыки, которые я только что начал брать. Я не курю.

Папенька никогда не курил.

Я ориентировался всегда на папеньку.

С пеленок рос для того, чтобы стать инженером и архитектором.

До известного возраста равнялся на папеньку во всем. Папенька ездил верхом.

Он был очень грузен, и выдерживал его только один конь из рижского Таттерсаля - гигантский Пик с синеватым полубельмом на одном глазу.

Меня тоже обучали верховой езде.

Архитектором и инженером я не стал.

Кавалериста из меня не вышло.

После того как пресловутый безумец Зайчик пронес меня карьером вдоль всего рижского побережья, стукнувшись где-то около Буллена о купальные мостки, - [у меня] как-то отпал интерес к этому.

В следующий раз меня так же беспощадно нес мексиканский конь через плантации магея, вокруг хасиенды Тетлапайак.

После этого [я] езжу только на автомобилях.

Так же как играю не на рояле, а только на патефоне и радио.

Да! Так и не курю я потому, что в определенном возрасте не дал себе увлечься этим.

Во-первых, идеал - папенька, а во-вторых, я был безумно покорным и послушным.

WIE SAG'ICH'S MEINEM KIND?!10

^Kinder, seid still - der Vater schreibt seinen Namenb

Дети, тихо - отец подписывает свое имя!" Это выражение, написанное на открытке с соответствующей сценой, было очень популярно у нас дома.

Оно было вполне в образе папеньки.

Папенька был так же важен, как папаша на открытке.

Папенька был очень тщеславен.

Не только чины и ордена, от надворного к статскому, от статского к действительному статскому, от Анны к Владимиру на шее, до которых он дослужился,- были неисчерпаемым кладезем волнений, ожиданий и радостей.

Не только фамилия его по этому случаю в "Правительственном вестнике", но любое упоминание фамилии щекотало папенькино самолюбие.

Папенька, например, не пропускал ни одного представления оперетты "Летучая мышь".

Всегда сидел в первом ряду и блаженно жмурился, когда пелись знаменитые куплеты:

"Негг Eisenstein!

Herr Eisenstein!

Die Fledermaus!" *

Папенька был примерным работящим домоседом - и, вероятно, именно потому ему так импонировали ночные похождения его

* - "Господин Эйзенштейн! Господин Эйзенштейн! Летучая мышь!" (нем).

случайного опереточного однофамильца, с виду тоже более чем корректного, а по существу забулдыги и гуляки, г[осподи]на Эйзенштейна, героя оперетты "Летучая мышь".

Папеньке это льстило, даже когда это напевалось дома.

Я могу не стесняться в этом вопросе касательно папеньки.

В этом направлении я во многом превзошел его.

Я имею в виду тщеславие.

Правда, я имел больший диапазон удовлетворения этой черты тяжелой наследственности.

Третья немецкая строчка у нас дома хождения не имела.

Это пресловутая формула: "Wie sag'ich's meinem Kind?!" -

"Как мне* сказать об этом моему ребенку?!"

Так обозначается родительская проблема, когда дети начинают чрезмерно вопрошающе заглядывать им в глаза, а рассказы об аисте и кочнах капусты теряют свою убедительность.

"Откуда берутся дети?"

Проблемы того, как об этом сказать своему ребенку, у папеньки и маменьки не существовало.

Не потому, что, будучи впереди века, они с малых лет меня поставили в полную деловую известность об этом, но потому, что оба они просто уклонились от этой щекотливой темы и просто-напросто ухитрились избегнуть ее.

Вероятно, потому, что маменька была, как говорят американцы, - over sexed *.

А папенька в свою очередь - under sexed**.

Так или иначе, в этом, вероятно, кроется основа развода между папенькой и маменькой и падение престижа ларов и пенат 101, семейного очага и культа "old homestead))*** с очень раннего детства у меня...

* - сверхсексуальна (англ.). ** - недостаточно сексуален (англ.). *** - "старого домашнего очага" (англ.).

Во вступительных заметках я писал, что данное сочинение совершенно безнравственно.

Это распространяется не только на отсутствие в нем плановой устремленности, но и на полное отсутствие в нем какой бы то ни было планомерности вообще.

Согласитесь, что в системе планового хозяйства и идеологической системе такой подход, конечно, совершенно аморален!

Отдельные главки начинаются об одном. Ведут отсчет от случайно всплывшего воспоминания и затем идут цепью ассоциаций, как им угодно. Начав главку, я не знаю, во что она выльется.

И, только закончив ее, иногда начинаешь подозревать, что в ней могла возникнуть даже "тема".

Чаще всего эта тема - или окончательный "сюжет" главки - абсолютная неожиданность для самого автора.

Так, например, с только что изложенным материалом.

Я искренне думал, что это кусочек из биографии обиженного ребенка, которому родители не удосужились должным образом раскрыть глаза.

Я даже думал начинать ее с горячей перепалки с папенькой на эту тему летом шестнадцатого года.

Как сейчас помню, было это на извозчике, при выезде из дивной улицы Росси, окаймленной справа и слева чистейшим ампиром оранжево-белых стен.

Архитектура Александринки так прекрасна, что ей мало театрального здания. Она воровато забегает в переулок позади театра и полонит обе его стороны.

И тут правая и левая стороны в течение сотни лет любуются ДРУГ другом. Они глядят друг на друга, как в зеркало. Они застыли в обоюдном любовании.

Правая и левая сторона переулка совершенно одинаковы. И одинаково прекрасны.

Если бы они были зеркалами, можно было бы поставить посреди улицы свечи и гадать о женихе, который выходил бы из заднего фасада театра, в который упирается улица.

Если бы из фасадов выдавались руки, они касались бы друг друга, как в фигурном танце, как в кадрили, и извозчики казались бы нырнувшими парами, пробегающими под поднятыми руками пар, танцующих на месте...

На таком извозчике едем мы с папенькой, и я выдаю ожесточенный счет сына отцу.

Руки от дома к дому не протягиваются.

Протянутые руки не держат круглых золотых колец согласия.

Как нет такого золотого кольца и протянутых рук взаимного понимания у двух седоков на пролетке. 240 Таких рук и колец никогда не было на Николаевской улице № 6,

квартира 7.

И не потому ли странная архитектурная фантазия самого дикого "стиль модерн", которым был одержим папенька, воздвигла подобные многоэтажные фигуры на фасаде дома, за углом от улицы Альберта в Риге, сплошь застроенной папенькой 102.

Восемь громадных дев из дутого железа водосточных труб стоят вдоль фасада.

Руки их вытянуты вперед - перпендикулярно фасаду.

Похоже на то, что они заняты сокольской гимнастикой103.

Руки вытянуты в пустоту.

И чтобы скрыть это обстоятельство, им в руки дано шестнадцать золотых колец.

Пустота словно повернута боком и окаймлена золоченым обручем.

В таком виде пустота закономерна. Бубликам положено иметь дырку.

Даже если бублики золоченые и их держат восемь многоэтажных дев, застывших между лианами, хризантемами и водорослями орнамента, размазанного по фасаду.

Пустоту самой затеи скрыть труднее.

Впрочем, девы - недолговечны.

Я смутно помню день их открытия, но помню тот день, когда они, разъятые на части, как канализационные трубы, по частям покидали свои гордые пьедесталы.

Дожди очень консервативны.

М. Маяковский, Л. Брик, Б. Пастернак и С. Эйзенштейн

Им совершенно безразлично, что жести водосточных труб придается художественная форма и они перестают быть средством для стенания вод.

Дожди упорно бьются в макушки фигур, но не находят в них отверстий...

Пустотелая статуя Свободы, гарцующая в нью-йоркском порту, счастливее.

В нее доступ открыт.

Правда, не дождевым потокам, низвергающимся с неба, но людским потокам, наводнением подымающимся снизу.

По двум винтовым лестницам, сплетенным, как две змеи, удушающие друг друга в объятии, вверх и вниз идут непрерывные токи туристов, как белые и красные кровяные шарики или бесформенная лимфа, удовлетворяя праздное любопытство.

Самов интересное в этом двойном процессе подъема и нисхождения - это стараться определить, в каком месте внешнего рельефа этой пустотелой фигуры находишься во всякий данный момент.

Уже против груди?

Или только на уровне живота?

А вот несомненно - колени!

Слава богу - основание шеи.

А налево, конечно, опущенное левое плечо. (Правое держит факел, вздернутый кверху.)

...Девы на папенькином фасаде закупорены сверху и снизу.

И ливни бьются в их темечки, не будучи в состоянии ворваться в них, пройти сквозь их тело и низринуться в водостоки внизу.

И вот упрямые дожди начинают их обтекать. Ощупывать своими потоками - как живой рукой - очертания фигуры.

Островами среди потоков выделяются груди. Темные потоки струятся из-под живота. Идут дожди.

И их мимолетные прикосновения остаются темными следами лап на поддельном алебастре этих атлетических и бессмысленно поставленных фигур.

Эффект - шокирующий.

И вот в один прекрасный день девушки, разъятые на торсы, груди, руки, бедра и ноги, кончают свое сомнительное существование.

Пожалуй, в одном они мне на пользу...

Вероятно, вспоминая их, я с таким лакомым азартом разымал на части гигантскую фигуру Александра III 104 в начальном эпизоде "Октября".

Фотографии с подлинного факта снятия памятника потому,

вероятно, так остро задели внимание, что где-то бродили воспоминания о папенькиных девах.

А если прибавить, что разъятая и опрокинутая полая фигура царя служила образом февральского низвержения царизма, то ясно, что это начало фильма, так напоминавшее поражение папенькиного творения через образ самого царя, говорило лично мне об освобождении из-под папенькиного авторитета.

Образ папенькиных опустошенных дев еще дважды возникает- в новой, но, правда, оба раза одинаковой вариации,

в образе - лат.

Собственно, не столько самих лат, сколько пустых одеяний латников.

В эпилоге "Москва, слышишь?" на открытии памятника владетельному герцогу маленького немецкого герцогства официальный придворный поэт читает приветственную оду о завоевании немецкими латниками полукультурных аборигенов.

Он сам в латах.

Сам же и на ходулях, как ходульны стихи.

И рыцарский костюм охватывает его фигуру и ноги-ходули в одно целое железного великана.

В критический момент лопаются ремешки, и, как пустые ведра, с грохотом сыплются с него пустые латы (1923).

Пустые же латы Курбского находит Малюта Скуратов в шатре князя-изменника, из-под замка Вейсенштейна спасающегося бегством ("Иван Грозный", сценарий, 1944).

Пустым же звуком отдает ведро-шлем ливонского рыцаря, когда по нему ударяет оглобля Васьки Буслая (1938, "Александр Невский").

...Папенька был таким же домашним тираном, как старик Гранде105 или [Мордашев] из водевиля "Аз и Ферт". По крайней мере таким его играл Мочалов106 и именно этим стяжал себе в этой роли великую славу.

Тираны-папеньки были типичны для XIX века.

А мой - перерос и в начало ХХ-го!

И разве эти странички не вопиют о том моральном гнете, который был в семье?!

Сколько раз ученым попугаем примерный мальчик Сережа, глубоко вопреки своим представлениям и убеждениям, заученной формулой восторга отвечал на вопросы папеньки - разве не великолепны его творения?..

Дайте же место отбушевать протесту хотя бы сейчас, хотя бы здесь!

С малых лет - шоры манжет и крахмального воротничка там. где надо было рвать штаны и мазаться чернилами. Наперед начерченный путь - прямой, как стрела. Школа. Институт. Инженерия.

Из года в год.

От пеленок, через форму реалиста (это был единственный период, когда я был неуклонным... реалистом!) к бронзовым студенческим наплечникам с инициалом Николая I...

Я поражаюсь, как при всем моем благонравии к чертям я сломал весь этот наперед прочерченный бег по конвейеру.

Почва к тому, чтобы примкнуть к социальному протесту, вырастала во мне не из невзгод социального бесправия, не из лона материальных лишений, не из зигзагов борьбы за существование,

а прямо и целиком из прообраза всякой социальной тирании, как тирании отца в семье, пережитка тирании главы рода в первобытном обществе.

И вот вовсе окольным путем мы вернулись с папенькой к исходному соображению.

...Конечно, наша пролетка давно укатила по улице Росси через серый гранит и тяжелые цепи Чернышевского моста, и где-то в районе Пяти углов закончился наш спор...

Но путь этой пролетки по бумаге, прошедший через дев из кровельного железа, статую Свободы и поверженный образ царя, к свергнутому авторитету папеньки, как колыбели бунтарских деяний,- не только в социальной тематике моих фильмов, но и в области киноформы, повторяющей эволюцию от протеста против закабаления главой семьи до порабощения царем.

А венчание "молодого" царя (под видом Ивана IV) не есть ли становление наследника, освобождающегося от тени прообраза отца?!

А кутерьма вокруг трона, драка за царский кафтан и шапку не рисуют ли отраженно в сознании такую же борьбу, какую на арене истории проходят поколения и целые слои социальных формаций?!

И здесь для меня сейчас интереснее всего, как весь этот сонм от анализа атавистических взаимоотношений с авторитетом папеньки, как и подход к любому вопросу, у меня неизбежно сплетается с эволюционными представлениями.

Неужели случайный в себе факт, в силу которого мощный чувственный фактор - в .апогее своем с тайной - сцепился с картиной эволюции, так неминуемо сплелся с жаждой и необходимостью видеть каждое явление в разрезе его эволюционного становления?

Другим способствующим фактором было то, что где-то вскоре эту склонность к двигательному восприятию подхватывают... аналитическая геометрия, теория предела, дифференциальное и интегральное исчисления.

Кривая не как данность, а как путь!

Разве здесь в кристально чистом виде не представлен нерв, принцип развития и становления, столь упоительный в явлениях природы и столь мало понятый в процессах творчества, в физиологии и биологии форм, стилей и произведений?

Все мало-мальски трепещущее этим мгновенно вплетается в орбиту интересов.

Этимология: история и становление слов. Я руками и ногами мог бы подписаться под словами кБальзака из "Луи Ламбера"107 [...]

Леви-Брюль108 - за неимением лучшего по фактическому материалу.

Конструирование собственной речи кинематографа, его синтаксиса, азбуки формы, принципа стилистики, растущего из схемы технического феномена. Корни и завершения контрапункта в звукозрительном кино. Наконец, абрис истории кино, начинающейся в предкинематографических искусствах. Истории, прослеживающей становление каждого элемента внутри кино как венца и завершения тенденции, лежащей тысячелетия позади, экстаз к#к устремление к предельной нулевой точке как индивида, так и вида.

Самое поразительное, что и ограничения области исследования как бы прочерчены тем же фактом. Их предел - лимит - очертание их ограничений совпадает с той точкой, где вспыхнуло осознание механизма человеческого становления. Там, где вспыхнул для меня белый ослепительный свет откровения.

Он не совпал с Человеком!

Не только физически - одновременно со встречей с объектом. Но даже книжно.

"Познание добра и зла" как чистое познание опередило познание как непосредственное действие.

И поэтому взрыв вопросов нашел ответ в изумлении перед мудростью и связностью системы мироздания, а не в исступлении непосредственности объятий!

А потому и дальше ratio* опережает sex**.

А изумление расходится исследовательскими кругами от точки, не доходящей до проблемы: человек - не высшая ступень эволюции, а как Марфа Петровна, Петр Корнилович, Борис или Люся!

Отсюда и область теоретических изысканий, отсюда и уклон творческих ограничений - симфонией, а не драмой, массой как предстадией индивида, музыки как лона рождения трагедии (се m. Nietzsche n'apasetesi bete!)***, отсюда и бесчеловечность системы образов "Грозного", отсюда и свой особый путь и стиль.

* - разум (лат.). ** - чувство (лат.). *** - этот м. Ницше был не так глуп! (франц.).

Всматриваясь пристальнее в эту черту вне человечности моих сооружений и исследований, видишь почти на каждом шагу как бы все ту же картину исследовательского интереса, резко затухающего, как только дело доходит до порога узкочеловеческой стадии развития,

где-то на уровне мудрых пауков!

Интересно, что это конструктивно и прогрессивно. Например, в отношении Фрейда 109. Целый ряд лет уходит на то, чтобы осознать, [что] первичный импульсный фонд шире, нежели узкосексуальный, как его видит Фрейд, то есть шире рамок личного биологического приключения человеческих особей.

Сфера секса - не более как стянутый в узел концентрат, уже через бесчисленные спиральные повторы воссоздающий круги за- -кономерности гораздо более необъятного радиуса.

Вот почему мне приятны концепции D. Н. Lawrence'a 11а, заставляющие его выходить за рамки секса в (недостижимые для ограниченной особи) космические формы целостного слияния.

Вот почему меня тянет в по-своему понятый пояс пралогики - этого подсознания, включающего, но не порабощенного сексом.

Вот почему само подсознание рисуется прежде всего как отражение более ранних и недифференцированных] стадий социального бытия - прежде всего.

Вот почему в анализе генезиса принципа формы и отдельных ее разновидностей (приемов) слой за слоем идешь за пределы одного кольца как бы Дантова ада (или рая? Доре 111 рисует Дан-тов рай тоже расходящимися кругами блаженства!) к другому. От другого - к третьему.

Вот почему, напр[имер], широко понятый прием синекдохи112, включающий и метод ее в поэзии, и крупный план в кино, и пресловутую "недосказанность" (understatement) американцев-практиков и американцев-антологистов (большинство из них останавливается на пороге антологий, избегая анализа и последующих обобщений), не останавливается на том, что этот прием есть сколок мышления по типу pars pro toto * (граница концепций на 1935 год).

Вот почему десять лет спустя концепция проламывается дальше в еще более раннюю дочеловеческую сферу и толкует о том, что уже само pars pro toto есть на более высоком - эмоционально-чувственном уровне - повтор чисто рефлекторного явления условного рефлекса, возникающего целиком через воспроизведение частичного его элемента, служащего раздражителем.

Вот почему чудовищно распространенная драматическая, а потому одна из базисных тем - тема мести - не довольствуется рамками того, что она отражает неизбежное противодействие, выз-

* - часть вместо целого (лат.).

ванное действием в разрезе человеческой психологической реакции ("tit for tat"*).

Она уже и самую эту реакцию видит как частичное приложение общего закона о равенстве действия и противодействия, диктующее маятнику его маячащее движение. (Как в самом поведении, скажем, "вендетты", восходящей к этой основе, так и в истолковании соответствующего строя произведения, отразившего это,- вся почти елизаветинская трагедия 113 разрослась из первоначальной Revenger's Tragedy** - вспомним трагос Шекспира!)

* - "зуб за зуб" (англ.). ** - трагедии мстителей (англ.).

В Петербурге маменька живут на Таврической улице, 9. Парадное во дворе. Лифт.

Белый мраморный камин внизу. Весело трещит в нем огонь. Для меня здесь всегда зима:

я бываю здесь из года в год только на рождество. Камин неизменно весело трещит. Вверх по лестнице бежит красный мягкий ковер. Будуар маменьки обит светло-кремовым штофом. По светлому фону разбросаны крошечные розовые веночки. Такие же портьеры.

Ковер - в тон веночкам - блекло-розовый. Будуар - одновременно спальня.

Это скрывают две портьеры, отделяющие маменькину постель. Портьеры в таких же веночках.

Много лет спустя, уже студентом, уже на постоянном житье у маменьки - я здесь хвораю вторично корью. Окна завешены. Сквозь шторы бьет солнце. Комната погружена в ярко-розовый свет... Жар ли это?

Не только жар: подкладка у штор тоже розовая. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь подкладку, розовеют.

Таким розовым светом просвечивают руки между пальцами, когда держишь их против лампы, или закрытые веки, когда поворачиваешь голову к солнцу.

Розовый свет комнаты сливается с жаром и бредом болезни.

Спальня бабушки - я помню себя в ней совсем маленьким - была вся голубая.

Голубой бархат на низких креслах и длинные голубые" драпри.

У бабушки - голубой период? У маменьки - розовый?

Сейчас драпри и мебель из маменькиного будуара доживают свой век на даче.

Веночков почти не видно. Обивка стала серой.

Бахрома у кресел местами вырвана, и низ их кажется верхними челюстями, из которых местами выбиты зубы. Серый период?

По диванчикам, козеткам, бержеркам - и как их только не называют! - там и сям разбросаны книжки.

Чаще всего это желтые томики издательства Кальман-Леви 114.

Книги из библиотеки дамы решительных и независимых взглядов.

На первом месте: "Nietzscheenne" *,

потом - неизменный "Sur la ЬгапсЬе" * Пьера Кульвена (Pierre Coulevain) 115

и, конечно, "Полудевы" Бурже П6, сменившие "Полусвет" Дюма-фиса 117.

Под эти желтые обложки я не заглядываю [...]

Среди маленьких диванов и козеток попались еще две книги,

В эти заглядывалось

не раз,

но с беспокойством, с известным волнением, даже с... боязнью.

И эти книги старательно запихивались между спинкой и сиденьем кресел и диванов.

Для верности еще прикрывались подушками маменькиного рукоделия в манере "ришелье". (Прорезные рисунки, части которых сдерживались друг с другом посредством системы тоненьких лямочек. Сколько таких узоров я калькировал для маменьки из журналов! Сколько позже сам комбинировал или сочинял самостоятельно!)

Прятались эти книжечки не то от неловкости, не то от страха перед тем, что было в них,

не то для того, чтобы наверняка иметь их под рукой в любой момент.

В книжках этих было чем напугать.

* - "Ницшеанка" (франц.).

Это были "Сад пыток" 118 Октава Мирбо и "Венера в мехах" 119 Захер-Мазоха (вторая даже с картинками).

Это были, сколько я помню, первые образчики "нездоровой чувственности", попавшие мне в руки.

Крафт-Эбинг 120 попал в эти руки несколько позже.

Но к первым двум книгам у меня осталось до сих пор чувство болезненной неприязни...

Иногда я думаю о том, почему я никогда не играю в азартные игры?

И мне кажется, что это не от недостатка предрасположения.

Скорее наоборот.

Иногда "боишься испугаться".

Это бывало у меня в детстве.

Я не боялся темноты, но я боялся того, что, проснувшись в темноте, я могу испугаться.

По той же причине я обхожу кругами область азартных игр.

Я боюсь, что, раз прикоснувшись к ним, я удержу уже знать не буду...

Я очень хорошо помню, как среди обстановки этого бело-розового с веночками будуара я лихорадочно следил за биржевыми 249* сводками, когда маменьке вздумалось небольшой суммой "свободных" денег поиграть на бирже...

Мирбо и Мазоха, тянувших к себе, я избегал не зря.

Тревожная струна жестокости была задета во мне еще раньше.

Как странно,- живым впечатлением, но живым впечатлением с экрана.

Это была одна из очень ранних увиденных мною картин, вероятно, производства Пате 121.

В доме кузнеца - военный постой. Эпоха - наполеоновские войны.

Молодая жена кузнеца изменяет мужу с молодым "ампирным" сержантом. Муж узнает. Ловит сержанта. Сержант связан. Брошен на сеновал. Кузнец раздирает его мундир. Обнажает плечо.

И... клеймит его плечо раскаленным железом.

Как сейчас помню: голое плечо, громадный железный брус в мускулистых руках кузнеца с черными баками и белый дым (или пар), идущий от места ожога.

Сержант падает без чувств.

Кузнец приводит жандармов.

Перед ними - человек без сознания с оголенным плечом На плече... клеймо каторжника.

Сержант схвачен, как беглый. Его водворяют обратно в Тулон. Финал был героико-сентиментальный. Горит, кузница.

Бывший сержант спасает жену кузнеца. В ожогах исчезает "позорное клеймо".

Когда горит кузница? Много лет спустя? Кого спасает сержант: самого кузнеца или только жену? Кто милует каторжника? Ничего не помню.

Но сцена клеймения до сих пор стоит неизгладимо в памяти. В детстве она меня мучила кошмарами. Представлялась мне ночью. То я видел себя сержантом, то кузнецом.

Хватался за собственное плечо. Иногда оно мне казалось собственным, иногда чужим.

И становилось неясным, кто же кого клеймит.

Много лет белокурые (сержант был блондин) или черные баки и наполеоновские мундиры неизменно вызывали в памяти самую сцену.

Потом развилось пристрастие к стилю ампир.

Пока подобно морю огня, поглотившему клеймо каторжника, океан жестокостей, которыми пронизаны мои собственные картины, не затопил этих ранних впечатлений злополучной кинокартинки и двух романов, которым он несомненно кое-чем обязан...

Не забудем, однако, и того, что детство мое проходит в Риге в разгар событий пятого года.

И есть сколько угодно более страшных и жестоких впечатлений вокруг - разгул реакции и репрессий Меллер-Закомель-ских 122 и иже с ними.

Не забудем этого тем более, что в картинах моих жестокость неразрывно сплетена с темой социальной несправедливости и восстания против нее...

НОВГОРОД - LOS REMEDIOS *.

Из земли бьет водяной столб в четыре этажа высотой. Он похож на гейзер из учебника географии. У него слегка сернистый запах...

И это еще сильнее напоминает нам свежие, пахнущие типографской краской учебники в те дни, когда они еще интересны,

в тот первый вечер, когда листаешь только что купленную книгу не как нудную духовную пищу, а как... библиофил.

В такие вечера учебники, особенно географические, выбрасывают в жизнь как бы векселя впечатлений, которые когда-нибудь будут подлежать оплате. Всем известная картинка почтовой кареты, проезжающей через ворота, прорубленные сквозь ствол гигантского дерева, будет мучить память, пока не удастся самому проехать через такую гигантскую прорубленную секвойю 123 в американских лесных заповедниках.

Так было со мной.

Интересно, что порода деревьев "секвойя" названа в честь индейского вождя Секойя, а отдельные древесные гиганты носят фамилии большей частью в честь генералов гражданской войны, хотя среди них было больше "дубов".

Самая крупная секвойя носит имя генерала Шермана 124, сжегшего в свое время Атланту.

Столб воды, бьющий из земли, до известной степени помогает избавиться от idee fixe**, неотвязно связанной с другой картинкой, изображающей гейзеры Иеллоустонского парка 125.

* Лос Ремедиоз - название мексиканского города. - навязчивой идеи (франц.).

Может быть, этот фонтан оказался виновником, почему я Е? Иеллоустон не поехал, а удовлетворился парком Иосемите 126.

...В самом фонтане днем преломляются лучи солнца.

А вечером он горит в лучах разноцветных прожекторов.

Бьет он перед зданием курзала. Вокруг него мечутся орды растерянных людей.

Почему-то это лето, последнее перед окончанием реального" училища, я живу не с папенькой на Рижском взморье, а с маменькой в Старой Руссе.

Фонтан бьет перед курзалом Старой Руссы.

А люди мечутся в истерике, потому что это - июль месяц 1914 года и только что объявлена война.

В галереях курзала рыдают, бросаясь друг другу в объятия, посторонние люди.

В кресле на колесах навзрыд плачет прикрытый клетчатым пледом полковник в черных очках, сняв фуражку и обнажив убогую-растительность на голове...

Так же кидались люди друг к другу три года спустя, когда по-Петрограду внезапно пронеслась весть о том, что убит Распутин 127.

Он незримо присутствовал в семнадцатом году в каждом доме, под каждой черепной коробкой, [был] темой каждой сплетни.

Только "Вечерняя биржевка" успела втиснуть строку об егоИ я горжусь, имея где-то один экземпляр, чудом попавший мне в руки в тот памятный день.

...Но сейчас паники, конечно, больше. И вокзал уже забит до отказа людьми.

Из Руссы невозможно выехать поездом.

Кто-то надоумил ехать пароходом через озеро Ильмень по Волхову, а там - поездом от Тихвина.

Это лето принесло мне три сильных впечатления.

Престольный праздник и открытие новой церкви в Старой Руссе. До объявления войны в разгар июльской жары я видел крестный ход в престольный праздник у вновь открывшейся церковки^ в Старой Руссе.

Живые впечатления от него легли в основу крестного хода в "Старом и новом".

Вторым значительным событием была моя первая в жизни "литературная встреча" - встреча с Анной Григорьевной Достоевской 128.

Но самое сильное было - trip *.

* - путешествие (англ.).

Белые церковки, сгрудившиеся, как святые в белых стихарях ша древних иконах, где они почти сливаются воедино.

Война заставила сказочно прекрасно проплыть по древней-лпему куску нашей страны.

В остальном война меня в тот год тронула мало.

В течение этого последнего учебного года мы несколько раз ходили на манифестации.

Кричали до хрипоты.

Носили портреты царя и факелы, которые копотью забивали шоздри.

Папенька надел военную форму и генеральские погоны...

А весной следующего года я пережил первую эвакуацию - шыезд чиновных семейств из города Риги.

Это совпало с переездом в Питер129 для поступления в институт.

И от папеньки я естественно и безболезненно, да еще на казен-шом транспорте, переехал к маменьке.

Но это все на год позже. А сейчас...

Путь пароходом из Старой Руссы в Ильмень. "Мраморное море" зечером.

Белая колоколенка далеко наг другом берегу - белым маяком.

Медленно Волховом проплываем мимо залитого луною Новгорода. Бесчисленные ослепительно белые церкви в неподвижности ночи. Беззвучно скользим мимо.

Магическая ночь!

Откуда взялись эти храмы, как бы подошедшие к величавому течению вод? Пришли ли они, как белые голубицы, испить воды? Или омочить подолы белых риз своих?

Много лет спустя, готовясь к постановке "Александра Невского", я посетил Новгород. На этот раз не проездом, а вплотную.

В памяти стояла живая картина сгрудившейся белизны церквей вдоль Волхова.

Церкви оказались разбросанными по городу. В Торговой части. В Софийской. По окрестностям города. И вовсе вдали.

Будь я поэтом, я, вероятно, сказал бы о том, что в лунные ночи церкви Новагорода с двух сторон Волхова подходят, спускаясь к ето берегам, поглядеть друг на друга, как в древности через полРоссии ходили "повидаться" святители - Сергий Радонежский из Троицы к Дмитрию Прилуцкому в Вологду.

Об этой встрече мне толкует старый монах, показывая древности Прилуцкого монастыря (в 1918 году) и страшные каменные мешки заточения в угловых его башнях.

В центре круглого помещения верхнего этажа башни как бы выдолбленный каменный столб с решеткой двери. В эти вертикальные каменные гробы заточались строптивые сыны церкви, отбывая наказание. (Затем монах будет тем же голосом жаловаться, что карточки им даны не А, а Б, хотя они, монахи, трудятся.) А какихнибудь десять лет спустя [я] буду удивляться тому, что совершенно по такому же типу устроены камеры старого корпуса "Синг-Синга" 130, еще не модернизированного и не снесенного в 1930 году.

Двухэтажный каменный ящик из поставленных друг над другом каменных ящиков с решетчатым отверстием двери на одном конце. Без окон. И с большим каменным чехлом прямоугольного здания, как бы большим опрокинутым ящиком, обнявшим малые каменные мешки и окна на волю.

Но я не поэт, а режиссер, а потому меня не менее поражает в моих скитаниях по древностям Руси поразительное умение древних строителей избирать точки для расстановки церквей и колоколен, разбросанных по пейзажам.

Александр Невский приводит меня не только в Новгород, но и в Переславль, который кажется умилительным игрушечным городом из-за тех же белых кубиков церквей и луковиц куполов, как бы сбежавших из хранилищ игрушечных дел мастеров Троице-Сергиевской лавры. И кажется, что похититель, торопясь, ронял церквушки на своем пути от нынешнего Загорска до древнего Пе-реславдат, где рос Александр Ярославич, а полтысячи лет спустя на том же озере юный Петр испытывал потешный флот *.

Но церкви эти не случайно обронены. Они расчетливо расставлены мудрой рукой. И белые колокольни, как маяки плывущим кораблям - среди моря зелени русских равнин,- отмечали и указывали путь бесчисленным толпам паломников, шедшим сотни верст, дабы поклониться святыням.

Отъезжаешь пять, десять, пятнадцать, двадцать километров. Дорога извивается, вздымается на холмы и пропадает в долинах. Оглядываешься, а колокольню все еще видать. И чудятся встречные потоки богомольцев, держащих курс от колокольни к колокольне по путям, прочерченным мудрой режиссурой.

А как продуман последний этап рейса по Белому морю тех, кто* стремился к святыням соловецким!

От берега к островам богомольцев перевозят баркасы.

Переполнены трюмы. Скученны и сгруженны богомольцы. Духота. Темнота. Мрак.

Баркас отваливает от берега.

Начинается качка.

Баркас бросает с волны на волну.

В мраке трюма ревут и плачут,

задыхаются,

томятся, как в преисподней.

* Согласно легенде, холмы и горы возникли оттого, что дьявол, убегая от светлого лика херувимов, ронял на своем пути комья земли, похищенные из светлого града. Кажется, что ответно святители роняли обители и церкви на этих возвышениях, порожденных алчностью и трусливой поспешностью сатаны. (Прим. С. М. Эйзенштейна).

Но вот перед рассветом вдали показался монастырь. И с грохотом, под рев песнопений, заглушающих бурю, под возглашение дьяконских басов отворяются трюмы. Обезумевшие люди рвутся на воздух.

Предрассветный ветер рвет паруса. Вздымает волны. Гигантский образ Спасителя высится на палубе. В огне свечей, раздуваемых ветром. В дыму кадил, раскачиваемых в сильных руках поморов-монахов. Под оглушительное пение. Ввиду выступающих из вод монастырских куполов и башен.

И кажется, что прекращается мучение мирской юдоли и впереди - обетованная земля.

Простерты ниц богомольцы и с восходом солнца в трепетном благоговении сходят на освященные монастырские земли...

Размещение католических соборов в Мексике не менее искусно.

И здесь за десятки миль видишь купола Санта Марии Тонан-цинтлы на подступах к Пуэбло или сверкающие кресты Вирхен де Л ос Ремедиоз у въезда в Мексико-Сити.

Но здесь особой заслуги католиков нет. Места выбраны не ими.

Места эти - древние пирамиды, когда-то увенчанные ацтекскими и тольтекскими капищами 131.

Мудрость католиков разве лишь в том, что, разрушив капища, они воздвигали свои церкви точно на тех же местах, на вершинах тех же пирамид, в видах на то, чтобы не сбивать маршрутов паломничеств, тысячелетиями шедших со всех концов страны к подножию именно этих пирамид.

Странным смешением эпох кажутся массовые паломничества настоящего времени.

Им способствуют странные наряды священных плясунов, dansantes, от зари до зари без передышки повторяющих свое единственное и неизменное ритмическое движение ног - в честь мадонны. Кто знает, в честь мадонны ли? А не в честь ли более древней богини - матери богов, лишь с виду уступившей свое место пришлой сопернице - божьей матери христианства, но оставшейся неизменно внутри сменяющихся поколений потомков тех, кто основал ее культ. Патеры смотрят сквозь пальцы, когда эти пальцы свободны от того, чтобы принимать дары. Не все ли равно, в честь кого их несут за тысячи миль. Важно, чтобы, обращенные в деньги, они бы шли неиссякаемыми золотыми потоками в Рим. Дурманит пляс под неизменный напев. Крики детей богомольцев. Матери тычут им груди. Звуки органа. Угар свеч. Жара и исступление.

И беспрерывный поток обливающихся потом человеческих фигур, на коленях ползущих от подножия пирамиды к священным ее вершинам.

Колени обмотаны тряпками. Иногда подвязаны раздирающиеся в клочья подушки.

Часто на голове - фантастический убор из перьев (братства дансантес).

Глаза завязаны тряпкой. Струится пот.

Страдальца под руки держат богомольные старухи, закутанные в дешевые синие шали - ребосо.

Задыхаясь, достигается последняя ступень. И торжествующе снимается повязка.

После мрака и мучений перед страдальцем, пылая огнями свечей,- широко раскрытые двери капища мадонны де Гуадалупе, де Л ос Ремедиоз, собор Амека-мека с голым, обнаженным и ободранным, серым, безлистным стволом перед ним.

КАК Я УЧИЛСЯ РИСОВАТЬ

ГЛАВА ОБ УРОКАХ ТАНЦА

Начать с того, что рисовать я никогда не учился. А рисую вот почему и как.

Кто в Москве не знал Карла Ивановича Когана - мага и чародея стоматологии и остеологии?

Кто не носил к нему свои потрепанные зубы?

Кто не щеголял отменными новыми челюстями, вышедшими из-под его рук?

Возьмите Карла Ивановича.

Заставьте его очень похудеть.

Если нос от этого недостаточно вытянется сам - удлините его немного.

Резко выгните ему фигуру, заставьте торчать то, что в Риге называли "мадам сижу".

Оденьте его в сюртук инженера путей сообщения.

Дайте ему под ручку супругу с самым высоким шиньоном в Риге.

И перед вами будет седой инженер путей сообщения Афросимов.

Инженеру Афросимову я обязан тем, что в меня вселилась безудержная охота и потребность рисовать.

У маменьки, как у всякой светской дамы, бывали "четверги".

Кроме того, маменька с папенькой в дни собственных тезоиме-нитств устраивали вечерние приемы-монстр.

Тогда раздвигался обычно круглый обеденный стол на все двенадцать досок.

Он занимал столовую во всю длину.

И ломился от обильного ужина.

Сейчас он стоит у меня дома на Потылихе, снова круглый, как в [первый] день мироздания,- в том, что [я] называю своей "библиотекой". Этим она фактически и была до того как, выступив из предначертанных берегов, книги не затопили собой все комнаты и вся квартира не превратилась в подобие внутренностей книжного шкафа!

...В стороне от большого стола стоял стол закусок. Ужинали после карт и легкого музицирования на рояле. Общество бывало избранное.

Почетным гостем - сам губернатор. Его высокопревосходительство Звягинцев.

Он восседал от маменьки направо.

Папенька - у противоположного конца стола.

Иногда столы были привозные и ставились в столовой "покоем" - буквой "П".

Где тогда сидел папенька, не помню, но помню, что к этому времени за стол сажали уже и меня - внутрь "покоя", прямо против маменьки.

До этого меня к столу только подводили - заспанного и сонного.

Еще раньше - укладывали спать до прихода гостей. И видел я только накрытый стол, горевший серебром и хруста-лями.

Вокруг стола суетились [горничная] Минна и папенькин курьер Озолс, наряжавшийся для этих случаев парадно.

(В тот единственный раз, когда меня пробовали выдрать, Озолс держал меня за ноги. Тогда он не был в парадном обличье.)

Сперва мне стол только показывали.

Потом стали лакомить с закусочного стола.

Любил белые грибы в маринаде. Свежую икру. К семге относился отрицательно. Устриц не понимал.

После развода папеньки и маменьки приемов уже не было: дом распался.

К тому же сильно пошатнулись папенькины дела.

Да и принимать было бы не на чем.

Маменька увезла с собою обстановку и мебель - свое приданое.

Я относился к этому весьма легко и даже весело. Прекратились невыносимые домашние, чаще всего ночные, скандалы.

И я развлекался тем, что из конца в конец катался на велосипеде по опустевшим гостиной и столовой.

В этом было даже какое-то торжество.

Грозный папенька держал меня в большой строгости.

В гостиную меня, например, просто не пускали, а так как столовая с гостиной соединялись аркой, то арка заставлялась от меня шеренгой стульев, по которым я ползал, заглядывая из столовой в обетованную землю гостиной.

Позже я лихо колесил по этой земле, ставшей похожей на Niemandsland *, когда увезли диваны, кресла, столики, лампы и горы Nippsachen **, главным образом копенгагенского фарфора, который своим молочно-голубоватым цветом и размытым серым рисунком пленял обтекаемыми формами любителей изящного тех счастливых лет.

...Но сейчас будущая пустыня кишит людьми.

Ими полна гостиная. Маменькин будуар. Папенькин кабинет.

Вот-вот все это хлынет в столовую ужинать.

А пока располагается за ломберными столиками.

Я в том возрасте, когда меня уже пускают к гостям, но за стол еще не сажают.

Я хожу между гостями. Запоминаю гостей.

Вот губернатор. Породистая голова с орлиным взглядом из-под густых бровей.

Но в остальном он то, что называется "Tischriese" - "застольный великан".

Великан - только по пояс, если считать сверху.

Ногами не вышел - рост мал.

А потому величествен только за столом и разочаровывает, когда встает в полный рост. Таким был Лев Толстой. Таким же был и Карл Маркс.

Покойный австрийский канцлер Дольфус 132 был просто карликом.

Очаровательно, что его называли "Милли-Меттерних" и писали о том, что в Австрии выпускаются почтовые марки с портретом канцлера в рост и в ... натуральную величину.

У губернатора великолепная голова великолепно слегка наискось всажена в великолепные широкие плечи.

Так же, слегка наискось, головы держат мексиканские пеликаны, когда стрелой ныряют из неба за рыбой в янтарную бухту в Акапулько.

Взгляд действительного тайного советника Звягинцева - орлиный.

Совершенно черные [глаза] из-под седых бровей. Он должен парить над полями сражений.

И уж во всяком случае, поверх голов подчиненных и вверенных ему.

Однако это невозможно, даже если бы вверенные и подчиненные склонились бы почти до земли.

* - ничейную землю (нем.). ** - безделушек (нем.).

Как сказано, губернатор очень маленького роста.

Из дам помню почему-то только молодых.

Дочь вице-губернатора мадемуазель Бологовскую.

И то, вероятно, потому, что ее - Надежду - все зовут по-французски Esperance - Эсперанс Бологовская.

Это выходит вроде на испанский манер, где так распространены Энкарнасион, Фелисидад, Соледад 133- все имеющие не утраченный еще смысл.

В пятидесятилетие Долорес Ибаррури 134 (1945 г.) я построю на этом мое приветственное ей послание. Я напишу о том, что на следующие пятьдесят лет я желаю ей сменить имя Долорес ("страдание") на имена: Виктория ("победа"), Глория ("слава") и Фелисидад ("счастье").

Кроме Эсперанс, почему-то отчетливо помню всю в голубом Мулю Венцель и всю в розовом - Тату.

Третью сестру моего друга Димы - Жуку Венцель по малолетству тоже еще не допускают.

Почему из всего цветника и созвездия я помню только окрашенных цветом абажуров сестер Венцель?

Оказывается, что вовсе не зря.

Сестры в памяти по всем правилам "агглютинации" * сливаются с абажурами. Между абажурами и вечерними платьями тех лет нет большой разницы.

Такие же буффы, рюши, оборки и кружева.

И вот сестры Венцель совсем уже не сестры Венцель, а сестры... Амеланг.

Две молоденькие сестрички, по-воскресному одетые именно так, что отличить платья от абажуров почти совсем невозможно.

А папенькина гостиная, полная народу, уже вовсе не папенькина гостиная, а совсем другая гостиная.

Пустая. С ослепительно начищенной жуткой пустотой паркета.

Сейчас, сводимый спазмами страха, я должен буду двинуться вальсом по этой паркетной пустыне.

Я еще моложе.

И это - наш первый танцкласс.

Мальчики и девочки, мы сидим на стульчиках и глядим на этот страшный паркет.

Громадная эта гостиная в доме другого инженера путей сообщения- начальника Риго-Орловской железной дороги Дарагана.

Здесь мы учимся танцевать.

В гостиной закатаны ковры, а пальмы отодвинуты совсем вплотную к окнам.

Через несколько лет седовласый господин Дараган с видом праведника или схимника с иконы уедет из PWH.

* - склеивания (лат.).

На его место вступит отец другого моего друга детства - Андрея Мелентиевича Маркова - Марков Мелентий Федосеевич с резиденцией в Питере, в самом здании Николаевского вокзала.

У Андрюшиного папаши страшное рябое в складках лицо,

волосы ежом

и странно бледные глаза на фоне темной кожи.

А у самого Андрюши на антресолях комнаты, что расположена рядом с аркой левого выезда из вокзала, колоссальная электрифицированная модель железной дороги.

Игрушечный паровозик бегает по рельсам, переезжает мосты.

Функционируют семафоры и стрелки.

Кругом разбит песочный пейзаж.

И реки из голубой бумаги покрыты кусочками стекла для полной иллюзии и блеска.

В определенном возрасте мы здесь часами играем с Андрюшей.

Его увлекает паровозное хозяйство и операции.

Меня - больше какой-то нелепый игрушечный персонаж, которого я заставляю опаздывать на поезд и в виде циркового "рыжего" бегать между рельсами и путаться между стрелками.

Неподалеку настоящие паровозы дают свистки, и даже изредка доносится железнодорожный колокол.

Звуки реальных поездов синхронизируются с игрушечной железной дорогой, и игра выигрывает в своей иллюзорности.

В другом возрасте, уже в период войны, тот же Андрюша будет совершенно безнадежно обучать меня играть в преферанс. А потом будет водить меня как посторонний человек (Мелентий Федосеевич уже помер) в зал первого класса Николаевского вокзала и будет показывать мне, как выглядят проститутки.

Зал первого класса вокзала Николаевской (ныне Октябрьской) железной дороги - штаб-квартира самых дешевых "жриц любви". Здесь они сидят в буфете с одним стаканом чаю на весь вечер.

Впрочем, не на весь вечер, а до прихода клиента...

В Мексике иначе.

Девушка сидит перед маленькой каморкой на улице. Напротив, в пивной - ее сутенер. Сутенер пьет пиво.

Столько кружек, сколько к девушке заходит клиентов.

Чтобы не сбиться со счету, он стопкой складывает картонные круги, которые ставятся под кружки.

По этим же кругам высчитывается, сколько кружек он выпил.

Коты петербургских дам фланируют где-то по Лиговке.

...Однако пока что я цепенею перед паркетом квартиры семейства Дараган.

И цепенею я, вероятно, в особенности из-за этих сестер - барышень Амеланг.

Они значительно старше меня.

Англичанки.

Они даже, кажется, близнецы.

И отличаются друг от друга только нюансировкой в цвете платьев.

Они танцуют в парах с более взрослыми мальчиками.

На мою долю остаются мечтательная Нина и плотоядная Оля- младшие дочки семейства Дараган.

Но влюблен я, и совершенно безумно, в недосягаемых сестер Амеланг.

В обеих сразу.

Благо они близнецы.

И обучение танцам у меня ужасно не клеится. ...Однако маменькиных гостей мы оставили в момент, когда они еще не уселись за карточные столы. Вернемся к нашим гостям.

Тем более что за один из карточных столиков уселся господин Афросимов.

Сейчас к столику подсядет, шурша шелками, Мария Васильевна Верховская 135 с самым вздернутым в Риге носом и толстыми - в палец - накрашенными бровями.

Из другого конца гостиной я поспешно уже тут как тут.

Потому что тонко заостренным белым мелком, оклеенным бледно-желтой бумагой с крошечными звездочками, господин Афросимов в ожидании игры на темно-синем сукне ломберного стола...

мне рисует!

Он рисует мне зверей.

Собак. Оленей. Кошек.

Особенно отчетливо помню верх моих восторгов - толстую раскоряченную лягушку.

Белый остро прорисованный контур резко выделяется на темном суконном фоне.

"Техника" не допускает оттушевок и иллюзорно наводимых теней.

Только контур.

Но мало того, что здесь штриховой контур.

Здесь, на глазах у восторженного зрителя, эта линия контура возникает и движется.

Двигаясь, обегает незримый контур предмета, волшебным путем заставляя его появляться на темно-синем сукне.

Линия - след движения...

И вероятно, через года я буду вспоминать это острое ощущение линии как динамического движения, линии как процесса, линии как пути.

Много лет спустя оно заставит меня записать в своем сердце мудрое высказывание Ван Би 136 ([III] век до н. э.) "Что есть линия? Линия говорит о движении".

Я с упоением буду любить в Институте гражданских инженеров сухую, казалось бы, материю Декартовой 137 аналитической геометрии: ведь она говорит о движении линий, выраженных загадочной формулой уравнений.

Я отдам многие годы увлечению мизансценой - этим линиям пути артистов "во времени".

Динамика линий и динамика "хода", а не "пребывания" как в линиях, так и в системе явлений и перехода их друг в друга остается у меня постоянным пристрастием.

Может быть, отсюда же и склонность и симпатия к учениям, провозглашающим динамику, движение и становление своими основоположными принципами.

И с другой стороны, я навсегда сохраню любовь к Диснею и его героям от Микки-Мауса до Вилли-Кита.

Ведь их подвижные фигурки - тоже звери, тоже линейные, в лучших своих образцах без тени и оттушевки, как ранние творения китайцев и японцев,- состоят из реально бегающих линий контура!

Бегающие линии детства, своим бегом очерчивающие контур и форму зверей, здесь они вновь оживают реальным бегом реальных линий абриса мультипликаторного рисунка.

И, может быть, в силу этих же детских впечатлений я с таким вкусом и удовольствием беспрестанно рисую мелом на черной доске во время моих лекций, развлекая и увлекая моих слушателей-студентов самими набросками и стараясь привить им восприятие линии как движения, как динамического процесса.

Вероятно, потому именно чисто линейный рисунок остается для меня особенно любимым, и почти только им или им в основном я и пользуюсь.

Пятна света и тени (в набросках, рассчитанных на экранное воплощение) раскидываются по ним почти как запись желаемых эффектов.

Так в письмах к брату на набросках предполагаемых картин Ван-Гог 138 записывает словами название красок в тех местах, где им предполагается быть.

Впрочем, на первых порах умом владеет не Ван-Гог. Кстати, не линейная ли графика его цветового мазка и незамазанность отчетливо сохраненного образа их бега вызвала во мне первые к нему симпатии?

Ван-Гога я еще не вижу и не знаю.

На первых порах - здоровое влияние - острый обнаженно-контурный рисунок Олафа Гульбрансона 139.

И горы графической шушеры и дряни, вроде сухого ПЭМ'а 140 из "Вечернего времени" и особенно гремевшего в мировую войну сборника "Война и ПЭМ", полных скучных Вильгельмов, совершенно напрасно меня пленявших.

Впрочем, в эту же пору я начинаю увлекаться лубками Моора 141.

Здесь уже какое-то ощущение штриха и контура, и очень часто - сплошная цветовая заливка поверхностей, очерченных этим контуром.

В этот период я рисую ужасно много и очень плохо, засоряя первоначальный правильный источник вдохновения плеядой низкопробных образцов и "передвижническим" увлечением сюжетами, вместо "подвижнического" искания форм (чем так же рьяно, в ущерб первому, буду заниматься позже, в период "артистической" уже биографии).

Рисованию почему-то не обучаюсь.

А когда попадаю "на гипс", "чайники" и "маску Данте" в школе, у меня совершенно ничего не получается...

И здесь оказывается, что воспоминания о первых уроках танцев, хотя и прокравшиеся сюда вслед за сестрами Амеланг, гораздо уместнее, чем могло бы показаться.

Собственно говоря, не столько самые уроки, сколько полная моя неприспособленность к обучению этим делом.

До сих пор не могу осилить вальса, хотя фокс, в резко выраженном негритянском аспекте, откалывал с большим успехом даже в... Гарлеме 142 и вовсе недавно допрыгался до свалившего меня на эти месяцы инфаркта миокарда 143.

В чем же здесь дело, и где же связь?

Рисунок и танец, конечно, растут из одного лона, и [они] - только две разновидности воплощения единого импульса.

Уже значительно позже, после отказа от рисования и нового возвращения к рисунку, [после] "потерянного и вновь обретенного рая" графики (что случилось со мною в Мексике), я удостоился первого (и единственного!) в печати отзыва о моих графических талантах.

Такой же единственный отзыв есть у меня и о моем... актерском исполнении.

Я им безумно горжусь.

Только подумать! В нем не только сказано, что "все исполнители (в том числе и я) безбожно переиграли", но и то, что "они все (а я к тому же еще и был постановщиком-любителем этого спектакля) превратились в цирковых эксцентриков"!

Было это в конце девятнадцатого года с любительским спектаклем из инженеров, техников и бухгалтеров нашего военного строительства, квартировавшего в Великих Луках.

Отзыв был в великолукской местной газетке.

Отзыв о рисунках был полтора десятка лет спустя в... "Нью-Йорк таймсе".

И случилось это вот как и почему.

В Мексике, как сказано, я вновь начал рисовать

И уже в правильной линейной манере.

В этом влияние не столько Диего Риверы 144, рисующего жирным и прерывистым штрихом, а не милой моему сердцу "математической" линией, способной на все многообразие выразительности, которой она достигает только изменяющимся бегом непрерывных очертаний.

В ранних киноработах меня тоже будет увлекать математически чистый ход бега монтажной мысли и меньше - "жирный" штрих подчеркнутого кадра.

Увлечение кадром, как ни странно (впрочем, вполне последовательно и естественно - помните у Энгельса: "Сперва привлекает внимание движение, а потом уже то, что двигается" 145), приходит позже.

И как раз в той самой Мексике, где рисунок переживает этап внутреннего очищения в своем стремлении к математической абстрагированной, чистой линии.

Особенно остер эффект от того, когда посредством этой отвлеченной ("интеллектуализированной") линии рисуются сугубо чувственные соотношения человеческих фигур, обычно в каких-либо особенно мудреных и заумных ситуациях!

Особенно сильно выраженный сенсуализм 146 в сочетании со способностью к самому отвлеченному абстрагированию Бардеш и Бразильяк 147 считают основным признаком моих творческих особенностей, что мне очень льстит и очень меня устраивает (см. "Histoire du cinema").

Здесь влияние, повторяю, не столько Диего . Риверы, хотя известным образом и вобравшего в себя до известной степени синтез всех разновидностей мексиканского примитивизма: от барельефов Чичен-Итцы, через примитивные игрушки и росписи утвари, до неподражаемых листов иллюстраций Хосе Гуадалупе Посады к уличным песням.

Здесь скорее само влияние этих примитивов, которые я жадно в течение четырнадцати месяцев ощупываю руками, глазами и исхаживаю ногами.

И, может быть, даже еще больше сам удивительный линейный строй поразительной чистоты мексиканского пейзажа, квадратной белой одежды пеона, круглых очертаний соломенной его шляпы или фетровых шляп дорадос 148.

Так или иначе, в Мексике я рисую очень много.

Проездом через Ныо-Иорк встречаюсь с хозяином "Бекер Галлери" (кажется, Бекер) 149.

Он заинтересовывается рисунками и просит их оставить ему.

Они достаточно бредовы по сюжетам, например циклы "Саломеи, пьющей соломинкой из губ отрезанной головы Иоанна Крестителя".*

В два цвета - двумя карандашами.

Сюита на темы "боя быков", где в самых разных сочетаниях эта тема сплетается с темой святого Себастьяна.

Причем то это мученичество матадора, то... быка.

Есть даже рисунок... распятого на креоте быка, пронзенного стрелами, как святой Себастьян.

Я здесь ничем не виноват.

Это Мексика в одной стихии воскресного празднества смешивает кровь Христову утренней мессы в соборе с потоками бычьей крови в послеобеденной корриде на городской арене; а билеты на бой быков украшены образом мадонны де Гуадалупе, четырехсотлетие которой знаменуют не только многотысячными паломничествами и десятками южноамериканских кардиналов в багряно-красных облачениях, но и особенно пышными корридами "во славу божьей матери" ("de la madre de Dios").

Так или иначе, рисунки вызывают любопытство мистера Беке-ра (или Броуна?).

А когда на экраны выходит злополучный оскопленный вариант [фильма] "Que viva Mexicob) 150, чьими-то нечистыми руками обращенного в жалкий бред "Thunder over Mexico" *, "предприимчивый янки", как сказали бы у нас в "Вечерке", выставил эти рисунки в маленьком боковом фойе одного из театров.

Таким образом заметка о рисунках попадает в газету.

И один рисунок - даже в продажу.

До меня доходит перевод на... 15 долларов.

Я сильно подозреваю, что купила рисунок миссис Айзеке151, ибо один рисунок из серии "боя быков" позже я увидел на страницах "Theatre arts magazine"** (до того как он стал именоваться просто "Theatre Arts***).

Если я разыщу в ворохах печатной кинематографической славы эту пожелтевшую единственную рецензию обо мне - графике, я непременно подошью ее здесь к этому месту.

Но помню я из нее главное, и именно то, что к месту мне здесь нужно.

А именно отзыв о легкости, с которой они набросаны на бумаге, "словно протанцованы".

Рисунок и танец, вырастающие из лона единого импульса, здесь встречаются.

И линии моего рисунка прочитываются как след танца.

Здесь, я думаю, и ключ к "тайне" одинаковой моей неудачливости как в обучении танцам, так и в обучении рисунку.

Гипсы, которые я рисую на конкурсном экзамене в Институте гражданских инженеров и на первом курсе института, еще более отвратительны, чем то, что я кропал в реальном училище.

* - "Буря над Мексикой" (англ.). ** - "Ежемесячник театральных искусств" (англ.). *** - "Театральные искусства" (англ.).

Бр-р-р! Мне вспоминается еще чучело орла, терзавшего меня месяцами в классе рисунка господина Нилендера 152 не хуже прикованного Прометея.

Кстати, тема Прометея и орла - тоже одна из тем, неизменно возвращающаяся под перо и карандаш, когда я начинаю гирлянду страница за страницей заполняемых рисунками, особенно охотно на листах отельной бумаги 153.

(Где-то я вспоминаю о том, что Морис Декобра 154 принципиально пишет свои романы на увезенной отельной бумаге и предпочтительно в пульмановских или иных... sleeping'ax *.);

Надо будет когда-нибудь проанализировать и ход "тематики" моих рисунков.

Впрочем, здесь больше дыр, чем сыру.

Наиболее показательные и беззастенчиво откровенные беспощадно рвутся в клочки почти тут же, а жаль - они почти автоматическое письмо 155. Но боже мой! До какой же степени непристойное!!

Упрямый, тупой и мертвый гипс мне совсем не по духу!

Может быть, и тем, что в законченном рисунке здесь полагается объем, тень, полутень и рефлекс, а на графический костяк и линию ребер наложено запретное "табу".

Но еще больше потому, что в методе рисования с гипса такой же нерушимо железный канон, как и на строгости "па" всех этих танцев моего детства и юности - падепатинер, когда берутся руками крест-накрест, падеспань, где предлагается "чувствовать себя испанцем". Это кричит уже другой учитель танцев в реальном училище, господин Каулин, латыш с фабреной бородкой и усами, [с] ватой подбитыми плечами, во фраке и коротких атласных штанах над черными чулками и туфлями. Да-да-да, представьте!

В четырнадцатом году. Я это хорошо помню, потому что из окон его "танцкласса" я вижу первое патриотическое факельное шествие с ревом, криком и портретом государя.

Еще танцуются кикапу, хиавата (по формуле "Наскеп-Spitz-chen - eins-zwei-drei **) и неизменные венгерка и чардаш.

Теперь я точно знаю, что тормозило меня тогда - сухость нерушимой формулы и канон как движений танца, так и рисунка.

А понял я это тогда, когда в двадцать первом году стал сам обучаться у щуплого, исходящего улыбкой Валентина Парнаха 156 фокстроту, обучать которому моих актеров я пригласил его в мою студию при московском Пролеткульте..

Тут же учил и "технике комического рассказа" до слез растроганный Владимир Хенкин 157, когда я пригласил его читать столь "академический" курс.

* - спальных вагонах (англ.). ** - "пятка-носочек -раз-два-три" (нем.).

Акробатику - у compris * технику полетов - там преподавал Петр Кронидович Руденко - глава несравненного "Трио Жорж", своими полетами в золотисто-желтых трико восхищавшего меня еще в детстве под куполом цирка Саламонского на Пау-луччиштрассе в Риге.

П аулуччиштр ассе. П аулуччиштр ассе.

Не скажу, чтобы она была бы памятна.

Родился я уже на Николаевской улице.

Но... медовый месяц мои родители проводили в бывшей холостяцкой квартирке папеньки.

На улице Паулуччи, рядом с цирком Саламонского (или Труц-ци? В Питере был Чинизелли. Где же тогда Саламонский?).

На занятиях по "фоксу" я понял основное: в отличие от танцев моей юности со строго предписанным рисунком и чередованием движений, здесь имелся "вольный танец", сдерживаемый только строгостью ритма, на костяке которого можно расшивать любую вольную импровизацию движений.

Вот это меня устраивало!

ВНОУВЬ здесь обретался вольный бег пленяющей меня линии, 268 подчиненной лишь внутреннему закону ритма через вольный бег руки.

К чертям неэластичный и ломкий гипс, пригодный больше всего оковывать поломанные члены на период сращивания костей!

По этой же причине я никак не мог одолеть чечетки. Я долбил ее добросовестно и безнадежно под руководством несравненного и очаровательного Леонида Леонидовича Оболенского 158, тогда еще танцора-эстрадника и еще не кинорежиссера пресловутых "Кирпичиков" и "чего-то" с Анной Стэн 159, еще не неизменного ассистента моих курсов режиссуры во ВГИКе (начиная с ГТК в 1928 году), и никогда не предполагавшего стать... монахом в Румынии, куда его занесло вслед [за] побегом из немецкого концлагеря, после того как в 1941 году он сорвался с грузовика, стараясь заскочить в него при отступлении наших весной из-под Смоленска!

Только моя совершенная неспособность постигнуть тайну техники чечетки лишает мои воспоминания страницы о том, как я отстукивал чечетку, стоя в очереди разгоряченных самцов, ожидающих допуска в спальню мадам Брюно, в постановке "Великодушного рогоносца"160.

...Как вольны были в те годы постановщики!

И разве сам я в "Мудреце" в эти же годы не вклинивал в спектакль аристофановски-раблезианскую деталь - нет, деталь (по крайней мере масштабами!), превосходившую атрибуты "мимов Ателлан"161, когда заставлял взбираться мадам Мамаеву на "мачту смерти" - "перш", торчавший из-за пояса генерала Крутицкого,

* - включая (франц.).

на высоту до балкона бального зала морозовского особняка на Воздвиженке, где игрались безумные спектакли "моего" театра московского Пролеткульта?

Много лет спустя, совсем недавно, там же, в этом зале, давался объединенный банкет в честь приехавшего Пристли 162, юбилея "Британского союзника" и отъезда британской военной миссии.

Боже мой! Я сижу за столом почетных гостей, стоящим на месте наших маленьких портативных подмостков - играли мои артисты перед ними на круглом ковре, обшитом широкой красной полосой условного циркового барьера.

И сижу я точно на месте, откуда тянулся от крючка в партере наискосок через зрительный зал к балкону в другом конце зала - стальной трос.

По тросу вверх, балансируя оранжевым зонтом, в цилиндре и фраке, под музыку движется Гриша Александров, без сетки.

А ведь был случай, когда верхняя часть троса оказалась в машинном масле.

(От колесика, держась за которое, после него обратно сверху вниз по тому же тросу съезжал Мишка Эскин 16S, погибший уже за пределами нашего театра. В какой-то поездке "Синей блузы" 164 ему на железнодорожных путях отрезало обе ноги. Какой ужасный конец для акробата! А каким прекрасным акробатом и эксцентриком был Мишка!)

Гриша потеет, пыжится, пыхтит. Ноги на тонкой лосиновой подметке, хотя и с отделенным большим пальцем, обнимающим трос, скользят немилосердно вспять.

Зяма Китаев - наш пианист - начинает повторять музыку.

Ноги скользят.

Грише не добраться.

Наконец кто-то, разобрав, в чем дело, протягивает ему с балкона трость.

На этот раз Гриша благополучно водворен на балкон. Кажется, что это было вчера!..

Что вчера еще я бегал, затыкая уши, по подвалам морозовского особянка, [по] кухням в голубых кафелях, стараясь не думать о том, что Верка Янукова 165 сейчас влезает на перш, а Саша Антонов (Крутицкий) не совсем трезв в этот вечер.

Мертвая тишина.

Все застыло наверху во время смертельного номера. Затем грохот аплодисментов, глухо отдающийся в кухне. Это Верка - Верочка! - кончила номер и лихо прокричала: "Voila!"

И, боже мой, как это было давно!!..

Я стараюсь под столом разглядеть более светлый кусок паркета, заделавший место, где когда-то был крюк для троса.

И сознаю, как это было давно, только тогда, когда в порядке светской беседы сидящий рядом со мной английский генерал с седеющими сталью висками - он глава отъезжающей британской миссии - заводит со мной разговор о... воспитании детей.

"Я воспитывал своих сыновей (один из них - громадина в забавном британском мундире танцует тут же неподалеку, по тому самому паркету, где я когда-то учился у Парнаха) в сознании того, что, взойдя на гору, и сухую корку хлеба станешь есть с радостью..,".

Боже мой! Неужели я уже так стар и должен выслушивать такие речи и на том же самом месте, где я когда-то воспитывал - и вовсе иначе -целую ораву молодых энтузиастов, с этой самой точки, где сидим сейчас мы, восходивших совсем не в пуританских лозунгах на горы, а по наклонным тросам - на балкон, кувыркавшихся здесь на матах, любивших друг друга по ночам на свернутых коврах, под сохнущими плакатами декораций, и вводивших в этот самый зал... живого верблюда через всю Москву из Зоологического сада для участия в одном из моих спектаклей.

На нем въезжала и поныне здравствующая заслуженная артистка Юдифь Самойловна Глизер 166 в одной из своих [ролей] - и в первой гротескной своей роли, безусловно.

...Еще хуже, чем с чечеткой, обстояло дело с ритмикой.

По "ритмике" - я назвал бы это праздное занятие, преподаваемое последышами порочной системы Далькроза 167, "метрикой" - я просто неизменно "просыпался" как на вступительных экзаменах, так и на зачетах в блаженной памяти Режиссерских мастерских Мейерхольда на Новинском бульваре 168.

Хорошо, что у меня находились иные достоинства, спасавшие меня от того, чтобы вылетать на улицу после каждой проверочной сессии.

Кто поверит этому после того, как в связи с "Потемкиным" писалось в Америке, что я открыл миру глаза на ритм в кинематографе, и ритм действительно был и оказывался одним из самых сильных средств в моих киновещах?!

Впрочем, кто поверит тому, не убедившись сам, что чудодейственный мастер ритмов С. С. Прокофьев, танцуя (опять танцы!) в гостиной, совершенно безнадежно не может попасть в такт и нещадно оттаптывает ноги своим дамам!

Итак, мы договорились - дописались - до того, что обнаружили в основе у себя давнишний конфликт между вольным током airimproviso * текущей линии рисунка или вольного бега танца, подчиненных только законам внутреннего биения органического ритма намерения, и рамками и шорами канона и твердой формулы.

* - экспромтом (итал.).

Собственно говоря, упоминать здесь формулу не совсем к месту и не совсем справедливо.

формула именно имеет своей прелестью то, что, формулируя сквозную закономерность, она дает простор вольному течению сквозь нее потоку "частных" чтений, частных случаев и величин.

В этом же прелесть учения о функциях теории пределов и дифференциалах.

Этим мы коснулись одной из основных сквозных тем, тоже формулой - в таком понимании - проходящей сквозь все почти основные этапы моих теоретических исканий, в которых она неизменно повторяет исконную эту пару и конфликт соотношения ее составляющих.

Меняются только "частные чтения" в зависимости от проблематики.

Будет ли это выразительное движение или принцип строения формы. -И это не случайно.

Ибо в этом конфликте заключен сквозной конфликт соотношения противоположностей, на котором стоит и движется все старое, как мир.

И древнее, как символы китайских Йенг и Йинь 168, которых я так люблю.

Так движется и моя работа.

Капризным произвольным потоком в картинах.

И в попытках сухим отстуком "метронома" расчленять поток потом "по закономерностям".

Но и тут я всюду ищу подвижность метода, а не несгибаемость канона, а самой любимой темой и областью моих исканлй остается вопрос об исходном "протоплазматическом" элементе в творениях, произведениях и роли его в строении и осознании формы явлений.

Этот же поток захлестывает меня в теоретических моих писаниях, когда я ему даю волю в мириадах отступлений от главной темы,

и безнадежно сушит их, как гипс в рисовальном классе или [как] спазмы оцепенения при встрече с сестрами Амеланг в танцклассе Дарагана или Каулина, когда он изгоняется с их страниц.

В угоду этому первичному току я начал писать эти воспоминания с единственной (? - может быть, но с основной -безусловно) целью дать себе полную волю барахтаться в вихрях и завихрениях любых ассоциаций, всплывающих по ходу этих изложений!

А правка и редактура того, что следует сдавать в печать, позорно, преступно и унизительно, недвижным гипсом лежит рядом, и все потому, что так не хочется мне "темперировать" то, что и там, в черновиках, лилось потоком вне рамок и ограничений!

Удовольствие писать это еще и в том, что тут я свободен и от категории времени и ог категории пространства. Я не вынуждаю себя быть последовательным ни в развертывании картин событий, ни в размещении их по признакам географии.

Свободен я также и от их синтезирующего брата - строгости логической, переносящей принцип последовательности в области суждения и дисциплинирования мышления.

И затем, что может быть увлекательнее совершенно бесстыжего нарциссизма 17°, ибо что эти страницы, как не бесчисленный набор зеркал, в которые можно смотреться, и в ответ будешь глядеть сам, при этом любого и самого разнообразного возраста.

Не потому ли так щепетильно [и] беспрестанно котируются год и место в этом каскаде издевательства над последовательностью времени, непрерывностью сменяющихся мест действия и доброй логикой направленности и назначения!

И освобожденность от всех трех разом!'

Что может быть прекраснее?!

Не это ли... рай как сколок со счастливейшего этапа нашей жизни, еще прекраснее, чем обеспеченное детство, тот благостный этап, когда, свернувшись калачиком, первым калачиком нашего бытия,- мы мерно дремлем, покачиваемся, защищенные и недоступные агрессии в теплом лоне наших матушек?!

^Сам" Аркадий Аверченко 171 забраковал его - мой рисунок,

заносчиво, свысока, небрежно бросив: "Так может нарисовать всякий". Волос у него черный. Цвет лица желтый. Лицо одутловатое.

Монокль в глазу или манера носить пенсне с таким видом, как будто оно-то и есть настоящий монокль? Да еще цветок в петличке. ... Рисунок, действительно, нев ажный. Голова Людовика XVI в сиянии над постелью Николая П.

Подпись на тему: "Легко отделался". (Перевод на русский слова "veinard" * не сумел найти)...

Аркадий Аверченко, стало быть, "Сатирикон" - и тема рисунка легко локализирует эпизод во времени.

Именно к этому времени он и относится.

Именно об эту пору грохочет А. Ф. Керенский 172 против тех, кто хотел бы на Знаменской площади увидеть гильотину. Считаю это выпадом прямо против себя.

Сколько раз, проходя мимо памятника Александру III, $ мысленно примерял "вдову" - машину доктора Гильотена - к его гранитному постаменту... ужасно хочется быть приобщенным к истории! Ну а какая же история без гильотины?!

* Точный перевод удачливый, везучий (франц.).

...Однако рисунок действительно плох. Сперва нарисован карандашом. Потом обведен тушью.

Рваным контуром, лишенным динамики и выразительности непосредственного бега мысли или чувства. Дрянь!

Вряд ли сознаюсь себе в этом тогда.

Отнести "за счет политики" (в порядке самоутешения) - не догадываюсь.

Отношу за счет "жанра" и перестраиваюсь на "быт".

Быт требует другого адреса.

И вот я в приемной "Петербургской газеты".

Вход с Владимирской, под старый серый с колоннами ампирный дом.

В будущем там будет помещаться Владимирский игорный клуб.

Узким проходом, отделанным белым кафелем, как ванная комната или рыбное отделение большого магазина.

В этой приемной, темной, прокуренной, с темными занавесками, я впервые вижу деятелей прессы chez soi *.

Безупречно одетый человек с физиономией волка, вздумавшего поступить на работу в качестве лакея, яростно защищает свое монопольное право "на Мирбаха".

Убийство Мирбаха - сенсация самых недавних дней 173.

Кто-то позволил себе влезть с посторонней заметкой по этому сюжету.

В центре - орлиного вида старец. Точно оживший с фотографии Франц Лист. Седая грива. Темный глубокий глаз.

От Листа отличают! мягкий и не очень чистый, к тому же светский, а не клерикальный воротник и отсутствие шишек, которые природа так щедро разбросала по лицу Листа.

Очень импозантный облик среди прочей табачного цвета мелюзги.

В дальнейшем я узнаю, что это Икс - очень известная в журналистских кругах персона.

Известная тем, что бита по облику своему более, чем кто-либо из многочисленных коллег.

Специальность - шантаж.

Притом самый низкопробный и мелкий.

...Однако меня зовут в святилище.

В кабинет.

К самому.

К Худекову 174.

* - Я себя (франц.).

Он высок.

Вовсе неподвижен над письменным столом. Седые волосы венцом.

Красноватые припухшие веки под голубовато-белесыми глазами.

Узкие плечи. Серый костюм.

В остальном - это он написал толстую книгу о балете. Предложенный рисунок - по рисунку более смелый, чем пре дыдущий.

Уже прямо пером. Без карандаша и резинки.

По теме он - свалка. Милиции и домохозяек.

"Что это? Разбой?" - "Нет: милиция наводит порядок".

На рукавах милиционеров повязки с буквами "Г. М."

Такую повязку я носил сам в первые дни февраля. Институт наш был превращен в центр охраны тишины и порядка в ротах Измайловского полка.

Худеков кивает головой.

Рисунок попадает в корзиночку на столе.

В дальнейшем - на страницу "Петербургской газеты".

Я очень горд. Подумать только: с юных лет ежедневно я вижу этот орган печати.

И до того, как подают газету папаше, жадно проглатываю сенсационно уголовные "подвалы" и "дневник происшествий".

Сейчас - я сам на этих заветных страницах!

И сверх того в кармане - десять рублей.

Мой первый заработок...

Второй рисунок.

На тему о том, до какой степени жители Петрограда привыкли к... стрельбе.

(Стало быть, в городе в это время постреливают. Да, видно, и не так уж мало.)

Четыре рисуночка по методу crescendo *. Последний из них:

"Гражданин, да в тебя никак снаряд попал!" - "Да что ты? Неужели?"

И пол снаряда торчит из спины человека. Глубокомысленно? Смешно? Хм-хм... Но зато... правдиво!

Помню - сам я попал под уличную стрельбу.

По Невскому двигались знамена.

Шли демонстрации.

Я заворачивал на Садовую.

* - в бурном темпе, нарастая (итал.).

Вдруг стрельба, беготня.

Ныряю под арку Гостиного двора. До чего же быстро пустеет улица при стрельбе! И на мостовой. На тротуаре. Под сводами Гостиного - словно кто-то вывернул на панель ювелирный магазин. Часы. Часы. Часы. Карманные с цепочками. С подвесками. С брелочками.

Портсигары. Портсигары. Портсигары. Черепаховые и серебряные.

С монограммами и накладными датами. И даже гладкие. Так и видишь скачущий бег вприпрыжку людей, непривычных и неприспособленных к бегу.

От толчков вылетают из карманов жилетов часы с брелоками. Из боковых - портсигары. Еще трости. Трости. Трости. Солбменные шляпы.

Было это летом. В июле месяце. (Числа третьего или пятого.) На углу Невского и Садовой.

Ноги сами уносили из района действия пулемета. Но было вовсе не страшно.

Привычка!

Эти дни оказались историей.

Историей, о которой так скучалось и которую так хотелось трогать на ощупь.

Я сам воссоздавал их десять лет спустя в картине "Октябрь", на полчаса вместе с Александровым прервав уличное движение на углу Невского и Садовой.

Только улицы, засыпанной тростями и шляпами, после того как разбежались демонстранты, снять не удалось (хотя специально включенные в массовку люди специально их раскидали).

Несколько хозяйственных стариков из добровольной заводской массовки (кажется, путиловцев) старательно на бегу подобрали имущество, дабы не пропало!

...Так или иначе - рисунок уловил привычку.

Глубокомысленно или смешно?

Не важно!

Передо мной чудо.

Высокий,

стройный,

серые волосы венцом, каменно неподвижный,

белесоватоглазый с красными припухшими нижними веками, автор толстой книги о балете.

Сам. Хозяин.

Вдруг... прыснул.

Я даже испугался.

Этот рисунок дал мне 25 рублей.

Мало!

Десять и двадцать пять - никак не выходит сорока рублей. А мне нужно именно сорок.

"История античных театров" Лукомского стоит ровно сорок рублей.

Да и этих тридцати пяти никак не уберечь. Беру сорок рублей в долг у домашних, покупаю "Историю" и планирую широко раскинуть поле деятельности. Мне советуют пойти к... Пропперу 176. Это - "Биржевка". Иду на... "Огонек".

Так именуется издаваемый при "Биржевых ведомостях" еженедельный журнал.

Разделом карикатуры там ведает (кажется, безраздельно) Пьер-0 (Животовский).

Барахло ужасное.

И совершенно несправедливо, что он барахло... единственное и безраздельное.

Так или иначе, я у Проппера.

В этот день я просто улизнул из школы прапорщиков инженерных войск, что на Фурштадтской, в бывшем помещении Анненшуле.

Уже несколько дней в школе делается черт знает что.

Занятия не ведутся или ведутся с перебоями.

После сладостно напряженного периода учений в лагерях,

- еще романтизированных ночными караулами в дождь и непогоду на шоссе, на подступах к Питеру в тревожные дни корни-ловских попыток к наступлению,-

после напряженной полукурсовой экзаменационно-зачетной поры (минное дело, понтонное, моторы и т. д.)-

ВДРУГ день за днем непонятный застой и томление.

А сегодня утром еще к тому же никому не разрешается выходить за ворота.

Ну, уж это слишком!

Я знаю проходной двор на Фурштадтскую. И поминай как звали...

Чем шляться из конца в конец по нашим коридорам!

...Я - у Проппера.

Этот - совсем в другом роде.

Приемной вообще не помню.

Вероятно, был "допущен" очень быстро.

Комната очень маленькая.

Никаких ввысь уходящих ампирных окон за тяжелым штофом занавесей. Сигара в зубах. Небольшая, нетолстая

и не очень дорогая.

Ничего от Нерона. (Худекова можно было бы сравнить с покойным императором, только очень похудевшим.) Что-то от зубного врача. Острая бородка. Белый медицинский халат,

с завязками вдоль всей спины, начиная от шеи.

И стола никакого не помню.

Все в движении.

Бантики завязок.

Бородка.

Сигара.

Безудержный поток слов.

В руках у меня пачка достаточно ядовитых рисунков против Керенского.

Тематика Проппера явно смущает. Автор, видимо, прельщает. Поток слов скачет безудержно:

"Вы молоды... Вам, конечно, нужны деньги. Приходите послезавтра... Мы все уточним. Я вам дам аванс..."

Немного оглушенный, я ухожу, договорившись обо всем...

И где помещалась редакция, я тоже не помню.

И где я садился на трамвай.

И как очутился против Адмиралтейства.

Против Александровского садика.

В этом месте я всегда любил, проезжая, заглядывать на площадь Зимнего дворца, прежде чем ее скроют первые дома на углу Невского.

В Александровском садике торчат голые ветки деревьев.

Много лет спустя, когда я буду работать над сценарием "Девятьсот пятого года" 176, мне врежется в память деталь из рассказа кого-то из участников Кровавого воскресенья о том, как на этих вот деревцах, "словно воробьи", сидели мальчишки и от первого залпа по толпе шарахнулись вниз.

Здесь свершалось Девятое января.

Где-то рядом - Четырнадцатое декабря.

Даты я эти, конечно, знаю, но в те годы они бытуют где-то сами по себе и довольно далеко от меня.

Площадь меня интересует своим архитектурным ансамблем.

Еще совсем светло.

Где-то в городе идет стрельба.

Но кто на нее обращает внимание?!

В "Петербургской газете" даже есть карикатура на эту тему... За подписью "Сэр Гэй" 111.

Трамвай пошел по Невскому.

Вспоминая, как бегала из угла в угол сигара во рту Проппера, а сам Проппер - из угла в угол светлой маленькой комнатки, я, усталый и довольный, сажусь за разборку заметок, собранных за последнее время в Публичной библиотеке.

Это заметки о гравере XVIII века Моро Младшем.

Цветная гравюра его "La Dame du palais de la Reine" * за десятку попала мне в руки из грязной папки одного из самых захудалых антикваров Александровского рынка.

Вскоре она обросла рядом других листов.

А листы - заметками, кропотливо собиравшимися по каталогам граверов в нашем древнем книгохранилище...

Примерно через год тетенька моя par alliance ** Александра Васильевна Б[утовская], унаследовавшая от ослепшего мужа, генерала, одно из лучших собраний гравюр, которые они вместе собирали всю жизнь,- хрупкая старушка, посвящавшая меня в прелести и тонкости Калл о (у нее был полный Калл о), Делла Белла 178 (у нее был полный Д[елла] Б[елла]), Хогарта, Гойи (не хватит места перечислять, кого только полного у нее не было!) - так вот, примерно через год тетенька Александра Васильевна мгновенно определила, что "лист" мой - вовсе даже не лист, а "листок" - репродукции из калькографии Лувра...

В описываемое же время я был еще полон иллюзий и поглаживал мой лист со всей сладострастностью истинного коллекционера, ласкающего истинное сокровище.

Затем с часок я приводил в порядок заметки о граверах XVIII века.

И отправился спать.

Где-то в городе далеко стреляли как будто больше обыкновения.

У нас на Таврической было тихо.

Ложась спать, я педантично вывел на заметках дату, когда они были приведены в порядок. 25 октября 1917.

А вечером дата эта уже была историей.

* - "Дама из~королевского дворца" (франц.). ** -? в браке (франц.).

...Это было в другое время - в эпоху гражданской войны, совершенно неожиданным образом забросившей меня техником на военное строительство, и почему-то в город Холм, Псковской губернии, хотя город Холм отстоит от одной железной дороги на девяносто пять, а от другой на семьдесят километров.

Мы строили там. укрепления: окопы, блиндажи, блокгаузы...

В дальнейшем выяснилось, что в Холм забросил нас небескорыстный каприз начальника военного строительства, в дальнейшем при отступлении под Двинском или Полоцком очутившегося по ту сторону оставленных позиций: где-то в районе Холма располагались бывшие имения его супруги.

Начальник сей был примечателен безумной ездой на мотоцикле, блестящими познаниями в области военно-инженерного искусства и тем, пожалуй, что, приходя к нему утром с докладом в кабинет, можно было застать его делающим стойку на ручках собственного начальнического кресла.

А в самодеятельных спектаклях военного строительства во время расположения в окрестностях Великих Лук сей инженер блистательно играл безмолвного слугу с салфеткой в игравшемся по памяти скетче "Двойник" из репертуара довоенного театра миниатюр (кажется, Литейного).

(То было одной из самых первых моих проб пера на почве любительской режиссуры...)

Остается еще сознаться мимоходом еще и в том, каким образом я очутился в должности техника (и, кажется, даже поммладпро-раба) военного строительства.

Это имеет прямое, непосредственное и очень большое значение [пля изучения моих] "Lehr und Wander" год[ов] 179 меня как будущего режиссера.

д потому - вкратце - еще и это отступление.

К эпохе гражданской войны я имел прерванное образование будущего прапорщика инженерных войск.

И в двояком качестве - [в] этом и с незаконченным образованием гражданского инженера - с момента формирования Красной Армии я вступаю добровольцем на военное строительство, работавшее по сооружению оборонительного кольца вокруг Петрограда.

Из времен "учебы на прапорщика" я вынес воспоминание о роскошных борщах и гречневой каше в Ижорских лагерях под будущим Ленинградом, мокрых туманных ночах в военном карауле на шоссе [в дни] наступления Корнилова на столицу, первое увлечение Жаком Калло, Дюрером и Хогартом, ночевавшими у меня на нарах под подушкой, и о великолепии наводки понтонных мостов.

Я никогда не играл ни в каких оркестрах.

Но я думаю, что тянет людей это странное занятие то вклиниваться, то выключаться из причудливого рисунка коллективного действия, в котором участвуют все разные и разные сменяющиеся конфигурации из сочетания отдельных единиц,- те же самые изумительные ощущения, которые охватывают человека в процессе наводки понтонного моста.

Я недаром говорю о том, что военная практика тоже вплелась и оставила глубокий след, нет! - определила увлечение одной из самых тонких отраслей мастерства в нашей профессии.

Что увлекает участника молниеносной наводки понтонного моста?

Конечно, не переноска балок или настила, рассчитанных на мощные плечи удивительно здоровенных саперов [и] положенных на тощие плечишки интеллигентишки-студента, прижимающих его к земле, несмотря на то, что плечишки эти покрыты громадными квадратами толстой кожи с мягкой подбивкой,- род наплечного хомута, как бы пародировавшего тогда еще не отмененные и ныне восстановленные погоны.

Конечно, и не более веселое катание взад и вперед на бултыхающихся понтонах.

Конечно, и не кажущийся после подноса тяжестей белошвейной работой вышивальщиц процесс установки тоненьких металлических стоечек веревочных перил или грузное забрасывание якорей.

Поражает, вдохновляет, захватывает другое.

Увлекает коллективизм работы, почти что коллективно размеренный танец, соединяющий в одной симфонии движение десятков людей. Плавное проплывание (на чужих плечах!) четырехкантовых балок, издали похожих на записные книжки попарно сложенных щитов настила. Тупой нос моста, постепенно врезающийся в пересечение реки. Рассчитанно снующие взад и вперед понтоны. Солнце, заливающее своими лучами всю подвижную картину людей и деталей воздвигаемого моста, сливающихся в одном зелено-сером потоке, перерезающем другой иссиня-черный водный, бегущий ему наперерез!

И в сей картине главное: размеренность, расчет пространства и времени, взвешенный до минут и секунд; потоки людей отливом и прибоем, то вливающиеся в часовой механизм гигантского общего дела, то выходящие из него с тем, чтобы по строго установленному обороту процесса вновь вступить в общее движение. Размеренность времени и пространства, смена движений отдельных потоков массы; природа и люди, спаянные воедино вырастающим в минутах соединительным звеном техники.

Да, черт возьми! - разве не это лежит в основе слияния разнообразных объектов среды и людей, бытия и поступков, движения и времени - ив фильме в целом, и в сочетании его фрагментов - монтаясных кусков, и в той особой пространственно-временной ин-282 женерии, которая возводит сложнейшие мизансцены массовки или жестикуляции персонажа перед объективом,

- сплетая поступки коллективов друг с другом,

- сплетая единичный поступок с общим действием (столько-то секунд - нагнуться, столько-то - поднять, столько-то шагов пройти, столько-то времени простоять),

свивая действие с учтенным временем,

темперамент поступка с отведенным пространством,

жест со словом,

музыку со сценой,

тезу с чувственным образом,

идейный вывод с эмоциональной потрясенностью?!..

...Первой школой, обучившей меня искусству мизансцены, была... школа прапорщиков инженерных войск, что на Фурттадт-ской.

И в этой школе - т[ак] называемый] "Курс мостов".

Но она сделала большее - впрочем, то, что должна была бы сделать всякая школа,- и в первую очередь она привила вкус к этой очень специальной, очень увлекательной и очень всеобъемлющей области, которая в первичной и простейшей стадии своей состоит в искусстве мизансцены.

Так вот на первых порах полученная школа привела меня не к сценическим площадкам или задворкам киностудий, где в будущем распланировывались баталии, не к расчетам встречных проскоков конницы и пробегов людей, не к расчетам, когда выпустить всадника к рассчитанному моменту столкновения с быком в самом центре кадра (или вхождение партнера в круг общения с героиней шевя° к м°менту кульминации внутренней гаммы переживаний)"-' прежде всего школа приводит меня к фортификационным работам Холмского укрепленного района в гражданскую войну.

И среди многообразия наипестрейших впечатлений этой подвижной эпохи гнездится и то маленькое мимолетное впечатление, ничего общего с масштабом эпохи и событий не имеющее и просто случайно происшедшее где-то далеко в стороне от генерального хода исторических событий тех лет.

Да оно даже и не событие.

И нуждалось всего лишь - в очень узенькой скамейке, деревенской гармошке,

паре промокших ног, вынудивших, "чтоб согреться", хлебнуть какого-то деревенского самогонно-спиртового изделия,

переезде через реку туда, где пляшут дивчины.

[а] до этого - в плотной закуске в доме еще не раскулаченной семьи, готовой на любые изъявления дружбы, лишь бы сохранили -ей единственного сына десятником на участке военного строительства, где наравне с прочим начальством начальником является и техник из студентов...

Тяжеловатый сон после непривычно обильной пищи, кажется, •впервые в крестьянском доме "принятой" из общей круглой чаши.

Мечтательный закат.

И вредная закатная дрема на очень узкой скамейке вдоль -завалинки избы.

Пока пляшут девчата. Пока разоряется гармонь.

И [пока] прочие участники нашего похода "разоряются" кренделями ног по вытоптанной площадке перед просторной избой над илистой рекой, попахивающей тинистой водой, на которой качается слегка протекающая лодка (отсюда - мокрые ноги), постукивая цепочкой и уключинами...

Я в жизни дремал очень часто.

И в очень разной обстановке.

Умирая от жары, в плоскодонной лодке среди острохвостых скатов в лагунах птичьих заповедников Кампече.

Среди врастающих в узкие водяные рукава с верха деревьев корневищ, жадно всасывающих влагу из этих прожилок, что щупальцами запускает Тихий океан в непроходимые леса пальмовых массивов Оахаки. Вдали поблескивает глаз крокодила, лежащего верхней челюстью на глади вод.

Дремал, укачиваемый самолетом, несясь из Веракруса в Про-гресо над голубизной вод Мексиканского залива. Розовыми стрелками между нами и изумрудной ^поверхностью залива проскальзывали плавным лётом фламинго.

Томила дремота среди выжженных солнцем кустарников окрестностей Ицамала, кустарников, растущих из расселин между бесчисленными километрами камней с причудливой резьбой, некогда гордыми городами древних тольтеков, как бы опрокинутых и рассыпанных рукой гневного великана.

Меня клонило ко сну и за клетчатыми красными скатертям" негритянских кабаков предместий Чикаго.

Слипались глаза и на "бал-мюзеттах" 180 парижских танцулек - Лё Жава, Буль, Бланш, О Труа Колонн...- где так неподражаемо вальсируют молодые рабочие, только что вышедшие из возраста юных Гаврошей 181, прижимая подруг и вертясь, не отрываясь от пола.

...Но почему-то именно только тогда, давно, после обильной пищи семейства Пудовых, в прохладно-сыроватом закате над безымянной речкой, я ощутимо испытывал это странное появление перед глазами в причудливой фарандоле то гигантского одинока существующего носа, то живущего самостоятельной жизнью картуза, то целой гирлянды пляшущих фигур, то чрезмерно преувеличенной пары усов, то одних крестиков вышивки на вороте чьей-то русской расшитой рубахи, то дальнего вида деревни, заглатываемой темнотой, то снова сверхкрупной голубой кисти шелкового шнура вокруг чьей-то талии, то серьги, запутанной в локон, то румяной щеки...

Интересно, что пяток с лишним лет спустя, [когда я] впервые взялся за крестьянско-колхозную тему, это живое впечатление не было мной утеряно. Ухо и шейная складка затылка кулака - размером во весь экран, носище другого - размером в избу, ручища, беспомощно-сонно повисшая над жбаном кваса, кузнечикг по масштабу равный косилке,- беспрестанно вплетались в сарабанду пейзажей и жанровых деревенских картин фильма "Старое? и новое"...

двинск

О крова,,,.

Мировая литература знает два превосходных высказывания о кроватях.

Одно из них в книге Граучо Маркса 182, так и названной "Кровати".

Именно в этой книге имеется знаменитая глава, достойная Тристрама Шэнди 183, состоящая из заглавия на пустой белой стра- • яйце и авторской сноски к заглавию.

Это первая глава книги под общим заголовком: "О преимуществах спать в одиночку".

А авторская сноска под пустой страницей, отведенной этой главе, гласит: "Автор не пожелал высказываться на эту тему".

О чем говорят последующие главы, легко догадаться.

Другое высказывание принадлежит Мопассану.

Оно не из книги, а из маленького очерка под таким же заглавием - "Кровати".

Там проводится прелестная мысль о том, что кровать - истин-нейшее поле деятельности человека: здесь он родится, любит, умирает.

Кровать именно удел человека. И даже богу недоступно это завоевание человека. Боги - сказано в этом очерке - родятся в яслях и умирают на крестах.

...В Двинске я сплю на поверхности зеркала.

В отведенной наспех квартире - после занятия Двинска Красной Армией - не сохранилось кроватей. (Времянки - топчаны еще не готовы.)

Но зато горделиво в пустой комнате стоит зеркальный шкаф Шкаф ложится на спину.

На зеркальную поверхность его дверцы, отражающей мир. ложится соломенный матрас. На матрас - я.

Боже мой, как хочется из этого сделать метафорическое осмысление или образ!

Ничего не выходит.

Так и оставим себя лежать на соломенном матрасе, [помещенном] между мной и зеркальной гладью дверцы шкафа...

КНИГИ В ДОРОГЕ

Еду ли я в санаторий.

Еду ли из города в город. Еду ли на курорт.

В киноэкспедицию или с места на место - меня прежде всего беспокоит вопрос:

какие книги-спутники последуют за мной.

Мне безразличен разнобой между галстуком и носками, цветом шляпы и фактурой пиджака (если они не в картине, а на мне!).

Но книга с книгой должны вязаться в дороге так же, как вяжутся прощальные или дорожные букеты.

Предполагаемый ландшафт тоже не без влияния на их выбор.

Часто не по гармонии, а скорее по контрасту.

Книга и дорога.

Путь сквозь страницы и путь сквозь горы, степи и равнины. Стихи я не понимаю и никогда ими не занимался. Но стук колес и ритм прозы - для меня сочетание необходимейшее.

Сочетание началось очень рано.

Папенька с маменькой разъехались в раннем моем детстве. Я остался с папенькой в Риге. Маменька укатили в Петербург.

Каждое рождество я ездил посещать маменьку в Питер.

С самого нежного возраста меня упрятывали вечером в вагон в городе Риге, а продирал я глаза утром в Петербурге

Всегда брал с собой для чтения книжки.

Самой первой был "Вий" Гоголя.

"Старосветские помещики", "Иван Иванович и Иран Никифо-рович", "Заколдованное место"

и, конечно, "Страшная месть" - в издании Павленкова184 с картинками - были моим первым железнодорожным "чтивом".

Книге сопутствовал кулек леденцов: либо зеленоватые, прозрачные, как оникс,- "Дюшес", либо пестроцветная "Малютка".

Часто засыпал с книжкой в руках и с леденцом в зубах.

Утром щемило за щекой, где за ночь полурастворялся остаток леденца.

Передвижение и книга - неразрывны.

И вот уже в гражданскую войну я вижу себя снова с книгой в любых скитаниях моего военного строительства.

То в Ново-Сокольниках с Шопенгауэром в тени теплушки, под вагоном, в ожидании перецепления эшелона.

Под вагоном веет прохладой, и параграфы "Парергов и Пара-липомен"185 из маленького немецкого издания аккуратно укладываются в памяти.

Тут же рядом укладываются театральные заметки Клейста 186 и Иммермана 187.

Слова Клейста о правильном органическом движении укладываются в чувство именно здесь: "истинно органичное движение доступно лишь марионетке или полубогу" (органичное в смысле механики, отвечающей законам природы, и закону тяжести прежде всего).

Учение о "сверхмарионетке" Крэга 188 или первые два-три положения биомеханики в дальнейшем лягут в это, проторенное Клейстом, русло.

... А вот из Двинска в Десну многодневным рейсом скользят две баржи, груженные строительным участком нашего военного строительства.

Среди мешков, ящиков, лопат и кирко-мотыг я вижу себя. В руках - крошечный томик.

Автор - Библиофил Жакоб (псевдоним Поля Лакруа) 189, которого мы все так хорошо знаем по его отдельным тяжелым, розовым с золотым обрезом томам, посвященным отдельным векам культуры и [истории] костюма во Франции.

Сухие, скверно перерисованные как для стальных, так и для литографированных цветных [воспроизведений],репродукции этих книг бездушны.

Из линии костюма, ритма ракурса фигур, пропорций выветрен неподражаемый дух эпохи, сохранившийся в скульптуре, в гобелене, в тканом рисунке, в резной кости.

Хуже их разве что бесчисленные тома "Истории костюма" Расине, из которой тоже невозможно вычитать ни движения, ни характера людей, ни манеры носить костюм, ни манеры двигаться.

Костюм можно изучагь только по репродукциям с подлинных картин, скульптуры, саркофагов, миниатюр, а не по этим кастрированным картинкам.

С. Эйзенштейн с актерами японского театра "Кабуки". 1929

С. Эйзенштейн и Йорис Ивенс в Париже. 1929

Но тексты Лакруа хороши. Увлекательны и рассказы Библиофила Жакоба. Как литература - они также суховаты и угловаты и не умеют передать живости и живого дыхания прошлого. За это его ругал еще Бальзак.

Но как информация о прошлом они увлекательны.

... Баржа скользит. Впереди предстоит строить мост и предмостные укрепления.

А пока зачитываешься тем, как в Сену проваливается "Старый мост", облепленный домиками и лавчонками, как большинство мостов прошлого. (Вспомним "Понте Веккио" во Флоренции 19°.)

На его месте возникает новый мост - романтический и удивительный "Новый мост" ("Pont Neuf").

Боже мой! Сколько романтики связано с ним!

Тут дерутся на рапирах мушкетеры Дюма.

Тут где-то с подмостков кричит Табарен191: "Почему~собака подымает ногу?"

Тут рвут зубы шарлатаны и продают "Орвиетан"192 волшебники-доктора.

Наискосок '- башня Буридана 19S, в нее я совзем недавно успел влюбиться на офорте Калло.

Посредине - конная статуя Генриха IV 19\

Сколько таинственных фигур в плащах и широких шляпах встречаются здесь при лунном свете на страницах романов!

Вот проскользнул Арсен Люпен 195.

Вот твердой поступью прошел Жавер 196.

А вот зловещей тенью стоит Фантомас 197.

Вот - герой Поля Феваля 198 - Рокамболь или капитан Фракас.

Вот в сторону своих логовищ двигаются обитатели Кур-де-Миракль 199. Позже в Париже мне укажут, что "Соиг des Mira-cles" был как раз на том месте, где сейчас редакция газеты "L'In-transigeant".

Думы полны этой сменой Старого моста Новым...

... а сам уже носишься по берегу, выравнивая спуск к мосту, с двух концов врастающему в Десну. Посередине реки носится катер производителя работ. И мощный голос, вырывающийся из этой сутулой, бородатой, в высоких сапогах и путейской шапке фигуры, звонким матом, как шрапнелью, ударяет в оба берега:

"Техник! Ра-та-та-та-та... Почему не готовы спуски?.."

Техник - это я.

Неважный техник. Слишком романтичный техник, чья голова совсем не ко времени и не к месту полна Парижем XV века.

А несколько лег спустя этот же техник будет ползать по фермам под Дворцовым мостом в Ленинграде и обсуждать с мостовыми механиками, как лучше несколько раз успеть развести мост в те-

чение того получаса - от 6 часов до 6 [часов] 30 минут утра, когда мосту положено подыматься.

Солнце занимает нужное положение в 6 ч[асов] 10 минут. Мост должен быть опущен в 6 ч[асов] 30 минут.

Иначе трамваи опаздывают на Финляндский вокзал, и ответный ток пассажиров из пригородов опаздывает на заводы и фабрики.

Мы это знаем хорошо.

В последний день работы, обманув бдительность механиков, увлеченных действием наверху, мы задержали челюсти моста раскрытыми на десять минут дольше.

И что было скандалов, срывов работ, опозданий и неприятностей!

Но, ей богу, нельзя нас винить!

У нас - всего-навсего двадцать минут в день.

И за эти двадцать минут надо:

и убить'белую лошадь, бешено мчащуюся с извозчичьей пролеткой,

и дадъ упасть златокудрой девице, и дать начать расходиться половинам моста, тянуться золотым волосам над бездонной пропастью, повисать убитой лошади и пролетке на вздымающейся в небо лопасти моста,

срываться пролетке...

На экране это мелькнет даже не в двадцать минут. А на съемку нужны часы!

И день за днем по двадцатиминутной "столовой ложке" съемки выколачиваем мы кусок за куском монтажные фрагменты сцены, увенчивающие расстрел 3-5 июля 1917 года на углу Садовой и Невского.

Угодно же было господу богу, чтобы, просияв в Зимнем дворце в библиотеке Николая целую ночь "интерьеры" для сцены штурма дворца, я под утро высунулся в окно и увидел гигантские лопасти Дворцового моста, как руки утопающего, воздетые к небу.

И вот- уже в порядке видения лопасти моста обрастают разбитой пролеткой, подстреленной лошадью, а скользящие по ним золотистые лучи становятся волосами погибающей златокудрой девушки...

Вот почему для съемок наиболее сильной сцены в картине "Октябрь" бывший техник лазает по механическому чреву Дворцового моста и спорит с механиками о возможностях ритма и темпа разводки моста.

Потом мост разрастется в символ,

символ разъединения центра города и рабочих окраин в июльские дни.

В прямом - тактическом - смысле, но и в том смысле, что рабочие массы в июле семнадцатого года еще не до конца сплоченны вокруг организующего ядра большевиков.

А это вызовет к жизни для начала октябрьского дня картину другого моста - на этот раз соседа Дворцового - Николаевского. Рядом с ним стоит историческая "Аврора". Она специально пожаловала к нам из Кронштадта, чюбы принять участие в воссоздании событий живой истории.

Николаевский мост вертится по горизонтали.

И резкий его поворот на замыкание, на соединение районов и центра, вопреки приказу Временного правительства и на этот раз развести мосты, начнет собой каскад событий, навсегда резко цовернувших ход истории.

Маленький Банковский мост через Крюков канал с золочеными грифами не останется в обиде.

Он повторит в пародийном аспекте мысль об единстве и солидарности. *

Это в середине его вырастет громадная фигура матроса - брата тех матросов, что сводят воедино Николаевский мост, и балтийского потомка тех черноморцев, что проходили на "Потемкине" сквозь адмиральскую эскадру. Одним подъемом мощной ручищи он обратит в бегство процессию старцев - последний оплот сторонников реакции во главе с городским головой трейдером.

Крикливо и кичливо идут они к Зимнему дворцу на поддержку своих ставленников и носителей своих идеалов - покинутых бежавшим Керенским "десяти министров-капиталистов".

И мокрыми курами драпают они мимо невозмутимых грифов по узеньким мосткам между Казанским собором и Государственным банком, такие же жалкие, как жалок размером этот мостик в сравнении с Троицким и Литейным, Дворцовым и Николаевским, по которым лавиной движутся из-за невских рабочих районов мощные потоки победного пролетариата.

Так, случайно схваченный на рассвете, силуэт разведенного моста вырастает в образ, разветвляется в систему образов, подымается до символа двух протянутых друг к другу в крепком пожатии рук и входит структурным каркасом в построение целого фильма.

Только перегруженность подробностями и спешка, мешающая монтажно отчеканить окончательную форму фильма, скрывают эту структуру настолько, что она ускользает от анализа даже тех, которые считают. "Октябрь" значительнее "Потемкина".

И эта же вечная киноспешка просто губит еще один мост - Новгородский мост в "Александре Невском".

На нем была снята сцена известных кулачных боев между Софийской и Торговой частями древнего города.

По линии личного сюжета здесь впервые романтически встречаются Васька Буслай и Василиса. И здесь в разгар драки впервые Васька восторженно кричит: "Хороша девка!", получив от Василисы с полного размаха в зубы.

Мне очень жаль этой лирической завязки отношений двух романтических героев. Мне очень жаль и тех отчаянных ребят, что в октябре месяце летали с моста в холодную воду пруда на Потылихе, через который был переброшен этот мост "через Волхов".

Но больше всего жаль, что в корзину полетела вся сцена.

Торопясь к сдаче в срок, мы не могли задержаться на том, чтобы доработать в монтаже и звуке этот эпизод.

Наступит ли в кинематографе когда-нибудь время, когда поймут, как важно время не только в секундах на экране, но и творческими часами за монтажным столом, днями звукозаписи, неделями перезаписи и отделки готовых фильмов?!!

Ведь в эти дни-то и вьется самая тонкая, жизненная и живая ткань организма фильма, и в сложных ходах звукозрительного контрапункта родится законченный фильм!

... Интересно, что и само увлечение принципом контрапункта как сочетания бесчисленных самостоятельных отдельных действий, сплетенных в строгое очертание временем, родилось у меня из мостовых работ,

из живого соучастия в учебной постройке понтонных мостов через Неву в лагере школы прапорщиков в Ижоре.

Это было тоже в семнадцатом году,- но в семнадцатом году не экранном! - а подлинном.

Незадолго до тех месяцев, когда с винтовкой в руках мы стояли в мглистом ночном карауле, всей школой охраняя один из подступов к Петрограду от ожидавшихся полчищ Корнилова и "Дикой дивизии".

И даже тут я помню - в кармане шинели, по другую сторону от кобуры на поясе, на всякий случай - томик "Путевых заметок" Дюрера 200.

От времени до времени мы ходили греться в запрятанную будочку, где что-то коптело фитильком...

В "Александре Невском", чтобы выгадать длину, мост был косо переброшен через студийный пруд.

Интересно, что не логика, а воспоминания заставили это сделать!

Есть такой реальный мост, но здесь, наперекор и логике и стихии, он тоже перекинут [наискось ] через реку. Это - мост в городе Люцерне.

Крытый крышей во всю свою длину.

С бесчисленными картинами маслом, свисающими под крышей через каждый пролет, он не может не поразить очарованного странника по Швейцарии своим косым положением через реку.

Объяснения этому странному явлению я так и не получил.

Сострил, дразня швейцарцев, что они, по-видимому, выстроили слишком длинный мост и, перекрывая им реку, иначе не могли его уложить от берега к берегу.

Затем забыл.

И вспомнил о нем уже на "Невском".

... Однако временный мост наш через Десну прямой как струнка и если немного волнист в отношении профиля, то разве оттого, что по-разному оседают козлы в разных частях речного дна.

И есть под чем оседать козлам.

Ночью будят нас грохот и шум.

Лязгая, с откосов торопятся лафеты.

Громыхают зарядные ящики.

Подпрыгивая, катятся пушки.

Треск.

Крики в темноте. Затор.

Проломился пролет. Он не был рассчитан на отступление. Его строили для продвижения вперед. Сейчас на него обрушилась ночная паника. Но в дело вступают уже не растерянные мобилизованные жители города, а отборные саперы.

В полной темноте они возводят пролет.

Мелькают спины,

топоры,

балки.

И черный поток отходящих войск снова перекрещивает бегущие воды, бледнеющие отражением подымающейся зари.

Я листаю страницы "Принцессы Мален" 201 на сваленном дереве.

Предмостное укрепление решено опоясать еще рядом окопов и колючей проволоки. В песке трудолюбиво роется местное население, с трепетом ожидая возвращения потоков, умчавшихся ночью в тыл.

"Принцесса Мален" не мешает понукать и прикрикивать, распоряжаться и объяснять, указывать и "вредно" ругаться.

Впрочем, мы отлично ладим с моими подневольными.

Кроме нескольких случаев отказа от работы, трудовых конфликтов не возникает.

Жалуется щуплый молодой брюнет в дымчатом пенсне, допотопном соломенном канотье с полосатой ленточкой и белом в полоску костюме. Он худощав и странно прыгает.

Вероятно - симулянт.

Но я ставлю его на какую-то легкую работу, не то считать доски, не то что[-то] в этом роде.

Мне не приходит в голову поизмываться над его белым костюмом.

Мне со смехом рассказывали мои коллеги, что вообще принято людей в белых костюмах ставить на "черную" работу, например выгружать уголь или возиться с колесной мазью. В черных костюмах - заставлять выгружать мел или муку.

Среди присланных есть и местечковый юродивый. Бородатый, коротконогий, в высоком колпаке. Его дразнят мальчишки по всем правилам литературного шаблона.

Не понимая их жаргона, я догадываюсь, что они убеждают его прыгнуть в воду.

Внезапно юродивый прыгает в воду и начинает изображать утку, хлопающую крыльями. Восторг общий.

Население миролюбивое, перепуганное и растерянное.

В других местах бывало хуже.

Под 'Двинском, например, мобилизовали всех проституток. На окопах эти дамы задирали шелковые юбки и кричали, что у них такие "дни", когда трудиться нельзя.

Наперебой "предлагались", развалясь по брустверу, а потом уводили весь пригодный малочисленный мужской состав в кустарники...

Мои аккуратно роются в корневищах сосен и даже проявляют какой-то интерес к тому, как досками зашивать осыпающиеся песчаные стенки...

Конечно, ни принцессе Мален, ни маленькому Тентажилю 202 никогда не снилось попасть в такую обстановку.

Впрочем, не снилось и Метерлинку, что в глубокой старости, бросив все, что он имел, ему придется спасаться от фашистского нашествия на маленькой лодочке, с одной лишь клеткой и двумя голубыми птичками в ней.

Бедного беженца из Бельгии и синих его птичек приютил Голливуд.

... Несколько недель спустя.

Снова баржа.

Потом пересадка.

Потом Полоцк...

На этот раз - "Мемуары Сен-Симона" 2С3.

Не Сен-Симона -утописта, а Сен-Симона - восхитительного стилиста и мемуариста**ХVIII века.

Любопытно [не] вяжутся его ироничные и злые, поэтичные и необычайно живые характеристики и портреты придворных и родственников Людовика XIV с закоптелыми, рыжими кирпичными домишками вдоль кривых уличек Полоцка.

Перекликается разве что высокий барочный костел.

Мой новый производитель работ, видимо, тоже не чужд литературы. Но скорее - Буссенара 204, Стивенсона 205 и Ксавье де Монтепена 206.

С дикой энергией он часами раздирает лопатой внутренности подземелья старого костела.

Затхлый коридор, вода, сочащаяся из стен. Склизкие камни , под ногами. Хлипкий засос, в котором воет лопата, попадая в размокшую землю позади камней. Неверный огонь керосинового фонаря. Все, как на обложке Пинкертона 207 или "Пещеры Лейхт-вейс" 208. Все, что угодно, не считая потоков пота и разодранной гимнастерки. Но клада, клада, о котором нашептал ему кто-то из перепуганных горожан, в подпольном чреве костела, конечно, нет.

Никакой польский Кортес 209 или капитан Кидд 210 не скрыли здесь награбленных богатств. Не видно ни флоринов, ни дублонов, ни кубков и ни золотых канделябров.

Дольше копаться некогда.

Уже погружены подводы, и надо ехать дальше...

Покинутые три года тому назад немецкие окопы, после нелепого наступления по приказу Керенского в июле 1917 года, я рву под [чтение] Ибсена 211.

Мне очень некогда. Я не знаю целого ряда драматургов. "Рос-мерсхольм" и кардинал Никлас из "Борьбы за престол", "Строитель Сольное" и доктор Штокман - пока что еще в моем пассиве.

НА КОСТЯХ

То, что перед нами, похоже на мертвые города Райдера Хаг-гарда 212.

А то, что валяется на подступах к их стенам, еще не воспето ни одной былиной.

Сюда три года не ступала человеческая нога. Немцы ушли. Население не вернулось.

Фольварки сгорели или начисто снесены артиллерией немцев. Нам поручено взорвать позиции, ныне покинутые, о которые разбилось наступление Керенского в июле семнадцатого года. Ждут возможного нового нашествия поляков. Надо разрушить. Внезапно они перед нами - эти странные сооружения!

Они то кажутся пустынным и мертвым Брюгге 213, от которого бежало на километры море, убив жизнь богатого приморского города,

мертвым Брюгге, по пояс зарывшимся в землю и втянувшим в себя торчавшие из него трубы.

То, наоборот, они кажутся подземным мертвым городом Хара-Хото 214, открытым русским путешественником Козловым,

но мертвым Хара-Хото, по пояс высунувшимся из тибетского подземелья и выпустившим на волю бег своих галерей.

Кажется, что это бегут азиатские улички, пересекаясь с готическими переулками.

Комплексом своим они высоко вынесены холмистой цепью вверх, но просторами своими глубоко въелись в тело холмов.

Как кольчуга, распялена по откосам немецких окопов тонкая проволока.

Как выгнутые латы - рифленое железо полуциркульных сводов подземных дорог.

Ржавые рельсы и вагонетки.

Бетонные блокгаузы закрыты скрипучим забралом ставень. Окошечки заделаны голубоватым стеклом с проволочными прожилками.

Бросьте в него камнем. По стеклу звездой разбегутся трещины.

Но цепко держат стальные нервы осколки небьющегося стекла. И беспомощно отступит перед ними камень.

Словно белые кости, лежит в траве запас стандартных столбиков, отлитых из бетона.

Широкий, ржавый, колючий пояс в три слоя вьется вдоль зловещих бугров.

Дальний, внешний - еле подымается от земли.

Средний - на высоте груди целится в сердце.

И самый страшный - ближний.

Необъятными кольцами он вьет петли зубастой колючей проволоки. И нет ни исхода, ни выхода тому, кто, не споткувшись о первый, прорвавши грудью второй, попал в объятия этого третьего смертоносного пояса.

Ржавая змея кольцами звенит на ветру.

И кругом - ни души.

Хоть бы пролетела птица.

Хоть бы пробежала полевая мышь.

Никого!

Сквозь проволоку мы осторожно спускаемся через снижающиеся пояса.

Что белеет там, у подножия проволочной паутины? Это - не столбики бетона, не метафоры. - Кости...

Везувий 215 обрушил потоки лавы на Геркуланум и Помпею. И в толщах лавы застыло все многообразие жизни, застигнутой врасплох

Очищаясь слой за слоем от окаменевших потоков, открывается картина остановившейся жизни.

... Так и здесь, под открытым - слишком открытым небом в этом поле под Двинском - застыла картина безумного наступления, движением руки истерического маньяка брошенного на верную смерть.

Три года здесь не ступала нога.

Три года сюда не залетала птица.

Три года льют здесь ливни, наступают п проходят морозы. Кости лежат.

"Их моют дожди"...

Они застилаются снегом.

Снова проступают весной.

И белятся, как холст, под лучами жгучего летнего солнца.

Сгнили кожа и ткани.

Сгнили тело и мышцы.

Исчезли глаза и волосы.

Оголились ребра.

Остались кости...

И необъятной фреской застывшего danse macabre * лежат скелеты.

Уцелели бляхи поясов, погоны,

индивидуальные пакеты розоватых бинтов, жестяные иконки, маленькие саперные лопаты, да кое-где козырьки фуражек...

Едешь по Долине Смерти216 в Калифорнии и видишь бесконечные фаланги костей павших коней, волов и буйволов.

Лежат они бесформенной грудой, лишь общим очертанием вторя путям, теряющимся среди трещин иссохшей земли.

Здесь зрелище иное.

Мягкая зеленая мурава покрывает землю. Как на бархате, лежат застывшие кости точно так, как в атаке полегли тела.

Каждый скелет - это индивидуальная драма внутри размаха общей трагедии.

Вот два, изогнувшись, стараются окопаться, около рук - лопатки.

Но они успели только врезаться в дерн, как легли наповал. Даже видно, что один был ранен в живот. Так скрючен его позвоночник.

Вот, широко раскинувши руки "андреевским крестом" 217т лежит скелет на спине.

Вот - запутавшийся в проволоке.

А вот еще один - изогнувшийся боком. Он особенно жуткий.

У него нет головы.

А голова в пяти-шести саженях.

Вот из заболоченной ямы торчит половина торса, а рядом... ноги.

Сизый туман, как папиросный дым, акварельным размывом вьется между этими навек застывшими...

Мало кому приходилось увидеть такое поле сражения. Как заповедник, нетронутое.

* - пляска смерти (франц.).

Как кладбище - неприкосновенное.

Как память великой драмы - нетленное.

Но завтра в грохоте взрывов навеки исчезнут эти оплоты немецкой военщины... И еще страшнее обнажится то, что противостояло им.

Что это, наспех разрытые могилы? Нет,

- наши окопы, засыпанные гнилым листом

Так гибли под Двинском, под Мукденом, на подступах к Карсу и Эрзеруму обкрадываемые, предаваемые, обманываемые, беззаветно героические наши русские солдаты.

Так в обманно-нелепом наступлении легли они в семнадцатом •году.

Но на поле смерти под Двинском я сам терплю поражение.

Запальники дают осечку?

Недостаточно сильны заряды пироксилина?

Или упорство бетонных блиндажей превосходит расчеты?

Ничего подобного!

Аккуратно взлетает земля.

Заботливо заваливает окопы, пулеметные гнезда и оставляет .за собой нечленораздельную кашу из бетона, рельсов, сеток, проволоки.

И поражение мое совсем не на поле.

Оно - на листе бумаги, там, где я стараюсь разложить эти скелеты на бумаге в страшных и впечатляющих ракурсах описания.

Один из соблазнов писать эти записки - это минимум стилистической правки и переделок, которые я заставляю себя делать.

А строчки с костями, скелетами и ребрами я тасую и тасую, как карты, а они никак не ложатся пугающим или страшным узором.

Тасую, тасую...

Поле осталось неизгладимым в памяти именно своим застывшим ужасом.

И сколько ни тасуешь - не ложатся эги кости на бумагу ужасом.

Не выходит. Не получается...

Так же не выходит, когда, свезя грузовик реальных костей ?и черепов на берег Переславского озера, я часами перекладываю, перетаскиваю и разбрасываю их по изрытому зеленому склону.

"О поле, поле, кто тебя усеял..."

Задумав пролог к "Александру Невскому" как панораму полей, усеянных "мертвыми костями" тех, кто пал в борьбе с татарами за русскую землю, я не мог не вспомнить поля под Двинском.

Я выписал себе груду скелетов людей и лошадей и заботливо старался из их элементов разложить по траве горизонтальную фреску застывшего боя.

Я вспомнил скелет, раскинувший ноги и руки "андреевским крестом".

Другой я протыкал копьем, прошедшим рядом со щитом.

Один череп лежал в шлеме.

Другой торчал из-за воротника кольчуги.

Ни черта не получалось!

Это было отвратительно "позерски" на глаз и совершенно не убедительно с экрана.

Скелеты с экрана казались белыми обезьянами, пародирующими живых людей.

Я выбросил их в корзину.

Оставил только те, что неопределенно, углом торчат из травы. И пожалел выбросить два начальных черепа. И жалею, что пожалел.

Белизна их получилась не "обмытостью дождями", а подобием фарфора, горшка.

(Покойный Ал[ексей] Толстой 218 язвил, что это не черепа,, а ... страусовые яйца!)

Где же причина?

Доля неудачи есть, конечно, и в том, что эти аккуратно отделанные кости пришли из анатомического музея.

Но ... на этих страницах кости какие угодно, а в пугающее сочетание они никак не ложатся!!

Влечение к костям и скелетам у меня с детства.

Влечение - род недуга.

Какое либо наше действие определяет всегда, конечно, пучок мотивов.

Они не всегда так отчетливы для самого себя, как. скажем, дошедшие до нас записи Шопенгауэра его мотивов в пользу переезда в Манхейм сравнительно с пребыванием в Браун-швейге.

В пользу М[анхейма] - по пятибалльной системе!

В пользу Б[рауншвейга] - по той же системе.

Вывод - все в пользу Манхейма,

и философ остается безвыездно в... Брауншвейге!

Но среди "пучка" мотивов есть всегда один, обычно самый дикий, непрактичный, нелогичный, часто нелепый и очень часто совершенно не рациональный, "тайный", который, однако, все и решает.

Помню ночь в Минске. Второй год. Фронт.

Политуправление Западного фронта.

Художник передвижных фронтовых трупп, всклокоченный, катается по постели. Художнику надо предпринять самое не приятное в жизни, надо принимать кардинальное решение - чем быть и как быть. Я знаю, как художнику трудно. Ибо художник этот - я.

Бессонная ночь.

Я лихорадочно катаюсь по постели. Рядом на столе бумага.

Решение Совета Народных Комиссаров. Студенты могут вернуться.

Получена днем.

Вызов в институт в Петроград.

И в этот же день полученное от начальства разрешение ехать в... Москву.

Я заслужил (роспись вагонов, походная складная сцена). Там институт.

Здесь... отделение вост[очяых] языков. Одна тысяча японских слов.

Сто иероглифов. Институт? Стабильный быт?

Немного жаль сил, положенных на институт. Сдана вся высшая математика. Вплоть до интегрированных] дифференциальных] уравнений]. (Как благодарен я математике за дисципл[ину]!)

Но мне так хочется видеть со временем японский театр. Я готов еще зубрить и зубрить слова.И эти удивительные фразы другого мышления

До этого [хочу увидеть] - театры московские. К утру - решение готово.

Поломан путь, заботливо предначертанный отеческой рукой. Хомут порван. Жребий брошен. Брошен институт...

WIE SAG' ICH'S MEINEM KIND*

-A.nd so. There you have it**. И вот.

Любопытна страсть моя - обучать. Много лет я отдал работе в институте.

Это - частичная компенсация в те годы, когда после мексиканской травмы 219 я не мог снимать фильмов.

1932-1935 - самый интенсивный период "учительства" 220.

Именно в него "заделана" книга - том I по режиссуре 221.

Но учу я уже с 1920 года - почти что только нащупывая познания сам.

И