Соломон П. "Советская юстиция при Сталине"

ПРЕДИСЛОВИЕ

К АНГЛИЙСКОМУ ИЗДАНИЮ

Подобно большинству исторических исследований, эта книга отражает то время, когда она была написана. В последние годы советской власти, с отменой цензурных ограничений, исследование сталинского прошлого стало в России не только популярной, но и актуальной задачей. Почти моментально появились историки и журналисты, которые разделяли мой интерес к сталинской уголовной юстиции. В то же время новая эпоха была отмечена архивной революцией, когда советские власти и их последователи открыли для историков значительную часть архивных материалов, включая и те, которые использованы в этой книге.

Мой интерес к развитию уголовной юстиции при Сталине возник до раскрепощения истории в России. Более пятнадцати лет назад, в брежневское время, я изучал преступления и наказания в 20-30-е годы и еще до прихода Горбачева начал исследование сталинской уголовной политики и органов юстиции. Когда я решил писать эту книгу, то полагал, что необходимые архивные материалы останутся недоступными. Поэтому в 1984-1989 гг. я в большом количестве и очень внимательно читал опубликованные источники, особенно журналы и газеты, и одновременно проводил интервью с бывшими советскими чиновниками юстиции, оказавшимися в эмиграции.

К моему удивлению и радости, архивы советского правительства и коммунистической партии начали открываться уже в 1990 г., и с каждым годом после этого становились доступнее новые и все более секретные документы учреждений юстиции. Пять лет работы в архивах понадобились мне для того, чтобы решиться наконец поставить точку.

С особым удовольствием я хочу выразить благодарность моим друзьям, коллегам и научным учреждениям, оказавшим мне помощь. Прежде всего, хочу поблагодарить Юджина Хаски, Роберта Шарлета, Иорама Горлицкого и Сюзан Гросс Соломон за вдумчивое чтение рукописи на различных стадиях ее подготовки. Несколько групп сменявших друг друга студентов моего семинара также читали различные варианты глав, что заставляло меня делать текст более точным и доступным.

В проведении исследования и проверке идей работы мне оказали большую помощь ассистенты, особенно Геннадий Озерной и Тодц Фоглисон, а также Роберт Дэвис, Шейла Фитцпатрик, Левон Григорян, Джеймс Харрис, Джулия Хеслер, Питер Джувилер, Олег Хлевнюк, Всеволод Курицын, Харри Лейч, Юрий Лурье, Питер Маггс, Виктор Манийчук, Елена Наумова, Джоан Нейбергер, Дина Нохотович, Марина Реброва, Вильям Розенберг, Рая Розина, Луиз Шелли, Льюис Сигельбаум, Роберт Такер, Аркадий Ваксберг и Вильям Вагнер. Кроме того, хочу выразить благодарность Юджину Хаски, с которым я провел много часов, разгадывая загадки уголовной юстиции 30-х годов, и моим "товарищам по архивному фронту" Габору Риттершпорну и Йораму Горлицкому, которые великодушно делились со мной многим из своих открытий.

Я хочу поблагодарить сотрудников следующих архивов и библиотек: в России: Российской государственной библиотеки, библиотек Института научной информации по общественным наукам, Института государства и права и Института прокуратуры; Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) и обоих его предшественников - Центрального государственного архива Октябрьской революции и Центрального государственного архива Российской Федерации, Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (РЦХИДНИ, бывший Центральный партийный архив); в Северной Америке: Гарвардской юридической библиотеки, библиотеки Конгресса и библиотеки университета Торонто, особенно зала микрофильмов (Икбел Вегал и Джоан Лингс), отдела межбиблиотечного обмена и отдела заказов (Мэри Стивене).

Мои коллеги по университету Торонто оказали такое влияние на это исследование, о котором они сами не подозревали. Центр криминологии (Тони Дуб, Ричард Эриксон, Клиффорд Ширинг и Филипп Стенинг) в течение многих лет помогал формированию моих представлений об уголовном праве. Центр российских и восточноевропейских исследований и особенно мои коллеги по проекту "Сталинские архивы" (Роберт Джонсон, Рон Пруссен, Сюзан Соломон, Линн Виола) обогащали меня исследованиями различных проблем советской истории. Мой родной отдел политических наук демонстрировал поддержку, редкую в университетской жизни, и своим широким пониманием проблем политических наук обеспечил плодотворное сочетания преподавания и исследования.

Многие другие также способствовали осуществлению этого проекта. Институт государства и права РАН был моим вторым домом во время пяти научных командировок в Москву. Мне помогали мои коллеги, сотрудники этого института Александр Яковлев, Софья Келина, Владимир Кудрявцев, Игорь Петрухин, Валерий Савицкий и Вилиам Смирнов. За поддержку и ободрение в течение многих лет я также благодарен Харольду Берману, Шейле Фитцпатрик, Джону Хазарду, Леону Липсону, Леону Радзиновичу и Роберту Шарлету.

Выпуск этой книги состоялся благодаря добросовестной и аккуратной работе Хил Леви, Яны Олдфилд и Марианы Рид, редакторской проверке Кинси Бен, Холл и Джонсон и Франка Смита из Кембриджского университетского издательства.

В течение десяти лет работы над этой книгой я получал финансовую помощь от разных источников: для проведений интервью и исследований на первой стадии работы - от фонда леди Дэвис (Израиль) и Проекта советских интервью университета Иллинойса; для научных командировок в СССР - от Совета по международным исследованиям и обменам (АЙРЕКС) и Ассоциации университетов и колледжей Канады. Отдельные исследования поддерживались Центром криминологии университета Торонто (из гранта Министерства главного прокурора Канады), юридическим факультетом университета Торонто (из гранта фонда Каннота) и отделом научных исследований университета Торонто. Большая помощь (три гранта) была оказана

Советом гуманитарных и социальных исследований Канады, а в течение решающего года подготовки рукописи - фондом Гугенхайма. Я признателен всем им за помощь.

Излишне говорить, какую значительную помощь и поддержку в эти годы я получил от своей жены Сюзан. Нашим детям Рафаэлу и Речел, которые теперь достаточно взрослые для того, чтобы прочитать эту книгу, я благодарен за то, что они заставляли меня наслаждаться полнотой жизни помимо создания книги.

Ранний вариант седьмой главы был напечатан в журнале "Slavic Review" (1987. Vol. 46. № 3/4) под названием "Советская уголовная юстиция и большой террор". Расширенная версия третьей части четвертой главы публиковалась в книге: W.G.Rosenberg and L.H.Siegel-baum, eds., Social Dimensions of Soviet Industrialization (Bloomington: Indiana University Press, 1993) под заголовком "Уголовная юстиция и индустриальный фронт".

ПРЕДИСЛОВИЕ

К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ

Прошло уже тридцать пять лет с тех пор, как я впервые посетил Россию в качестве студента, и тридцать лет с тех пор, как я провел академический год в качестве стажера юридического факультета Московского университета, тогда на улице Герцена. Все это время я продолжал исследования и писал об уголовном праве, политике и системе управления юстицией в СССР и России. Большинство моих работ предназначались западному читателю и публиковались только на английском языке. Теперь, в это необычное новое время в России, я получил возможность представить свой самый значительный труд новой и особой аудитории, российскому читателю. Я счастлив сделать хотя бы что-нибудь для страны и народа, которые так обогатили мою жизнь в эти годы.

"Советская уголовная юстиция при Сталине" отличается от большинства предшествующих изысканий на эту тему в России. Это - не официальная, "славная история", воспевающая героическое прошлое советской прокуратуры и судов, а также не "обличительная речь" против репрессий, призванная разоблачить тех, кто был виноват в многочисленных "ошибках" и "преступлениях". Скорее, это попытка представить взвешенное и разностороннее исследование, которое позволяет определить наиболее важные аспекты проблемы. Моя цель - объяснить и прояснить эти исторические сюжеты, представить читателю интерпретацию, которая могла бы способствовать пониманию прошлого и, возможно, настоящего.

С особым удовольствием хотел бы поблагодарить коллег, которые помогали подготовить русское издание книги. Я благодарен Леониду Максименкову за перевод текста на русский язык, а также Олегу Хлевнюку за его помощь в качестве редактора. Оба они занимаются историей сталинского периода, о которой я пытался писать, и поэтому их помощь не ограничивалась лишь ролью переводчика и редактора. Наконец, я хотел поблагодарить моих издателей, директора издательства "Российская политическая энциклопедия" Андрея Сорокина и, особенно, Аллу Морозову, за профессиональный подход к публикации этой книги.

Питер Соломон

т

апрель 1998 г.

ВВЕДЕНИЕ

В предлагаемой вниманию читателей книге рассказывается о советском правосудии в годы, когда во главе страны стоял И.В.Сталин (1924-1953 гг.). Вполне возможно, что многие найдут словосочетание "Сталин и юстиция" весьма необычным, а соседство двух слов оксюмороном. Ведь английское слово "justice" переводится на русский язык как "юстиция" и "справедливость", а имя Сталина ассоциируется с террором и незаконными репрессиями. Поэтому трудно представить советские суды, которые вершили правосудие в более менее нормальном правовом русле. Что можно ответить на это? Безусловно, при Сталине тайная полиция достигла огромной власти, применяя репрессии против большого числа советских граждан. Особенно это относится к 1937-1938 гг. Однако террор был не единственной формой осуществления контроля над обществом, которая применялась советскими руководителями в период до 1953 г.

В 30-е и 40-е годы Сталин и его соратники преодолели наследие двойственного отношения к праву, которое исповедовали старые большевики. Сталинское руководство стало широко использовать уголовное право как инструмент власти. В процессе проведения в жизнь этой политики решались такие проблемные вопросы, как определение значения правовых механизмов, функций уголовного права, форм и структур правовых учреждений, подбор и расстановка кадров и пределы автономности в действиях чиновников, работавших под руководством политических деятелей. Весь комплекс решений по перечисленным проблемам и вызвал к жизни ту систему советского правосудия, которая пережила Сталина и сталинский террор. Оговоримся, что у возникшей системы были серьезные недостатки. В первую очередь - уклон в сторону обвинения. Во-вторых, система подразумевала наличие бюрократического и политического давления. Но эти отклонения не были просто следствием террора.

В западной советологии есть немного исследований по истории правосудия в СССР. Отдельные ученые, например, Харольд Берман, Юджин Хаски, Питер Джувилер, Роберт Шарлет, Хироши Ода и Габор Тамаш Риттершпорн, рассматривали отдельные аспекты этой темы. Можно назвать также небольшую группу исследователей в бывшем СССР и в постсоветской России1. Но никто из них не предпринял комплексного исследования. Обращаясь к данной теме, автор надеется внести вклад в познание советского государства и общества в эпоху Сталина, прежде всего в уяснение проблемы взаимосвязи между политикой сталинского руководства и конкретными формами ее проведения в жизнь. Одновременно автор предполагает, что знакомство с пестрой картиной истории советского правосудия в сталинские годы поможет осознанию трудностей в процессе проведения правовой реформы в государствах, пришедших на смену Советскому Союзу.

В процессе изучения истории уголовного права и судопроизводства в СССР автор использовал свою собственную научную методологию. Она отличается от подходов, которые встречаются в ранних трудах по данной теме. С одной стороны, книга продолжает изучение роли, которую играли в центре диктатор и высшая бюрократия. Но одновременно равнозначное внимание уделяется деятельности конкретных людей, исполнителей и учреждений. Автор задается вопросом о том, как личные взгляды этих людей, их субъективные интересы и поведение придали форму советской юстиции и повлияли на формирование политики в области правосудия2. Этот подход находится в русле традиций таких научных дисциплин, как криминология и история юстиции. Это, в свою очередь, дополнит картину, созданную теми исследователями, которые при изучении темы синтезировали политическую и общественную историю Советской России3.

В предлагаемой книге изучаются не только правосудие, но и роль права в советской системе, взгляды советских руководителей на значение права и на его взаимоотношения с политической действительностью. Концентрируя свое внимание на уголовном праве, автор лишь частично может воссоздать картину того, как советские лидеры восприняли и интерпретировали концепцию утилитарности права вообще. Но эта часть картины исключительно важна. Как часть публичного (государственного) права в его западном понимании, уголовно-правовое измерение представляло собой арену борьбы за определение роли и предназначения права.

Развитие права и уголовного правосудия в СССР началось в условиях существования труднопреодолимых отрицательных факторов. Прежде всего, следует отметить, что правовая традиция в России была слабой4. В царской России, как и в других автократических государствах, правитель стоял над законом. Хотя право служило царям инструментом власти, оно не являлось главным инструментом. Отдельные области государственного управления оказывались за пределами правового регулирования. Лишь в последние десятилетия, предшествовавшие падению царизма, правительственные чиновники в Санкт-Петербурге осознали, что именно право может помочь им установить рычаги контроля над чиновниками на местах. Однако к 1917 г. под юрисдикцию подобных правовых учреждений на практике попадало лишь меньшинство населения империи5.

Отношение к праву большевиков лишь усугубило невысокий уровень престижа права в русской политической культуре. Следуя в русле марксистского анализа, большевики рассматривали право как исключительно прикладное явление, как инструмент в руках правителей, а не как самодовлеющую ценность. Кроме того, некоторые революционеры подвергали сомнению саму способность права служить пролетарскому государству, занимали нигилистическую позицию в вопросах правовых форм и процедур.

В российской и большевистской культурах престиж права был низок. В царской России правовые институты начинали пускать лишь первые корни. За десятилетия, непосредственно предшествовавшие революции, была организована новая система судов и введены новые правовые процедуры, которые отражали современные европейские образцы. У этих реформ нашлась поддержка среди заинтересованной общественности в крупных российских городах6. Однако уголовное правосудие не смогло охватить широкие слои населения. Даже суды самой низкой ступени иерархической пирамиды (мировые суды) располагались только лишь в городах. Большая часть сельских районов оставалась без судов. Жители сел и деревень предпочитали игнорировать работу таких судов и не обращаться к помощи инстанций, которые находились на расстоянии нескольких дней пути. Большинство крестьян имело дело как с общественными судами на уровне сельских районов, известными под названием волостных судов, так и с земскими начальниками и местными представителями органов власти (полицией, сборщиками налогов и лесничими). Задача создания унифицированной правовой системы на территории всей страны выпадет на долю большевиков7.

Цели большевистских руководителей не останавливались на решении этой задачи. После победы революции они попытались заменить учреждения царского правосудия новыми, альтернативными социалистическими институтами права. Кроме того, большевики пришли к выводу о необходимости заполнить штаты новых учреждений не кадрами юристов, получивших образование при старом режиме, а "своими людьми" - политически проверенными непрофессионалами, членами большевистской партии. Однако, вопреки всем ожиданиям, такая стратегия не привела к созданию эффективного корпуса юристов. В определенный момент Сталин подчеркнет необходимость того, чтобы чиновники-юристы стали получать наравне с партийными билетами еще и юридическое образование. Сталин также будет поощрять выбор чиновниками профессиональной карьеры в правовых учреждениях. Подручные вождя позаботятся о том, чтобы эти чиновники положительно отвечали на приказы своих непосредственных начальников по бюрократической лестнице.

Усилия советской власти по развитию новых правовых учреждений и воспитанию проверенного чиновничества в юридической сфере были заторможены и искажены самим бурным потоком советской истории. Право и уголовное правосудие не развивались в вакууме. В большой степени они были изменяемыми величинами, которые испытывали на себе воздействие важнейших событий эпохи и отражали их. К ним относятся коллективизация, большой террор 1937-1938 гг., а также события, приведшие к началу второй мировой войны. Все это, наряду с поворотом в середине тридцатых годов в сторону консерватизма в советской социальной политике и с бюрократизацией и профессионализацией общественной жизни в конце этого десятилетия, оказало серьезное влияние на уголовное право и на правосудие. Изучение истории уголовного права СССР во многом равнозначно исследованию этих событий, хотя и в своеобразной перспективе.

Наконец, политическая система, возникшая при Сталине, ставила перед советскими юристами и работниками правопорядка необходимость разрешения целого ряда проблем. Одна из них была связана с деятельностью самого Сталина. Огромная власть диктатора легла тенью на все советское правосудие. С начала тридцатых годов Сталин превратил советское уголовное законодательство в свое собственное право. Практически все изменения в законодательстве несли на себе отпечаток его руки. Сталин использовал уголовное право для многих целей: для того, чтобы выжать остатки зерна из закромов голодных крестьян, для оказания давления на своих чиновников, для предотврационировали в соответствии с законом. Однако они оставляют за собой право и прерогативу вторгаться в другие области жизни общества вопреки закону или выходя за пределы его компетенции. История советского уголовного права дает примеры подобных решений этого вопроса.

1 Berman Н. Justice in the USSR. Rev. ed. Cambridge, Mass., 1963. Chaps. 1-2; Juviler P. Revolutionary Law and Order. New York, 1976. Chaps. 1-2; Huskey E. Lawyers and the Soviet State: The Origins and Development of the Soviet Bar, 1917-1939. Princeton, N.J., 1988; Huskey E. Vyshinsky, Krylenko, and the Shaping of the Soviet Legal Order // Slavic Review. 1987. Vol. 46. № 3/4. P. 414-428; Sharlet R. Stalin and Soviet Legal Culture // Stalinism / Ed. by R.Tucker. New York, 1977; Sharlet R., Beirne P. In Search of Vyshinsky: The Paradox of Law and Terror // International Journal of the Sociology of Law. 1984. № 12. P. 153-177; Rittersporn G.T. Soviet Officialdom and Political Evolution: Judiciary Apparatus and Penal Policy in the 1930's // Theory and Society. 1984. № 13. P. 211-237; Rittersporn G.T.Stalinist Simplifications and Soviet Complications: Social Tensions and Political Conflicts in the USSR: 1933-1953. Chur, Switzerland, 1991. Esp. chap. 5; Oda H. Revolutionary Legality in the USSR, 1928-1930 // Review of Socialist Law. 1980. Vol. 6. № 2. P. 141-151; Oda H. The CPSU and the Procuracy on the Eve of the Revolution from Above // Ruling Communist Parties and Their Status under Law / Ed. by D.ALoeber. Dordrecht, 1986.

Кожевников M.B. История советского суда, 1917-1956. M., 1957; Швеков Г.В. Первый советский уголовный кодекс. М., 1970; Курицын В.М. Переход к НЭП'у и революционная законность. М., 1972; Буков В. Суд и общество в советской России: у истоков тоталитаризма. М., 1992; Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992.

2 Wilson J. Varieties of Police Behaviour: The Management of Law and Order in Eight Communities. Cambridge, Mass., 1969; Eisenstein J., Jacob H. Felony Justice. An Organizational Analysis of Criminal Courts. Boston, 1977; Ericson R., Baranek P. Criminal Reform and Two Realities of the Criminal Process // Perspectives in Criminal Law: Essays in Honour of John LI. Edwards / Ed. by ADoob, E.Greenspan. Aurora, Ont., 1985. P. 255-276; Radzinowicz L., Hood R. The Emergence of Penal Policy in Victorian and Edwardian England. London, 1986; Rothman D. Conscience and Convenience, The Asylum and Its Alternatives in Progressive America. Boston, 1982; Friedman L., Percival R. The Roots of Justice: Crime and Punishment in Alameda County, California, 1870-1910. Berkeley, Calif., 1981.

3 Lewin M. The Making of the Soviet System: Essays in the Social History of Interwar Russia. New York, 1985; Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union 1921-1934. Cambridge, 1979; Suny R. Toward a Social History of the October Revolution // American Historical Review. 1983. Vol. 88. № 1. P. 31-52; Viola L. The Campaign to Eliminate the Kulak as a Class: Winter, 1929-1930 // Slavic Review. 1986. Vol. 45. № 3. P. 503-524; Gill G. The Origins of the Stalinist Political System. Cambridge, 1990; Stalinist Terror: New Perspectives / Ed. by Getty J., Manning R.T. Cambridge, 1993.

4 Berman H. Justice in the USSR. Rev. ed. New York, 1963. Part 2.

5 Yaney G. The Systematization of Russian Government. Urbana, 111., 1973.

6 Kucherov S. Courts, Lawyers, and Trials under the Last Three Tsars. New York, 1953; Wagner W. Tsarist Legal Policies at the End of the Nineteenth

Century: A Study of Inconsistencies // Slavonic and East European Review. 1976. Vol. 54. № 3. P. 371-394.

Solomon P., Jr. Criminalization and Decriminalization in Soviet Criminal Policy, 1917-1941 // Law and Society Review. 1981-1982. Vol. 16. № 1. P. 9-44. О практике работы волостных судов см.: Yaney G. The Urge to Mobilize: Agrarian Reform in Russia, 1861 - 1930. Urbana, 111., 1982. P. 21-35.

О взаимоотношениях партийных руководителей и работников государственного управления областного масштаба см.: Hough J. The Soviet Prefects. Cambridge, Mass., 1969.

Packer H. The Limits of the Criminal Sanction. Stanford, Calif, 1968. Provine D. Judging Credentials: Nonlawyer Judges and the Politics of Professionalism. Chicago-London, 1986.

Unger R. Law in Modern Society. New York, 1976. P. 64-66. В этой книге Анrep проводит сходные рассуждения о противоречиях права, которое он называет "бюрократическим".

Часть I.

НАЧАЛЬНЫЙ ЭТАП

Глава 1.

ПЛАН ЭКСПЕРИМЕНТА

В конце гражданской войны перед вождями большевистской партии встали три вопроса. Что должно быть включено в советское уголовное право? Кто должен его осуществлять? Как его следует применять на практике? В поисках ответов на эти вопросы главной целью большевиков было заставить уголовное право служить социализму. Логично, что они рассматривали свою миссию как историческую. Их задача заключалась в создании чертежа эксперимента, в котором впервые в истории человечества система уголовной юстиции должна была действовать в пользу угнетенных масс, а не против них. Формалистическую и отдаленную от народа систему буржуазного правосудия предстояло заменить новой социалистической системой, простой и доступной для народа. Решение проблемы было найдено большевиками в начальный период НЭПа. Оно подразумевало работу по трем направлениям: а) содержание законодательства; б) кадры, которые смогут обеспечить функционирование системы права; в) учреждения и процедуры, которые станут необходимыми для этой работы. В предстоящей главе рассматриваются эти вопросы.

Но прежде всего нам представляется необходимым остановиться на подходе большевиков к проблеме права и на их опыте осуществления правосудия в годы гражданской войны. Идеи о праве, принесенные революционерами на вершину власти, были отнюдь не последовательными. Не случайно, что вскоре они стали почвой для противоречий и конфликтов, которые с самого начала эксперимента сделали подозрительными нэповские рецепты для нового советского уголовного права.

Большевики, право и суды

В первое время после победы Октябрьской революции многие большевистские руководители встали на точку зрения оценки характера права как орудия власти. Не придавая праву священной ценности и всегда подчеркивая его подчиненный статус, В.И.Ленин и его коллеги использовали право как инструмент проведения своей политики. Такой подход к роли права находился в полном соответствии с автократической традицией царских времен. Он также имел свои корни в идеях и представлениях российских марксистов. Парадоксально другое. Та же марксистская традиция, которая защищала взгляд на право как на орудие власти, одновременно высказывала^сомнения по поводу роли права в новом социалистическом государстве.

Согласно политической культуре марксизма право представляло собой инструмент, благодаря которому правящий буржуазный класс формировал и защищал капиталистический строй, в особенности систему частной собственности. Многие большевики считали поэтому, что коммунистическая революция разрушит буржуазное государство и его законы, освободит пролетариат для организации его жизни и деятельности без сдерживающих механизмов частного права. При коммунизме многие аспекты права и правовые учреждения докажут свою ненужность, и поэтому последует их уничтожение. Но большевистская революция привела Россию не на порог коммунизма, а к началу переходного периода, длительность и природа которого оставались неопределенными. Сущность права и правовых учреждений в новом советском государстве зависела, по крайней мере теоретически, от того, как советские руководители понимали этот переходный период. Так как отдельные члены партии имели различные взгляды по этому поводу, закономерно, что у большевиков возник целый спектр идей о праве. Центральный пункт этого спектра время от времени менялся1.

Одним из первых законодательных актов, принятых после прихода большевиков к власти, была отмена царских законов и роспуск судов. В дни послереволюционного ажиотажа немногие большевики были готовы к восстановлению частного или гражданского права. Многие из них, утверждая коммунизм на фабриках и в среде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, надеялись просуществовать без помощи механизмов государственного строительства, унаследованных от капиталистического прошлого. В.ИЛенин разделял подобные взгляды. Однако, будучи политиком-реалистом, он быстро осознал, что возникнет необходимость, по крайней мере, в публичном праве. В качестве оружия против целого ряда отрицательных явлений Ленин использовал уголовное право. Одновременно целый ряд первых юристов-большевиков (например, Петр Стучка) оправдывали действия Ленина. По мнению Стучки, в период перехода от капитализма к социализму советское право имело право на существование в целях защиты интересов нового правящего класса, а именно рабочих2.

Ленин соглашался со Стучкой в том, что пролетарское право, приспособленное для несения службы социализму, было необходимым и желательным. Ленин также настаивал на том, чтобы советское право было простым и доходчивым и, прежде всего, было лишено бюрократических деформаций. Сам Ленин встречался с подобными перекосами во время своей непродолжительной карьеры адвоката в годы царизма. Но по мере того, как Ленин определял для права все новые и новые функции, становилось все труднее сохранять его упрощенность. К весне 1918 г. Ленин ожидал, что уголовное право будет служить задаче борьбы с бывшими эксплуататорами и с наследством, которое они оставили. Он рассчитывал на то, что право также будет дисциплинировать и воспитывать тех рабочих, которые показали себя неспособными к самоуправлению. Как только разразилась гражданская война, Ленин однозначно заявил, что для достижения поставленных задач потребуется соблюдение всех законов советского государства. К осени 1918 г. появился новый ленинский лозунг: о "социалистической законности".

Борясь за соблюдение законов со стороны местных должностных лиц и граждан на территории всей страны, Ленин отнюдь не стремился к ограничению власти пролетариата. В действительности он нисколько не колебался, разрешая широкое применение незаконных мер устрашения (террор) как еще одного оружия в арсенале борьбы молодого государства против своих врагов. Уже в феврале 1918 г. Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ЧК) получила право не только расследовать преступления контрреволюционеров, но также судить и выносить им приговоры. Более того, большевики установили особые суды для рассмотрения дел политических противников. Эти революционные трибуналы были вольно скопированы с судов времен Великой французской революции. Председатель ЧК Ф.Э.Дзержинский и его соратники считали, что молодое и окруженное врагами государство не может рассчитывать на эти трибуналы в деле нанесения ударов по своим врагам. Какими бы скорыми ни были подобные разбирательства, трибуналы оставались своеобразными судами; на практике их судьи оправдывали одних подсудимых и выносили мягкие приговоры другим.

В течение 1918 г. ЧК расширила диапазон использования внесудебных расправ на область преступлений, которые обычно не считались политическими. Как результат, ЧК стала одним из основных соперников судов и трибуналов3. В ответ на это работники юстиции и судьи из революционных трибуналов подвергли критике широкие полномочия ЧК. Они пытались добиться подчинения "чрезвычайки" губернским судебным органам. В январе 1919 г. московская организация РКП(б) последовала совету видного работника Наркомюста Н.В.Крыленко и поддержала предложение лишить ЧК права выносить судебные приговоры. Противочекистское наступление заставило большевистское руководство ограничить права ЧК на вынесение приговоров только в тех областях страны, где было введено военное положение или имели место мятежи. Но подобная законодательная оговорка не сыграла существенной роли в общей динамике террора. Для того, чтобы обойти революционные трибуналы, работники ЧК перевозили подозреваемых в районы, находившиеся на военном положении4.

В использовании террора против действительных или вымышленных политических противников Ленин и большевики пошли дальше их царских предшественников. В восьмидесятые годы XIX века, когда суды присяжных, созданные в рамках судебной реформы 1864 г., оправдывали убийц царских чиновников, власти создали особое судопроизводство по политическим делам. Направляя дела политических преступников в Сенат или в военные трибуналы, режим застраховывал себя тем, что судьи вынесут нужные властям приговоры5. Отделяя политическое судопроизводство от обычного уголовного, российские императоры следовали по классическому пути, проделанному всеми осажденными автократическими режимами. Но большевики пошли дальше подобной системы. Они применяли силу напрямую, минуя судебные слушания. Противоправовая тенденция в теории большевизма, возможно, облегчила применение террора. Но по правде говоря, многие большевики и не занимались поисками оправданий. Для них террор представлял собой целесообразное и необходимое орудие в борьбе за защиту революции. Кроме того, это было орудие, которое одновременно использовалось их врагами6.

Санкционируя террор, развязанный ЧК, Ленин одновременно поддерживал дело развития судов и уголовного права. По одному из первых большевистских декретов в стране были учреждены суды. Новый режим обнародовал целый ряд законов, которые регулировали деятельность судов Советской России. Для управления системой судов большевики создали Народный комиссариат юстиции (Наркомюст). С лета 1918 г. юристы из этого наркомата начали работать над проектами кодекса законов. Работа над ними продолжится в течение всей гражданской войны. С первых дней существования наркомата его сотрудники собирали информацию о судебной практике на местах. Их оценка этой практики повлияла на процесс разработки уголовной политики после окончания гражданской войны7.

Правосудие, практиковавшееся до 1921 г., не могло не прийтись по душе многим из тех большевиков, которые всегда относились с подозрением к формальным законам и к учреждениям правопорядка. Царские суды были разгромлены. По крайней мере официально было отменено царское право. Новые советские народные суды находились под контролем Советов, т.е. местных органов власти. В них работали преданные революции люди. Уголовное и уголовно-процессуальное право развивались медленно и расчлененно. Там, где закон не был руководством к действию, судьям предписывалось исходить из "революционной совести и правосознания".

Руководителям советской юстиции в Москве такое положение дел казалось далеким от удовлетворительного. Они отдавали себе отчет в том, что у них было немного власти для контроля за поведением судей и нижестоящих судебных работников. Они понимали, что общее положение дел в советской юстиции отличалось децентрализацией и даже анархией. В результате этого руководители Наркомюста начали борьбу за создание ряда механизмов, направленных на упрочение судебной системы и на закрепление власти их ведомства. В цели работников Наркомюста в Москве входили: достижение административного подчинения местных судебных органов непосредственно комиссариату, независимость судей от местных политических руководителей и, наконец, кодификация законов.

По крайней мере, в течение года после победы революции суды в Советской России были детищем местных властей. Декрет от 17 ноября 1917 г., изданный советским правительством в Петрограде, разрешал создание местных судов. Однако Советы разных уровней, уездные съезды Советов и даже собрания губернских судебных работников взяли на себя ответственность за непосредственную организацию судов, подбор судей и выработку правил для ведения судопроизводства. Отражая факт их рождения "на местах", первые советские суды назывались по-разному: "народные суды", "временные народные суды", "революционные суды", "временные революционные суды", "народные общественные суды". Многие губернские исполкомы образовали свои собственные "комиссариаты юстиции" (этот термин еще не стал полным эквивалентом "министерства"). Эти губернские судебные органы боролись как за право контроля над местными судами, так и за автономию от Наркомюста в Москве8.

Главной трудностью для Народного комиссариата юстиции (НКЮ) в Москве было создание унифицированной структуры судов и установление власти над отдельными судами. К середине 1919 г. Наркомат проделал большую работу для достижения двух поставленных целей. НКЮ установил общую структуру и номенклатуру должностей для судов, находившихся в его юрисдикции. Он подчинил себе губернские комиссариаты юстиции, преобразовав их в губернские отделы юстиции9. С 1919 по 1922 г. сами суды (за исключением военных судов и особых трибуналов на железнодорожном транспорте) были включены в систему, состоявшую из двух частей. На нижней ступени находились народные суды, т.е. местные суды, заменившие мировые суды периода царизма. Они отличались от последних как по широте юрисдикции, так и тем, что дела слушались смешанным присутствием (судья и два народных заседателя). Процессуальные правила все же часто заимствовались у мировых судей. Кассации из народных судов направлялись в губернию на съезд народных судей, аналогичный бывшему съезду мировых судей. На этом уровне кассационный процесс заканчивался10. Революционные трибуналы, предназначенные изначально для слушания политических дел, занимали верхний ярус судебной системы. Организованные на губернском уровне, ревтрибуналы включали в свою юрисдикцию наиболее крупные неполитические дела (спекуляция, взяточничество). На практике в ревтрибуналах слушались и иные уголовные дела, даже те, которые обычно рассматривались народными судами. В 1920 г. более 80% рассмотренных в ревтрибуналах дел не были политическими. Трибуналы оправдали или прекратили дела в отношении одной трети подсудимых. Они присудили наказания, не связанные с лишением свободы, или условные наказания 60% осужденных. 3,5% был вынесен смертный приговор11. Хотя ревтрибуналы, как и нарсуды, слушали дела обычно быстро, без присутствия защиты, обвинителей и без соблюдения формальных процедур, все же их приговоры подлежали утверждению кассационного трибунала при Всероссийском центральном исполнительном комитете (ВЦИК) в Москве12.

Установление униформированной типологии судов и системы их функционирования не привело к упорядочению приговоров и обвинительных заключений. В условиях отсутствия кодексов и законов, определявших параметры судебных действий, судьи или следовали приказам местного партийного и советского начальства, или действовали по своему усмотрению. Руководство Наркомюста не могло согласиться ни с одним из этих сценариев.

В первые послереволюционные годы большинство судей находились в подчиненном положении по отношению к политическим руководителям. Для начала местные Советы и съезды Советов издавали законодательство, определяя форму судов, их власть и процедуры судопроизводства. В отдельных случаях они оставляли за собой право пересматривать решения судов. После того, как Наркомюст установил единую структуру судов, местные власти продолжали относиться к судьям, как к своим подчиненным. Они давали инструкции по отдельным судебным делам. От работы отстранялись те, кто не следовал этим инструкциям. В попытке разрушить связь между уездными властями и судьями аппарат Наркомюста издал в 1920 г. положение о судах. В нем губисполкомам предписывалось координировать отзыв любых судей с их постов. К 1922 г. некоторые ведущие юристы-большевики хотели пойти еще дальше. Они предлагали утвердить неограниченный по времени срок пребывания советских народных судей на их постах. Такими гарантиями ранее обладали царские судьи окружного уровня и выше. Крыленко, Славин и другие работники Наркомюста считали, что только долговременные и даже пожизненные назначения смогут защитить судей от произвола местных властей и тем самым повысят авторитет судов. Эта позиция противоречила более ранней точке зрения о "судебной независимости" как буржуазном предрассудке. Такую нигилистическую точку зрения разделяли наркомюст Курский и марксисты-правоведы Стучка и Рейснер, а также работник НКЮ Лисицын13.

Определяя ущерб, нанесенный правосудию зависимостью судей от местных властей, Крыленко и его коллеги доказали свою дальновидность и понимание важности этой проблемы. Как мы увидим далее, ни та организационная форма, в которую выкристаллизовались советские суды в 1922-1923 гг., ни грядущие реорганизации и реформы не смогли оборвать связи между судьями и местными партийными и государственными деятелями. Местная власть останется главной силой, которая определит форму уголовного правосудия в СССР на все годы существования советского государства. В нашем исследовании мы часто будем обращаться к этой теме.

Наконец, отсутствие уголовного кодекса (или его эквивалента) давало судьям большее поле для маневрирования или для реализации власти, чем то, на которое могли согласиться руководители Наркомюста. На совещании судебных работников в 1920 г. представители наркомата объявили о своей решительной поддержке традиционного уголовного кодекса, в котором четко были бы определены наказания и преступления, равно как и зафиксированы общие принципы14. Для многих из них подобная декларация являлась серьезной корректировкой предыдущей позиции. В 1918 г. М.Козловский, который был в наркомате ответственным за разработку нового уголовного законодательства, заклеймил разработку кодекса как "бессмысленную затею". Она была ненужной, поскольку большевики были преисполнены желания дать революционным массам шанс заняться собственным правотворчеством. Годом позже наркомюст Дмитрий Курский в положительном смысле писал в одной из своих статей о том, как судьи пользовались своим правом усмотрения при наказании и вынесении приговоров по повторявшимся преступлениям, которые еще не были оговорены законом. Тем не менее, к 1920 г. эти сотрудники наркомата изменили свою позицию по вопросу о необходимости принятия уголовного кодекса15.

Возникает закономерный вопрос: почему? Что изменилось за истекший период времени? Прежде всего, Наркомюст собрал более полную информацию о профессиональном поведении судей в условиях отсутствия утвержденного перечня преступлений и наказаний. В середине 1919 г. приговоры, вынесенные большевиками, определяли три типа преступлений: государственные, должностные и экономические. Ничего более. При этом наказания не оговаривались. Оставленные на произвол судьбы, советские судьи доказали свое нежелание просто следовать революционному сознанию. На самом деле, в случае обычных преступлений (воровство, грабеж, убийство, пьянство, оскорбления) судьи нарсудов и ревтрибуналов вершили правосудие по царскому законодательству. Такое обращение к царскому прошлому не было просто подспудным. Работники НКЮ поняли, что судьи "сплошь и рядом" цитировали Уголовное уложение 1845 года! Но и при выборе наказаний судьи действовали независимо и непоследовательно. Единственное, что проходило красной нитью через все приговоры, - их чрезмерный либерализм!16

Работники НКЮ признали существование и осудили практику разнобоя в вынесении приговоров и мягкости наказаний. Они оценили это как симптом более серьезной проблемы - слабости власти центрального правительства в Москве. Особенно это относилось к Наркомюсту. Тот же Козловский, который в 1918 г. призывал дать народным массам право законотворчества, к июню 1920 г. изменил тон своих речей. На конференции судебных работников он заявил: "Мы не можем стоять на той точке зрения, что каждый судья... разрешает тот или иной вопрос о тех или других преступлениях; получается такая пестрота, что, например, за спекуляцию... налагается в одном месте маленький штраф... в другом месте применяется исключительное лишение свободы и т.д. ...В интересах централизации власти мы должны кодекс издать". Без кодексов, - продолжал Козловский, - центр не может давать указаний периферии. При отсутствии такого руководства будет не "государство, а кочевая орда". Точку зрения Козловского разделял будущий нарком юстиции Николай Крыленко. Рассуждая об уголовном кодексе, Крыленко объяснял: "Я бы начал с заявления о том, что социалистическое правосознание, а не старый закон - это тот принцип, на оснований которого мы действовали. Но социалистическое правосознание является не только сознанием того или другого суда, оно является также и совокупностью накопленного опыта". В то же время Крыленко выступил против увязывания наказания с конкретными преступлениями. Эта идея станет навязчивой для Крыленко. Он пытался привить ее советскому уголовному праву в конце двадцатых - начале тридцатых годов. Однако в 1920 г. Крыленко присоединился к Козловскому и к тем работникам Наркомюста, которые поддерживали идеи упорядочения и централизации на основе принятия уголовного кодекса1*. В этом вопросе не все соглашались с позицией Наркомюста. За несколько недель до этого съезд судей революционных трибуналов принял резолюцию, в которой осуждались планы принятия кодекса, в котором были бы определены преступления и типы наказаний. Козловский с особой язвительностью говорил об этих и иных противниках своих новых взглядов. "У нас нет сомнений [в необходимости нового кодекса]. Таких же сомнений не должно быть ни у одного разумного человека в государстве, даже у анархиста и у того, кто боится старого кодекса, который, по сути дела... продолжает управлять нашей жизнью"18.

Увязка права с централизованной властью, на которой настаивало руководство Наркомюста, не должна пройти незамеченной. Эта тема будет повторяйся и в будущем. Мы увидим, что начиная с середины тридцатых годов Сталин лично будет поощрять авторитет изданных советским государством законов в целях усиления централизации и борьбы с местным партийно-государственным руководством.

Какой вклад внес в последующее развитие советского уголовного права опыт большевистского правления за период с 1917 по 1922 г.? Можно утверждать, что сам факт удержания большевиков у власти обеспечил победу взгляда на право как на орудие этой власти. Это означало победу над той большевистской "школой", которая исповедовала нигилистические и антиправовые взгляды. Однако победа была далеко не окончательной. Антиправовые воззрения сохраняли сильные позиции в большевистской политической культуре. На протяжении десятилетий, как ранее во время гражданской войны, они продолжали оказывать влияние на уголовное правосудие. Во-вторых, борьба большевиков за удержание власти (мы включаем сюда и период гражданской войны) породила параллельную систему террора и внесудебного насилия. Эта система соперничала с правовыми учреждениями и брала на себя роль подавления политических (контрреволюционных) преступников. Ведомства террора переживут времена, когда большевики находились в состоянии осажденной крепости. Непосредственный преемник ЧК - Государственное политическое управление (ГПУ) сначала потеряло право выносить судебные приговоры и приводить их в исполнение, но в 1924 г. вновь обрело его. При Сталине Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) выросло в суперведомство террора. Наконец, в-третьих, начиная с 1920 г. непосредственный опыт работников юстиции по управлению судами подготавливал почву внутри Наркомюста для создания такой упорядоченной и централизованной системы правосудия, которая включала бы в себя традиционные уголовный и гражданский кодексы. Работники Наркомюста пришли к выводу, что без таких кодексов невозможно ни достижение автономности судов, ни укрепление власти центральных правовых ведомств.

Провозглашение новой экономической политики в 1921 г. обеспечило руководству НКЮ более быструю и убедительную победу, чем они могли ранее рассчитывать19. Политика руководства наркомата получила новый импульс потому, что принятие решений по экономическим вопросам подразумевало усиление роли права. Новую легитимность и новые функции законность приобрела ввиду частичной реанимации капиталистических отношений, в том числе рынка и частной собственности. Первоочередным следствием этих изменений стало решение возродить гражданское право и ускорить работу по составлению новых кодексов. Для тех, кто разрабатывал советское уголовное право (в первую очередь, работников НКЮ), все это означало серьезную поддержку их программы по нескольким параметрам. Уголовное правосудие должно было сосредоточиться в традиционных институтах власти и соблюдать установленные принципы, хотя и с оговоркой о его особых чертах. В более широком плане новый статус права, достигнутый в годы НЭПа, являлся победой сторонников прикладного взгляда на закон в ущерб тем, кто стремился к уничтожению права как такового.

Эта специфическая победа оставила у отдельных большевиков определенное чувство неудовлетворенности. Как нэповское право, так и нэповская экономика чересчур напоминали старый порядок вещей, порождали видимость возможности возрождения традиционных институтов власти и форм управления. (Следует отметить, что долговременная жизнеспособность правовой системы, разработанной в начале 20-х годов действительно объясняется присутствием элементов традиции.) Для некоторых большевиков эти нововведения были равнозначны признанию поражения. Отдельные юристы были предельно откровенны в публичном выражении своих сомнений. Один из зачинателей советского гражданского права АТ.Гойхбарг предупреждал, что восстановление права может принести с собой реанимацию идеологии права. Для избежания подобной катастрофы он призывал развернуть антиправовую пропаганду. Не для того, добавлял юрист, чтобы поощрять неподчинение в выполнении законов советской власти, а с целью лишить правовые нормы "ореола" святости20.

Несмотря на статус, который приобрело право в период НЭПа, напряженное противоречие между идеями использования закона и его уничтожения сохранялось в душах и умах многих большевиков. Суммируя, можно сделать вывод, что открытые атаки на юстицию, нередкие в первые годы советской власти, прекратились. Критика права как такового была все менее явной. Однако предрассудки некоторых большевиков против права сохранились. Они проявлялись в открыто выраженных предубеждениях политических деятелей против профессиональных адвокатов, давали знать о себе в марксистской юриспруденции, созданной группой ведущих юристов, в борьбе против усложненности новых законов, которая влияла на уголовную политику в последние годы НЭПа. В конце 20-х годов, когда вопрос о продолжении новой экономической политики стал весьма проблематичным, антиправовая, нигилистическая точка зрения в советском правоведении вновь восторжествовала и на время оказала решающее влияние на правосудие в СССР.

Содержание права

Уголовный кодекс 1922 года, на котором были основаны все последующие советские кодексы, представлял собой характерную смесь из традиции и новаторства. В его структуре, во многих направляющих положениях, спецификации преступлений и в арсенале наказаний многое было унаследовано от прошлого. В то же время, некоторые новые категории преступлений, подход к наказанию и закрепленные в нем новые основные принципы составления документа придали кодексу социалистический привкус.

Подготовка кодекса растянулась на несколько лет, хотя некоторые из его составителей считали, что документ был написан "наспех". Сам кодекс, который был одобрен и стал законом, был составлен весной и летом 1921 г. Затем он был просмотрен Институтом советского строительства. В январе 1922 г. текст обсуждался четвертым съездом деятелей советской юстиции и претерпел некоторые изменения. В феврале - апреле 1922 г. над кодексом работала комиссия Совета народных комиссаров. Наконец, в мае 1922 г. кодекс поступил на утверждение Всероссийского центрального исполнительного комитета, который посвятил кодексу четыре пленарных сессии и три заседания специальной комиссии21. Но даже до этого наполненного интенсивной работой года кодексу было уделено много внимания и усилий. Серьезная работа над ним началась в Наркомюсте уже в 1919 г. К 1921 г. в процессе обсуждения находились три соперничающих проекта. Все проектные группы имели возможность воспользоваться проектом уголовного кодекса образца 1903 г. Это - немаловажная деталь. Хотя проект царского кодекса так и не стал законом, его текст ознаменовал собой вершину двадцатилетних дискуссий. По мнению многих, он был одним из лучших кодексов в современной Европе. Основанный на тщательном сравнении уголовного права во всем западном мире, российский кодекс послужил эталоном для правовой реформы в Германии и в Австро-Венгрии22. В 1918 г. наркомюст левый эсер

Штейнберг использовал проект кодекса 1903 г. как основу для своего проекта советского уголовного кодекса. Хотя большевики-правоведы относились к идее заимствований из этого "буржуазного кодекса" двусмысленно, в нем заключались ответы на некоторые теоретические вопросы, слишком значимые, чтобы их можно было просто отвергнуть23. Кроме того, проект 1903 г. так и не стал царским законом.

Основой нового уголовного кодекса стал перечень правонарушений, которые повсюду квалифицируются как преступные. Один из ведущих криминологов назвал этот список "постоянной сердцевиной преступлений". Преступления против личности (от нападения до убийства) были определены в соответствии с проектом кодекса 1903 г. Имущественные преступления (мелкая кража, грабеж и т.д.) квалифицировались в духе сложных и поэтому частично неработоспособных положений собственно царского законодательства (Уголовного положения 1845 г.)24. Но было три вида преступлений, которые большевики сформулировали в собственных интересах. Именно эти новые категории сделали кодекс особенным документом. Речь шла о контрреволюционных, хозяйственных и должностных преступлениях.

Российские цари, подобно другим абсолютистским правителям, включали государственные преступления в текст своих уголовных законов. Более того, эти преступления формулировались как можно шире для того, чтобы охватить любую угрозу для императорской власти. Составители советского кодекса не только восприняли эту традицию, но и развили ее. Они составили длинный список политических преступлений, которые были окрещены "контрреволюционными". Язык, использованный для их описания, был довольно расплывчатым. Все это делалось ради защиты молодого советского государства, которое только что вышло из огня гражданской войны. В результате у политического раздела кодекса появилась такая эластичность, что при желании власти могли политизировать практически любое преступление25.

Когда Уголовный кодекс 1922 т. вступил в действие, все дела, связанные с контрреволюционными преступлениями, должны были рассматриваться в судах. ГПУ не унаследовало от ЧК ни права определять высшую меру наказания, ни осуждать политических преступников на административную ссылку. Более того, революционные трибуналы были намечены к роспуску. Однако уже через несколько месяцев ГПУ начало постепенно возвращать утраченные права. В августе 1922 г. дополнительное законодательство дало новому полицейскому ведомству право на высылку за пределы страны и ссылку внутри СССР обвиненных в "контрреволюционной деятельности". В октябре 1922 г. к этой прерогативе было добавлено право заключать в лагеря на срок до трех лет активных деятелей бывших политических партий, которые раньше соперничали с большевиками26. Возвращение политической полиции судебных функций по государственным преступлениям не удалило суды из области политических преследований. Произошло определенное разделение труда. В годы НЭПа суды рассмотрели значительное число дел, связанных с террором против советских должностных лиц и совершенных в большинстве своем крестьянами, дела о сопротивлении революции бывших царских "чиновников", половина из которых также оказались крестьянами27. ОГПУ во внесудебном порядке занималось такими преступлениями, как измена и саботаж.

"Хозяйственные преступления" были вторым типом правонарушений, который большевики сформулировали с целью обеспечения своих политических интересов. Описать целый тип новых преступлений потребовалось в процессе установления нового экономического порядка. Характерным в этом отношении было преступление, названное "спекуляцией". В первой версии послереволюционного кодекса оно определялось как "сбыт, скупка или хранение с целью сбыта". Частичное восстановление рынка в годы НЭПа привело к более узкой формулировке: "искусственное повышение цен на товары путем сговора или стачки торговцев между собой или путем злостного невыпуска товара на рынок" (оставалась преступлением любая торговля валютой)28.

В первые годы НЭПа самыми распространенными хозяйственными преступлениями были изготовление самогона с целью сбыта и торговля самогоном. Советские законодатели перевели эти проступки из категории административных нарушений (при царе) в раздел преступлений. Уголовный кодекс также включил в себя список нарушений, определение которых было предназначено для своеобразного патрулирования границ смешанной экономики. Они включали в себя невыполнение договорных обязательств, в особенности с государственными предприятиями; нарушение нанимателем трудовых законов и положений коллективных соглашений; уклонение от уплаты налогов. Хотя эти нарушения рассматривались судами нечасто, само их присутствие в уголовном кодексе означало, что уже задолго до сталинской революции советские руководители рассматривали право как орудие контроля над экономикой29.

Третьей категорией преступлений, которой составители кодекса уделили пристальное внимание, стали должностные преступления. Подвергать проступки государственных чиновников уголовным санкциям было частью европейской традиции, что нашло свое отражение в проекте уголовного кодекса 1903 г. Но если в проекте царских времен лишь мельком говорилось о самых серьезных должностных преступлениях, то советский кодекс предусмотрел широкий диапазон правонарушений. Как объяснял нарком юстиции Курский, эти преступления приобретали значение в условиях советской власти, поскольку государственная собственность на промышленные средства производства неминуемо увеличивала число должностных лиц. Для западного читателя отдельные из этих преступлений покажутся знакомыми, включая и наиболее часто преследовавшиеся в годы НЭПа - например, получение взяток и присвоение государственной собственности. (Последнее преступление позднее будет квалифицироваться как имущественное, а не должностное.) Кодекс также включал такие преступления, как превышение власти, злоупотребление властью и преступная халатность - излюбленные орудия режима во время политических битв, которые он поведет в 30-е годы30.

Наказания, предусмотренные в Уголовном кодексе 1922 г., представляли собой резкий разрыв с царским прошлым. Для большинства проступков диапазон возможных приговоров демонстрировал либеральные подходы, что стало новостью в российском праве. Вместо кратких тюремных сроков, которые царский закон предусматривал за мелкие преступления, большевики вводили наказания, не связанные с лишением свободы. Даже в случае серьезных преступлений сроки лишения свободы редко превышали несколько лет. Сначала высший срок заключения ограничивался десятью годами. Смертная казнь сохранялась только для тех "классовых врагов", которые совершали серьезные государственные преступления. Этот новый либеральный подход ввел Советскую Россию в орбиту той западноевропейской уголовной практики, где на протяжении нескольких десятилетий прививались прогрессивные идеи о реформировании наказания. В соответствии с этой традицией следует рассматривать принятие большевиками идеи "принудительного труда", не связанного с лишением свободы, а также их искреннее желание использовать тюремное заключение в целях перевоспитания преступников. Юристы-большевики разработали именно такую систему наказаний, так как они имели дело с преступниками-уголовниками из "трудящихся классов". Для "классовых врагов" они по-прежнему не демонстрировали излишнего милосердия31.

Цель поставить уголовное право на службу социализму не только затронула определение преступлений и арсенал наказаний, но оказала влияние и на сами принципы, зафиксированные в уголовном кодексе. Помимо правовых принципов, имевших свои истоки в более ранних моделях (например, в проекте кодекса 1903 г.), в Уголовном кодексе 1922 г. были освящены три новых принципа, ставших сердцевиной большевистского построения уголовного права. Речь идет о принципах аналогии, свободы действия суда и о классовом подходе. Все они вызвали споры.

Как советские юристы, так и политические деятели разделились по поводу вопроса об аналогии. Достаточно ли предоставить судьям список преступлений, отдельные из которых сформулированы широко? Было ли необходимым судьям право засудить человека, который совершил поступок, не направленный против интересов нового правящего класса, но просто аналогичный запрещенному акту? Царское право, как и законодательство во многих европейских автократических государствах, предусматривало принцип аналогии и не оставляло места для противоположного принципа (nullem crimen sine lege). Реформисты, которые в 1903 г. составили проект кодекса, решили исключить принцип аналогии. Первые три проекта большевистского кодекса содержали целый спектр позиций по этой проблеме. Проект Наркомюста 1920 г. включал аналогию. Проект, подготовленный Институтом советского строительства, отмежевался от этого принципа. Проект консультативной группы шел к еще большей крайности - вообще не предусматривал конкретного описания преступлений. По мнению составителей этого проекта, приговор должен был основываться на "опасности состояния" обвиняемого32. Защищая идею включения аналогии в текст кодекса, один из авторов проекта кодекса 1922 г. доказывал, что аналогия была неизбежной необходимостью, поскольку "мы не можем предвидеть всех преступлений" и потому, что "подготовка детального кодекса (который бы перечислял все преступления) заняла бы несколько лет, а кодекс нам нужен уже сейчас"33. Но когда специальная комиссия, назначенная Советом народных комиссаров РСФСР, рассматривала проект кодекса, она отвергла принцип аналогии и вместо него включила nullem crimen sine lege.

Этот шаг заставил наркома Д.Курского и его коллегу Н.Крыленко апеллировать к делегатам ВЦИК с просьбой восстановить в кодексе принцип аналогии. Крыленко повторил свой аргумент о том, что молодое государство не может предвидеть все виды преступлений, которые готовят против него враги, а поэтому судьям при вынесении приговоров требовалась дополнительная гибкость. Его аргументы возымели эффект, и аналогия стала частью советского уголовного права и оставалась ею вплоть до 1958 г. Через несколько месяцев после обнародования кодекса Наркомюст издал разъяснительный циркуляр, который ограничил право использования аналогии только чрезвычайными случаями. В данном случае речь шла о судьбе более крупного вопроса, имевшего принципиальное значение34. Защитники принципа аналогии боролись за то, чтобы уголовное право никогда не могло вмешиваться в сферу защиты молодого социалистического государства. Даже на короткий срок закон не мог быть превращен из оружия нового правящего класса (пролетариата) в препятствие на пути достижения целей этого класса.

Самый важный принцип, красной нитью проходящий через текст нового уголовного кодекса, - принцип усмотрения. Большинство из статей кодекса, определявших преступления, давали в распоряжение судей широкий диапазон санкций. Это включало, как минимум, набор сроков заключения и приговоров, не связанных с лишением свободы, как, например, такое типичное советское наказание, как "принудительные работы без содержания под стражей". Кодекс предписывал судьям выбирать наказание в соответствии с их "социалистическим правосознанием". В случае, если диапазон наказаний за конкретное преступление был чересчур узким, судьям было дано право судить "ниже нижнего предела", предусмотренного за данный проступок. В раннем проекте за судьями сохранялась привилегия выносить приговор также выше верхнего предела!35 Разъясняя подобную систему санкций, нарком Курский применил технический термин из западноевропейской пенологии: "относительно детерминированные санкции". Согласно украинскому профессору Гродзинскому, эта система имела свои истоки в идеях немецкого профессора Листа и представляла собой "передовые принципы" социальной защиты36. Но для большинства советских партийно-государственных деятелей и правоведов главная причина принятия принципа свободы действий суда заключалась в желании сохранить в советской судебной практике место для революционного сознания судей. По словам председателя одного из революционных трибуналов, "мы стоим между двумя мирами, и для того, чтобы не возвратиться в мир прошлого, мы должны по-прежнему скорее опираться на революционную сознательность судей, чем на букву закона"37. Однако многие судебные работники на местах были не согласны с подобной интерпретацией и требовали спецификации точных наказаний за конкретные преступления. Некоторые из их коллег возражали, что такие списки "лишат суд возможности избирать меру наказания в соответствии с революционным правосознанием"38. Короче говоря, большевистское недоверие к ограничениям, накладываемым формальным правом, превращалось в навязчивую приверженность принципу свободы действий судей. Именно судьи, считали многие, могли обеспечить то, чтобы уголовное правосудие продолжало служить интересам революции с не меньшей эффективностью, чем в годы гражданской войны.

Третий принцип, включенный большевиками в уголовный кодекс, был наиболее спорным. Это - принцип дискриминации по классовому признаку. Сначала он прозвучал в несколько приглушенной форме. Уголовный кодекс 1922 г. обязался защищать государство трудящихся масс от контрреволюционных преступлений, которые имели классовую окраску (например, активные действия против рабочего класса, агитация с целью поддержки международной буржуазии). Кодекс также включил в список обстоятельств, смягчающих вину за совершение преступления, такие факторы, как "голод или нужда". "Основные начала уголовного законодательства", изданные в октябре 1924 г., расширили классовый характер советского законодательства. "Основные начала" определили настоящие или прошлые связи осужденного правонарушителя с классом, который эксплуатирует труд, в качестве основания для вынесения более сурового приговора. Соответственно, определение статуса осужденного как трудящегося или "трудового крестьянина" было достаточным для более мягкого приговора39. Такое открытое принятие классовой дискриминации было ответом на критику кодекса 1922 г. со стороны некоторых большевистских руководителей, когда, например, Арон Сольц с ужасом сделал для себя открытие, что московские тюрьмы были до предела забиты бедняками-безработными, все преступление которых заключалось в поисках пропитания путем незаконной продажи самогона40.

Как только большевики - политики и правоведы - приняли принцип дискриминации по классовому признаку, у них появились сомнения в верности принятого решения. Летом 1925 г. Верховный суд РСФСР, возродив лозунг "революционной законности", занял позицию против дискриминации по классовому признаку, особенно в отношении мягких приговоров, которые выносились рабочим. К осени тот же Сольц, который за два года до этого сокрушался по поводу большого числа заключенных трудящихся в тюрьмах, настаивал, что выбор наказания не должен зависеть от связи осужденного с каким-то определенным классом. Эта точка зрения была поддержана Н.И.Бухариным. Когда в 1926 г. был издан новый уголовный кодекс, формулировки, обеспечивающие классовую дискриминацию, оставались на месте, но уже в 1927 г. они были исключены как из текста "Основных начал", так и из Уголовно-процессуального кодекса41.

Однако идея о том, что правосудие должно основываться на принципе классовых различий, не ушла в небытие. Она осталась в интеллектуальном багаже многих большевиков, готовая в любой момент быть извлеченной на свет в новой форме. Для этого требовалось изменение политического климата и возобновление борьбы между классами.

Кадры для советского правосудия

Как много ни спорили политики и юристы по вопросу о содержании советского права, они были едины в вопросе о кадрах для советского правосудия. Судьи и прокуроры должны были быть членами коммунистической партии, а по социальному происхождению - выходцами из трудящихся классов. Однозначно подразумевалось, что уголовное право могло быть поставлено на службу социализму только при условии, что его администрация была бы поручена "нашим людям". Только коммунисты и пролетарии могли быть вдохновлены "революционным сознанием". Только они могли использовать широкие полномочия, предоставляемые им уголовным правом, в интересах нового режима42.

Большевистские руководители действовали, исходя из этой убежденности. Заполняя штатные должности в системе правосудия, они прежде всего ориентировались на членов партии. Очень скоро среди работников права был достигнут высокий процент партийности43. К 1923 г. членами партии были 78,9% прокуроров. На губернском уровне число партийцев на прокурорских должностях достигло 97,6%. Из числа народных судей 63% были членами РКП(б) (соответственно - 76% нарсудей губернского масштаба и 100% их начальников). К 1928 г. уже 100% прокуроров были партийцами, а число нарсудей-большевиков выросло до 85,6%. Даже среди следователей к 1928 г. в партии состояло 54,1% от их общего числа44.

Оборотной стороной медали большевизации было то, что лишь небольшое число из выдвиженцев, служивших судьями и прокурорами, обладали юридическим образованием. Парадоксально, но в двадцатые и тридцатые годы у большинства работников советского правосудия не было даже образования на уровне средней школы. Могут сказать, что у большевиков не было выбора. После победы революции и окончания гражданской войны в России наблюдалась хроническая нехватка образованных юристов. Лишь у немногих из них были политические характеристики, необходимые для занятия поста прокурора или судьи. На ключевые посты в центральных правовых ведомствах (и в меньшей степени на уровне губернских властных структур) был поставлен тот небольшой корпус юристов, который состоял из старых большевиков или людей, ставших коммунистами недавно. Проводя такую политику, партия отдавала предпочтение прокуратуре в ущерб судам. В 1923 г. 26,7% работников губернских прокуратур обладали высшим юридическим образованием, плюс 17,5% имели университетские дипломы в других областях. Это контрастировало с губернскими судами, где высшее образование было только у 18,9% работников45. Так как прокуроры должны были наблюдать за законностью деятельности властных учреждений, логично, что для них непременным условием становилось знание законов. Однако более половины работников прокуратуры на губернском уровне было лишено этой необходимой квалификации.

Нехватка юристов - членов партии заставила большевиков заполнять правовые учреждения людьми, у которых не было специального образования. Но это не вызывало особого беспокойства. С самого начала партия подозрением относилась к юристам и с большой готовностью давала шанс поуправлять юстицией политически проверенным новичкам-любителям. На протяжении почти двух десятилетий советские руководители относились к низкому образовательному цензу кадров юстиции как к чему-то обыденному. Почти ничего не делалось для изменения этого положения дел. Руководители правовых ведомств пытались наверстать ущерб в образовании своих подчиненных путем их обучения в процессе практической работы. К середине 20-х годов многие губернские суды поощряли деятельность краткосрочных юридических курсов для работников суда и прокуратуры. Обычно эти курсы продолжались три месяца. В 1926 г. Наркомат юстиции добился разрешения организовать Высшие юридические курсы. На них правовая подготовка горстки талантливых юристов длилась уже год. Несмотря на академическую некомпетентность подобных начинаний, всевозможные курсы все-таки вооружили значительное число юристов какими-то начальными, основополагающими знаниями по праву. К 1932 г. 35% народных судей приняли участие в подобной системе юридической подготовки46.

Такие курсы едва ли можно было считать эквивалентом высшего юридического образования. Но большевики ничего не делали для развития в стране собственно профессионального образования. В 20-е годы ежегодно в РСФСР готовилось всего по пятьсот юристов. Это лишь ничтожная доля от того числа, которое было выпущено российскими университетами в последние годы царизма47. В 30-е годы этот показатель снизился до немногим более трехсот юристов в год. В 1933 г. дипломы юристов получили только 180 человек48. Большинство из новоиспеченных юристов не попали на работу в правовых ведомствах, а заняли более престижные посты в экономическом секторе. У тех же, кто имел политические амбиции, было больше шансов стать председателями районных исполнительных комитетов, чем судьями49.

Итак, большевики не смогли продвинуть дело юридического образования, хотя система высшего технического образования развивалась очень высокими темпами. Этот парадокс требует пояснения. Частично такая ситуация объясняется тем, что многие члены партии были убеждены в постепенном отмирании права в условиях социализма. Тогда и юрист становился бы ненужной профессией. Можно предположить, что более важным было мнение политического руководства, что юстиция не отличалась от других областей государственного управления, в силу чего не требовалось и особой подготовки для работы в органах правосудия. Если партийные и советские работники городского и областного масштаба обходились без высшего образования, то чем отличались от них судьи? Ведь по своей сути их задача была политической, а значит, для ее выполнения достаточно политической преданности и революционного сознания.

Сокращение подготовки юристов и использование немногих профессионалов в областях, далеких от права, привело к падению профессионально-образовательного ценза прокуроров и судей. По СССР число прокуроров с высшим образованием упало с 29% в 1923 г. до 11 - 12% в начале 30-х; народных судей - с 8,4% в 1923 г. до 4,2% в 1935 г. К 1935 г. 84,6% всех народных судей не учились нигде дальше начальной школы. Одновременно у адвокатов-защитников было законченное юридическое образование; большинство из адвокатов, работавших в тридцатые годы, получили свое образование еще при царе50.

Метод отбора кадров, предназначенных для вершения уголовного правосудия, и высокая степень их текучести еще больше подрывали работу юстиции. На бумаге схема отбора судей и прокуроров выглядела хорошо организованной: ни один кандидат не мог быть утвержден на эту должность без предварительной проверки юридическими и партийно-советскими инстанциями. Так, выдвижение на выборный пост народного судьи (выборы проводились не на альтернативной основе) должно было быть поддержано партийным комитетом (сначала

на уровне обкома, затем райкомом партии) и областным судом. Назначение на пост районного прокурора зависело от согласия партийных и юридических органов областного масштаба51. Однако на практике ни одна из этих инстанций не использовала свою власть для проверки кандидатов, и партийные секретари обращали мало внимания на особенности характера или психологии людей и их соответствие должностям. Они относились к выдвижению судей и прокуроров как к очередному номенклатурному назначению. Работники областных судов, проверяя кандидатуры, предложенные секретарями партийных комитетов, не могли позволить себе роскошь излишней щепетильности. В большинстве государственных учреждений ощущалась нехватка способных работников. Многие посты в юридических учреждениях оставались вакантными52.

Неосторожный и поверхностный отбор судей, прокуроров и следователей не мог не привести к отрицательным результатам. Компетентность отдельных назначенцев была настолько низкой, что их пришлось снимать с работы и переводить на другие должности. В конце 20-х годов показатель текучести среди судей достиг 24%. Из общего числа покинувших систему правосудия 35% были уволены за служебные проступки, 25% за поступки, несовместимые со званием судьи. Уровень текучести среди следователей прокуратуры в начале 30-х годов в среднем достигал 40%53.

Но не только самые некомпетентные судебные работники покидали свои посты, но и некоторые из самых способных. Судьи и прокуроры, отлично зарекомендовавшие себя, переводились на более престижные посты в местных органах власти. Такой перевод был нетрудным делом: судьям платили исключительно мизерные зарплаты, не предусматривались повышения заработков за заслуги или за выслугу лет, лишь немногих ожидало возможное повышение до работы в областном суде. Таким образом, для большинства перспектива была одна: покинуть систему правосудия и делать карьеру в других сферах государственного управления54.

Правосудию в СССР эта текучесть судебных кадров нанесла особо тяжелый ущерб. В судебной практике, как и в иных сферах общественной жизни, опыт может заменить недостаток формального образования. Но высокий уровень текучести кадров привел к тому, что большинство советских судебных работников оказались и без опыта, и без образования.

Тем не менее, общая картина кадрового состава советского правосудия не была полностью безнадежной. В десятилетие, начавшееся с середины 20-х годов, основную часть этих кадров составляли необразованные чинозники, которые не только не имели никакого опыта, но и постоянно менялись. Однако существовали еще две категории: тонкий слой кадров с высшим образованием (эта прослойка составляла в прокуратуре 10%, а в судебной сфере - 5%) и меньшинство, имевшее за плечами по крайней мере опыт работы в судебных органах в течение нескольких лет плюс некоторую практическую подготовку. Работники с высшим образованием, как правило, сосредоточивались в Москве и в областных центрах. Вторая категория (правоведы с опытом) рассредоточивалась более планомерно по всей территории страны.

2-1295

33

Суды и прокуратура в большей степени располагали подготовленными людьми, чем другие правоохранительные органы. В конце 20-х годов начальники милиции и руководители уголовного розыска в своем большинстве происходили из крестьян (более 90% имели начальное образование), менее одного на тысячу имели высшее образование. В 1929 г. текучесть среди начальников районных отделений милиции составляла 58%. Лишь четверть из них прошли профессиональную подготовку для занимаемой должности55.

Для историка уголовного судопроизводства готовность большевиков опереться на необразованных, но политически лояльных людей в деле организации советской судебной системы свидетельствует о том, что именно кадровая политика являлась основным рычагом создания социалистического правового строя. Понимали ли это большевики или нет, но фактически они занимались экспериментированием в широких масштабах. В отличие от предыдущих властей страны они пытались оперировать современной правовой системой. Институты и процедуры функционирования этой системы в советском обществе были такими же сложными, как и в любом ином. Но осуществлялся этот эксперимент с опорой на кадры, у которых не было квалификации, профессиональной подготовки и образования. Советские работники правовой сферы не были общественниками, работавшими бесплатно, но они не были также профессионалами, поскольку не обладали образованием и чувством корпоративной солидарности, присущим статусу юриста. Большинство работников судебной сферы в СССР, как и большинство политических руководителей на местах, были любителями, простыми людьми, которые исполняли новые для них роли, странные и прекрасные.

Процедуры и учреждения советского права

Из всего списка отличительных черт "буржуазного правосудия" большевики особенно осуждали его формализм. По их мнению, усложненные процедуры служили одной цели: одурманить и запутать рабочих и крестьян вместо того, чтобы защитить их. Большевики стремились к созданию в новом государстве таких правовых механизмов, которые были бы простыми в применении, а правовые учреждения - доступными для обыкновенных людей. Эта цель сочеталась с обязательством укомплектовать суды "своими" людьми, большинство из которых не имело правового образования. Тем не менее, в 1922 г. советские власти обнародовали уголовно-процессуальный кодекс, который закрепил целый ряд формальных и полноценных с юридической точки зрения процедур. На первый взгляд, такой шаг может показаться загадочным.

К чему было воскрешать уголовно-процессуальный кодекс? Одна из причин заключалась в том, что нарком юстиции Д.М.Курский был глубоко убежден в важности процессуальных правил. Еще в 1919 г. он отмечал: "Мы вправе требовать, чтобы народный суд соблюдал все формы судопроизводства, которые декретируются Советской властью". Другая причина сводилась к тому, что часть советских юристов осознавала неспособность существующих процессуальных законов разрешить ряд основополагающих проблем. Взятые в своей совокупности, эти законы были далеко не простыми, а процессуальные пра-

вила разбросаны по многочисленным положениям и указам. Судьи тратили много времени на то, чтобы выяснить, как правильно применять эти установки. В глазах населения престиж правосудия падал именно из-за сомнений в процессуальных вопросах*6. Провозглашение НЭПа было последним аргументом в пользу принятия нового кодекса; в этот период активизировалась роль закона в связи с регулированием экономических отношений в стране. Новый статус права заставил противников правовых процедур занять оборонительные позиции. Это позволило защитникам права утверждать, что процессуальный кодекс - не просто одна из альтернативных возможностей, а насущная необходимость57.

Не все юристы-большевики согласились с такой постановкой вопроса. Некоторые судьи настаивали на том, что уже существующие процессуальные законы позволяли разрешать все проблемы, возникавшие в практической работе судов. Достоинством этих законов было якобы отсутствие той "схоластической сложности", которой отличался царский процессуальный закон. Даже председатель комиссии по выработке проекта нового уголовно-процессуального кодекса Н.В.Крыленко выразил озабоченность перспективой возврата к усложненным процедурам. Тем не менее, осенью 1921 г. возглавляемая им комиссия начала составлять замысловатый кодекс, в котором насчитывалось 450 статей. Многие из них были написаны после консультаций с учеными-правоведами, имевшими дореволюционный опыт работы. Представляя проект кодекса делегатам IV съезда судебных работников, смущенный Крыленко отмежевался от него, как от сборника технических правил, которые были недостойны обсуждения58. Но официальная на тот момент точка зрения была высказана председателем ВЦИК М.И.Калининым. Процедуры, - указал всероссийский "староста", - были важны из-за новой роли права и судов в условиях НЭПа. По словам Калинина, соблюдение процедур должно было неминуемо привести к росту уважения народных масс к судам. В этом большевики должны были воспользоваться опытом буржуазных правительств, которые "выполнением процессуальных норм внедряют в сознание масс уважение к суду"59.

Трудно было спорить против утверждений Калинина во времена, когда Ленин руководил отступлением от революционных перегибов и хаоса периода гражданской войны. Однако некоторые большевики продолжали выражать принципиальное несогласие с формальными процедурами. Через несколько месяцев после обнародования кодекса они начали критиковать его открыто. В 1923 г. к этой критике подключился сам Крыленко. Затем и другие юристы, которые рассматривали спор не с точки зрения принципиальных разногласий, а исходя скорее из практической целесообразности. Советским чиновникам становилось все сложнее работать с теми или иными предписаниями, зафиксированными в уголовно-процессуальном кодексе, т.к. часто они становились ненужными препятствиями в борьбе за эффективность судебной практики60. Как мы увидим, позднее, в 20-е годы, упрощение процедуры станет центральным пунктом в политических баталиях по вопросу о реформе уголовного правосудия.

Большевистские руководители и юристы продемонстрировали схожую двойственность подхода и в вопросе об учреждениях, создаваемых для осуществления правосудия. В вопросе о завоевании доверия

2*

35

к закону и восстановлении его функций как регулятора экономических отношений выбор был сделан в пользу традиционных институтов права. В то же время, ради придания этим учреждениям социалистического вида, большевики предоставили им особые функции, которые будут играть все большее значение в посленэповскую эпоху.

В 1922 г. советское руководство сделало выбор в пользу следующей иерархии судов. На нижней ступени - народные суды (нарсуды), на следующей ступени - губернские суды (губсуды), которые после административно-территориальной реформы 1929 г. были заменены на краевые и областные суды (крайсуд и облсуд). За ними следовали республиканские суды. К этому уровню относился и Верховный суд РСФСР. Революционные трибуналы были ликвидированы. В 1924 г. был образован Верховный суд Союза ССР. Народные и губернские (областные) суды слушали дела по существу (суды первой инстанции). Губернские (а затем областные и краевые) и республиканские суды рассматривали кассационные жалобы. В 20-е годы Верховный суд СССР в основном занимался конституционными вопросами и разбором конфликтов в области юрисдикции. Рассмотрение им кассаций ограничивалось военным правосудием. Обвинительное заключение и приговор заслушивались на судебных заседаниях в нарсудах и губ(обл)судах, которые состояли из коллегии в составе трех человек: судьи и двух народных заседателей61. Хотя в середине 20-х годов наиболее серьезные дела рассматривались губсудами (около 8% от общего числа дел), юрисдикция народных судов расширялась и к концу десятилетия распространилась на многие неполитические преступления62.

Функция обвинения во время судебного заседания была возложена на обретшее независимость учреждение - прокуратуру. Но у прокуратуры была и другая функция, которая быстро отодвинула работу по подготовке обвинений на второй план. Главной функцией советской прокуратуры стал общий надзор, т.е. проверка законности действий местных и областных органов власти и, в меньшей степени, также подразделений центральных ведомств. До 1864 г. в числе прерогатив царской прокуратуры (которая являлась частью Министерства юстиции) уже было своего рода общее наблюдение. Возрождение этой контрольной функции заставило Ленина настоять на том, чтобы учреждения прокуратуры в губерниях и на местах были подчинены только центральному правительству в Москве, а не соответствующим местным властям. Детальная проверка законности деятельности работников сферы государственного управления занимала большую часть времени и энергии прокуроров и их заместителей. Соответственно, они уделяли относительно мало внимания проведению заседаний судов или исполнению иных обязанностей, связанных с уголовным правосудием (например, наблюдению за следствием или протестам на приговоры)63.

Прокуроры и их заместители уездного масштаба вообще редко появлялись в суде. В 1927 г. прокуроры присутствовали только на 1,6% слушаний в народных судах. В губернских судах, где рассматривались более важные дела, представитель прокуратуры присутствовал на 30% заседаний (данные по РСФСР за 1927 г.); в Москве эта цифра падала до 11,6%, но, например, в Саратове приближалась к отметке в 100%. Обычно этим представителем был помощник прокурора, а иногда его замещал следователь64. В результате большинство судебных заседаний вели судьи. Одним из факторов, которые обуславливали недостаточное участие прокуроров в судебных слушаниях, было недостаточное количество адвокатов, присутствие которых было обязательным, если прокурор появлялся в суде. Если в Москве была многочисленная адвокатура, то в большинстве провинциальных городов наблюдалась нехватка адвокатов. Большинство из них занимались гражданскими делами. В сельской местности адвокатов не было вообще.

Для ведения расследования до судебной стадии устанавливалась должность "следователя", который являлся работником правосудия, а не уголовного розыска. В обязанности следователя входили допросы подсудимого и свидетелей и оформление показаний в виде протоколов допроса. Обычно это делалось после того, как работники уголовного розыска завершали свой этап работы. Судебные следователи также собирали и анализировали вещественные доказательства, обеспечивали экспертизу и обобщали результаты в виде обвинительного заключения. Подборка документов по результатам предварительного следствия (обычно это был увесистый том) допускалась в качестве доказательства на суд и служила основой для судебного заседания. Следуя французской модели "судебного следователя", советские власти размещали следователей в зданиях судов и делали судей ответственными за их работу. В то же время, оперативная деятельность следователей по разработке дел находилась под наблюдением прокурора. В течение 20-х годов такое двойное подчинение следствия, характерное также для позднего периода царизма, вызывало немало споров. В конце концов, в 1928 г. следователи перешли в исключительную юрисдикцию прокуратуры. На практике, даже до этого решения, на большей части территории страны следователи уже служили в качестве заместителей прокуроров. При обилии работы и недостатке персонала прокуроры стали использовать следователей для выполнения многих обязанностей, например, для рассмотрения жалоб граждан. В результате этого более трех четвертей рабочего времени следователей было занято деятельностью, не связанной с разработкой уголовных дел65.

Следствие было обязательным для серьезных преступлений. Для многих других оно было факультативным. В этих случаях обычно ограничивались дознанием, проведенным милицией. На практике следователи не удосуживались проводить предварительное следствие по делам, которые находились вне сферы их непосредственной юрисдикции. В результате в 20-е и в начале 30-х годов более 90% всех уголовных дел поступали на рассмотрение судов, не пройдя стадию предварительного следствия. Более того, даже по тем делам, которые формально прошли этот этап, не проводилось тщательного расследования. Следователям разрешалось пренебрегать активным расследованием и приступать к непосредственному составлению обвинительного заключения, если они считали, что милицией было собрано достаточно материалов для осуждения подсудимого. Как правило, следователи делали выбор в пользу такой упрощенной процедуры в случаях насильственных преступлений, сосредотачивая основное внимание на экономических и должностных преступлениях66.

В обязанности следователей также входило составление обвинительных заключений по наиболее крупным преступлениям, расследуемым исключительно силами милиции. С одной стороны, это было вызвано стремлением должным образом проверять дела, исходящие из милиции. С другой - желанием привить милиции определенные высокие стандарты ведения следствия. Однако организаторов подобной практики ожидал провал по обоим направлениям. Чаще всего следователи просто переписывали сведения, предоставленные милицией, внося их в формуляры, необходимые для формулирования обвинительного заключения. Сделав это, они отсылали дела в суды67.

В советском уголовном праве существовали две модели уголовного процесса даже до того момента, когда движение за упрощение процедуры начало давать первые результаты. Первая модель была сложной и многоступенчатой. Она включала тщательное досудебное расследование, проводившееся следователем. Затем - суд, на котором прокуроры и защитники спорили в присутствии судей и народных заседателей. Вторая модель представляла собой упрощенную альтернативу: предварительное расследование было заменено выводами милицейского дознания, а суд обычно проходил без прокурора и зашиты. (Следует заметить в скобках, что помимо случаев, когда на суде присутствовал обвинитель или обвиняемый был несовершеннолетним или инвалидом, защита допускалась лишь по усмотрению судьи.) В 20-е годы рассмотрение подавляющего числа уголовных дел следовало второй, упрощенной модели. Атаки против усложненности уголовного процесса сконцентрировалась, таким образом, на первой модели правосудия. Она применялась лишь при рассмотрении меньшей части серьезных дел, которые в основном слушались в губернских судах.

Внешне практика уголовного судопроизводства в СССР в 20-е годы напоминала судопроизводство в Англии в XVIII в. Там суды магистратов велись образованными людьми, но не профессионалами, рассматривали основную массу уголовных дел без защиты подсудимых и без тщательного досудебного дознания. Такое сравнение имеет смысл в тех случаях, когда в СССР народные суды разбирали незначительные преступления, а более серьезные дела поступали в губернские суды. Но к 1930 г. юрисдикция нарсудов расширилась до уровня, когда многие серьезные преступления стали рассматриваться в первой инстанции. Одновременно не наблюдалось никакого прогресса ни в использовании предварительного следствия, ни в участии судебной защиты. Как ничто другое, именно эти два принципиальных подхода отмирали в начале 30-х годов.

Организуя традиционные учреждения права и процедуры ведения уголовного правосудия, большевики одновременно стремились избежать воспроизведения формальных и оторванных от простого народа институтов. С этой целью поощрялась организация показательных процессов и разрабатывались механизмы участия общественности в работе правосудия.

Показательный процесс был формой судебного заседания в выездной сессии. Подобно их английским коллегам за двести лет до описываемых событий, советские судьи должны были проводить часть судебных разбирательств вдали от постоянного места работы. Делалось это ради того, чтобы приблизить суды к местностям, где проживали герои процессов68. В 1926 г. 17,1% всех уголовных дел были рассмотрены на выездных сессиях судов. Для более значительных дел этот показатель был еще выше. Так, губернские суды 44,1% всех уголовных дел заслушивали во время выездных сессий, в основном в небольших городах и в поселках. В 1926 г. 15,7% всех выездных сессий пришлось на заводы и деревни. Именно эти суды получили известность как "показательные". На заводах и фабриках такие суды обычно проводились в перерывах между рабочими сменами, что позволяло собирать большие аудитории69.

Для достижения полного воспитательного эффекта показательные суды должны были проводиться в простой форме, а обвинение и приговор отвечать утвержденному плану. Иначе подобные суды-лекции (как их метко назвал один из наблюдателей) не смогли бы стать агитационным примером. Однако становилось очевидным, что у подобной практики были издержки. Прежде всего, защите давали понять, что она не может слишком настойчиво выполнять свои прямые обязанности. Приговоры почти всегда были предрешены. Наказание, определяемое на показательных процессах, почти всегда было более суровым, чем во время обычных судов. Один из комментаторов намекал, что это было неизбежно, поскольку зрители расценили бы обычные меры наказания как слишком мягкие70. Осознавая, что народ предпочитал суровые наказания, судьи, однако, настаивали на том, что жесткие приговоры не должны выноситься по этой популистской причине. "Мы не должны идти на поводу у масс, но совсем наоборот. Те, кто присутствует на заседаниях [показательных процессов], должны получить гражданский урок". По-видимому, отдельные процессы на заводах и в деревнях превращались в шумные и беспорядочные собрания, так как присутствующая публика стремилась активно "участвовать" в заседаниях, на которые она была приглашена в качестве немых статистов. Один из судей указывал, что в обязанности нарсудей входило создание на процессах атмосферы спокойного обсуждения, с тем чтобы оглашение приговора не воспринималось как акт возмездия!71 Отсутствие на показательных процессах оправдательных приговоров и преобладание суровых наказаний заставило одного видного большевика заклеймить подобную практику. Выступая на XV съезде ВКП(б), А.Сольц охарактеризовал показательные процессы как "самое неправосудное дело", не имевшее ничего общего с тем, что задумывал Ленин, когда выдвигал идею показательного суда для политических преступников72.

Однако на самом деле показательный суд на заводе или в деревне во многом был аналогом показательных политических процессов над руководителями небольшевистских партий, целый ряд которых состоялся в Москве в период с 1921 по 1924 г. Этим процессам, целью которых было недопущение распространения оппозиционной деятельности, уделялось много внимания во всероссийской печати73. Подобным образом показательные суды по уголовным делам подробно освещались как в местной, так и в центральной прессе. В то же время между этими видами показательных процессов существовала разница. Если обычные показательные суды демонстрировали предрасположенность следовать мнению и решениям прокурора, исход политических показательных процессов предопределялся волей политических руководителей. Политические процессы проходили только в определенные периоды советской истории. Уголовные же показательные суды оставались отличительной чертой советского правосудия на протяжении всех 20-х и большей части 30-х годов.

До 1928 г. представители общественности могли участвовать в работе правосудия в двух формах: или исполняя обязанности народных заседателей, или появляясь в суде в качестве общественных обвинителей. Позже, между 1928 и 1933 гг., появятся новые формы участия общественности, отражавшие возрождение нигилистического отношения к советскому праву. К таким нововведениям следует отнести общественные суды, группы содействия прокуратуре и так называемых "социалистических совместителей"74.

За все время существования советской власти институт народных заседателей был самой важной формой участия общественности в деятельности правосудия. Каждый уголовный процесс требовал присутствия двух народных заседателей. Без заседателей суд считался недействительным. Таким образом, выбор заседателей становился делом первостепенной важности для работников народных и губернских (областных) судов. Они прилагали немало усилий для того, чтобы в резерве кандидатов на эту должность были в наличии представители различных классов и социальных слоев советского общества. Там, где это позволяли условия, кандидаты получали необходимый краткосрочный инструктаж по вопросам права. Чем доскональнее заседатели могли разбираться в юридических вопросах, тем было больше шансов для их независимости от судей, а ведь именно совместно с судьями они выдвигали обвинительное заключение и выносили приговор75.

Во время судов в 20-е годы представителям общественности отводилась еще одна роль: роль общественных обвинителей. Это были обыкновенные граждане, которые "добровольно" вызывались выступать на суде по поручению общественности или общественных организаций. Таким образом устанавливалась "смычка между прокуратурой и народными массами". Но находить людей для подобной роли оказалось непростым делом. Крестьяне опасались преследований со стороны односельчан, а рабочие - потери заработка за время, проведенное вне рабочего места. Как правило, директора заводов отказывались материально компенсировать своих работников за время, проведенное в стенах суда. В 1927 г. это материальное препятствие было устранено и найдены средства для оплаты работы общественных обвинителей. Получив подобную помощь, только за один год организаторы движения общественных обвинителей смогли достичь показателя в восемнадцать тысяч человекоприсутствий обвинителей во время судебных заседаний. Правда, это была лишь небольшая доля всех судов, и она варьировалась в зависимости от региона. В отдельных местностях общественные обвинители участвовали в слушаниях по всем значительным делам (особенно в показательных процессах). В других районах их участие было нулевым.

Качество участия также было неодинаковым. Нередко одни общественные обвинители появлялись на судах при отсутствии прокурора. У других не было времени для предварительной подготовки к заседаниям. Не всегда обвинители действовали согласно утвержденному плану. Например, по сообщениям того времени, один общественный обвинитель в Сталинградском областном суде сделал следующее признание: "Вам, судьям, лучше знать, как судить, а я - человек безопытный". В другом случае, сначала поддержав обвинение, обвинитель затем в реплике от обвинения отказался, заявив, что он согласен

с защитой76.

Выводы

По своему первоначальному замыслу советская уголовная юстиция действительно представляла собой социалистический эксперимент. Большевики сумели разорвать связь с царским прошлым по нескольким направлениям. Во-первых, они заполнили должности в правовых учреждениях необразованными рабочими и крестьянами, отличавшимися приверженностью делу партии. Во-вторых, этим людям было доверено право творчески применять законы и использовать мандат на принятие решений в интересах трудящихся масс. Элементы новизны были приданы советскому праву оригинальным определением состава преступлений, организацией показательных судов и привлечением общественности к участию в работе правосудия.

В то же время большевики стали использовать элементы организации традиционных учреждений и процедур права. К этому начинанию с подозрением отнеслись отдельные члены партии. Однако выбор в пользу традиционализма был одновременно и рациональным, и облеченным в тогу легитимности. НЭП, введенный Лениным, возвестил о наступлении эры консолидации; сам вождь подчеркивал значение права и правовых процедур. Однако провозглашение НЭПа некоторым большевикам виделось как тактическое отступление. Поэтому ряд юристов считали, что нэповские правовые институты, как и непосредственно НЭП, будут временными явлениями; рано или поздно их заменят менее формальные, более простые и гибкие подходы к судопроизводству вообще и к наказанию подсудимых в частности.

Короче говоря, эксперимент не был однозначным, по крайней мере, для некоторых ключевых участников этой политической игры. Как только появилась подходящая возможность, отдельные юристы выступили в открытую против традиционных форм правосудия.

Однако главный источник уязвимости советского правосудия заключался не столько в разногласиях по вопросу о форме советского уголовного права, сколько в спорах вокруг проблемы главенствующего принципа правосудия, его прикладного характера. Приверженность политического руководства правовым учреждениям и процедурам была условной. До тех пор, пока законы и правовые процедуры служили делу революции, им было позволено функционировать более менее беспрепятственно. Но как только руководство ставило перед страной более радикальные цели и соответственно открывало новые нюансы в применении права, незамедлительно падали все барьеры, защищающие правовые ценности и учреждения. Натиск на них шел со всех сторон, в том числе из лагеря тех критиков, которые находились внутри самого советского юридического сообщества.

Основные взгляды В.И.Ленина на вопросы права рассматриваются в следующих работах: Berman Н. Justice in the USSR. Rev. ed. New York, 1963. P. 13-32; Lapenna I. Lenin, Law and Legality // Lenin: The Man, the Theorist, the Leader / Ed. by L.Shapiro, P.Reddaway. New York, 1967. P. 235-264; Beirne P., Hunt A. Law and the Construction of Soviet Society:

The Case of Comrade Lenin // Revolution in Law: Contributions to the De-н velopment of Soviet Legal Theory, 1917-1938 / Ed. by P.Beirne. Armonk- London, 1990. P. 61-98; Burbank J. Lenin and the Law in Revolutionary Russia // Slavic Review. 1995. Vol. 54. № 1. P. 23-44. 2 Editors' Introduction // Pashukanis: Selected Writings on Marxism and Law / Ed. by P.Beirne, R.Sharlet. London, 1980. P. 20-22. Также см.: Стучка П. Пролетарское право // Стучка П. 12 лет борьбы за революционно-марксистскую теорию права. М., 1931; Стучка П. Революционная законность // Там же. С. 102-104.

* Leggett G. The Cheka: Lenin's Political Police. Oxford, 1981. P. 41-61, 172-175; Полянский H. Революционные трибуналы // Право и жизнь. 1927. № 8-10. С. 67-79; Кожевников М.В. История советского суда 1917-1956 годы. М., 1957. С. 86; Портнов В.П., Славин М.М. Станов-

ч ление правосудия Советской России (1917-1922 гг.). М., 1990. С. 53-

7i.

7 Leggett G. The Cheka. P. 138-151; Журнал пленарных заседаний второго всероссийского съезда областных и губернских комиссаров юстиции, 2-6 июля 1918 года, г. Москва // Материалы Наркомюста. 1918. № 3. С. 14-17; Из истории взаимоотношений чрезвычайных комиссий и революционных трибуналов // Вопросы истории. 1990. № 7. С. 155-163.

* Wagner W.G. Tsarist Legal Policies at the End of the Nineteenth Century: A

Study in Inconsistencies // Slavonic and East European Review. 1976. ? Vol. 54. № 3. P. 371-394; Полянский H. Царские военные суды // Социалистическая законность (далее в тексте при цитировании этого журнала используется сокращение "СЗ"). 1937. № 12. С. 64-75. ^Lewin М. The Civil War: Dynamics and Legacy // Party, State and Society in the Russian Civil War / Ed. by D.P.Koenker et al. Bloomington, Ind., 1989. P. 406.

7 Полную коллекцию ранних советских законов о суде и анализ и* развития см.: Крыленко Н.В. Судоустройство РСФСР (лекции по теории и истории судоустройства). М., 1923. О роли Наркомюста в разработке кодексов, уставов и декретов см.: Кожевников М.В. История советского суда. С. 105-113; Швеков Г.В. Первый советский уголовный кодекс. М., 1970; Чистяков О.И. Организация кодификационных работ в первые годы советской власти (1917-1923) // Советское государство и право (далее в тексте "СГИП"). 1956. № 3.

8 "О суде". Декрет СНК 24 ноября 1917 г. // Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР 1917-1952 гг. / Под ред. И.Т.Голякова. М., 1951. Р. 15-16; Материалы Наркомюста. 1918. № 1-3.

9 Подробное изложение процесса упорядочения и централизации советской судебной системы см.: Hazard J.N. Settling Disputes in Soviet Society. New York, 1960. Chap. 3 and 4.

10 Токарев Ю.С. Документы народных судов (1917-1922 гг.) // Вопросы историографии и источниковедения истории СССР. М., 1963. С. 145- 175; Портнов В.П., Славин М.М. Становление правосудия. С. 14-52; Кожевников М.В. История советского суда. С. 62-77.

11 Гернет М.Н. Преступность за границей и в СССР. М., 1931. С. 74; Петухов Г.Е. Советский суд и становление революционной законности в государственном управлении. Киев-Одесса, 1982. С. 67-68; Кожевников М.В. История советского суда. С. 86; Тарновский Е. Движение преступности в пределах РСФСР по сведениям местных судов за 1919- 20 гг. // Пролетарская революция и право. 1921. № 15. С. 1-13.

12 Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State, The Origins and Development of the Soviet Bar, 1917-1939. Princeton, N.J., 1986. P. 63-71; Портнов В.П., Славин М.М. Становление правосудия. С. 81-85. Согласно данным архивов, использованных В.П.Портновым и М.М.Славиным, в 1920 г. Кассационный трибунал ВЦИК рассмотрел 1420 приговоров из общего числа в 23325, вынесенных революционными трибуналами в 1920 г. ВЦИК отменил 268 приговоров, в основном из-за таких процедурных нарушений, как непредоставление обвиняемому обвинительного заключения, незаконно организованное судебное присутствие или неоконченное расследование. Следует отметить, что революционные трибуналы в 1920 г. рассмотрели лишь 2% уголовных дел, которые поступали в советские суды. Нарсуды рассматривали 84% всех дел, а революционные военные трибуналы - 14%. Последние занимались исключительно расследованием случаев дезертирства из Рабоче-Крестьян-ской Красной Армии (Тарновский Е. Движение преступности. С. 12- 13).

13 Полянский Н. Советское законодательство о судоустройстве в его основных моментах (общие судебные учреждения) // Право и жизнь. 1927. № 8-10. С. 91-94; Протоколы III Всероссийского съезда деятелей советской юстиции // Материалы Наркомюста. 1921. № 11-12. С. 38; Портнов В.П., Славин М.М. Становление правосудия. С. 40-41; Курицын В.М. Переход к НЭП'у и революционная законность. М., 1972. С. 108. В.М.Курицын считает, что вмешательство в ход судебных процессов со стороны местных работников (из исполкомов Советов) было оправданным в годы гражданской войны из-за политической неблагонадежности многих судей. Но он подчеркивает, что, как только война окончилась, подобное вмешательство стало нетерпимым.

14 Протоколы III Всероссийского съезда. С. 73-80.

15 Козловский М. Пролетарская революция и уголовное право // Пролетарская революция и право. 1918. № 2. С. 21-28; Курский Д. Новое уголовное право // Там же. 1919. № 2-4. С. 23-24. В отличие от этих деятелей, работник Наркомата юстиции Я.Берман еще в начале 1919 г. выступил за полную кодификацию. См.: Берман Я. К вопросу об уголовном кодексе социалистического государства // Там же. С. 35-39. Сокращенный вариант статьи М.Козловского был опубликован по-английски в книге: Soviet Political Thought. An Anthology / Ed. by M.Jawor-skyi. Baltimore, 1967. P. 69-71.

16 Швеков Г.В. Первый советский. С. 67-100; Протоколы III Всероссийского съезда; Тарновский Е. Движение преступности.

17 Протоколы III Всероссийского съезда.

18 Там же. Несколько месяцев спустя съезд судебных работников в Петрограде присоединился к судьям ревтрибуналов в их оппозиции к уголовному кодексу. Один из докладчиков настаивал на том, "что пролетарское право потеряет многое" в случае, если будет принят кодекс. Резолюция, одобренная на съезде, отвергла даже саму идею установления максимальных и минимальных пределов наказаний для конкретных преступлений. Швеков Г.В. Первый советский. С. 129.

19 Автор согласен с мнением Николая Крыленко о том, что советское уголовное право было развито уже до введения НЭПа. НЭП только лишь ускорил полный расцвет этой политики. Крыленко полемизировал с тезисом Курского о том, что НЭП являлся движущей силой советской юстиции. Согласно Крыленко, мысль Курского была верна только в отношении гражданского права (Крыленко Н.В. Судоустройство РСФСР. С. 157-160). Джон Хазард дал прекрасное описание этого тезиса Крыленко в книге: Selling Disputes. P. 485-486.

20 Goikhbarg A.G. Justice, the Ideology of Law, and Revolution // Soviet Political Thought. P. 121-134.

21 Стенограммы IV Всероссийского съезда деятелей советской юстиции (26-30 января 1922 г.) // Материалы Наркомюста. М., 1922. № 16-17. С. 22; Швеков Г.В. Первый советский. С. 137-159; III Сессия ВЦИК IX созыва (12-17 мая 1922 г.). Бюллетени № 3, 4, 8, 9, 10.

22 Швеков Г.В. Первый советский. С. 105-142; Timashev N.S. The Impact of the Penal Law of Imperial Russia on Soviet Penal Law // American Slavic and East European Review. 1953. Vol. 10. № 4. P. 442-444.

23 Швеков Г.В. Первый советский. С. 105-112; Timashev N.S. The Impact of the Penal Law. P. 442-462.

24 Radzinowicz L., King J. The Growth of Crime: The International Experience. London, 1978. Гл. пятая; Timashev N.S. The Impact of the Penal Law. P. 455-469.

25 Там же; Carr E.H. Socialism in One Country, 1924-1926 (первоначально книга вышла в Лондоне в 1959 г., а в мягком переплете в Балтиморе в 1970 г.). Vol..2. Р. 453-459; Уголовный кодекс РСФСР (1922); Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. № 154.

26 Leggett G. The Cheka. P. 344-346; История советского государства и права / Под ред. АП.Косицына. Т. 2. М., 1968. С. 580. Данная глава была написана В.П.Портновым.

27 Роднянский А. Карательная политика губернских судов по контрреволюционным преступлениям в 1926 г. // ЕСЮ. 1927. № 33. С. 1009- 1011.

28 "О спекуляции". Декрет СНК от 22 июля 1918 г.// Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. № 41; Уголовный кодекс РСФСР (1922). Ст. 137.

29 Solomon Р.Н., Jr. Criminalization and Decriminalization in Soviet Criminal Policy, 1917-1941 // Law and Soviet Review. 1981. Vol. 16. № 1. P. 9-43; Уголовный кодекс РСФСР (1922). Ст. 146-141; Швеков Г.В. Первый советский. С. 194-199.

30 Утевский Б.С. Общее учение о должностных преступлениях. М., 1948. С. 171-271; Timashev N.S. The Impact of the Penal Law. P. 460-461; Курский Д.М. К вопросу об издании Уголовного Кодекса // Материалы Наркомюста. 1921. № 13. С. 12; Уголовный кодекс РСФСР (1922). Ст. 105-118.

31 Более детальный анализ см.: Solomon Р.Н., Jr. Soviet Penal Policy, 1917- 1934: A Reinferpretation // Slavic Review, 1980. Vol. 39. № 2. P. 196-203.

32 Timashev N.S. The Impact of the Penal Law. P. 448-449; Швеков Г.В. Первый советский. С. 130-137, 144.

33 Стенограммы IV Всероссийского съезда. С. 17-18. Советский Уголовный кодекс 1922 г. включал в себя 227 статьи в сравнении с 687 статьями в проекте кодекса 1903 г. и 1711 статьями в "сокращенной версии" 1885 г. Уголовного уложения 1845 г. См. также: Timashev N.S. The Impact of the Penal Law.

34 Курицын B.M. Переход к НЭП'у. С. 95-97; Швеков Г.В. Первый советский. С. 147, 152-155, 170; III сессия ВЦИК IX созыва.

35 Уголовный кодекс РСФСР (1922). Ст. 9 и 28; Стенограммы IV Всероссийского съезда. С. 25.

36 III сессия ВЦИК. Бюллетень № 3. С. 27-30; Стенограммы IV Всероссийского съезда. С. 23-24, 28.

37 Там же. С. 28.

38 Курицын В.М. Переход к НЭП'у. С. 96.

39 Уголовный кодекс РСФСР (1922). Ст. 5, 67, 70, 25; Основные начала уголовного законодательства СССР и Союзных республик // Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. N9 213. Ст. 316 и 326.

40 Стенограммы IV Всероссийского съезда. С. 30; Сольц А. Наша карательная политика (Обследование Московских тюрем) // Правда. 1923. 22 августа. С. 1; Сольц А, Файнблит Ш. Революционная законность и наша карательная политика. М., 1925; Solomon P. Criminalization and Decriminalization. P. 16-17.

41 Сагг E.H. Socialism in One Country, 1924-1926. Vol. 2. P. 465-469; Уголовный кодекс РСФСР (редакция 1926 года) // Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. № 266. Ст. 476 и 486; "Об изменении основных начал уголовного законодательства СССР и Союзных республик". Постановление ЦИК СССР от 25 февраля 1927 г. // Там же. № 225.

42 Этот тезис подспудно прозвучал в одном из первых заявлений большевиков по вопросу о праве. В статье в "Правде" 1 декабря 1917 г. А.В.Лу-начарский разъяснил, что революция призывала к рождению нового типа права, основанного на "интуиции народа". Такой тип права потребовал бы появления нового типа судей. Ведущие юристы - участники Третьего съезда юристов-активистов в июне 1920 г. упоминали о "наших юристах-коммунистах". Один из выступавших (АС.Лисицын) был безапелляционен: "У нас не будет профессиональных судей. Суд должен быть коммунистическим по своему содержанию и по своей работе". Лучшей подготовкой для юридической работы будет не правовое образование, а чтение "Азбуки коммунизма" Н.И.Бухарина (Протоколы III Всероссийского съезда. С. 13). Один судья с трехлетним опытом работы настаивал на том, что для достижения главной цели судебного процесса - установления достоверности показаний свидетелей - профессиональные судьи были "наихудшими из возможных". С этой "истиной", продолжал выступавший, "согласны почти все законодатели и теоретики" (Симеон С. Спорные вопросы действующего уголовного процесса // Материалы Наркомюста. Москва, 1921. № 13. С. 29-38).

43 В 1921 г. только 35% судей в нарсудах были членами Российской коммунистической партии (большевиков). Но уже в течение 1922 и 1923 гг. были предприняты максимум усилий для набора в правовые учреждения большего числа коммунистов (Наркомюст. Отчет к Всероссийскому Съезду Советов. М., 1921. С. 25-27; Курицын В.М. Переход к НЭП'у- С. 111).

44 Панкратов АС. Кадры советской прокуратуры // На страже советских законов. М., 1972. С. 135; Год работы правительства РСФСР // Материалы к отчету правительства за 1927-1928. М., 1929. С. 185-189; Кожевников М.В. История советского суда, 1917-1956. М., 1957. С. 105- 186.

45 Панкратов А.С. Кадры советской прокуратуры; Кожевников М.В. История советского суда. С. 186.

46 Панкратов АС. Кадры советской прокуратуры. С. 137; Кожевников М.В. История советского суда. С. 265.

47 Панкратов АС. Кадры советской прокуратуры. С. 138. В последние годы существования царской империи право было популярной специальностью в российских университетах. 37,9% от общего числа студентов в крупнейших университетах были зачислены на правовые факультеты. Даже принимая во внимание уровень отчисления в 15% в год, из 4 171 студента, зачисленных на этот факультет Московского университета в 1914 г., более 2-х тысяч получили диплом юриста. Это больше, чем общее количество юристов, подготовленных тем же университетом

за первые десять лет советской власти. См.: Шебанов А.Ф. Юридические высшие учебные заведения. М., 1963. Гл. 1.

48 Александрович Н. Повышение квалификации кадров работников юстиции - важнейшая задача // ЗаСЗ. 193S. № 1. С. 29-30. Падение в начале 30-х годов числа выпускников-юристов не было запланировано. Согласно плану, утвержденному Коллегией Наркомюста в 1929 г., сокращение числа юристов не должно было опускаться ниже уровня пятисот человек в год. Сохранялась надежда, что можно будет возвратиться к норме в 10% юристов с высшим образованием от общего числа судебных работников (Панкратов А.С. Кадры советской прокуратуры. С. 138).

49 Согласно данным Кожевникова, в 1928 г. из 315 выпускников юридического факультета Московского университета в учреждения Наркомюста (суды и прокуратуры) пошли работать 52 человека. В 1929 г. соответственно 40 человек из 315. По всей стране в целом не более половины всех выпускников-юристов остались работать в области права (Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. Ч. 2 // Ученые записки МГУ. Вып. 147. Труды юридического факультета. Кн. 5. М.,

f 1950. С. 45). В 1933 г. только 25-30% выпускников оказались в системе i судов и прокуратуры (Гайшпуйт. Реорганизация правовых вузов и по-становка дела подготовки кадров работников юстиции // Органы юстиции на новом этапе (5-е совещание руководящих работников юстиции, июнь 1931 г.). М., 1931. С. 108; Кожевников М.В. Наши кадры // СЮ. 1935. № 35. С. 4-6).

50 Панкратов АС. Кадры советской прокуратуры. С. 135; Состав руководящих работников и специалистов СССР. М., 1936. С. 304-315; Кожевников М.В. История советского суда. С. 185; Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. С. 44; Кожевников М.В. Наши кадры. С. 4; Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 100.

51 См. подробный разбор этого вопроса в статье: Solomon Р.Н., Jr. Local Political Power and Soviet Criminal Justice, 1922-41 // Soviet Studies. 1985. Vol. 36. № 3 (July). P. 306-309.

52 Богомолов H. О распределительной работе местных парторганизаций (К постановлению ЦК от 27 июня 1927 г.) // Известия ЦК. 1927. № 30- 31. С. 1-3; Solomon Р.Н. Local Political Power. Прим. 13, 14.

53 Стельмахович А. Чистка органов юстиции, ее цели и задачи // ЕСЮ. 1929. № 26. С. 594-595; Нюрина Ф. К вопросам следствия // ЗаСЗ. 1936. № 4-6.

54 Фокин-Бельский М. Покончить с уравниловкой в органах юстиции // СЮ. 1931. № 34. С. 23; Костин С. Уравниловка и текучесть работников в органах юстиции // СЮ. 1932. № 14. С. 25-26.

55 Год работы правительства РСФСР за 1927-28. С. 187-189; Административные органы в новых условиях. М., 1930. С. 24-30; Состояние и работа местных органов НКВД // Административный вестник. 1930. № 4. Также см. неопубликованную работу: Weissman N. Policing the

1 New Order: The Soviet Militsiia, 1917-1928.

* Курский Д.М. О едином народном суде // Пролетарская революция и право. 1919. № 1. С. 18; Тагер А.С. Спорные вопросы действующего -** уголовного процесса // Материалы Наркомюста. Москва, 1921. № 9. С. 3-17.

В резолюции, принятой на XI Всероссийской конференции РКП(б), подчеркивалась роль права в условиях новой экономики. "Новые формы отношений, созданные в процессе революции и на почве проводимой властью экономполитики, должны получить свое выражение в законе и защиту в судебном порядке... Судебные учреждения Советской республики должны быть подняты на соответствующую высоту". О влиянии НЭПа на роль права см.: Курицын В.М. Переход к НЭП'у и революционная законность. Гл. 1.

58 Симеон С. Спорные вопросы действующего уголовного процесса; Hazard J.N. Settling Disputes. P. 330 ff.; Чистяков О.И. Организация коди-

икационных работ в первые годы советской власти (1917-1923 гг.) // ГИП. 1965. № 5, 7.

59 ЕСЮ. 1922. № 5. С. 6-7. См. также: Стенограммы IV Всероссийского съезда. С. 95-96.

60 Hazard J.N. Settling Disputes. P. 340; Лисицын A.C. Нужно упростить судопроизводство // ЕСЮ. 1922. № 43. С. 1-3; Тезисы доклада А.Я.Вышинского по п. 5 повестки дня Всероссийского съезда деятелей советской юстиции: "Вопросы уголовного судебного процесса" // ЕСЮ. 1924. № 12-13. С. 299-300. Следует отметить, что во вступлении к комментариям к Уголовно-процессуальному кодексу председатель ленинградского губернского суда Нахимсон отмечал в 1925 г.: "Не все нормы уголовно-процессуального кодекса являются обязательными" (Полянский Н. Очерк развития советской науки уголовного процесса. М., 1960. С. 28).

61 Крыленко Н.В. Судоустройство РСФСР. М, 1923; Hazard J.N. Settling Disputes; Kucherov S. The Organs of Soviet Administration of Justice: Their History and Operation. Leiden, 1970. В Германии смешанное судебное присутствие, включавшее судью и представителя общественности, было введено в действие в 1877 г. для мелких преступлений и в 1924 г. распространено на более серьезные преступления. Такой суд большинством европейских юристов считался более совершенным, чем суд присяжных (Casper G., Zeisel Н. Lay Judges in the German Criminal Courts // Journal of Legal Studies. 1972. № 1. P. 135-141).

62 Децентрализация юрисдикции судов была постепенной. В 1928 г. ново-созданные выездные окружные суды взяли на себя обязанности по рассмотрению большего количества уголовных дел, рассматриваемых до этого губернскими судами. Когда выездные суды в 1930 г. были ликвидированы, большую часть их дел передали по инстанции вниз, т.е. в народные суды (Кожевников М.В. История советского суда. С. 195-197, 227).

63 Руденко Р.А. Ленинские идеи социалистической законности и принципы организации и деятельности советской прокуратуры // На страже советских законов. С. 5-19; Morgan G. Soviet Administrative Legality. The Role of the Attorney General's Office. Stanford, Calif., 1962; Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. С. 38; Казанцев С. История царской прокуратуры. СПб., 1993. Гл. 3.

64 Полевой-Генкин М. Деятельность низовой (уездной и районной) прокуратуры // ЕСЮ. Ч. 2. 1927. № 38. С. 1176-1178; Кудрявцев П.И. Прокурорский надзор за рассмотрением уголовных дел в суде // На страже советских законов. С. 285; Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 95, 127-142.

65 Zelitch J. Soviet Administration of Criminal Law. Philadelphia, 1931. P. 128-138; Жогин. Надзор за расследованием преступлений // На страже советских законов. С. 238-241; Кожевников М.В. За создание единого аппарата по расследованию преступлений // ЕСЮ. 1928. № 12. С. 353-354; Сорок лет советского права. Л., 1957. С. 581-590.

66 Филин. Где обязательно предварительное следствие // ЕСЮ. 1927. № 50. С. 1531-1532; Кожевников М.В. За создание единого аппарата; Полевой-Генкин М. Деятельность низовой (уездной и районной) прокуратуры // ЕСЮ. Ч. 2. 1927. № 37. С. 1143-1144.

67 Полевой-Генкин М. Деятельность низовой (уездной и районной) прокуратуры. Ч. 1 и 2.

68 Landau N. Justice of the Peace, 1679-1760. Berkeley, Calif, 1984.

69 Наркомюст активно поощрял выездные сессии и показательные суды. Наркомат требовал от судей отчетности по количеству подобных мероприятий (см.: О порядке, формах и сроках представления статистической отчетности в статистический отдел НКЮ... // Сборник циркуляров Наркомюста РСФСР за 1922-1925. М., 1926. С. 24-37). Об английской разновидности "выездного" правосудия см.: Webb S. and В. English Local Government: Parish and the County. London, 1906.

70 "О выездных сессиях губсудов и нарсудов". Инструктивное письмо НКЮ. № 2. 13 ноября 1927 г. // ЕСЮ. 1927. № 47. С. 1484-1485; Ели-фамов. О показательных процессах // Рабочий суд. 1925. № 19-20. С. 831-832; см. также: Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State.

71 Бродянский З.М. О показательных процессах // Рабочий суд. 1925. № 27-28. С. 1104-1105.

72 Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стенографический отчет. Т. 1. М., 1961. С. 605.

73 Большинство из этих процессов (особенно тех, обвинительные речи на которых были включены в сборник выступлений Н.Крыленко) описаны А.И.Солженицыным (The Gulag Archipelago, 1918-1956. New York, 1973. Chap. 9). См. также: Процесс предателя-провокатора Окладского-Петровского в Верховном Суде. Л., 1925.

74 Нюрина Ф. Органы юстиции на новом этапе // СГиРП. 1932. № 5-6. С. 133-151.

75 Стельмахович. Итоги кампании по перевыборам нарзаседателей и общественная работа суда // Пролетарский суд. 1927. № 1-2. С. 1-4; Ла-говиер Н. Народные заседатели. М.-Л., 1926; Демократия в советском суде // Советское строительство. 1929. № 3. С. 27-40. В 1928-1929 гг. журнал "Рабочий суд" публиковал приложение "Спутник народного заседателя". В нем обсуждались вопросы социального состава, подготовки и выборов народных заседателей.

76 Лаговиер Н. Прокуратура и общественные обвинения // ЕСЮ. 1922. № 42. С. 8-9; Его же. Общественные обвинители // ЕСЮ. 1925. № 14. С. 351-356; Его же. Новый этап в развитии института общественных обвинителей // ЕСЮ. 1927. № 35. С. 1085-1087; Его же. Институт общественных обвинителей в 1927 г. // Рабочий суд. 1928. № 15. С. 1133-1138; Порм-Кошицк Н. Общественные обвинители в деревне // ЕСЮ. 1927. № 41. С. 1283; Ураков Л.И. Общественное обвинение и общественная защита. М., 1964. С. 10-18.

Глава 2.

УГОЛОВНОЕ ПРАВО В ПЕРИОД НЭПА

В любой стране практика уголовной юстиции не замыкается на том, что зафиксировано в нормах уголовного права и процесса. Поведение работников правосудия неминуемо обуславливается факторами, которые выходят за пределы сферы права. К ним относятся требования ведомств; система личных ценностей, а также особенности культуры страны. Разрыв между ожиданиями законодателей и практически достигнутыми результатами был особенно велик в СССР в период НЭПа. Одной из главных причин этого следует считать несоответствие между реальными способностями работников судебной сферы и теми требованиями, которые выдвигались перед ними. Свою роль сыграли огромные различия между культурой столиц и остальной России.

Для того чтобы понять практику уголовного правосудия во время НЭПа и то, как реагировали на нее советские власти, необходимо рассматривать проблему на двух уровнях. Первый - точка зрения судебно-прокурорского начальства в центре, где боролись за то, чтобы работа их подчиненных достигала определенной эффективности. Общая картина положения дел в стране составлялась в Москве на основе докладов, которые присылались из местных учреждений, и благодаря работе ревизоров, проводивших инспекционные поездки. Московское руководство отдавало себе отчет в несоответствии профессиональных качеств личного состава ведомства тем процессуальным нормам, которым они должны были следовать. Эта проблема становилась главной и требовала оперативного вмешательства тех, кто вершил политику советской страны.

Необходимо учитывать также восприятие действительности самими работниками суда и органов прокуратуры. Судьи, прокуроры, следователи должны были выполнять требования, исходившие из Москвы. В то же время они находились под равнозначным давлением местных руководителей, должны были следовать традициям тех регионов, в которых служили. Более того, являясь политическими назначенцами без профессиональной подготовки, эти люди были изначально предрасположены следовать политическому давлению центра или мест даже в том случае, когда речь шла о неминуемом нарушении правовых норм.

В настоящей главе рассматривается работа прокуратуры и судов сначала такой, какой она виделась работникам в центре, затем с точки зрения местных функционеров. Наконец, более подробно мы остановимся на вопросе о том, как видные политические деятели реагировали на работу юридических ведомств и как боролись за реформу этих учреждений на заключительном этапе НЭПа.

Эксперимент на практике. Взгляд из центра

В начале 1927 г. Народный комиссариат рабоче-крестьянской инспекции СССР (Рабкрин) занимался проверкой работы органов юстиции. Под руководством члена Центральной контрольной комиссии ВКП(б) В.А.Радус-Зеньковича ревизоры из юридического отдела Раб-крина при помощи внештатных консультантов проанализировали информацию, содержавшуюся в отчетах, посланных на имя Наркомюста. К этой информации были добавлены и их собственные выводы, сделанные в ходе проверок на местах1. Инспекция Рабкрина представляла собой прекрасный обзор деятельности органов суда и прокуратуры. В ней также была отражена оценка работы этих органов со стороны московских центральных ведомств. Проверка стала отправным пунктом для дискуссии о судебной реформе, которая имела место в 1927 и 1928 годах.

Самым сенсационным из обнаруженных Рабкрином фактов стала констатация того, что большая доля уголовных дел, открытых милицией, не приводила к осуждению подозреваемых. Многие дела были прекращены на стадии расследования. В 1926 г. из всех дел, дознание по которым проводилось непосредственно милицией, 64% были приостановлены следователями прокуратуры по ходатайству самих правоохранительных органов. В 1927 г. эта цифра поднялась до 74%. Из всего количества дел, рассматриваемых следователями, менее половины были переданы в суды. Эти цифры показывали, что милиция начинала расследования по каждому конкретному случаю при получении жалоб, независимо от того, были ли доказательства совершения преступления или нет. Если доказательства имелись, то личность совершившего преступление не принималась во внимание2.

Однако эта практика не означала, что расследование, проводимое милицией или следователями, было эффективным. Из дел, предварительно проработанных милицией и переданных следователями в суд (подразумевалось, что в ходе этого было подготовлено обвинение), большое количество отклонялось судьями во время досудебного просмотра. Судьи народных судов отклонили таким образом 32,5% всех уголовных дел, поданных на их рассмотрение. Судьи в губернских судах остановили 49,3% более серьезных дел, проработанных старшими следователями!3 Высокий процент дел, прекращенных на досудебной стадии, свидетельствовал, во-первых, о том, что милиция и следствие не затруднялись представлением доказательств, и, во-вторых, что непосредственная работа следователей и прокуроров по конкретным делам была минимальной. Процессуальный закон предусматривал, что следователи рассматривали доказательства вины и составляли обвинительное заключение во всех случаях, когда речь шла о возможном осуждении подозреваемых на срок от одного года лишения свободы. Однако вместо того, чтобы проверять заключения милиции, следователи переписывали выводы работников милиции в формуляры обвинительных заключений. Предполагалось, что и прокуроры должны были проверять дела, проработанные следователями. Но они также уделяли этой обязанности минимум внимания, даже в тех случаях, когда должны были поддерживать обвинение в судебном заседании4.

Наконец, в середине и в конце 20-х годов одна четверть всех дел, рассматриваемых судами, оканчивалась оправдательным приговором: 25% в народных судах и 26% - в губернских5. Оправдания выносились на всякого рода процессах, в том числе на политических, как, например, суды над крестьянами, которые в годы гражданской войны воевали на противоположной стороне баррикады, а в годы мирного строительства находили иные пути для выступления против советской власти6. Однако по стандартам царского правосудия подобный уровень оправдательных приговоров нельзя считать высоким.

Если сложить данные по делам, приостановленным судьями во время распорядительных заседаний, и оправдательные приговоры, то получится, что 40% от общего числа дел, посланных следователями в суды, завершились осуждением подсудимых. Такая статистика была особенно вопиющей в контексте инквизиционной системы правосудия, предполагавшей, как известно, что расследование должно выработать правдоподобные выводы по существу дела, закрепленные в письменной форме.

Трудно сказать, в какой мере оправдательные приговоры были заслуженными. Во времена НЭПа прокуроры почти никогда не опротестовывали оправдательные приговоры в высших инстанциях. С другой стороны, рассмотрение кассационных жалоб, поданных защитой по существу осуждения, нередко показывало, что многие судьи безразлично относились к требованиям предоставления доказательств или соблюдения процессуальных норм7. Многие из оправдательных приговоров могли отражать и такие факторы, как взятка или политический фаворитизм.

Отчет Рабкрина содержал факты о некомпетентности судей, которая производила такое же негативное впечатление, как и слабая работа милиции и следственных органов. Однако при более тщательном анализе зафиксированные в официальном отчете показатели наводят на мысль о том, что поведение судебных работников не было намного хуже практики эпохи царизма.

Когда судебное разбирательство оканчивалось осуждением, это не означало, что осужденные получили суровое наказание. Советская карательная политика в те годы тюремным приговорам предпочитала приговоры, не связанные с лишением свободы. В первые годы НЭПа 80% осужденных в судебном порядке получали приговор в виде принудительных работ, исполнение которых обеспечивалось местными властями. Вынося подобные приговоры, судьи принимали во внимание незначительность многих правонарушений - например, когда речь шла о самогоноварении или незаконной рубке леса. Кроме того, большинство людей, которые оказывались на скамье подсудимых, были крестьянами или рабочими, подчас безработными. Во многих случаях, однако, местные власти оказались неспособными организовать работу для осужденных, особенно в условиях тогдашней безработицы. В целях избежания принятия по сути дела бессмысленных решений судьи вместо принудительных работ начали выносить приговоры, связанные с краткосрочным лишением свободы. К 1926 г. 40% осужденных получили тюремные сроки. Обычно они измерялись месяцами. Рост от 20% до 40% количества тюремных санкций был достаточным для того, чтобы тюрьмы оказались перенаселенными. Хотя уголовный кодекс 1926 г. все еще давал судьям по широкому диапазону правонарушений возможность делать выбор в пользу приговоров, не связанных с лишением свободы, судьи продолжали оказывать предпочтение кратким срокам заключения в тюрьму. Делалось это тогда, когда судьи считали, что преступники того заслуживали, как, например, в случаях хулиганства8. Настойчивая решимость судей давать тюремное заключение за все "настоящие преступления" стала предметом критики в отчете Рабкрина. Позднее она превратится в источник трудностей для советских судей9.

Данные о судьбе обвинительных заключений и приговоров по ним, которые был обжалованы и опротестованы в судах высшей инстанции, были главным показателем при оценке качества работы судей. Этому показателю отдавали предпочтение и в 20-е годы, и позднее. Советское законодательство разрешало, по крайней мере, одну обязательную проверку итогов суда - на советском юридическом языке "кассацию". Этот термин быстро доказал свою лингвистическую неполноценность - на практике в СССР кассационная проверка представляла собой полнокровную апелляцию. В ходе этой процедуры подвергался ревизии не только судебный процесс, но также представленные на нем доказательства и сам приговор. Начиная с 1924 г. кассационные инстанции имели право не только отменять приговор и передавать дела на повторное рассмотрение, но и снижать уровень наказания или полностью закрывать дела10.

Сводная статистика о судьбе уголовных дел, рассмотренных в кассационном порядке, дает следующую картину. В 1926 г. на кассацию поступило 20% всех приговоров, вынесенных низовыми, народными судами, и 30% - вынесенных губернскими судами. Кассационные коллегии, рассматривавшие эти жалобы и протесты, оставили в силе 57,3% приговоров нарсудов и 71% приговоров губернских судов (данные на 1927 г.). Во всех других рассмотренных делах кассационные коллегии губернских судов (по делам нарсудов) и уголовно-кассационная коллегия Верховного суда РСФСР (по делам губернских судов) снижали приговоры или отменяли их, иногда с передачей на новое судебное разбирательство. При рассмотрении хода судебного разбирательства кассационные коллегии уделяли первостепенное внимание документации и только в исключительных случаях прибегали к участию в разбирательстве представителей обвинения и защиты. Дела подвергались пересмотру прежде всего потому, что прилагаемые документы не соответствовали духу и букве обвинительных заключений или приговоров11. Иногда обоснованием для пересмотра служило обнаружение процессуальных нарушений. Но это случалось только тогда, когда (согласно директиве Верховного суда) устанавливались факты нанесения ущерба качеству представленных судебных доказательств12.

Если сравнить данные о частоте кассационных жалоб и протестов и об их результативности, то обнаружится, что изменение приговоров произошло в 9,1% случаев, рассмотренных нарсудами, и в 10% - рассмотренных губернскими судами. Для большинства современников подобные цифры казались довольно высокими, и, по их мнению, они свидетельствовали о неудовлетворительной работе судей. Но, как продемонстрировал старейший ученый-статистик Е.Тарнов-ский, подобные результаты соответствовали показателям царских времен. В 1914 г. 9% приговоров царских судов (как мировых судов, так и окружных) были скорректированы, как на кассационной, так и на апелляционных стадиях13. Хотя содержание этой информации приобретало несколько иное значение, учитывая советскую предрасположенность к приговорам, не связанным с лишением свободы. В царское время судебная практика почти исключительно опиралась на тюремные санкции. Если предположить, что приговоры судов главным образом обжаловали осужденные, приговоренные к лишению свободы, то получится, что в первое десятилетие советской власти правом обжалования воспользовался один из двух осужденных на лишение свободы. Один из четырех осужденных, в свою очередь, мог в результате подобных кассационных жалоб добиться определенного успеха. Остается гадать, в какой мере подобная логика соответствовала действительности. Не следует забывать также, что показатели кассаций варьировались в зависимости от районов страны14. Более того, они могли также зависеть от факта присутствия (или отсутствия) защиты во время судебных разбирательств. Тем не менее, порядок обжалования приговоров был предельно прост. Требовалось лишь устное заявление подсудимого.

Для того чтобы завершить картину системы кассаций, необходимо упомянуть о последней стадии данного процесса, а именно о надзоре. Из 180 тыс. судебных дел, рассмотренных в кассационном порядке по РСФСР в 1926 г., Верховный суд РСФСР произвел надзор по двум тысячам приговоров. В большинство из этих двух тысяч приговоров были внесены изменения15. Эта ситуация вполне объяснима. Принимая дела для надзора, член Верховного суда или прокурор высокого ранга уже имели основания для пересмотра. Надзор также осуществлялся на пленумах губернских судов или в ходе заседаний президиумов судебных органов. Однако в распоряжении автора нет информации о результативности подобной практики. Пленумы Верховного суда РСФСР и президиум этого органа рассматривали ограниченное число решений, принятых Уголовно-кассационной коллегией Верховного суда.

Ревизоры из Рабкрина на основе сбора и анализа этих данных пришли к выводу о том, что в Советской России требовалось уделить правосудию первостепенное внимание. Многочисленные статистические показатели и данные, о которых шла речь, свидетельствовали о том, что работа милиции, органов следствия и судов не обязательно была некомпетентной, но, по крайней мере, неэффективной и проделывала много оборотов на холостом ходу. До рассмотрения вопроса о том, как ревизоры и политические руководители предполагали разрешить эти проблемы, мы остановимся на практической работе судебных ведомств с точки зрения низового аппарата.

Уголовная практика. Взгляд с мест

Большинство следователей, прокуроров и судей, работавших на низовом и губернском уровнях, были выходцами из рабочих и крестьян, которые получали должности в судебных ведомствах благодаря политическим связям. Хотя многие из них серьезно относились к исполнению своих служебных обязанностей, они оставались детьми тех мест, где выросли, были частью местного политического пейзажа и в разной степени исполняли требования местных политических руководителей, от воли которых зависела их служебная карьера. Судебные работники не могли оставаться безучастными к императивам культуры и традиций своих земляков.

В течение 20-х годов взаимозависимость между судебными работниками и местными партийно-государственными руководителями постоянно укреплялась. Как уже говорилось, вплоть до 1928 г. партийные руководители губернского масштаба располагали решающим голосом в вопросе о назначении народных судей. Затем эта прерогатива перешла на одну ступень ниже, к руководителям уездного уровня. В 1930 г. такое право получили партийные секретари на уровне районов. Уже к 1926 г. судьи зависели от уездных (позднее от окружных) влас-гей в вопросе расходов по бюджетным статьям. Хотя отсутствие двойной подчиненности давало прокурорам защиту от влияния местных властей, у партийных руководителей все равно оставались возможности для давления даже на прокуроров. Как говорилось ранее, это влияние осуществлялось путем консультаций по назначениям и о предоставлении дополнительных бюджетных субсидий16.

По мере того, как образовывались клики местных властей и они стали захватывать все большую власть в конкретных губерниях и местностях, неформальные группы чиновников втягивали в сферу своей деятельности работников судебной сферы. Таким образом они страховались на случай разоблачения и преследования за совершенные проступки17. Традиционно факт занятия руководящего поста в российской провинции приносил с собой целый пакет преимуществ и финансовых привилегий. Та же традиция сохранилась и в советское время - молодые руководители быстро воспользовались теми возможностями, которые предоставлялись им новыми должностями. С момента объявления НЭПа советские власти из центра боролись против преступлений и коррупции своих служащих. В первые годы после провозглашения НЭПа прошли две крупные кампании: против взяточничества и растраты государственных средств. В ходе периодических проверок партийные контрольные комиссии производили чистку партии от многих должностных преступников18. Однако все эти усилия центральных властей не предотвратили корыстную долговременную деятельность местных клик. Красноречивым примером этого можно считать события 1928 г. в Смоленской губернии (позднее ставшей Западной областью). Разразившийся там скандал привел к увольнению партийно-советского руководства губернии, а также руководителей отдельных уездов. Помимо других проступков, эти деятели прикрывали и защищали заводских и сельских руководителей, замешанных в преступных действиях. Партийно-советские руководители "посемейному" обходились со своими протеже, используя в этих целях как прямое вмешательство в работу правоохранительных органов (милиции, следствия), так и манипуляции при рассмотрении персональных дел в партийных контрольных комиссиях19.

Работники суда и прокуратуры на местах могли быть принуждены к сотрудничеству с местным руководством, стремившимся к защите своих друзей от судебных преследований, но могли использовать служебное положение в корыстных целях и по собственной инициативе. Крестьянские судьи из дореволюционных волостных судов имели репутацию людей, берущих взятки. В азиатской части СССР сохранялись общественные структуры, в которых преобладали отношения, основанные на обмене услугами. Предвидя усугубление этой проблемы, авторы советских законов включили в тексты уголовных кодексов 1922 и 1926 годов особую статью, которая объявляла преступлением вынесение судьями из "корыстных или иных личных видов неправосудного приговора"20. Однако выдвижение конкретных обвинений судьям было редким делом, поскольку7 обвинения в коррупции оказывались труднодоказуемыми. Один известный случай в 1926 г. завершился оправданием обвиняемого, который доказал, что автор доноса испытывал к нему личную неприязнь. Но в 1928-1929 гг. пять судебных дел закончились осуждением обвиняемых. В ходе одного из разбирательств власти сумели доказать, что судья встречался с посетителями на своей квартире, устраивал с ними попойки и принимал "подарки", которые, по-видимому, состояли из продовольствия, а также денежных средств. Самое известное в годы НЭПа дело о коррупции судебных работников было раскрыто в Рязани. В нем оказались замешанными два десятка судей, прокуроров, следователей и других чиновников. Центром этой разветвленной и спаянной группы был секретарь губернского суда, в прошлом царский чиновник. По слухам, он "мог сделать все". Адвокаты в Рязани знали, что именно через секретаря суда был открыт доступ к большинству судей губернского суда, к заместителю прокурора губернии (который занимался наиболее серьезными уголовными делами), а также к ряду следователей. В ходе расследования было также доказано, что начальник губернского управления милиции получал взятки от местных торговцев в обмен на либеральное отношение к нарушениям ими правил и законов о торговле. Подобные махинации были раскрыты и в губернском суде в Твери21.

Немало судей были готовы к злоупотреблениям. Уровень заработной платы всех судебных работников был низким, и неудивительно, что они искали возможности для увеличения заработка. В середине 20-х годов судьям выносились порицания дисциплинарных трибуналов за то, что они работали на стороне в качестве подпольных адвокатов, за использование вещественных доказательств в своих личных целях, за организацию платных выступлений свидетелей на суде! Другим судьям вменялось в вину участие в таких судебных разбирательствах, в положительном исходе которых у них была личная заинтересованность. Документы Наркомюста показывают, что ежегодно 8% судей в пределах РСФСР увольнялись с работы "за преступления, за связи с сомнительными лицами и за чрезмерное пьянство". Как правило, преступное поведение раскрывалось во время периодических, но нечастых ревизий, которые вышестоящие власти проводили в подопечных организациях. К моменту подобных инспекций умные и находчивые судьи, по-видимому, успешно прятали свои прегрешения22.

Попытки вручить взятки судьям, разбиравшим уголовные дела, были немногочисленными, поскольку лица, совершившие преступления, могли беспрепятственно делать это еще на уровне милиции. Согласно официальным данным, ежегодно 1400 милиционеров осуждались за взяточничество и воровство, еще большее число подвергалось дисциплинарным взысканиям23. В Смоленске, где представители из Москвы проводили расследование деятельности партийного и советского руководства, обвиненного в коррупции, под подозрением оказались все работники уголовного розыска. Работники смоленского угрозыска продавали право на освобождение из тюрем, прекращали судебные разбирательства за "крупные суммы денег, ворованные вещи, а также за секс". Они устраивали пьяные оргии с уголовниками, беспричинно останавливали прохожих на улицах и вымогали у них деньги. Наконец, они организовали частное сыскное бюро, которое брало деньги с жертв преступлений за рассмотрение их жалоб. Нет оснований считать, что все работники милиции и уголовного розыска опускались до такого уровня, но в 1929 г. в Ленинграде и в Астрахани начальники угрозысков были пойманы с поличным на сокрытии преступлений24.

Татарская АССР представляла собой другой пример коррупции в судебных ведомствах. На большой территории в сельской местности банда конокрадов, частично организованная по клановому принципу, фактически захватила власть в свои руки. Она держала крепкой хваткой местные власти, в том числе работников милиции и судебных органов. Все обвинения против членов банды или глохли в пределах милицейского участка, или распадались на суде. В одном случае судья вынес условное наказание в обмен на возвращение украденного коня! Когда местные жители пытались сорвать маску с бандитов, им грозила физическая расправа. Лишь через несколько лет вышестоящие власти вмешались в этот произвол и восстановили порядок. Уголовное обвинение было выдвинуто против 78 человек. Дело рассматривалось выездной сессией Верховного суда РСФСР25.

Местничество советских судей не ограничивалось их участием в деятельности политических клик и предрасположенностью к злоупотреблениям. Этот феномен включал в себя согласование судьями своего поведения с местными традициями, а также их личные представления о служебных приоритетах и целесообразности. Объявляя приговоры, судьи, например, демонстрировали значительную степень независимости от центральных властей. Они использовали такие судебные санкции, которые представлялись целесообразными самим судьям и жителям тех областей, где они жили и работали. Так, к середине 20-х годов судьи все чаще прибегали к кратким срокам тюремного наказания в ущерб приговорам, не связанным с лишением свободы (как, например, принудительные работы). Действуя подобным образом, они отнюдь не следовали политическим инструкциям из центра, который требовал проведения иной политики. Судьи использовали свое право "усмотрения" при обнародовании приговоров таким образом, чтобы приговоры находили понимание и имели смысл в глазах местных граждан, а не в далекой Москве. Как отмечал один компетентный наблюдатель, приговоры, не связанные с лишением свободы, в "крестьянской среде" не имели никакого смысла. Когда судьи не могли присудить лишение свободы, они представали в глазах публики бессильными. Тем более, что не связанные с лишением свободы санкции не приводились в исполнение26.

Преступление, за которое в середине двадцатых годов судьи требовали тюремного заключения, было хулиганство. Например, в 1926 г. 75% приговоров за хулиганство предусматривали лишение свободы. Подобная практика отражала растущее общественное недовольство отсутствием порядка на улицах городов и сел27. С помощью журналистов страх населения перед опасностями улиц был доведен до высокой степени и сфокусировался вокруг расплывчато определяемого феномена "хулиганства", который стал синонимом пьяных дебошей и преступлений, связанных с насилием28. В течение 1926 г. милиция разработала много дел по фактам хулиганства. Директива, выпущенная в декабре 1925 г., давала милиции право задерживать всех, кто появлялся в общественном месте в нетрезвом виде, штрафовать таких нарушителей, если они отказывались удалиться, и, наконец, задерживать, если штраф не был заплачен. Судьи, в свою очередь, поддержали эту кампанию тем, что давали "настоящие наказания"29. Центральные власти подключились к проведению данной кампании далеко не сразу. Они повысили срок формального наказания за хулиганство спустя долгое время после того, как местные судьи стали применять это на практике30.

Иногда судьи и другие судебные работники на местах демонстрировали неформальный подход к законам и к директивам, издаваемым в центре. В какой-то степени это и ожидалось от молодых судей и следователей-коммунистов, которым технические детали законодательства казались чуждыми, загадочными, а иногда и ненужными понятиями. Как мы увидим, отдельные руководители поощряли подобное отношение к закону. Но презрение к праву не было всеобщим феноменом. Многие из новых работников правосудия стремились добросовестно исполнять свои обязанности, хотя на этом пути их ожидали преграды. Прежде всего, существовало чересчур много законов и директив, издаваемых центральными властями. Во-вторых, система распространения законов, административных приказов и решений судов была неэффективной, многие из этих документов так и не достигали провинции. В-третьих, когда директивы все же поступали на места и чиновники могли понять их смысл, возникали трудности в систематизации этих инструкций и, попросту говоря, их запоминании. Если мы примем во внимание высокую степень текучести кадров (особенно на губернском и низовом уровнях), то не приходится удивляться, что многие следователи и судьи не знали о существовании ряда законов и приказов. Они считали совершенно достаточным следить за основополагающими документами, кодексами и приказами, перепечатанными в специальных сборниках (если могли достать подобные издания)31.

Доклады с мест были самым эффективным инструментом контроля со стороны центра и руководства за работой ведомств юстиции. Вышестоящее начальство в течение всего десятилетия бомбардировало нижестоящие инстанции требованиями отчетности. При этом постоянно подчеркивалось, что вся документация должна была быть представлена в установленный срок32. 30% судей, персональные дела которых рассматривались в дисциплинарных судах, обвинялись именно в несоставлении требуемой отчетности33. Со своей стороны, судебно-прокурорские работники научились представлять свою деятельность в наилучшем свете и приспосабливаться к нормативам по количеству рассматриваемых дел и по их продвижению. Специальные отчеты требовались тогда, когда московские власти хотели привлечь внимание к конкретным преступлениям (иными словами, начать очередную кампанию) и добиться повсеместного применения определенных наказаний34.

Кампании играли свою роль в работе правоохранительных органов во многих государствах. Это был самый дешевый способ добиться от местных властей следования политике, разработанной центральным руководством. Особенно важную роль кампании сыграли в истории советской власти. Большевистские руководители всегда боролись за то, чтобы многочисленные цели их политики были усвоены широкими массами (будь то кампания по ликвидации неграмотности, против пьянства и т.д). Мобилизационная технология в работе правоохранительных органов, как и в других сферах государственного управления, достигнет особой степени интенсивности в годы предстоящей коллективизации. До наступления этих времен, в годы НЭПа, кампании против преступности большей частью напоминали традиционные мероприятия35. Одна из них, а именно кампания против хулиганства образца 1926 г., началась даже не по инициативе советского правительства. Власти включились в эту борьбу на более позднем этапе, пытаясь установить контроль над настоящей паникой, царившей в обществе, Типичными кампаниями, в которых власти предписывали местным руководителям приоритетные цели, была борьба против взяток и расхищения социалистической собственности. Власти из Москвы указывали, как и где можно было подвергать чиновников судебным преследованиям, предписывали выносить по этим делам как можно более суровые приговоры. Хотя эти мероприятия отличались от надрывных сталинских кампаний 30-х годов, у авралов 20-х была одна общая черта с последующими массовыми акциями. Они начинались в областях государственной политики, далеких от уголовного правосудия, как правило, диктовались стремлением улучшить управление обществом в целом.

Политические деятели и уголовная политика

В течение 20-х годов во всех дискуссиях и в самом процессе определения политики в области юстиции и охраны правопорядка доминировала группа политических деятелей, занимавших руководящие посты в соответствующих центральных ведомствах - в Народном комиссариате юстиции РСФСР и подчиненных ему структурах, в Прокуратуре и Верховном суде РСФСР, в Народном комиссариате внутренних дел РСФСР (Наркомвнудел), в Народном комиссариате рабоче-крестьянской инспекции СССР (Рабкрин). В эту группу ведущих политиков входили: Николай Крыленко, Арон Сольц, Петр Стучка, Дмитрий Курский, Николай Янсон, Виктор Радус-Зенькович, Евсей Бранденбургский и Евсей Ширвиндт. Руководители из высших эшелонов власти и Политбюро подключались к работе органов правопорядка на непостоянной основе. Своеобразным третейским судом по разбирательству конфликтов, возникавших между ведомствами, а также инстанцией, утверждавшей законодательные инициативы, был Совет Народных Комиссаров36. Такой механизм действовал при определении политики в областях, не представлявших первостепенного общегосударственного интереса. Политбюро сохраняло за собой приоритет руководства конкретными уголовными делами, которые представляли чрезвычайный политический интерес. В сентябре 1926 г. была образована Комиссия по политическим (судебным) делам, которая по поручению Политбюро рассматривала обвинительные заключения по делам, передаваемым на обсуждение первыми секретарями губернских партийных комитетов. В конце десятилетия Комиссия переключила свое внимание на рассмотрение смертных приговоров37.

Хотя большинство из перечисленных деятелей имели личную заинтересованность по поводу функционирования системы, они не действовали исключительно как защитники интересов своих учреждений. К вопросам уголовного правосудия они подходили не просто как практики, но также как революционные критики системы, продолжавшие борьбу за утверждение социалистической юстиции. На протяжении пяти лет (с 1922 по 1926 г.) они продемонстрировали достаточно терпения. Являясь в большей степени политическими деятелями, занимавшимися вопросами судопроизводства, они рассматривали созданную ими систему как своеобразный эксперимент, который требовал наблюдения, оценки и корректировки в соответствии с накопляемым опытом. Своеобразная настройка системы являлась в те годы сердцевиной судебной политики. Необходимые поправки в большинстве случаев вводились с помощью изменений в законодательстве, которое руководство считало главным инструментом для руководства деятельностью судебных работников. Но к 1927 г. подобная стратегия "настройки" механизма уже не казалась достаточной. Накопился целый ряд оперативных проблем, некоторые из которых достигли стадии кризиса. Все это привело большинство судебных деятелей к выводу о том, что наступило время рассмотреть вопросы реформирования судебных учреждений и процедур.

Каким бы ни стало содержание этих реформ, большевистские руководители не собирались отказываться от тех отличительных особенностей советских правовых учреждений, которые делали их социалистическими. Целью реформ было обеспечить работоспособность социалистического эксперимента. Подвергая в 1927-1928 гг. тщательному изучению работу уголовного правосудия, правоведы-большевики были единодушны по поводу принципов построения этой системы. Прежде всего, речь шла о необходимости и впредь опираться на кадры коммунистов. Что бы ни произошло, правовые учреждения должны состоять из "наших людей", т.е. из большевиков, пролетарских должностных лиц, а не из юристов, которые преобладали в буржуазных судах до победы Октябрьской революции. Поскольку судьи и прокуроры занимали руководящие посты, облекавшие их властью и авторитетом, они неизбежно должны были быть "красными", и не обязательно "специалистами". Нужно признать, что власти отдавали себе отчет в том, что отсутствие юридической компетенции влияло на качество работы следователей и судей. В 1926 г. Наркомюст даже пошел на то, чтобы убедить Совнарком выделить средства для дополнительных трехмесячных юридических курсов для оказания помощи своим работникам. Но руководство Наркомюста отнюдь не стремилось к тому, чтобы превратить следователей и судей в юристов. Даже при наличии подобного желания оно не смогло бы сделать этого, поскольку в обществе оживлялись настроения против профессиональных юристов. Появление ораторского стиля защиты в ходе некоторых хорошо разрекламированных процессов в губернских судах оскорбляло чувства отдельных большевиков. Это заставило Янсона и Сольца, работавших в Рабкрине, на XV съезде ВКП(б) в 1927 году критиковать советское правосудие за то, что в юстиции проявился "некоторый профессиональный юридический уклон"!38

Руководители советского правосудия не выказывали заметного беспокойства по поводу низкого общеобразовательного уровня судебных кадров, хотя в судебной системе, которая подчеркивала приоритет документа, неспособность многих следователей и судей написать элементарную бумагу могла нанести вред функционированию правосудия. Определенная степень неотесанности и некомпетентности считалась приемлемой ценой за право использовать "наших людей" в процессе комплектования правовых ведомств. До тех пор, пока судьи не подрывали престиж власти, появляясь пьяными в судах, и пока они выполняли элементарные требования, выражавшиеся в количественных показателях, их работа считалась удовлетворительной. Именно это имел в виду Серго Орджоникидзе, когда заявил на XV съезде ВКП(б), что "мы не требуем очень многого от нашего суда сегодня"39.

Второй по значению в шкале ценностей, важных для руководства советского правосудия, была эффективность. В середине 20-х годов на всех уровнях советского государства начали бороться за повышение эффективности работы органов государственного управления. Эта борьба нашла свое выражение в движениях за рационализацию, за научную организацию труда, за "режим экономии"40. Такие кампании находили широкую поддержку у руководителей, обеспокоенных оживлением бюрократизма и волокиты, порожденных новой властью. В мире юстиции наблюдались схожие процессы, которые стали мишенью для чиновников из Рабкрина, этих хранителей принципов эффективности работы советского государства. В контексте правительственной кампании за эффективность даже руководство Наркомюста соглашалось с позицией проверявших их работу чиновников из Рабкрина, которые считали, что борьба с балластом должна стать для правовых учреждений основной задачей. Во всем этом также присутствовал момент персонального влияния. С 1923 по 1925 г. В.Радус-Зенькович работал в Прокуратуре в качестве заместителя Н.Крыленко и начальника отдела общего надзора41. Как уже говорилось, отчеты Наркомюста и Рабкрина свидетельствовали о значительной неэффективности судопроизводства. Такая нелицеприятная оценка положения дел, по мнению современников, подтверждалась значительным количеством прекращенных дел, оправдательных приговоров, а также обвинительных заключений и приговоров, измененных в высших инстанциях. Людям, которые испытывали на себе последствия предания суду (отстранение от работы, увольнение, заключение под стражу) и в конце концов были оправданы, подобная практика не могла казаться нормальной42. Политические деятели, занятые в судопроизводстве, отдавали себе отчет в том, что корень проблемы лежал в противоречиях между низкой квалификацией судебных работников и теми требованиями, которые предъявлялись к их обязанностям. Руководство безоговорочно решило, что для изменения положения дел должны быть модифицированы требования, изменены правила и процедуры, а не повышена квалификация судейского корпуса. Разрыв между низким уровнем квалификации необразованных судей, следователей и высоким уровнем сложных формальных правил и процедур, которым эти люди должны были следовать, предлагалось преодолеть при помощи реформы, упрощающей судебный процесс.

Как лучше упростить? Вот главный вопрос, сердцевина советской уголовной политики в 1927 и 1928 гг. В эти годы руководство правовых ведомств обсуждало возникшие проблемы и приняло комплекс мер по их разрешению. В ходе дебатов был высказан широкий диапазон мнений по проблеме сущности перемен. Подтекстом всех разногласий было фундаментальное различие в подходе к вопросу о месте права в условиях социализма. Эти разногласия существовали уже во время Октябрьской революции. Однако введение НЭПа и последующий возврат к традиционным правовым учреждениям заглушил споры. Все ли законы должны были соблюдаться теми, кто сам их провозглашал? Могли ли судебные решения, принятые в духе политической целесообразности, оттеснять законы на второй план? Насколько важными были процессуальные правила? Как заставить чиновников следовать правилам игры без того, чтобы превратить их в бездушных бюрократов, и без угрозы потери революционного духа советской юстиции? Все эти дилеммы буквально преследовали советских правоведов. Их сомнения по поводу нэповской правовой системы прорывались на поверхность, несмотря на существование официальной политики, провозглашавшей поддержку права и закона. Например, в 1925 г. в центральной прессе была опубликована статья Арона Сольца, которая по своей сути была атакой на государственных служащих, чья бесчувственная и формальная приверженность законам приводила к принятию ошибочных решений. Прокурор РСФСР Н.Крыленко ответил, что позволить молодому чиновнику действовать вне закона во имя революционной сознательности было бы опасным делом43. На XV съезде ВКП(б) ряд ораторов вновь поставили под сомнение важность формальных правил и процедур, на этот раз в связи с работой судей. Они дали понять, что при разрешении конкретных судебных дел вместо приверженности букве закона, предпочтительнее следовать "революционному инстинкту". И снова Н.Крыленко пришлось выполнять роль защитника законности и правовой системы44.

В том, что именно Крыленко в 1927 г. защищал правовые институты против града циничных атак, есть определенная доля иронии. Потому что тот же самый Крыленко незадолго до этого начал всеобъемлющую реформу уголовного права и процесса, главной целью которой было их упрощение. Позиция Крыленко была одной из самых радикальных в среде деятелей советского права. В данном случае, как до, так и после этого, Крыленко употреблял один язык во время политических форумов и другой в среде юристов, причем в такой непоследовательности он не был одинок. Руководящий работник правового отдела Рабкрина и член Верховного суда РСФСР А.Сольц каждый раз обрушивался на правовой формализм, когда следствием такового становились результаты, которые он считал несправедливыми. Он же защищал правовые процедуры, когда их несоблюдение приводило к равнозначно несправедливым решениям. Сольц был олицетворением подобной двойственности, характерной для взглядов целой группы ведущих советских юристов. Этот острый на язык холерик и революционер хотел иметь систему правосудия, которая была бы справедливой. Под справедливЬстью подразумевалась последовательность, классовая чуткость и соответствие взглядам самого Сольца (в данный момент). В то же время к системе правосудия предъявлялось требование не быть бюрократической и формалистской. Эта неразрешенная, а возможно, и неразрешимая дилемма оставалась для Сольца камнем преткновения, как, кстати, ранее и для самого Ленина. Сольц настаивал на прерогативе пользования преимуществами права без обязательства платить за них45.

В этой общественной дикуссии о роли юстиции, в напряженном противостоянии между законностью и своеобразной гибкостью наблюдалось двойственное отношение к одной важной проблеме. Кого имел в виду каждый автор статьи или оратор, когда он говорил или писал о необходимости соблюдать законы революционного государства или призывал следовать своей революционной убежденности? Кто должен был соблюдать и кто должен был следовать? Только ли судьи и остальные работники правовой сферы? Все государственные служащие? Был ли этот вопрос последовательности и дисциплины актуален только для системы юстиции? Или речь шла о важности этих качеств для всей системы государственного управления? Как правило, в середине 20-х годов защитники строгого соблюдения законов придерживались последней точки зрения, т.е. широкого применения правового сознания во всех частях государственной машины. К этому лагерю принадлежали не только руководители правовой сферы, но и такие большевистские лидеры, как М.И.Калинин, Л.М.Каганович и Н.И.Бухарин. Для них закон представлял собой бастион в борьбе с такими качествами чиновничества, как лень, нежелание знать законы, зависимость от "местных соображений", открытый произвол46. Согласно одному из современников, лозунг "революционной целесообразности" превратился для многих молодых работников в оправдание права действовать по своему усмотрению. В таком поведении не было ничего "революционного", не говоря уже о "законности". Скорее, это было воспроизведение старой традиции царских времен, когда каждый чиновник считал себя "Богом и Царем" и соответствующим образом вершил правосудие47. Отдельные критики понятия "революционная законность" ставили вопрос широко. Они, например, спрашивали: что могло быть революционного в соблюдении законов? Но эти критики подчас запутывали проблему, выступая против формального применения права в общем и целом, привлекая в качестве примеров иррациональности подобной системы случаи из практики48.

Различие между соблюдением законов самими работниками правосудия и чиновничеством вообще может показаться чисто академическим упражнением. Трудно бороться за верховенство права в одной области и в то же время ничего не делать в другой. Трудно поддерживать сосуществование различных сфер общественной жизни, одна из которых управляется, а другие не управляются в соответствии с буквой закона. Однако большая часть советской истории характеризуется именно таким сосуществованием, менялись лишь размер и форма этих сфер. Для нашего рассказа важно установить еще одну закономерность. Склонность советских руководителей на отдельных этапах придерживаться законности или исповедовать конъюнктурное отношение к праву вызывалась обеспокоенностью судьбой правовой системы или страхом потерять контроль над чиновничеством.

Политика реформ

В течение 1927 и 1928 гг. руководители советского правосудия обсуждали возможность проведения ряда реформ в уголовном правосудии. При этом предполагалось, что подобные реформы разрешат возникшие проблемы, упростят процедуры и заставят всю систему работать более эффективно. Одни из предложений были приняты быстро, другие - отложены и утверждены позднее, третьи - отвергнуты полностью. Претворение всех этих поправок в жизнь произошло только в 1929 г., когда резко изменилась политическая ситуация, а соответственно, часто иным становилось значение самих поправок. Тем не менее, реформы были задуманы и утверждены как реакция на трудности, возникшие в системе уголовного правосудия в годы НЭПа. Важно понять истоки этих реформ и их результаты, подчас оказавшиеся отличными от задуманного сценария.

Реформы могут быть подразделены на две категории. В первую группу входили преобразования, являвшиеся своеобразной реакцией на огромный объем работы судов и на перенаселенность тюрем. Во вторую - отражающие реакцию на усложненность процедур, используемых для рассмотрения уголовных дел до и во время суда.

Реакция на загруженность судов

Работники Рабкрина, которые в 1927 г. проводили ревизию правоохранительных ведомств, выразили глубокое удивлением тем, что большое количество судебных дел, поступавших в суды, позднее прекращались или завершались оправданием подсудимых. Это казалось не только пустой тратой усилий и времени, столь большой объем непродуктивных дел был частичной причиной того, что многие суды не могли продвигать эффективно и в установленном порядке рассмотрение отдельных дел. Такая "пробка" в работе советских судов случалась не впервые. В 1924 г. для разрешения схожей проблемы А.Сольц и Ш.Файнблит предложили передать рассмотрение большинства мелких преступлений в административные органы. К таким проступкам они относили самогоноварение, незаконную рубку леса, мелкое хулиганство, составлявшие до 40% всех уголовных дел. Эта инициатива была одобрена советскими законодателями и вступила в силу в 1925 г. Однако вскоре скамьи подсудимых вновь оказались переполненными. Снова в судах стало преобладать разбирательство мелких проступков, на этот раз личных споров между крестьянами, результатом которых становились гражданские иски, а подчас и уголовные дела. По мнению контролеров из Рабкрина в 1927 г., подобные мелкие конфликты были недостойны рассмотрения в судах. Их внесение в судебные реестры только замедляло работу и ослабляло эффективность судов в случае с более важными делами. Решение вновь виделось в декриминализации. В.Радус-Зенькович из Рабкрина предложил для разрешения мелких споров организовывать общественные суды как в деревнях, так и на заводах49.

Отдельные юристы приветствовали идею создания неформальных "товарищеских" судов и "сельских общественных судов" (СОСы). В них виделся шаг вперед от формальных правовых структур к более социалистическим и революционным формам разрешения споров. Однако участие общественности в данной форме правосудия вызвало оппозицию. Некоторые доказывали, что правосудие, осуществляемое крестьянами, будет менее последовательным, чем правосудие в народных судах. Крестьянский суд мог стать коррумпированным, как когда-то волостные суды времен царизма. Другие считали, что товарищеские суды на заводах и фабриках превратят работников профсоюзов не в защитников, а в надсмотрщиков над рабочими. (В скобках заметим, что такой поворот произойдет вне зависимости от судьбы товарищеских судов.) Большинство работников правосудия в конце концов согласились с идеей общественных судов как наиболее удобного механизма для разгрузки судов от дел по мелким спорам. В марте 1928 г. Совнарком утвердил предложение и принял постановление о создании в виде эксперимента общественных судов50.

В 1928-1929 гг. в ходе культурной революции упор был сделан на радикализм и на поддержку нигилистического и уничижительного отношения к праву. В этом контексте общественные суды превратились из простого эксперимента в 1928 г. в составную часть советского правопорядка в 1930-м. Автор данной книги в одной из своих статей продемонстрировал, что сельские суды показали себя более эффективными институтами, чем товарищеские суды на заводах и фабриках. Однако, освободившись от мелких правонарушителей, скамьи подсудимых в результате политики коллективизации вскоре вновь заполнились "преступниками"51.

Когда в 1927 г. Рабкрин предпринял широкое обследование судебных учреждений, до предела были загруженными не только суды, но и тюрьмы. Разрешение данной проблемы стало частью конфликта между чиновниками из Наркомюста и тюремными властями из Народного комиссариата внутренних дел РСФСР (Наркомвнудел). В первооснове этого "тюремного кризиса" была неспособность местных советских властей обеспечить исполнение приговоров, не связанных с лишением свободы, в частности приговоров к принудительным работам. У большинства местных властей не было финансовых и людских ресурсов, а также организационных возможностей для реализации трудовых проектов для осужденных (особенно в условиях безработицы). В такой ситуации власти попросту игнорировали решения судов. Со своей стороны, судьи быстро поняли, что без проведения в жизнь приговоров к принудительным работам судебные решения не имели смысла и лишь подрывали авторитет суда. В результате в 1925 г. судьи начали использовать краткосрочные приговоры к тюремному заключению вместо приговоров, не связанных с лишением свободы. Так как тюрьмы оказались переполненными, тюремные власти увеличили применение условно-досрочного освобождения. Нередкими были амнистии заключенных. Эта практика работников Наркомвнудела раздражала судей и их руководство в Наркомюсте. Судебные власти считали, что администрация тюрем злоупотребляла своим правом усмотрения и обращала его против карательной политики судов.

Пока два комиссариата обменивались взаимными обвинениями, рассмотрение дел взял в свои руки Совнарком. Осенью 1927 г. Совнарком заслушал доклады двух противоборствующих сторон и Рабкрина и постарался достичь компромисса. В постановлении от марта 1928 г. Совнарком призвал Наркомюст обеспечивать замену краткосрочных приговоров к лишению свободы принудительными работами во всех случаях, когда это представлялось возможным с точки зрения закона. В свою очередь, Наркомату внутренних дел предписывалось умерить свой пыл в досрочном освобождении заключенных и проведении амнистий. Совнарком предписал обоим наркоматам разработать планы по улучшению постановки дела принудительных работ.

Однако московские комиссариаты не смогли заставить местных руководителей обеспечить реализацию этих решений. Судьи отказывались сотрудничать с властями и выносить приговоры, которые они считали неразумными. В течение всего 1928 г. судьи в РСФСР игнорировали директивы Наркомюста, которые предписывали им шире применять осуждение к принудительным работам. В свою очередь, тюремные власти продолжали регулировать населенность тюрем путем досрочного освобождения заключенных. В январе 1929 г. руководство Наркомюста издало директиву, которая угрожала судьям уголовным преследованием в случае их противодействия новой политике. Судьи подчинились. Санкция принудительного труда, не связанная с лишением свободы, восстановила свою прежнюю главенствующую позицию в арсенале наказаний советских судов и сохраняла ее до середины 30-х годов. Однако тюрьмы не получили никакой передышки. Возросший уровень репрессий в годы коллективизации привел к тому, что тюрьмы оставались заполненными до предела. Одновременно эти

репрессии обеспечивали контингенты заключенных для организуемых лагерей ОГПУ52.

Преодоление так называемого "тюремного кризиса" имело широкое значение. Оно представляло собой первую крупную попытку политических руководителей и бюрократов разработать и провести в жизнь уголовную политику, вынося ее за пределы границ законодательства. До марта 1928 г. такое случалось нечасто. Подводя итоги, можно напомнить, что во время кампании по борьбе с растратами Наркомюст предписывал судьям выносить более суровые приговоры. СНК указывал Наркомату уделять особое внимание борьбе с хищениями. Как правило, власти стремились придать уголовному правосудию новую форму путем внесения изменений в законодательство, например, поощряя судей более широко применять приговоры, не связанные с лишением свободы. Власти добились того, что уголовный кодекс 1926 г. предоставлял больше возможностей для вынесения таких мягких приговоров, чем версия кодекса образца 1922 г.53. До марта 1928 г. на заседаниях СНК чаще рассматривались вопросы финансового и организационного порядка, чем политические проблемы54. До 1928 г., когда советские ученые-правоведы писали об уголовной или о карательной политике, они констатировали то, как действовали советские судьи, но не рассматривали предписания по поводу вынесения приговоров, "спущенные в суды политическим руководством55.

После мартовского постановления 1928 г. это положение изменилось кардинальным образом. На этот раз СНК не просто предложил внесение изменений в законодательство, а обязал Наркомюст предписать судьям, как они должны были использовать свое право усмотрения, предоставленное им законом. Стремясь обеспечить выполнение этого постановления, нарком юстиции Н.Янсон в январе 1929 г. даже выступил с угрозой в адрес сопротивляющихся судей, пообещав, что они будут подвергнуты судебному преследованию. Выступление Янсо-на некоторые юристы квалифицировали как "хулиганское". Но оно было симптоматическим предвестником грядущих перемен56. В будущем политические руководители и начальствующий состав органов прокуратуры и суда в Москве будут часто направлять ход развития уголовной политики без проведения синхронных изменений в законодательстве. Исследования в области уголовной политики будут сосредотачиваться на всевозможных инициативах вождей и властей вообще: будь то законы, постановления, ведомственные циркуляры и распоряжения, речи или газетные "передовицы".

Упрощение уголовного процесса

Дискуссия 1927-1928 гг. об упрощении следствия и судопроизводства развернулась вокруг проекта нового уголовно-процессуального кодекса, разработанного заместителем народного комиссара юстиции Н.Крыленко. Отдельные из предложений Крыленко вызвали такую ярую оппозицию, что принятие проекта кодекса было отложено. Правительственные учреждения одно за другим настаивали на пересмотре текста. Ключевые части кодекса все-таки получили официальную поддержку. Одни - путем внесения изменений в действующее законодательство, другие - в форме административных инструкций. Реформы,

3 -1295

65

проведенные параллельно с дискуссией, были не столько лоббированы лично Крыленко или вызваны оппозицией нововведениям, сколько стали результатами предложений, выдвинутых ранее в ходе обследования судебной системы работниками Рабкрина. Более того, эти изменения пользовались широкой поддержкой в системе государственного управления и на местах.

В.Радус-Зенькович, М.Полевой-Генкин, АТерцензон и другие проверяющие советской уголовной юстиции из Рабкрина были потрясены уровнем неэффективности судопроизводства. Одним из самых серьезных симптомов кризиса был большой процент уголовных дел, которые открывались, проходили через стадии следствия или дознания, но прекращались в судах уже на распорядительных сессиях или оканчивались оправдательными приговорами во время процессов. Группа инспекторов из Рабкрина прекрасно отдавала себе отчет в том, что ни милиция, "и следствие не проводили удовлетворительного досудебного расследования. Инспекция также пришла к выводу о том, что ни один из механизмов фильтрации судебных дел на стадии от завершения расследования до поступления дел в суды не был эффективным. С одной стороны, следователи приостанавливали все дела, которые милиция определяла как мертворожденные. С другой, следствие просто штамповало обвинительные заключения по делам, которые органы внутренних дел считали готовыми для судебного разбирательства. Прокуроры проделывали идентичные операции с делами, подготовленными следователями.

Единственным выходом из этого тупика, по мнению рабкринов-ских ревизоров, было полностью отменить распорядительные заседания в судах. Такой шаг сделал бы следователей и прокуроров полностью ответственными за досудебную фильтрацию дел. Это, в свою очередь, в случае успеха эксперимента сэкономило бы время судей и заседателей*7.

Ликвидация досудебных разбирательств при суде была основным предложением Рабкрина в его программе реформирования судебного процесса. В то же время реформаторы призвали к дальнейшим изменениям как в работе следователей, так и суда. Раб крин поддержал борьбу прокуратуры за полный контроль над следствием. Рабкрин также стремился добиться сокращения бумажной волокиты, в ходе которой дважды оформлялась одна и та же документация. В духе этого вывода Рабкрин предложил, что любое ведомство (милиция, прокуратура, следственные органы и т.д.), которое занималось досудебным расследованием, должно составлять также обвинительное заключение. Другими словами, для большинства судебных дел, рассматриваемых органами внутренних дел, вся подготовленная милицией информация не должна была копироваться следствием и заноситься в другие формуляры. На долю следователей оставалась лишь проверка правильности этой информации58. В дополнение к этому Рабкрин был готов начать всеобъемлющую реформу, направленную на разделение обязанностей внутри судебных органов. Эта мера включила бы в себя децентрализацию самих судов и системы пересмотра кассационных жалоб. По этому плану более половины дел, рассматриваемых в то время в областных судах (это составляло 8% всех уголовных дел), передавалось бы во вновь созданные окружные суды или еще на одну ступень ниже, в народные суды. В свою очередь, кассационные жа-

лобы должны были подаваться в суды не выше областного уровня. Таким образом, Верховному суду РСФСР оставалась бы задача усовершенствования его роли по наблюдению над судопроизводством59.

Весной и осенью 1927 г., когда Рабкрин распространял вышеизложенные предложения, прокурор РСФСР Н.Крыленко выдвигал идею о необходимости нового уголовно-процессуального кодекса. Первый вариант проекта включал изменения, напоминавшие предложения Рабкрина. Одновременно этот документ отражал личные идеи и представления Крыленко. Во всем тексте проекта прослеживалось враждебное отношение к элементам состязательности во время процессов и к обязанности следовать процессуальным нормам. Спор по поводу этих радикальных ударов, нанесенных по правовым стандартам, не заставил себя ждать. Крыленко попал под огонь критики своих коллег, правоведов и рядовых работников юстиции60.

Крыленко был давно недоволен проведением сложных формальных судебных разбирательств в том виде, в котором они реализовы-вались губернскими судами. Поскольку иногда такие суды оканчивались победой обвиняемых, Крыленко объявил, что наступило время сократить объем состязательности на процессах, ликвидировать нормы, которые защищали подсудимого и давали в распоряжение защитников ресурсы, способные отвести наказание от врагов революции. Крыленко настаивал на том, что Уголовный кодекс 1922 года представлял собой компромисс между философией революционных трибуналов времен гражданской войны (они облегчали преследование врагов) и правилами буржуазного состязательного процесса в том виде, в котором они встречались в царском Судебном Уставе 1864 г. Для того чтобы ликвидировать этот компромисс, Крыленко предложил разрешить присутствие судебной защиты во время процессов исключительно по усмотрению судей. Исключения должны были делаться при следующих условиях: присутствие на суде прокурора, несовершеннолетие обвиняемого или в случае, если на помощь подсудимому приходил профсоюз. Как будто всего этого было недостаточно, Крыленко готов был урезать участие защиты даже в тех разбирательствах, на которые она допускалась. Это достигалось путем расширения возможности судей контролировать ход разбирательства. Проект кодекса давал судьям право прекращать в любое время допрос любого свидетеля, полностью приостанавливать на любом этапе судебное разбирательство, а также вообще не прибегать к судебному разбирательству, если обвиняемый признавал свою вину. В последнем случае суд непосредственно приступал к вынесению приговора61.

В довершение всего этого Крыленко атаковал правовой статус процессуальных правил. Он настаивал на том, что при социализме уголовный процесс должен рассматриваться не как вопрос юридического права, а как техника, а поэтому правила для ведения этого процесса не должны быть обязательными для исполнения. Вместо длинного, замысловатого кодекса, состоящего из 400 статей, судебные работники должны были иметь в своем распоряжении краткий кодекс, который бы определял структуру судебного разбирательства (в первом проекте насчитывалось 83 статьи). В дополнение к этому кодексу издавался бы административный наказ, включавший в себя технические правила для направления работы судей в данный, конкретный момент. Наказ выполнял бы роль "ориентировки", а не роль инструкций, подлежащих обязательному исполнению. Крыленко был не первым, кто развивал подобные идеи. Уже в 1925 г. Н.Я.Нахамкин указывал в предисловии к комментарию к Уголовно-процессуальному кодексу 1922 г., что не все, а лишь некоторые нормы кодекса являются обязательными, "другие мы низводим до степени обыкновенных инструкций, отнюдь не претендующих на всю силу "закона""62. То, что Крыленко встал на подобную точку зрения, имело особое значение. Поддержка такой философии заместителем народного комиссара юстиции придавала ей легитимность и потенциальную возможность достичь статуса официальной политики.

Проект кодекса Крыленко сразу же после его обнародования оказался в центре дискуссии. Предложения Рабкрина отступили на задний план. Обсуждение сосредоточивалось на противоречивых идеях Крыленко, которые добавились к списку вопросов об упрощении судопроизводства, который существовал ранее6л

Почти никто из коллег Крыленко, из официальных судебных работников и правоведов, не согласился с его планом иметь краткий кодекс, дополненный административным наказом. Были исключения среди некоторых лояльных деятелей, особенно среди прокурорской части Наркомюста (например, Н.Лаговиер), которые обеспечили Крыленко поддержку Коллегии Комиссариата. Однако против самой формы кодекса выступили Московская областная прокуратура, Московский областной суд и Пленум Верховного суда РСФСР. Такую же позицию заняло большинство правоведов-марксистов, которые входили в отделение права Коммунистической Академии64. Для некоторых из них вопрос представлялся важным из принципиальных соображений. Другие рассматривали проблему с практической стороны - замена одного документа двумя усложнила бы работу судебных органов, вместо того чтобы облегчить ее. Столкнувшись с такой сильной оппозицией, Крыленко быстро отказался от подобной схемы в следующей версии проекта процессуального кодекса65. Есть основания подозревать, что сделал он это помимо своей воли. Эксперименты с кодексами льстили революционному духу Крыленко. Его коллеги, мягко говоря, не разделяли эксцентричности своего начальника. Они не просто подвергли осуждению форму проекта уголовно-процессуального кодекса. С одинаковой силой они отвергли план Крыленко по созданию странного нового уголовного кодекса, в котором бы отсутствовали списки преступлений и соответствовавших им наказаний, а вместо них вводился сгруппированный перечень преступлений, которым бы соответствовал список наказаний на выбор судей66.

Самые большие споры вызвали те из предложений, содержавшихся в проекте уголовно-процессуального кодекса, которые ущемляли роль судебной защиты. На собрании в отделении права Коммунистической Академии атака Крыленко на состязательный процесс вызвала ярую оппозицию. Руководитель уголовного отдела Института советского строительства А.Я.Эстрин (он также был прокурором) доказывал, что состязательный процесс необходим для того, чтобы суд был признан легальным. Лишение "обвиняемого трудящегося" права на защиту он охарактеризовал как "левый уклон". Председатель Верховного суда РСФСР П.Стучка заявил, что состязательный процесс и связанные с ним принципы (такие, как неприкосновенность личности, гласность и право на защиту) представляли собой "культурные достижения человечества", которые должны быть сохранены, а не буржуазные институты права, без которых вполне можно обойтись. Стучка утверждал, что состязательный процесс должен применяться в целях "помощи нашим трудящимся", и добавил, что у Советской власти не было причин ждать сто лет, как это сделали французы, для того чтобы предоставить своим гражданам полную защиту на суде. Стучка имел в виду судебную реформу во Франции в 1897 г., в ходе которой судебная защита была, наконец, допущена на стадию предварительного рассмотрения дела67. В последнем вопросе у Крыленко, однако, нашлась поддержка. Несмотря на страстные выступления Председателя Верховного суда Стучки, Пленум Верхсуда проголосовал за ограничения прав защиты, предложенные Крыленко. Точно так же поступило большинство членов Московского областного суда (вопреки возражениям его председателя)68. Однако в этом вопросе Стучка и Эстрин, по-видимому, выражали общественное мнение полнее, чем их оппоненты. В ходе опроса, организованного среди членов профсоюзов Ленинграда, областной суд обнаружил, что существовала широкая поддержка института судебной защиты и роли адвокатов в суде69. Высшие правительственные чиновники, которые не были юристами, также с подозрением отнеслись к мудрым предложениям оскопить институт защиты. Члены комиссии, назначенной СНК с целью просмотреть самый последний по времени проект (1928 г.), равно как и комиссия Малого Совнаркома (1929 и 1930 гг.), настаивали на изменении положений о праве на защиту. Планка ограничений постепенно снижалась, пока не исчезла полностью к 1931 г. Несмотря на все это, частью третьего проекта кодекса, подготовленного Крыленко в 1931 г., оставалось положение о праве судей на приостановление деятельности защиты во время судебных разбирательств70.

Проект уголовно-процессуального кодекса Крыленко никогда не был утвержден и не приобрел силу закона. В 1929 и 1930 гг. происходили дополнительные проверки и вносились изменения в текст проекта из-за неурегулированности проблемы допуска судебной защиты к рассмотрению дел. Хотя Крыленко не прекращал своих усилий по принятию кодекса, делать это к 1931 г. стало уже поздно. В условиях войны против крестьянства было невозможно обнародование любого кодекса законов. К 1934 г., когда воцарилось определенное спокойствие, политика упрощенчества, которую олицетворял Крыленко, уже отжила свой век.

Спор вокруг наступления Крыленко на состязательный процесс не должен заслонять другие элементы в его проекте уголовного кодекса, по которым не было разногласий. Эти элементы стали официальной политикой в Форме законов или административных распоряжений. Прежде всего, Крыленко присоединился к Радус-Зеньковичу и к Раб-крину в их походе за отмену распорядительных сессий судов и передачу функции досудебной фильтрации в руки прокуратуры. Хотя Пленум Верховного суда РСФСР поддержал позицию своего председателя П.Стучки, выступавшего против подобной меры, аргументация юристов не оказала серьезного влияния на решение об отмене распорядительных сессий, особенно после перевода следователей в исключительное подчинение прокуратуры. Почти повсюду прокуроры и следователи поддержали отмену этих сессий, что в октябре 1929 г. было закреплено в законе71. Отныне суд не проверял дела до начала судебного разбирательства. Только в том случае, если судья обнаружил бы серьезные нарушения в деле, созывались предварительные сессии. Во всех остальных случаях дело прямо передавалось в суд. Целью этой реформы было изменение стиля работы следователей и прокуроров. Отныне они несли единоличную ответственность за проверку дел, которые поступали на их рабочие столы. Новая система прокурорской проверки могла бы функционировать удовлетворительно, если бы в прокуратуре работали компетентные кадры и количество поступавших дел оставалось бы на приемлемом уровне. К тому времени, когда реформа была введена в действие, ни одного из этих условий в наличии не было.

Крыленко также поддержал некоторые другие предложения Рабкрина по упорядочению досудебного процесса: уравнивание статусов разных форм предварительного расследования и уменьшение бюрократической переписки. Оба эти положения были включены в проект уголовно-процессуального кодекса. Их поддержали в прокурорских кругах, и они были сначала одобрены в июне 1929 г. директивой Наркомюста, а затем в октябре 1929 г. приобрели форму закона72. Ликвидация различий в статусе дознания, проделанного органами внутренних дел, и следствия, проведенного следователем из прокуратуры, дала возможность освободить следователей от изнурительной обязанности проверять материалы, поданные милицией, а затем составлять обвинительное заключение. Отныне милиция непосредственно готовила заключение, а следователи проверяли эти материалы до их подачи в суд. По мнению одного теоретика-правоведа, этот шаг представлял собой последнюю ступень на пути ослабления системы доказательств73. В инквизиционном процессе было обычным явлением применять в суде доказательства, добытые во время предварительного следствия или допросов, без детального изучения. Эта практика обосновывалась тем, что информация была представлена нейтральным чиновником суда, а не представителем административного органа, каковым была полиция или милиция. Даже в середине 20-х годов этот принцип был скомпрометирован, поскольку следователи работали в оперативном подчинении у прокуратуры. Их полное подчинение прокуратуре в 1928 г. нанесло еще один удар по независимости судопроизводства. Все же теоретически существовали значительные различия в качестве проработки дел, представленных следователями (они были юридическими работниками), и дел, подготовленных органами НКВД. Это оправдывало различный подход к ним в процессе суда. На практике, однако, низкое качество работы следователей сводило все различия к нулю. Качество расследования, даже проведенного ведущими следователями, было таковым, что 49% этих дел были прекращены при их разбирательстве в суде. Вклад следователей в разработку дел, которые поступали из органов милиции, был минимальным. До тех пор, пока работники уголовного розыска и следователи из прокуратуры демонстрировали низкий уровень служебной компетенции, уравнение их статуса не имело никакого практического значения. Все доказательства, поступавшие в суды, были собраны работниками милиции и прокуратуры. Они не только не поступали на независимую экспертизу третьей стороны, но даже не перепроверялись74.

Наконец, Крыленко разделял выводы ревизоров из Рабкрина о необходимости перестройки подсудности внутри судебной иерархии. Основным двигателем этой реформы была идея децентрализации и упрощения. Кодекс Крыленко призывал к расширению юрисдикции народных судов за счет как губернских, так и только что образованных окружных судов. Так как очень редко процессы в народных судах проходили с участием судебной защиты, при принятии предложения Крыленко неминуемо бы возросло число судебных слушаний, не омраченных состязательным противостоянием. Крыленко согласился с выводами Рабкрина о том, что некоторые мелкие преступления не заслуживали ни судебного разбирательства, ни кассационного рассмотрения. Для таких преступлений, как отказ приступить к исполнению воинских обязанностей призывником, окончательное решение мог бы вынести один судья75. Объективные условия в стране были благоприятными для принятия предложений Крыленко. В конце 20-х годов децентрализация стала модным лозунгом в советском строительстве. Царство правосудия не было исключением. В 1930 г., после ликвидации округа как административно-территориальной единицы, были ликвидированы и окружные суды, а их функции в основном перешли в ведение народных судов. В то же время, в праве на кассационную жалобу отказывалось всем осужденным и приговоренным на сроки, не превышающие три месяца исправительно-трудовых работ, или к штрафу до ста рублей76.

Эти изменения представляли собой лишь часть из большого списка мероприятий, принятых в годы коллективизации властями различного уровня с целью упрощения процессов следствия и суда. Как мы увидим далее, в 1929 и 1930 гг. работникам суда будет предписано упростить столько процедур, по такому количеству типов дел, что станет вообще непонятным, какие правила оставались в силе.

Рассмотренные в данной главе реформы объединяет одна закономерность. Идея упрощения уголовного процесса и проведенных во имя этого реформ уходит своими корнями в период НЭПа. Тогда на них смотрели как на рецепты от болезней, поразивших систему уголовного правосудия. Если бы НЭП не был свернут, возможно, что эти реформы не приобрели бы нового смысла и послужили бы своему первоначальному предназначению, а именно: смогли бы приспособить уголовное правосудие в СССР к уровню способностей его администраторов.

1 Описание этого обзора см.: Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ в 1923-1934 гг. М., 1971. С. 271- 276. Главными публикациями по этому вопросу следует считать: Зень-кович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры (по материалам НК РКИ СССР) в двух частях // ЕСЮ. 1927. № 35. С. 1078-1083; № 36. С. 1109-1114; Полевой-Генкин М. Деятельность низовой (уездной и районной) прокуратуры (по материалам обследования НК РКИ СССР) в двух частях // ЕСЮ. 1927. № 37. С. 1142-1145; № 38. С. 1176-1178; Постановление объединенного заседания коллегии НК РКИ СССР и НК РКИ РСФСР "Низовая сеть судебно-следственных органов и прокуратуры" в двух частях // ЕСЮ. 1927. № 39. С. 1222- 1225; № 40. С. 1255-1257; Радус-Зенькович В. Судебная система: прокуратуры (Система построения, работы, руководства) (По материалам НК РКИ РСФСР) в двух частях // ЕСЮ. 1928. № 30. С. 829-832; № 31. С. 853-856; Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры (К реорганизации судебного дела) // Известия. 1927. 11 октября. С. 6. Также см. исследование, написанное консультантом Рабкрина А.АТерцензоном: Борьба с преступностью в РСФСР. М., 1928. .? Роднянский А. Работа органов дознания в 1927 году (по отчетам губ-прокуроров) // ЕСЮ. 1928. № 36-37. С. 991-997; Кожевников М.В. За создание единого аппарата по расследованию преступлений // ЕСЮ. 1928. № 12. С. 353-354; Zelitch J. Soviet Administration of Criminal Law. Philadelphia, 1931. P. 348.

3 Радус-Зенькович В. Судебная система. Ч. 2.

4 Полевой-Генкин М. Деятельность низовой прокуратуры. Ч. 1.

5 Радус-Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры. Ч. 1; Zelitch J. Soviet Administration of Criminal Law. P. 353.

6 Роднянский А. Карательная политика губернских судов по контрреволюционным преступлениям в 1926 г. // ЕСЮ. 1927. № 33. С. 1009- 1011.

7 Полевой-Генкин М. Деятельность низовой прокуратуры. Ч. 2.

8 Solomon P., Jr. Soviet Penal Policy, 1917-1934: A Reinterpretation // Slavic Review. 1980. Vol. 39. № 2. P. 195-208.

9 Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры. Ч. 2.

10 Тагер АС. Основные проблемы кассации в советском уголовном процессе // Проблемы уголовной политики. 1937. № 4. С. 67-68; Zelitch J. Soviet Administration of Criminal Law. P. 271-320.

11 Там же; Гайлис К. Доклад о работе Уголовно-Кассационной Коллегии Верховного Суда за 1928 г. // Судебная практика. 1929. № 10. С. 8-14; № 11. С. 3-6; Радус-Зенькович В. Судебная система. Ч. 2.

12 Челышев М. Пять лет работы УКК Верхсуда РСФСР // Рабочий суд. 1928. № 8-9. С. 677-684.

13 Zelitch J. Soviet Administration of Criminal Law. P. 316.

14 В Ленинграде, где отдельные судьи в народных судах имели формальное юридическое образование, в 1926 г. только 8,7% их приговоров были обжалованы. В том же году в Харькове были обжалованы 42% приговоров народных судов (Нахимсон Ф.М. Работа судебно-следственных органов Ленинградской губернии за 1926 год // Рабочий суд. 1927. № 4. С. 258-260; Сорок семь тысяч неразрешенных судебных дел // Правда. 1926. 27 октября. С. 4).

15 Гайлис К. Доклад о работе... за 1928 год. Ч. 1. С. 10.

16 Solomon Р.Н., Jr. Local Political Power and Soviet Criminal Justice 1922- 1941 // Soviet Studies. 1985. Vol. 37. № 3. P. 306-310.

17 О политических кликах в губерниях (позднее в краях и областях) см.: Rigby Т.Н. Early Provincial Cliques and the Rise of Stalin // Soviet Studies. 1981. Vol. 33. P. 3-28.

18 Утевский Б.С. Общее учение о должностных преступлениях. М., 1948. С. 257-269; Герцензон А.А. Основные тенденции динамики преступности за десять лет // Советское право. 1928. № 1. С. 69-85; Сборник циркуляров Наркомюста РСФСР за 1922-1926 гг. М., 1927. С. 267 и далее.

19 "О положении в Смоленской организации". Постановление ЦКК, согласованное с ЦК ВКП(б) // Известия ЦК. 1928. № 16-17. С. 15-16. Также см.: Brower D. The Smolensk Scandal and the End of NEP // Slavic Review. 1986. Vol. 45. № 4. P. 689-706.

20 Leroy-Beaulieu A. The Empire of the Tsars and the Russians. New York, 1894. P. 270-291; Wallace D. Russia. London, 1912. P. 542-544; Czap P., Jr. Peasant Class Courts and Peasant Customary Justice in Russia, 1861- 1912 // Journal of Social History. 1967. Vol. 1. № 2; Уголовный кодекс РСФСР (1922). Ст. Ill; Уголовный кодекс РСФСР (1926). Ст. 114 //

Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР, 1917-1952 / Под ред. И.Т.Голякова. М., 1954. С. 116, 256.

21 Либ. Ложный донос // Правда. 1926. 5 ноября. С. 6; Либ. Дискредитирование власти // Там же. 1928. 12 января. С. 6; Дигаров К. Судья-взяточник // Крестьянский юрист. 1928. № 23. С. 2; Либ. Разложившиеся // Правда. 1929. 5 марта. С. 5; Судьи, купленные бандитами // Там же. 1929. 23 марта. С. 5; Либ. Дела рязанских судебных работников // Там же. 1928. 12 марта. С. 6; Говоров Л. Вопиющие безобразия в Тверском губсуде // Там же. 1929. 19 января. С. 3; Говоров Л. Судебный аппарат Тверской губернии нуждается в генеральной чистке // Там же. 1929. 2 февраля. С. 4.

22 Немцев Н. О дисциплинарных проступках наших судей // Рабочий суд. 1925. № 47-48. С. 1755-1758; Стельмахович А. Чистка органов юстиции, ее цели и задачи // ЕСЮ. 1929. № 26. С. 594-595.

23 Роднянский А. Работа органов дознания в 1927 году (по отчетам губ-прокуроров) // ЕСЮ. 1928. № 36-37. С. 991-997.

24 Мих. Типограф. Процесс бывших сотрудников Смоленского уголовного розыска (по материалам предварительного и судебного следствия) // Суд идет. 1929. № 6. С. 303-305; Арест начальника Ленинградского областного угрозыска // Правда. 1929. 30 января. С. 2; Арест начальника Астраханского уголовного розыска // Там же. 1929. 27 июня. С. 4.

25 Либ. Деревня Чутей // Правда. 1926. 23 октября. С. 6.

26 Доклад Народного Комиссара Юстиции РСФСР тов. Янсона - Отчет НКЮ РСФСР // ЕСЮ. 1929. № 9-10. С. 193-212.

27 Брискин Б. Некоторые итоги борьбы с хулиганством // ЕСЮ. 1928. № 16. С. 491-494; Weissman N. The Soviet Campaign against Hooliganism in the 1920s - доклад, прочитанный на конференции Американской ассоциации историков в 1986 г.

28 В момент наивысшего роста паники (сентябрь-октябрь 1926 г.) пресса расценивала факты группового изнасилования женщин как хулиганские акты. Позднее при освещении этих дел подобное определение состава преступления уже не встречалось (Обвинительное заключение по делу сорока хулиганов // Правда. 1926. 14 октября. С. 3; Приговор по Чуба-ровскому делу // Правда. 1929. 29 декабря. С. 5).

29 О мерах борьбы с уличным хулиганством, бесчинством на почве пьянства. Циркуляр НКЮ № 252 и НКВД № 677 от 14 декабря 1925 г. // Сборник циркуляров Наркомюста РСФСР. С. 277-279.

30 "О мероприятиях по борьбе с хулиганством". Постановление СНК от 29 октября 1926 г. // Бюллетень НКВД. 1926. № 28. С. 279.

31 Немцов Н., Корницкий Д. Ревизионные заметки // ЕСЮ. 1928. № 40- 41. С. 1055-1057.

32 Сборник циркуляров Наркомюста РСФСР за 1922-1925 гг. С. 24-57; Перечень отчетных сведений, подлежащих представлению местными органами юстиции в НКЮ // ЕСЮ. 1929. № 398-399.

33 Немцев Н. О дисциплинарных проступках наших судей.

34 Во время кампании 1925 г. по борьбе с разворовыванием государственных средств Наркомюст требовал составления ежемесячных отчетов ("О мероприятиях по борьбе с растратами". Циркуляр от 26 августа 1925 г., № 167 // Сборник циркуляров Наркомюста. С. 267).

35 О роли кампаний в опыте советской истории см.: Kenez P. The Birth of the Propaganda State. Soviet Methods of Mass Mobilization 1917-1929. Cambridge, 1985.

36 Rigby Т.Н. Stalinism and the Monoorganizational Society // Stalinism / Ed. by R.Tucker. New York, 1977. P. 53-76.

37 Согласно положению о Комиссии Политбюро по политическим (судебным) делам местные партийные руководители должны были представ-лять документы по делам, которые они считали политически важными,

я а также по которым они хотели организовать показательные суды.

N Предполагалось, что материалы по наиболее важным делам комиссия должна была передавать непосредственно на рассмотрение Политбюро ЦК. Положение подчеркивало, что местные партийные органы не имели права давать указания по таким делам судам или учреждениям

V< прокуратуры без разрешения Политбюро. В сентябре 1928 г. в состав комиссии входили нарком юстиции Н.М.Янсон (председатель), В.Р.Менжинский (председатель ОГПУ) и М.Ф.Шкирятов (член Центральной контрольной комиссии ВКП(б)) (Положение о комиссии ЦК ВКП(б) по политическим] (судебным) делам (утв. Политбюро ЦК ВКП(б) 23 сентября 26 г.) // Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов / Сост. О.В.Хлевнюк и др. М., 1995. С. 58).

38 Совет народных комиссаров РСФСР об очередных задачах НКЮ // ЕСЮ. 1926. № 30. С. 913-916; В Совнаркоме (Резолюции СНК РСФСР по отчетному докладу Наркомюста) // Там же. С. 927-928; Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 г. Стенографический отчет. М., 1961. Т. 1. С. 527.

39 Там же. С. 613.

40 Bailes К. Revolution, Work and Culture: The Controversy over Scientific Management in the Soviet Union, 1920-1924 // Soviet Studies. 1977. Vol. 29. № 3. P. 373-394; Сагг E.H. Foundations of a Planned Economy 1926- 1929. London, 1971. Vol. 2. P. 306-324; Лаговиер H. Задачи органов юстиции в связи с проведением режима экономии // ЕСЮ. 1926. № 34. С. 1009-1012; В коллегии НКЮ: Мероприятия по режиму экономии в органах НКЮ // ЕСЮ. 1926. № 54. С. 1239.

41 Юридический календарь на 1923. М., 1923. С. 225. В 1925 г. В.Радус-Зенькович стал председателем ЦИК и наркомом РКИ Белорусской ССР (Иконников С.Н. Создание и деятельность объединенных органов ЦКК-РКИ. С. 66).

42 Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры.

43 Сольц А. О революционной законности // Правда. 1925. 25 ноября. С. 4; Крыленко Н. По поводу "философских размышлений тов. Сольца о революционной законности", о "старом" и "новом" праве и о практическом смысле его предложений // Правда. 1925. 8 декабря. С. 4; Сольц А.

j Прокурорская критика // Правда. 1925. 16 декабря. С. 4.

44 Пятнадцатый съезд ВКП(б). С. 577-598.

45 На XV съезде ВКП(б) Сольц критиковал прокуратуру за ее неспособность преследовать местные партийные и советские власти, которые допускали нарушения законности. В то же время он обвинял милицию и суд за то, что они подвергали судебному преследованию из-за пустяковых правонарушений слишком много рабочих и крестьян. По мнению Сольца, это происходило из-за чересчур усердного и формалистского применения законов о борьбе с хулиганством и воровством. Власти критиковались Сольцем за проведение "показательных судов" с их предубеждением против обвиняемых. Во время НЭПа Сольц направлял большую часть своих стрел против несправедливостей, допущенных судебными работниками, которые усердно следовали букве закона или увязали в волоките своих бюрократических процедур. Во время коллективизации Сольц обнаружит больше несправедливостей, связанных с нарушением все той же "социалистической законности" со стороны местных властей. См., например: Сольц А. Наша карательная политика (Обследование московских тюрем) // Правда. 1923. 22 августа. С. 1;

Сольц А. Нелепое дело // Правда. 1928. 2 января. С. 2; Улучшить качество работы судов // Советская юстиция. 1931. № 24. С. 13-16; Задачи советского суда в новой обстановке (из доклада т. Сольца на Всесоюзном партсовещании по вопросам судебной работы) // СЮ. 1933. № 10. С. 1-3.

46 Сагг Е.Н. Socialism in One Country, 1924-1926. Baltimore, 1970. Vol. 2. P. 498-501.

47 Зайцев П. Революционная законность или революционная целесообразность // ЕСЮ. 1925. № 51. С. 1573-1575; Нехамкин Н. Революционная законность на местах // ЕСЮ. 1926. № 2. С. 33-34.

48 См., например: Сольц А. О революционной законности.

49 Solomon Р.Н., Jr. Criminalization and Decriminalization in Soviet Criminal Policy, 1917-1941 // Law and Society Review. 1981-1982. Vol. 16. № 1. P. 15-21; Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры. Ч. 1.

50 Solomon Р.Н. Criminalization and Decriminalization in Soviet Criminal Policy.

51 Там же. С. 27-34.

52 Solomon Р.Н. Soviet Penal Policy, 1917-1934. P. 204-208.

53 Ширяев В. Уголовный кодекс РСФСР редакции 1926 г. // Право и жизнь. 1927. № 2. С. 51-59.

54 См., например: В Совнаркоме.

55 См., например: Ширвиндт Е. Перспективы уголовной политики и лишение свободы // Проблемы преступности. М., 1928. № 3. С. 3-16.

56 "О карательной политике и состоянии мест заключения". Постановление ВЦИК и Совнаркома РСФСР от 26 марта 1928 г. по докладам НКЮ и НКВД // ЕСЮ. 1928. № 15. С. 417-419; Доклад Народного Комиссара Юстиции. С. 209.

57 Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры; Постановление объединенного заседания. Следует обратить внимание на то, что мелкие судебные дела, которые поступали из органов внутренних дел непосредственно в суды без формальной проверки следователями (в соответствии со статьей 1052 Уголовно-процессуального кодекса), отныне должны были просматриваться судьей единолично.

58 Зенькович В. Низовая сеть суда, следствия и прокуратуры. Ч. 2. С. 1110-1111; Полевой-Генкин М. Деятельность низовой прокуратуры. Ч. 1.

59 Постановление объединенного заседания. С. 1223; Радус-Зенькович В. Судебная система и прокуратура. Ч. 1, 2.

60 Крыленко Н. Пора // Революция права. 1927. № 4. С. 84-91; Тезисы о реформе УПК. Постановление коллегии Наркомюста РСФСР от 9 июня 1927 г. // ЕСЮ. 1927. № 47. С. 1471-1473; Крыленко Н. К проекту нового УПК // ЕСЮ. 1927. № 47. С. 1457-1459; Проект Уголовного Процессуального Кодекса РСФСР с постатейным наказом НКЮ о порядке производства уголовных дел в судебных учреждениях РСФСР // ЕСЮ. 1927. № 47. С. 1473-1481; № 48. С. 1510-1520; Реформа советского уголовного процесса: Доклад Н.Крыленко и содоклад А.Я.Эстри-на // Революция права. 1928. № 1. С. 99-119.

61 Ранее, в 1924 г., в своем выступлении на Пятом Всероссийском съезде деятелей советской юстиции А.Я.Вышинский предлагал не проводить судебного расследования по делам, в которых имелось признание вины со стороны обвиняемого. Вышинский также критиковал сложность процессуального кодекса в целом (Тезисы доклада А.Я.Вышинского // ЕСЮ. 1924. № 12-13. С. 299-300).

62 Полянский Н.Н. Очерки развития советской науки уголовного процесса. М., 1960. С. 28.

63 Два заседания в Коммунистической Академии, на которых обсуждался проект, были обобщены в: А.Л. К реформе уголовного процесса (Диспут в Коммунистической Академии) // ЕСЮ. 1928. № 4. С. 115-119. Более подробный отчет о диспуте был опубликован в следующем материале: Реформа советского уголовного процесса: Прения по докладу Н.Крыленко и заключительные слова Н.В.Крыленко и А.Я.Эстрина // Революция права. 1928. № 2. С. 67-93.

64 Лаговиер Н. Перспективы упрощения нашего уголовного процесса // ЕСЮ. 1928. № 3. С. 720; Пленум Верхсуда РСФСР о проекте УПК // ЕСЮ. 1928. № 8. С. 240-241; Реформа советского уголовного процесса: Прения.

65 Проект Уголовно-Процессуального Кодекса РСФСР // ЕСЮ. 1928. № 28. С. 799-803; № 29. С. 818-824; Йодковский А. Проект УПК // ЕСЮ. 1928. № 29. С. 781-784, 905-908.

66 Крыленко настаивал на том, что, ликвидируя принцип дозированного наказания, он исключал из уголовного кодекса принцип "эквивалента", связанный с рыночной психологией. Когда его оппоненты выступили с контраргументами, говоря, что дозирование в юстиции было необходимой составной частью для предотвращения потенциальных преступлений, Крыленко возражал, что ни одно преступление, помимо самозащиты, не может избежать наказания. С самой острой критикой плана Крыленко по устранению "эквивалентности" выступил Е.В.Пашуканис - ученый, который внес наибольший вклад в развитие этого понятия в марксистском анализе правовых отношений. Он соглашался с Крыленко в той части, что предотвращение не требовало спецификации наказаний. Относясь к идее дозированности с некоторым подозрением, Па-шуканис, тем не менее, спрашивал Крыленко, возможно ли исключить "дозы" из арсенала судебных репрессий. "Но различие суда и администрации, судебного приговора и административного имеется. Суд действует на основании норм, заранее известных". Для административных ведомств возможно наличие широкой "дискретности" и отсутствие строгих правил. Даже суды могут осуществлять свою работу в административном режиме. "А если суд будет сегодня решать дело, а завтра, спохватившись, что он узнал еще что-нибудь [...] начнет перерешать свой приговор, - будет суд? Нет, это не будет суд". Такая аргументация Пашуканиса, выдвинутая им в 1929 г., подтверждает вывод американского историка и политолога Юджина Хаски о том, что Пашуканис не заслуживает репутации правового нигилиста, которой его позднее удостоил Вышинский (Крыленко Н.В. Основы пересмотра УК РСФСР, вторая часть (с дискуссией) // Революция права. 1929. № 2. С. 105-130 (цитаты на с. 117-118); Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 172).

67 Реформа советского уголовного процесса. Доклад; Тезисы П.И.Стучки о реформе УПК // Революция права. 1928. № 1. С. 120-125.

68 Пленум Верхсуда РСФСР; Проект УПК на пленумах губсудов и совещаниях прокуроров // ЕСЮ. 1928. № 8. С. 242-246; Стельмахович А. К проблемам нашего судоустройства // Пролетарский суд. 1928. № 1- 2. С. 2-9. Московский губсуд был готов отменить участие судебной защиты на процессах целиком и полностью. Этот вопрос был предметом жаркой общественной дискуссии в апреле 1928 г. Ходом дискуссии руководил А.Сольц (Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 146).

Упрощение судебного процесса и роль защитника в суде (Мнение работников суда, прокуратуры и профсоюзов) // Рабочий суд. 1928. № 3. С. 253-255; Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 148-149. Вначале было добавлено положение об обязательном участии судебной защиты в разбирательстве дел подсудимых, которые были неграмотны и не могли вести свою собственную защиту. После этого право судей отказывать в привлечении защиты было ограничено делами, которые считались "простыми и однозначными". Наконец, в другой версии проекта привлечение судебной защиты стало обязательным и обеспечение защитой, назначенной судом в случае неграмотности подсудимых, было закреплено в законе (Ундревич В. Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР // Ежегодник советского строительства и права. М., 1931. С. 379-393; Zelitch J. Soviet Administration. P. 375-380; Huskey E. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 174-175).

Проект Уголовно-Процессуального Кодекса (1927) и (1928); Пленум Верхсуда РСФСР о проекте УПК: Тезисы П.И.Стучки; Ундревич В. Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР. В Белоруссии распорядительные сессии были отменены в апреле 1929 г., за шесть месяцев до того, как это было сделано в Российской Федерации (История государства и права Белорусской ССР. Т. 1. (1917-1936). Минск, 1970. С. 442). Проект Уголовно-Процессуального Кодекса (1927); О работе органов расследования и надзора за ними (Резолюция третьего совещания прокурорского надзора, утвержденная коллегией НКЮ 9 апреля 1928 г.) // ЕСЮ. 1928. № 15. С. 420-422; Ундревич В. Уголовно-процессуальный кодекс.

Zelitch J. Soviet Administration. P. 138-139.

Детальное описание этой новой системы следствия и доказательств см.: Громов В.И. Предварительное расследование в советском уголовном процессе. Руководство для органов расследования. 5-е изд., испр. и доп. М., 1931.

Уголовно-процессуальный кодекс (1928).

Кожевников М.В. История советского суда. С. 195-197; Ундревич В. Уголовно-процессуальный кодекс.

Чисть II*

ГОДЫ КОЛЛЕКТИВИЗАЦИИ

Глава 3.

*5 КАМПАНЕЙСКОЕ ПРАВОСУДИЕ

В 1929 г. коренным образом изменился политический контекст, в котором функционировало советское правосудие. Сталин и его окружение заменили НЭП политикой ускоренной индустриализации и кампанией в сельском хозяйстве, начало которой стало равносильным объявлению войны против крестьянства. Коллективизация имела серьезные последствия для права и уголовного правосудия. Уже зимой 1928 г. Сталин разрешил проведение конфискаций зерна в качестве ответа на действия тех крестьян, которые отказывались продавать хлеб по низким ценам. Ко второй половине 1929 г. подобные административные методы заменили рынок как главный механизм доставки продовольствия в быстро растущие города. Наряду с продовольственной разверсткой, приоритетным ориентиром политики стала коллективизация крестьянских хозяйств. Борьба вокруг этих двух целей составила главное содержание новой гражданской войны. Политические руководители и полномочные представители из городов пытались внести раскол в крестьянство и завоевать деревню.

Война с крестьянами преобразила советское правосудие. Для начала резко сократился объем рассматриваемых гражданских дел. Законы о собственности оказались устаревшими. Судьба уголовного правосудия была несколько иной. Вместо того чтобы потерять свое значение, уголовное наказание стало оружием в развернувшейся борьбе. Работники судебной сферы проводили целые месяцы в деревнях и селах, помогая предавать суду и осуждать тех крестьян, которые отказывались приспособиться к политике режима. Под давлением местных руководителей, требовавших решительных мер, работники прокуратуры и суда часто отказывались от соблюдения процессуальных норм. Их действия напоминали принуждение, с которым отождествляют органы ОГПУ.

Коллективизация оказала влияние на право еще в двух аспектах. Во-первых, в среде местных руководителей и чиновников она поощряла пренебрежительное отношение к законам. Конфискация зерна и другой собственности крестьян, организация колхозов требовали такого уровня внеправового принуждения, что процессуальные нормы попросту превратились в препятствие на пути к достижению политических целей. Во-вторых, мобилизации судебных и прокурорских работников, требовавшие их многомесячного присутствия на местах проведения сельскохозяйственной кампании, привели к ухудшению качества неполитического уголовного правосудия в городах страны.

До того момента, когда крестьянство отказалось от сопротивления и вступило в колхозы (а это случилось после голода 1932-

1933 гг.), советское руководство почти ничего не делало для того, чтобы остановить репрессии или восстановить статус закона. Правда, каждую весну власти в центре клеймили левацкие перегибы предыдущей кампании по хлебозаготовкам. Они обвиняли слепой энтузиазм местных властей в совершении наиболее вопиющих нарушений. К тому же некоторые из высших судебных работников поддерживали политику "революционной законности" как средство утихомирить пыл боевиков и восстановить ценности закона. Однако Сталин лично выступил за восстановление авторитета закона только в

1934 г., заявив, что война против крестьянства выиграна и восстановление правового строя приобретало первоочередное значение.

Период коллективизации представлял собой низшую точку падения в истории советского уголовного права. В главах третьей и четвертой настоящей книги рассказывается об этих годах. В третьей главе упор сделан на анализе проведения правосудия методом кампаний, т.е. описывается деятельность работников суда и прокуратуры в деревнях и селах. Мы называем такую юстицию "кампанейским правосудием". В главе изучаются истоки практики кампанейского судопроизводства (1921 - 1929 гг.); его динамика; политическое давление на правосудие на местах и из центра; роль закона как сдерживающего механизма с учетом ограниченных возможностей права. В начале четвертой главы мы остановимся на анализе последствий кампанейской практики для работы советского правосудия; на последующем ухудшении правовых стандартов во время голода 1932- 1933 гг. и на практике обычного правосудия за весь период 1929-

1935 гг. В заключение будет рассмотрена проблема применения уголовного наказания в сфере советской промышленности в 1929- 1935 гг. и значение судебных преследований.

Переход к кампанейскому правосудию

Нарастание принуждения в деревне и мобилизация работников суда и прокуратуры для помощи на хлебном фронте произошли не в один день. Кампания коллективизации, развернувшейся зимой 1930 г., придала этим процессам всеобщий характер, но в некоторых местностях подобные феномены наблюдались и до этого периода. Всегда и везде, где районные власти издавали приказы о сборе зерна, начинали выявляться очертания "кампанейского правосудия". Распространение такого правосудия сопровождало расширение объема хлебозаготовок.

Первая кампания заготовки зерна зимой 1928 г. продемонстрировала характерные особенности грядущего синдрома. Для начала политическое руководство в центре призвало к уголовному преследованию тех, кто выступал против объявленной политики. С этой целью власти расширили сферу применения уголовного законодательства, не потрудившись переписать его. Так, в директиве Политбюро ЦК ВКП(б) в феврале 1928 г. говорилось, что кулаки (якобы богатые крестьяне), которые укрывали излишки зерна от сборщиков хлеба, должны предаваться суду как "спекулянты"1. Более того, местные руководители и активисты на практике применяли методы принуждения, выходящие за пределы, установленные законом и партийной политикой. Установки партии призывали к конфискации зерна только у кулаков. Причем речь шла об излишках зерна, за которые предполагалось платить по минимальным расценкам. Однако в одном округе недалеко от Одессы тройка, созданная секретарем окружного комитета партии, установила обязательства по сдаче зерна не только для кулаков, но и для середняков и даже для бедных крестьян. Члены комиссии приступили к обыскам в жилищах этих крестьян и конфисковывали столько хлеба, сколько им представлялось необходимым. При этом зерно, как правило, не оплачивалось2. За это "искажение партийной линии" отдельные участники операции подверглись судебному преследованию по обвинению в "дискредитации советской власти". Такая судьба была нетипичной для большинства местных властей, которые применяли незаконные методы для изъятия зерна.

В течение 1929 г., по мере того как хлебозаготовки становились высшим политическим приоритетом для руководства страны, соблюдение правовых норм в процессе конфискации зерна все более и более отходило на второй план. Те смелые прокуроры и судьи, которые пытались преследовать наиболее рьяных "перегибщиков", сами рисковали потерять свою работу. "Правда" призывала работников суда и прокуратуры не ставить формальную законность выше политической линии3.

Это не означало, что работники суда и прокуратуры заняли позицию сторонних наблюдателей. От следователей, прокуроров и судей ожидалось оказание помощи руководителям и активистам в деле продразверстки, а не навязывание им правовых стандартов. Для начала необходимо было преодолеть крестьянское сопротивление. Крестьяне не так просто поддавались принуждению. Летом 1929 г. крестьяне начали прибегать к поджогам и нападениям на деревенских активистов, на селькоров и работников сельсоветов. Это была первая реакция на попытки конфискации зерна и раскулачивание. Деяния, которые раньше квалифицировались как обычные преступления (поджог, умышленные телесные повреждения, убийства), стали рассматриваться милицией и судьями как политические преступления (например, терроризм). По мере того, как произвол властей в деревне нарастал, усиливались и ответные действия крестьян. В то время как в 1928 г. суды РСФСР зафиксировали 144 случая терроризма, в 1929 г. они рассмотрели уже одну тысячу дел по данной статье. Наибольшее количество дел по терроризму наблюдалось в Нижне-Волжском крае, где коллективизация шла полным ходом4.

Работники ОГПУ на областном уровне подключались к милиции в расследовании фактов терроризма, однако, как правило, госбезопасность передавала подобные дела в суды. Первоначально, в первой половине 1929 г., судьи в духе прежней традиции продолжали применять умеренные сроки наказания (например, лишение свободы на срок от трех до пяти лет). Постепенно, под давлением выступлений печати, обвинявшей судей в мягкотелости и в "правом уклоне", многие судьи начали менять курс. В начале 1930 г. две трети осужденных за терроризм были приговорены к 8-10 годам заключения, а одна шестая - к высшей мере наказания5.

Власти смогли широко разрекламировать эти судебные процессы, поскольку дела о сопротивлении крестьян рассматривались в судебном порядке, а не келейно, в недрах ОПТУ. Режим драматизировал конфликты и навязывал свою версию событий при помощи всесоюзной и местной печати и организации показательных судов на заводах и в деревнях. Суд по шахтинскому делу в 1928 г. был построен на сфальсифицированных обвинениях, но он открыл широкое наступление режима на буржуазных специалистов. Таким же образом в 1929 г. сообщения в "Правде" о ряде процессов по подлинным фактам сопротивления крестьян помогли создать в массовом сознании образ кулака как врага политики советской власти на селе. Дьявольский образ нэпмана, частного собственника и родного брата кулака, разоблачался в ходе одного процесса, организованного осенью 1929 г., о котором ежедневно писала "Правда". Работники частных рыболовецких контор в Астрахани якобы подкупили более пятидесяти служащих финансовых и налоговых ведомств. Суд по астраханскому делу проходил в местном театре и длился два с половиной месяца6.

Помимо борьбы с крестьянской оппозицией перед судебными работниками стояла еще одна, более сложная задача. Речь шла о том, как применять законодательство при проведении конфискаций зерна и крестьянских хозяйств (последнее мероприятие преследовало своей целью поощрить коллективизацию). Одно направление атаки предусматривало судебное преследование по обвинению в спекуляции крестьян, запасавших зерно. Начиная с лета 1929 г. наиболее распространенным орудием такой политики стало применение статьи 61 Уголовного кодекса: "отказ от выполнения повинностей, заданий или производства работ, имеющих общегосударственное значение". Задания, о которых шла речь, включали обязательства сдавать зерно, которые индивидуальные хозяйства брали на себя в форме твердых заданий или контрактов. Согласно правилам, введенным в действие весной и летом 1929 г., власти на селе могли вводить эти повинности в отношении кулаков и зажиточных середняков. Невыполнение обязательств рассматривалось как "отказ от выполнения повинностей". Вариант статьи 61 УК РСФСР образца июня 1929 г. предусматривал для нарушивших закон в первый раз штраф до пятикратного объема невыполненного обязательства. В случае повторного нарушения речь шла об одном годе принудительных работ или лишения свободы7.

Практическое применение статьи 61-й и оказание помощи в проведении разверстки зерна и коллективизации в целом требовало личного присутствия властей на селе. Для советских судей и прокуроров поездки в сельские местности не были новостью. С первых годов НЭПа судьи проводили выездные сессии в деревнях, обычно в тех населенных пунктах, где было совершено крупное преступление. Прокуроры также совершали регулярные выезды в поле с целью проверки законности действий сельских властей и выслушивания жалоб крестьян. Тем не менее, в начале 1928 г. третье совещание прокуроров пришло к выводу, что районные и городские власти не уделяли достаточного внимания нуждам села. Резолюция совещания указывала, что в будущем судьи должны предпринять нечто большее, чем "эпизодические" наезды в села, где они представали перед местными жителями как какие-то гастролеры. Вместо этого прокуроры были обязаны осуществлять "активное вмешательство на стороне бедноты и батрачества в происходящую на деревне классовую борьбу" путем установления связей с местным активом и во время встреч с крестьянами8. Сердобольные резолюции, принимаемые на конференциях, не меняли стиль поведения прокуроров на селе. Мобилизации и кампании, проводимые местными властями, напоминали вспышки молнии.

С 1929 по 1933-1935 гг. (в зависимости от региона) главным методом проведения политики на селе были кампании. Самые главные из них были приурочены к циклам сельскохозяйственного производства. Весенняя посевная кампания, во время которой устанавливались контрактные обязательства, обычно длилась около шести недель. Осенняя заготовительная кампания продолжалась от двух до трех месяцев. Понятно, что начало и продолжительность этих кампаний менялись в зависимости от географического положения местности. В теплых климатических условиях, где за календарный год собиралось до двух урожаев, соответственно увеличивались сроки кампаний. В дополнение к этому проводились периодические кампании по выборам в местные советы, в ходе которых власти устанавливали классовый и правовой статус крестьянских хозяйств.

В течение 1929 г. судебные и прокурорские работники начали принимать участие во всех этих кампаниях9. Это потребовало определенной организационной перестройки. Судьи и прокуроры должны были проводить недели и даже месяцы вдали от их постоянного места работы. Это неизбежно отрицательно сказывалось на исполнении ими своих непосредственных обязанностей. Один прокурор с Нижней Волги, где циклы кампаний начинались рано, жаловался, что у него оставалась только треть времени для его непосредственной работы10. Еще более серьезными были проблемы, возникавшие в ходе самой кампании. С одной стороны, судебные и прокурорские работники выполняли задачи, которые ставили перед ними власти: действовать быстро и решительно. Молниеносное следствие, суд на месте, обязательное осуждение - вот что ожидалось от судей, которые служили пролетарскому делу. Иногда судьи даже получали конкретные указания о том, какие обвинения выдвигать и какие приговоры выносить11. С другой стороны, представители прокуроратуры и суда были вынуждены выходить за круг своих прямых обязанностей и принимать непосредственное участие в проведении кампаний как таковых. Эвфемизмом, который скрывал это участие, было словосочетание "административная работа". К осени 1929 г. судьи, прокуроры и следователи уже жаловались на необходимость исполнять эти несвойственные им функции12.

Большей частью прямое давление судебные и прокурорские работники испытывали первоначально со стороны областного и местного политического руководства. Это вмешательство во многом определило форму кампанейского правосудия на первом этапе коллективизации. Одновременно Наркомюст РСФСР в Москве также давал своим подчиненным соответствующие указания. В одном циркуляре летом

1929 г. Наркомюст указывал, что работники правосудия должны уделять первостепенное внимание делам, связанным с хлебозаготовками, и выявлять кулаков и спекулянтов зерном. В то же время Наркомюст осудил "преступно пассивный, бюрократический формализм со стороны заготовительных учреждений и местных властей". Наркомат обязал судебных работников открывать уголовные дела против должностных лиц, которые не смогли добиться сдачи зерна или выявить крестьян, не выполнявших свои обязательства перед государством. Так впервые судебные работники получили однозначный приказ отдавать местных работников под суд по обвинениям в злоупотреблении властью и в халатности. Во второй директиве, вышедшей позднее летом того же года, судебные власти призывались организовывать группы содействия среди деревенского актива. Предполагалось, что эти группы будут сигнализировать об организаторах беспорядков и оказывать прокурорам помощь в деле проведения обследований на местах13.

К осени 1929 г. московским наблюдателям стало ясно, что судебные работники не только не смогли дать отпор незаконным действиям чересчур ретивых участников кампании коллективизации, но и сами допускали злоупотребления. Участники Второго всероссийского совещания местных судебно-прокурорских работников в ноябре 1929 г. подтвердили, что в нарушение закона и политики классовой дифференциации прокуроры не заостряли свое внимание на кулаках и зажиточных крестьянах. Твердые задания навязывались середнякам и даже беднякам. Они подвергались судебному преследованию за невыполненные разверстки, не говоря уже о спекуляции. В ходе дискуссии на совещании также стало очевидным, что зачастую приговоры выносились на основании голословных обвинений. Следователи не собирали доказательств вины, а судьи не проверяли правдивость представленных материалов. Некоторые из судебных работников резко реагировали на подобные факты. Член Верховного суда РСФСР и начальник юридического отдела Рабкрина, "совесть партии" А.Сольц осудил тех прокуроров, которые сдавались под напором местных властей и позволяли, чтобы допускались подобные злоупотребления. Даже заместитель наркома Н.Крыленко пообещал, что Наркомюст "снова приложит усилия" к тому, чтобы его подчиненные не действовали чересчур ретиво14. Но голоса, призывавшие к осторожному подходу, тонули в море большой политики. Накануне совещания Сталин объявил о начале сплошной коллективизации. Какими бы ни были сомнения судебных и прокурорских работников, они были обязаны заглушить их и проводить объявленную политику. Борьба с "перегибами" отошла на второй план в выступлениях, а также в резолюциях, принятых совещанием. На первое место вышли осуждение "правого уклона" и призывы к наращиванию "боевых темпов". Лозунг, принятый на совещании, звучал следующим образом: "минимум формы и максимум классового содержания в судебных делах, где речь идет о врагах нашего класса"15.

Через несколько дней после окончания совещания обнаружилась открытая конфронтация между понятиями политической целесообразности и законности. В одной из статей в ведомственном журнале Наркомата юстиции председатель Московского областного суда, старый большевик и секретарь партийного комитета аппарата Наркомюста Николай Немцов призвал не обращать внимания на процессуальные нормы. Немцов заявил, что процессуальные нормы мешали, когда речь шла о фактах контрреволюционной деятельности, совершаемой кулаками. Эти нормы "объективно, помимо нашей воли, играют роль защитника нашего классового врага". Поскольку прокуратура и органы суда были тесно связаны с активом, хорошо знавшим положение на местах, считал Немцов, следователям не требовалось много усилий для проведения расследования. Тем не менее, нормы предварительного расследования и судопроизводства, с их "лазейками и возможностями", давали кулацким элементам шанс предъявлять свою версию событий и топить разбирательство в болоте бюрократизма. Возможные удары по обвиняемым запаздывали и теряли свою эффективность16. Аргументы, подобные только что высказанным, можно было нередко услышать от руководителей местных партийных организаций. Для них правовые нормы были препятствием на пути к победе. Но для ведущего юриста, каким был Немцов, высказываться в подобном духе означало, как сказал один из его критиков, "подливать масло в огонь"17. Классическое выражение правового нигилизма, нашедшее свое выражение в позиции Немцова, вызвало критику со стороны ряда работников правовой сферы и ученых-правоведов. Среди последних был Михаил Строгович, который с годами станет ведущим специалистом в области уголовно-процессуального права. Тем не менее, в заключительном комментарии к статье редакция журнала Наркомюста солидаризировалась с позицией Немцова. Признав "левый уклон", выражавшийся в принижении революционной законности со стороны судебно-прокурорских работников, недопустимым, редакция полагала, что эти работники могут быть оправданы, если игнорировали законы, которые они считали устаревшими. От судебных работников требовалось действовать в "установленном порядке"18.

Этот редакционный комментарий появился в журнале "Советская юстиция" в январе 1930 г. Кампания сплошной коллективизации шла полным ходом. События разворачивались быстро, опережая комментарии теоретиков и действия бюрократов. Переходный период окончился.

Природа правосудия

в условиях политических кампаний

С ноября 1929 г. и по крайней мере до 1934 г. кампании на селе занимали главенствующее место в работе народных судов. Весной 1930 г. Сталин лично подверг суровой критике жестокость коллективизации, той самой кампании, которую он сам и начал. Некоторые судебные работники разделили вину за злоупотребления наряду со своими партийными и советскими коллегами19. Но судьба незадачливых "козлов отпущения" не изменила направление течения кампанейского правосудия20. Менялись времена года, приходили и уходили посевные и уборочные кампании, а с ними возрождались новые вспышки борьбы за ликвидацию кулачества и коллективизацию крестьянства. И каждый раз местные власти мобилизовывали судебные кадры. Кампании привели к созданию бригад, состоявших из следователей, прокуроров и судей. Эти бригады совершали набеги в сельскую местность, которые назывались "рейдами" или "наступлениями". Иногда наезжая в деревни на конях, иногда приходя пешком, бригады выдвигали обвинения, проводили расследование, судили и выносили приговоры крестьянам и сельским властям, чьи действия тормозили ход кампаний. Партийные начальники также использовали судебных работников в качестве уполномоченных. Иногда бригады организовывали выездные судебные сессии с целью "ликвидации кулачества"21.

Судебные работники были не одинокими путниками на дорогах кампании коллективизации. Они сопровождали разноликую толпу, состоявшую из советских и партийных работников из городов, а также из активистов, многие из которых применяли насилие и производили аресты крестьян. Участие представителей правоохранительных органов требовалось для проведения конфискаций собственности или для выселения крестьян. Самой важной альтернативой судебным работникам в этом смысле были сотрудники ОГПУ. В деле конфискаций и депортаций кулаков работники ОГПУ играли ведущую роль. Но в 1930 г. у чекистов не было на селе достаточного количества сотрудников, необходимого для проведения самостоятельных действий. Работники органов госбезопасности, подобно судебным властям, должны были опираться на армию помощников и уполномоченных, делегируемых для проведения конкретных мероприятий22.

Во время коллективизации правительство утвердило новые штаты ОГПУ, пополнив его за счет демобилизованных бойцов Красной Армии. ОГПУ не только руководило растущей сетью лагерей и спецпоселений, но также выполняло определенные полицейские функции на селе23. В большинстве районов СССР милиция испытывала недостаток в кадрах, который усугублялся постоянной их текучестью. Работники милиции также втягивались в проведение кампаний, для которых они были слабо подготовлены24. Один районный инспектор жаловался, что зимой 1930 г. он должен был в одном месте противостоять кулацкой агитации за саботаж колхозов, священникам и их пособникам, не позволявшим закрыть церковь, - в другом; кулакам и попам, сопротивлявшимся раскулачиванию, - в третьем; убою скота - в четвертом; беспорядкам на лесоповале - в пятом. Все это вместе, - жаловался милиционер, - и без коня! Начальство в районном отделении милиции, жаловался он, помогало только "бумажными инструкциями"25. Тем не менее, милиция активно принимала участие в кампаниях на селе. Уральская областная милиция отправила в деревню около трех тысяч человек для борьбы с кулацкими элементами. В это число входили курсанты и резервисты кавалерийских частей милиции26.

Однако цель данной книги - деятельность работников суда и прокуратуры, формы и содержание кампанейского правосудия и отличительные черты кампанейской юстиции за период с 1930 по 1934 г.

Расследования и судебные процессы на селе почти исключительно сосредоточились на обеспечении поддержки продразверстки и коллективизации. Главные задачи, выполняемые во время рейдов, сводились к следующему:

1) Оказание давления на крестьян с целью получения зерна и доведение крестьянских хозяйств до состояния банкротства. Это достигалось путем судебного преследования кулаков и середняков по обвинению в невыполнении твердых заданий (статья 61, части 1-3 [т.е. статья 611-3] Уголовного кодекса РСФСР). В меньшей степени применялась статья за спекуляцию (статья 107).

2) Оказание давления на сельских должностных лиц, таких как председатели сельских советов и колхозов. Судебное преследование за злоупотребление властью и преступную халатность (статьи 109 и 111 УК РСФСР). Это делалось с двойным прицелом. Во-первых, с тем чтобы принудить сельские власти подчиниться приказам районного начальства, особенно в части продразверсток. Во-вторых, выявить "козлов отпущения" в случае провалов в политике коллективизации.

3) Пресечение сопротивления, оказываемого политике коллективизации: поджогов колхозной собственности (статья 589 - поджог, статья 587 - вредительство); агитации против колхозов (антисоветская агитация, статья 5810); убоя скота (статья 791,3); порчи тракторов и сельскохозяйственных машин (статья 792).

4) Защита сторонников режима - должностных лиц, сельских учителей и селькоров, а также двадцатипятитысячников - от нападений или преследований (статья 731 - угрозы должностному лицу, статья 588 - терроризм).

В целях установления личности совершавших преступления прокурорские работники завязывали контакты с местным активом и осуществляли набор сельских жителей в группы содействия. Члены этих групп должны были сообщать прокурорам и следователям о проступках односельчан и оказывать помощь должностным лицам, прибывающим на село.

Судебно-прокурорские работники Центрально-Черноземной области оставили следующий отчет о своей деятельности в ходе кампании коллективизации. За период с 1 января по 15 марта 1930 г., определяемый как "весенняя посевная кампания", 53 бригады работников юстиции совершили 347 выездов на село. Было проведено 253 собрания, по итогам которых составлено 1158 отчетов. 51 человек был осужден по обвинению в терроризме, 117 - за контрреволюционную агитацию, 1544 - за убой скота, 2115 - за невыполнение плана посевной, 753 должностных лица - за халатность или за злоупотребление властью. Осенью, во время уборочной страды, судебные и прокурорские работники провели на селе 8409 человекодней. За невыполнение заданий были осуждены 7347 крестьян, 1414 - получили срок за спекуляцию или за сокрытие зерна, 3066 должностных лиц - за халатность или за злоупотребление властью27. В течение зимы 1930- 1931 гг. Наркомюст направил бригаду своих сотрудников в областной суд Центрально-Черноземной области с целью оказания помощи местным судебным властям. Даже эта бригада была завалена разбором дел, в числе которых было восемь тысяч жалоб по приговорам, вынесенным во время предыдущей уборочной кампании*8.

Хотя абсолютные цифры многое говорят о масштабах карательной операции, они не раскрывают ее хаотической и импровизационной сути. Согласно одному отчету об уборочной кампании 1929-1930 гг., в Дальневосточном крае бригады, посланные на места для расследования дел, "в течение 14 дней объехали 31 село и разрешили 62 дела [...] Естественно, такая установка не могла не отражаться на качестве: суд фактически превращался в исключительный административный придаток, и притом худшего типа, поскольку гастролировавшие сами не знали местной обстановки"29. Когда бригады прибывали в села, они получали информацию от крестьян из числа местных активистов. Организовывались группы захвата и арестовывались крестьяне-единоличники, подозреваемые в сокрытии зерна. Как правило, бригады незамедлительно рассматривали дела по невыполнению твердых заданий. Согласно одному авторитетному отчету, 52% соответствующих дел рассматривались в день раскрытия факта преступления, остальные 33% - в течение последующей пятидневки30. Суды по возможности организовывались на открытом воздухе посреди поселковой площади или в поле. Например, ряд судов был проведен у избы, в которой размещался Круглицкий поселковый совет. На суде присутствовала вся деревня. Поначалу люди вели себя спокойно. Но как только обвиняемые начали оправдываться, толпа загудела, обвиняя и издеваясь над подсудимыми: "А кто самогон торговал?.. А кто идти в колхоз отговаривал? А кто агитировал против займа?" "Каждый приговор толпа встречала шумным сочувствием". Сессия суда завершилась пением Интернационала31.

Судебные работники на селе были обязаны обеспечивать преследование по тем новым видам преступлений, которые были добавлены к существующим в Кодексе в целях поддержки дела коллективизации. В январе 1930 г. был объявлен преступлением убой собственного скота. В ноябре того же года судебному преследованию стали подвергаться руководители колхозов, забивающих скот всех видов или коров, годных для воспроизводства. В апреле 1932 г. к этому списку был добавлен убой лошадей без получения разрешения ветеринара. В марте

1931 г. к преступным деяниям была причислена "порча трактора"*2. Тем не менее, основная масса судебных дел, рассматриваемых в

это время на селе, затрагивала не новые типы преступлений, а старые, давно закрепленные в уголовном кодексе. Они попадали под три категории: государственные преступления (статья 58, в том числе терроризм, контрреволюционная агитация и вредительство), невыполнение твердых заданий (статья 61), халатность или злоупотребление служебным положением (статьи 111 и 109).

Во время зимней кампании 1929-1930 гг. резко возросло число дел по государственным преступлениям, что продолжало тенденции, наметившиеся в предыдущем году. Однако такие преследования все еще составляли малую долю в общем числе дел33. Отличительной чертой таких дел была суровость приговоров - большинство обвиняемых осуждалось на 8-10 лет заключения, а некоторые - к смертной казни. Квалификация государственного преступления требовала расследования причин и обстоятельств его совершения, а также определения классового происхождения преступника. Однако очень немногие судьи рассматривали такие дела с необходимой тщательностью, независимо от того, рассматривались ли дела в окружных судах во время выездных сессий в селах или на заседаниях областных судов в городах34. Постоянный поток разъяснений и директив, издаваемых Верховным судом РСФСР по делам о контрреволюционных преступлениях, наводил на мысль о том, что судебно-прокурорские власти продолжали выдвигать обвинения по 58-й статье, хотя в 1931 и

1932 гг. уровень ее применения заметно снизился по сравнению с 1930 г.35. С конца 1932 г. дела о хищениях социалистической собственности согласно закону от 7 августа 1932 г. заменили терроризм и антисоветскую агитацию в списке наиболее серьезных преступлений.

Во время кампаний 1930 и 1931 гг. самым распространенным обвинением было невыполнение твердых заданий, т.е. личных обязательств по сдаче зерна государству (статья 61). Большие штрафы, которые предусматривались для впервые совершивших это преступление, заставляли крестьян сдавать зерно, предназначенное для личного пользования, и даже продавать свои дома. Однако в ряде таких случаев судьи применяли более суровые санкции - лишение свободы или высылки, запрещенные законом. Подобная практика была поддержана Верховным судом РСФСР с оговоркой: "если только она применялась по отношению к кулакам"36. Во время уборочной кампании в Центрально-Черноземной области только 12% осужденных по статье 61 должны были заплатить штрафы (часто включавшие в себя конфискацию имущества), 15,9% - были лишены свободы на разные сроки и 24,7% - приговорены к выселению (с января 1930 г. разрешенному в качестве замены заключения на срок до одного года), 45,9% были осуждены на принудительные работы. В городах, где большинство правонарушителей имели постоянную работу, принудительные работы без содержания под стражей означали денежные вычеты из заработной платы. В сельской местности такой определенности не было. Поселковые советы, призванные подыскивать соответствующую трудовую повинность, часто игнорировали эту свою обязанность. Иногда местные власти оформляли фальшивые документы о якобы совершенном приведении приговора в исполнение. Когда исправительно-трудовые учреждения, расположенные в городах, наблюдали за приведением приговоров в исполнение, они могли присудить крестьян-правонарушителей к "массовой работе в отдельных областях". Это происходило даже тогда, когда временные рамки для принудительных работ были слишком малы для вынесения подобного наказания37

Какими бы ни были наказания по статье 61 УК РСФСР, с большой долей вероятности можно утверждать, что приговор в конце концов приводил к разрушению крестьянского хозяйства. Причем уязвимыми оказались почти все крестьянские семьи. Хотя твердые задания вводились в действие с прицелом на кулаков и зажиточных крестьян, организаторы продразверстки навязывали задания значительному числу крестьян в каждой деревне. Часто недавние кулаки покидали места постоянного жительства вследствие депортации или самораскулачивания и бегства в города. В подобных условиях у сельских властей не оставалось иного выхода, как устанавливать задания для крестьян, которые попадали в разряд середняков и даже бедняков. Когда эти несчастные не могли выполнить обязательства, им грозило судебное преследование. Рано или поздно это приводило к развалу хозяйства. Крестьянам, которые не были заключены в латеря или депортированы, не оставалось иного выхода, как вступить в колхоз или покинуть деревню.

Другим приоритетом работы органов юстиции во время сельскохозяйственных кампаний было выявление преступлений, совершенных должностными лицами. Речь, в первую очередь, шла о злоупотреблениях властью и о халатности. Подобные обвинения давали районным начальникам возможность свалить на сельские власти и уполномоченных из райцентров ответственность за "перегибы", допущенные в ходе конфискаций зерна и коллективизации в целом. В Ивановской Промышленной области зимой 1930-1931 гг. были осуждены 1409 должностных лиц. 27,3% из них были председателями или заместителями председателей сельских советов, 8,4% - председателями колхозов, 28,5% работали в кооперативах, и, наконец, 6,3% были сотрудниками районных исполнительных комитетов. Преследования не шалили новичков, лишенных всякого опыта. Например, председатель одного сельского совета, занимавший должность в течение двадцати четырех дней, был осужден на шесть месяцев принудительных работ за преступную халатность. Его грехи включали в себя то, что он проявил "преступную бездеятельность в даче твердых заданий, не довел плана посевной кампании до села и двора, произвел срыв организации семенных фондов, не принял мер к мобилизации рабочей силы на лесозаготовки, не наложил взысканий на уклоняющихся от платежных заданий"38. Судебные дела подобного рода способствовали высокому уровню текучести кадров в сельских органах власти. Хотя большинство из осужденных получали приговоры, не связанные с лишением свободы, многие из них в результате подобных расследований теряли свою работу39.

Бездумное преследование сельских должностных лиц продолжалось вплоть до середины 30-х годов. Однако основной удар переместился с сотрудников сельских советов и кооперативов на председателей колхозов. Верхний предел приговоров рос вплоть до 1936 г. В течение всего этого периода судебные преследования служили интересам районных партийных и советских руководителей. Они находили виновников провалов на колхозном фронте и одновременно оказывали давление на сельские власти. Нередко уголовные обвинения служили орудием в борьбе различных групп сельских руководителей.

Проводя расследования и судебные процессы на селе, работники суда и прокуратуры не сумели обеспечить соблюдение самых элементарных юридических правил. Руководители Верховного суда РСФСР выделяли четыре вида главных недостатков: крах процессуальных норм и требований доказательств; неспособность определить классовое положение обвиняемого и, где это было целесообразно, жертвы; нарастание политических обвинений; осуждение на сроки, превышающие пределы, установленные уголовным кодексом.

Под давлением кампаний работники органов юстиции полностью отказались от следования процессуальным нормам и стандартам системы доказательств. Характерный случай относится к практике работы Тюменского окружного суда. Во время выездных сессий в деревнях в период первой кампании за коллективизацию (1929-1930 гг.) члены окрсуда вынесли смертные приговоры по обвинению в совершении контрреволюционных преступлений 75 подсудимым. Когда Верховный суд РСФСР рассмотрел эти дела, было установлено, что три четверти судебных заседаний имели место при полном отсутствии свидетелей и пострадавших. Не было представлено документации о социальном происхождении обвиняемых. Наконец, в отдельных случаях не было проведено никакого судебного расследования. Во время кассационного пересмотра Уральский областной суд не только не исправил допущенные ошибки, но усугубил нарушения, издав собственные директивы, требовавшие заслушивать дела без привлечения свидетелей40. Хотя практика тюменского суда может быть признана чрезвычайным событием, она не была исключительной. Обследование дел по контрреволюционным преступлениям, проведенное в сибирских судах в 1930 г., раскрыло "недопустимое упрощенчество судебного процесса, заключающееся в рассмотрении этих дел без вызова свидетелей или с вызовом одних свидетелей обвинения, в систематическом отказе обвиняемым в истребовании оправдывающих их доказательств". Более того, во имя увеличения производительности сибирские власти объединяли в одно судебное разбирательство дела, не связанные между собой. Так, однажды группа из 50 кулаков была обвинена в совершении контрреволюционных преступлений41. Подобным образом ревизоры, проводившие инспекцию судов в первой декаде сентября 1930 г. в Смоленской области, обнаружили, что судьи часто отказывались принимать к рассмотрению доказательства, представляемые защитой. Отдельные судьи также отказывали подсудимым в их законном праве подать просьбу о пересмотре дела в кассационном порядке до момента вступления приговора в силу. Подобная практика заставила одного современника сделать вывод: "Судьи проделали путь от упрощенчества к максимальному упрощенчеству или к уничтожению"4*.

Разрушение процессуальных норм и правил оформления доказательств шли намного дальше того упрощенчества, за которое ратовал Н.Крыленко и которое пользовалось поддержкой Наркомюста. Несомненно, что директивы, поступавшие от руководителей органов юстиции из Москвы, были одной из причин низкого качества кампанейского правосудия. Однако центральные власти поддержали курс на упрощенчество, но не отказ от процедуры и правил вообще. Директивы Наркомюста разрешали ведение упрощенной документации, но не ее отмену; сокращение списков свидетелей, но не суды без какого-либо участия свидетелей. П.Стучка и Верховный суд РСФСР давали указания судьям прекращать рассмотрение во время судебных процессов тех пунктов обвинения, которые не вызывали сомнения, но не отказывать защите в праве представлять доказательства43.

Несмотря на важность такого показателя, как классовое происхождение, судебные власти редко снисходили до выяснения социального положения обвиняемого или потерпевшего, что легко можно было установить путем проверки его или ее имущества или на основании того, использовались ли в личном хозяйстве наемные работники. В глазах местных властей подобные проверки были излишними. Соответственно, игнорировали их и работники юстиции, которые этим властям служили. Например, сопротивление коллективизации квалифицировалось как политическое преступление только в том случае, если обвиняемый был кулаком. Однако для представителя власти, который делал все возможное, чтобы загнать крестьян в колхозы, любой сопротивляющийся был достоин ярлыка "кулака", вне зависимости от его имущественного положения. Поэтому не вызывает удивления то, что в Северо-Кавказском крае "под влиянием "ура-коллективизаторских настроений" отдельные судьи применяли методы голого администрирования в ходе проведения кампаний; они без оснований осуждали середняков и бедняков по обвинению в агитации против коллективизации". Все преступление этих крестьян заключалось в "высказывании своих взглядов на собраниях или в отказе вступить в колхозы"44. Краевой суд отменил многие из этих приговоров. Таким же образом в 1930 г. краевой суд в Сибири прекратил 57,3% дел по 58-й статье, начатых против середняков. На территории Дальневосточного края вскрытие ошибок в "классовой политике" привело к внесению изменений в половину всех приговоров, вынесенных по политическим делам45.

В то время работники сельскохозяйственного фронта продолжали устанавливать твердые задания для середняков. Закон предусматривал подобную разверстку только в отношении кулаков и зажиточных крестьян. Со своей стороны, судебные работники, не колеблясь, выносили обвинения и осуждали тех середняков, которые не выполняли планы сдачи хлеба государству46. Один работник из Смоленска сообщал, что его коллеги с трудом отличали середняка от зажиточного крестьянина. "Но это, - продолжал наблюдатель, - уже не имело никакого значения, как только кампания входила в ударную фазу. В ноябре 1930 г. после нескольких месяцев попыток соблюдать нормы закона судебные работники в Смоленске допускали конфискацию имущества не только у зажиточных, но и у середняков, а это и значительные штрафы приводили фактически к ликвидации хозяйств"47. Для многих организаторов кампаний подобный результат был абсолютно удовлетворительным. По свидетельству старых работников Наркомюста, "некоторые беднейшие сельскохозяйственные работники рассматривают факт применения твердых заданий по отношению к бедным и середняцким хозяйствам как своеобразную форму давления с тем, чтобы заставить их вступать в колхозы"48. Когда речь шла о заготовке хлеба и об образовании колхозов, мифы о приоритете классовых ценностей улетучивались.

Третьим признаком кампанейского правосудия, который непосредственно вытекал из первых двух, была переквалификация обычных уголовных обвинений в политические. Судебная политика советского режима требовала усиления обвинений, их переквалификации тогда, когда речь шла о нападениях представителей чуждых классов на советских работников. Обвинения в терроризме были обычными, если кулак нападал, убивал или поджигал дом председателя сельского совета или селькора. Следователи и судьи не доискивались, был ли в наличии политический умысел при совершении подобных деяний, не проверялось и классовое происхождение замешанных лиц. К возмущению членов Верховного суда РСФСР и руководства Наркомюста, судебные работники обычно рассматривали как терроризм нападения на сельских должностных лиц, даже если эти нападения были следствием личных конфликтов, подчас на почве пьяных скандалов49. Поджог мог быть квалифицирован как террористический акт, даже если отсутствовали политические мотивы. Иногда жертвы нападения или поджога делали ложные заявления о том, что они были советскими работниками, или сами назначали себя "общественниками-активистами"50. Сельские власти охотно обвиняли в проведении контрреволюционной агитации любого крестьянина, критиковавшего их действия.

Наконец, назначая наказания во время судебных заседаний, проводимых в деревнях, судьи очень часто не соблюдали нормы уголовного кодекса. Как уже говорилось, зимой 1930 г. обычной практикой стало применение санкций, предусмотренных за повторное нарушение (тюремное заключение или депортация), по отношению к тем, кто не выполнил твердые задания только в первый раз. Верховный суд РСФСР поддержал подобную практику51. Судебные власти в центре все чаще выражали сожаление по поводу несоблюдения законов при вынесении приговоров. Они постоянно критиковали тех судей, которые подменяли конфискацию имущества раскулачиванием или за халатность приговаривали к высылке и ссылке52. Некоторые из судебных решений имели просто анекдотический характер. Так, судья послал работать в качестве уполномоченных на уборочную двух советских работников, обвиненных в халатности и осужденных к принудительным работам!53

Одним из следствий подобной судебной практики было постепенное ужесточение выносимых приговоров, особенно в отношении дел, связанных с кампаниями. Так, в 1930 г. было запрещено выносить краткосрочные приговоры. В это время только 10% приговоров по РСФСР предусматривали лишение свободы, а в большинстве случаев обвиняемые приговаривались к принудительным работам или уплате штрафов. Однако уже к 1933 г. 29% приговоров предусматривали лишение свободы, причем на более длительные сроки, чем в 20-е годы. В определенной мере рост количества приговоров, связанных с лишением свободы, произошел в силу сокращения приговоров к ссылке и высылке. Большая часть таких приговоров, однако, стала заменой мягких альтернатив, не связанных с лишением свободы54.

Истоки кампанейского правосудия

Самым важным источником кампанейского правосудия было давление, которое оказывали на судей местные власти. Это давление порождало незаконные действия судебных работников и их безразличие к фактам нарушения законов. "Почему судебно-прокурорские работники теряют свое лицо?" - спрашивал один прокурор из Смоленска и сам же отвечал на поставленный вопрос: "Исключительно потому, что на этих работников оказывается чересчур большое местное влияние. Они испытывают большой страх перед обвинением в "уклонизме" В этих действиях лежит основа перегибов и игнорирования революционной законности"55. Многие представители суда и прокуратуры в центре присоединялись к обвинениям в адрес местных работников, хотя московские власти и сами были далеко не безупречны. Особенно Н.Крыленко и некоторые из его соратников по Наркомюсту, поощрявшие следователей и судей следовать политическим приоритетам в ущерб правовым нормам.

Местные партийные и советские власти районного и городского масштабов давали непосредственные указания судебным и прокурорским работникам. Они предпочитали делать это лично, не прибегая к замысловатым бумажным циркулярам. У работников юстиции были причины прислушиваться к указаниям местных властей. Прокуроры и судьи зависели от своих партийных начальников по месту работы, которые решали не только вопросы назначений, но распределяли финансы и различные льготы. В период между 1930 и 1932 гг. от районного комитета партии зависело утверждение и увольнение судей. После 1932 г. отзыв судей требовал согласия областного исполнительного комитета Советов. До 1935 г. суды полностью финансировались по линии соответствующего исполкома, а это означало, что народные суды попадали в зависимость от райисполкомов. Соответствующим образом по воле местных властей решались вопросы о жилье для судей, о денежных средствах для найма штатов судов (машинистки, стенографистки и т.д.), о расходах на поездки (эти расходные статьи считались роскошью), а также такие личные вопросы, как разрешение на отпуск. Теоретически исключительное подчинение прокуроров их начальникам по прокуратуре предотвращало их зависимость от местных властей. На практике независимость от местных начальников была частичной. Назначение новых прокуроров, которое входило в список обязанностей самой прокуратуры, все-таки требовало получения согласия со стороны местных партийных органов. Хотя у партийных руководителей не было права увольнять прокуроров, они могли подавать жалобы на имя их вышестоящих начальников по прокуратуре. Хотя средства на текущие расходы прокуратуры и поступали из бюджета республиканской прокуратуры, местные власти часто предоставляли в распоряжение своих прокуратур дополнительные денежные фонды. Поддержание добрых отношений с властями также могло положительно повлиять на освобождение прокуроров от непосильного бремени особых заданий56.

Для партийных руководителей районного масштаба исполнение политических требований было абсолютным приоритетом. Многие из партийцев верили в свою миссию и вели войну против крестьянства с подлинным энтузиазмом57. Все они находились под давлением своего непосредственного начальства, которое требовало, чтобы зерно было собрано, а крестьянские хозяйства коллективизированы. Провал в этой борьбе мог означать для партийных функционеров увольнение (немедленное или в ходе предстоящей чистки), а также угрозу уголовного преследования.

Местные власти охотно применяли те статьи уголовного кодекса, которые способствовали проведению хлебозаготовок и коллективизации. В то же время, они отвергали все судебные правила и процедуры, соблюдение которых служило препятствием к достижению этих целей. Их презрительное отношение к закону находило выражение в постоянных антиправовых настроениях, проявлявшихся в местной печати, которая намного чаще критиковала "правый уклон", чем "левацкие загибы"58. (Напомним, что в начале 30-х годов местная, т.е. районная и городская, печать находилась в подчинении у партийных комитетов.) Местные партийные начальники часто снимали судей и прокуроров с их постов, обвиняя их в нерасторопности и в "правом уклоне". Один из судей, чей неторопливый ритм работы вызывал нарекания и обвинения в преступной халатности, решив исправиться, за один день заслушал 60 дел и вынес по ним приговоры. Во время кассационных пересмотров сорок из этих приговоров были отменены59.

Некоторые из работников прокуратуры и суда разделяли взгляды местных руководителей. Образно говоря, и те, и другие были сделаны из одного теста. Это были молодые члены партии, вышедшие из народа, не имевшие юридического образования и элементарного знания законов. По крайней мере, на некоторых из них большее впечатление производили социальные изменения в обществе, которые они осуществляли своими руками, чем идеалы права, которые они в теории должны были проводить в жизнь. Прокурор Дальневосточного края оправдывал перегибы, допущенные на огромной территории края, тем, что "ритм был соблюден, а планы по продразверстке выполнены". Другой прокурор предупредил судебных и прокурорских работников, что они проиграют ГПУ в борьбе за ликвидацию политических преступлений, если будут медлить с введением приговоров в силу, ожидая результатов проверки жалоб60. Прокурор Мечено-Ингушской области говорил своим подопечным: "Слушайся не закона, слушайся меня!" Начальник органов внутренних дел Центрально-Черноземной области сказал в Курске, что "законы (Уголовно-процессуальный кодекс) устарели, ими руководствоваться теперь в работе нельзя"61.

Даже если у прокуроров или судей и были сомнения в правильности своих действий, они обычно предпочитали сотрудничать с местными властями. Шла ли при этом речь о проведении политической линии в ущерб закону или о выполнении конкретных просьб и заданий. Мы уже рассмотрели отдельные формы подобного сотрудничества. Прокуроры очень редко призывали к ответу уполномоченных и активистов, которые нарушали законы. Судьи почти бездумно осуждали середняков и бедняков даже в тех случаях, когда невыполнение планов по сдаче зерна государству предполагало преследование только более зажиточных крестьян. Сельские власти игнорировали все процессуальные правила и не обращали внимания на любые доказательства, которые могли привести к оправдательному приговору.

Одним из показателей того, как работники правосудия подыгрывали своим политическим хозяевам, была их готовность обходиться без процедуры обжалования. Местные власти с презрением относились и к обязательным проверкам в порядке кассационного надзора. Соблюдение процессуальных норм при рассмотрении кассационных жалоб не только задерживало вступление приговора в силу, оно также могло привести к изменению приговора. В любом случае задержка или отмена конкретных решений по конфискации зерна или объявления об экспроприации отдельных крестьянских хозяйств вносили сумятицу в решение политических задач, выполнение которых стояло перед прокуратурой. Для того чтобы избежать подобных результатов, прокуроры (конечно же, в нарушение закона) давали указания о приведении приговоров в силу, не ожидая результатов обжалований. Так, у крестьянина могли конфисковать лошадь, а после успешного обжалования он узнавал, что не может получить ее назад. Однако если бы конфискация не была осуществлена немедленно, то осужденный мог продать лошадь, что сделало бы исполнение приговора невозможным и в обратном случае: если бы решение суда и приговор были оставлены в силе. Еще одна уловка, к которой прибегали судьи в целях избежания возможных неблагоприятных для них результатов кассации, заключалась в снижении сроков приговоров к принудительным работам до трех месяцев. При этом судебное дело переходило в категорию, не попадавшую под действие кассации62.

Особую проблему представляло осуждение к высшей мере наказания, т.е. к смертной казни. Начиная с зимы 1930 г. судьи начали применять эту меру поистине в безрассудных размерах. Тогда Верховный суд РСФСР потребовал, чтобы приведение любого подобного приговора в силу получало отсрочку до того момента, когда члены суда провели бы свою проверку, а работники ВЦИКа рассмотрели бы прошение осужденного о помиловании. В дополнение к этому начиная с декабря 1929 г. по принятому секретному решению прокуроры республиканского уровня должны были докладывать Комиссии Политбюро по судебным делам о всех приговорах к смертной казни. Комиссия Политбюро проверяла и утверждала эти приговоры. Однако су-дебно-прокурорские власти на местах (не говоря уже об их партийных начальниках) просто не могли ждать. Судьи из областных судов буквально бомбардировали Верховный суд республики телеграммами по конкретным делам. Некоторые прокуроры игнорировали "категорический запрет" и приказывали приводить приговоры в исполнение, "потому что прошло семьдесят два часа с тех пор, как телеграмма была послана на имя Верховного суда"63.

Работники суда и прокуратуры с пониманием относились к предложениям местных районных властей по ведению отдельных уголовных дел. Типичными были попытки властей использовать суды для сведения счетов с критиковавшими их сельскими корреспондентами или двадцатипятитысячниками, которые вмешивались "не в свои дела". Власти не только инициировали судебные преследования, но также пытались диктовать исход дела. Так, заведующий организационно-распределительным отделом Даниловского райкома партии приказал судье осудить на два года двух двадцатипятитысячников по обвинению в халатности "с тем, чтобы они не посмели снова появиться в этих местах"64. Другой случай, имевший место зимой 1930 г. в Центрально-Черноземной области, касался учителя, который регулярно критиковал местные власти. На этот раз он потребовал от них лишить избирательных прав кулака, уже осужденного за дачу взятки. Однако кулак был собутыльником председателя районного совета, и учитель получил приказ от районного комитета партии убраться из пределов района, а также повестку с сообщением о том, что против него открыто уголовное дело. Обвинение, выдвинутое против учителя, состояло в том, что "он использовал наемную рабочую силу" (речь шла о женщине, которая стирала учителю рубашки и готовила ему пищу). Представитель облсуда, рассматривавший это дело, отметил "характерную" деталь: "местные следователи и прокуроры покорно смирились с фактом выдвижения подобных смехотворных обвинений"65.

Наряду с постоянным давлением, которое оказывали на работников юстиции местные власти, требовавшие оказания им поддержки в выполнении политических задач, они постоянно получали указания и от своих московских начальников. Выступления, передовые статьи, директивы и инструкции, издаваемые Наркомюстом, республиканской Прокуратурой и Верховными судами СССР, РСФСР и союзных республик, часто ужесточали избранный на местах курс, устанавливали политические задачи, требовавшие нарушения правовых норм. Уточним, что сигналы из центра были противоречивыми, менялись в зависимости от времени их появления и авторства. Однако многие большевики-юристы разделяли политические приоритеты режима и признавали необходимым подчинять закон политическим целям.

Перед руководителями органов юстиции стояла дилемма. Принимая на себя растущие обязательства перед режимом, они в то же время были обеспокоены задачей поддержания элементарного уровня соблюдения законности и качества правосудия. Как юристы, а у большинства работников в центре было юридическое образование, они не могли не испытывать беспокойства, видя противоречия, заложенные в основу проводимой судебной политики. Например, государственная политика и закон ограничивали применение твердых заданий кругом зажиточных крестьян, однако на практике продразверстка затрагивала и середняков. Наркомюст, который ранее призывал юристов целиком и полностью подключаться к проведению кампаний, стал настаивать на пересмотре неправильно рассмотренных уголовных дел. В целях обеспечения двухмесячных поездок уполномоченных судейских работников в "наихудшие населенные пункты" нарком юстиции Янсон просил СНК выделить особую сумму в 100 тыс. рублей. СНК выделил для этой цели 30 тыс.66.

Что же должны были предпринимать работники суда и прокуратуры по фактам наиболее вопиющего насилия и произвола? Должны ли они были привлекать к ответу уполномоченных и их заместителей? Руководителям органов юстиции было непросто дать ответы на эти вопросы. Многие юристы отдавали себе отчет в том, что "перегибы" местных властей до или после свершившегося факта обычно поддерживались московскими властями, если вообще не совершались при непосредственном руководстве из Москвы. В начале 30-х годов среди руководящих работников юстиции не было единства по вопросу о чрезвычайных мерах принуждения. Многие из этих юристов по нескольку раз меняли свою точку зрения на данную проблему.

Как правило, эти изменения прежде всего отражали зигзаги в политике, проводившейся режимом. Весной 1930 г. после открытой атаки Сталина на "перегибы" руководство органов юстиции единодушно выступило за наказание чересчур усердных активистов, а также за соблюдение "революционной законности" в будущем. Однако с лета 1930 г. в условиях новых кампаний эти призывы были забыты. В разгар посевных и уборочных работ политические цели получали приоритетное внимание. В лучшем случае директивы из центра призывали избегать "правого и левого" уклонов. Но после того, как зерно поступало в закрома, было уже легче критиковать злоупотребления, допущенные в ходе прошедшей кампании, в том числе нарушения закона. Однако никогда после весны 1930 г. мы не обнаружим у руководящих работников советской прокуратуры и суда последовательной линии в вопросе о соблюдении закона во время проведения сельскохозяйственных кампаний.

На втором этапе коллективизации - с лета 1930 г. и до лета 1932 г. - руководство органов юстиции в столице и сами ведомства разделились по вопросу о трактовке понятия "законность". Как мы увидим далее, Верховный суд РСФСР и Рабкрин уделяли первостепенное внимание вопросам законности и стали защитниками политики сдерживания. Напротив, Наркомюст, и особенно нарком Крыленко, постоянно напоминали судебным работникам о том, что политические цели стояли превыше всего остального. Наркомюст обеспечивал проведение своей линии путем рассылки указаний о формировании бригад, об активизации работы во время кампаний. Что более важно, Наркомюст требовал от каждого региона детальной отчетности о работе правосудия во время кампаний. Эти отчеты включали в себя данные о количестве человекодней, проведенных на селе; численность и категории начатых уголовных дел, график рассмотрения дел и вынесения приговоров; наконец, количество сделанных докладов и количество людей, привлеченных к работе в активах67. Указания, поступавшие от Наркомюста, могли включать в себя и элементы сдерживания: предупреждения о необходимости избегать "левацких перегибов", призывы следовать классовой линии или указания лучше собирать судебные доказательства. Но эти призывы были сбалансированы предупреждениями о "правом уклоне". Передовицы и статьи, публи-

куемые в журнале, издаваемом комиссариатом, подчеркивали задачу достижения политических целей.

Если содержание указаний, даваемых Наркомюстом судебным работникам, и несло в себе какое-то подобие соблюдения равновесия, то речи наркома Крыленко явно нарушали этот баланс. Крыленко безусловно поддерживал проводимую политику и поэтому не торопился осуждать "перегибы". В отличие от исполняющего обязанности наркома внутренних дел РСФСР Евсея Ширвиндта (он публично высказался по этому вопросу в марте 1930 г.) и председателя Верховного суда Петра Стучки (он выступил с претензиями в январе того же года), Крыленко впервые осудил чрезвычайщину только в мае 1930 г. Но даже летом он с оговорками выступал за принципы социалистической законности. Среди руководящих судебных работников Крыленко представлял радикальное крыло. В июне 1931 г. в выступлении на совещании судебно-прокурорских работников, где вопросам нарушений законности отводилось первостепенное внимание, Крыленко даже не упомянул об этой проблеме. Отвечая на критику по поводу этого факта, Крыленко высмеял "схематизм" своих коллег, которые призывали "ни при каких условиях не трогать середняка"68. Подобным образом зимой 1932 г. Крыленко подчеркивал необходимость "покончить с классовыми врагами", в то время как другие высказы-

в жизнь классовой политики69.

В дополнение к директивам и расчетам, с которыми выступали руководители юстиции в центре, местные прокуроры и судьи также получали приказы от прокуроров и судей областного уровня. Сигналы, поступавшие от областных структур, были такими же противоречивыми, как и приказы из центра. Областные судьи и прокуроры в своих директивах, обращенных к подчиненным районного уровня, могли одновременно высказывать поощрение по поводу успехов, достигнутых в ходе текущей кампании, и осуждать за "перегибы", допущенные в ходе другой кампании. Кассационные коллегии областных судов регулярно меняли приговоры по делам, неудовлетворительно рассмотренным судьями из народных судов, но делалось это так же непоследовательно. Более того, ход судебных разбирательств на уровне областных судов не отличался от заседаний нарсудов в лучшую сторону. Верховный суд РСФСР был вынужден часто пересматривать многие из решений нижестоящих инстанций70.

Закон как сдерживающая сила

В то время как Наркомюст и Н.Крыленко предписывали прокурорам и судьям оказывать поддержку в деле успешного проведения кампаний, два других центральных ведомства и их руководители подчеркивали необходимость того, чтобы судебные работники поддерживали "революционную законность". Речь идет о Верховном суде РСФСР и о юридическом отделе Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции (Рабкрин). В обязанности этих учреждений входила борьба с нарушениями законности. Методы работы включали в себя заслушивание жалоб на решения судов и на работу официальных лиц. Деятельность этих ведомств, как никаких других, отражала личные качества людей, которые занимали в них руководящие должности.

вали сожаление

допущенных при проведении

4 -

1295

97

Председатель Верховного суда РСФСР Петр Стучка и заведующий правовым отделом Рабкрина Арон Сольц обладали многолетним опытом в борьбе за создание социалистического правопорядка. Старые большевики с дореволюционным партийным стажем, они подчеркивали значение классового подхода в социалистическом праве и особое внимание уделяли тому, как относятся в судах к представителям трудящихся классов. Когда хлебозаготовки в полную силу ударили по рядовым крестьянам, имевшим мало общего с распространенным образом кулака, Стучка и Сольц были шокированы. В исключительно эмоциональном личном заявлении (весна 1930 г.) Стучка осудил политику по отношению к крестьянству. Подчеркивая свои заслуги в революционном движении, он писал: "Я за революцию, но в данном случае допускается классовый перегиб, и я выступаю против классового перегиба"71. Арон Сольц, который был страстным оратором, защищавшим принцип гибкости в судебной практике, был не менее потрясен судьбой, выпавшей на долю крестьянства. По его мнению, отношение к крестьянству было нарушением элементарных принципов справедливости. Верховный суд РСФСР пытался контролировать эти процессы при помощи проверок деятельности судов низшей инстанции. В инструкциях и решениях по индивидуальным жалобам Верховный суд вновь подтверждал требования об учете классовой принадлежности обвиняемых, о сборе доказательств, обеспечении элементарного заслушивания дел и установленного порядка в вынесении приговоров. Такая позиция была занята Верховным судом в ходе зимней кампании 1930 г. Уже в январе в одном из постановлений была осуждена неудовлетворительная работа Тюменского окружного суда. Особой критике была подвергнута тюменская практика вынесения смертных приговоров на основании голословных обвинений, без допросов свидетелей и выяснения социального положения обвиняемых72. Начиная с этого момента Верховный суд стал применять ужесточенные критерии при рассмотрении жалоб, часто менял обвинительные заключения или пересматривал приговоры, когда устанавливал факты пренебрежительного отношения к процессуальным правилам и стандартам представления вещественных доказательств. Печатный орган Верховного суда сообщал о целом потоке подобных случаев.

В ходе кассационных слушаний по политическим делам (статья 58 УК РСФСР), особенно когда речь шла о вынесении смертного приговора, Верховный суд обычно следовал указаниям Комиссии Политбюро по судебным делам. Согласно резолюции Политбюро от декабря 1929 г., судьи, разбиравшие дела по государственным преступлениям, были обязаны посылать текст приговора в целях его проверки на рассмотрение Комиссии. Заключительное решение Комиссии направлялось в судебный орган, который организовывал кассационный пересмотр. Обычно это был Верховный суд РСФСР. Благодаря работе Комиссии Политбюро удавалось временно держать под контролем процесс вынесения смертных приговоров. Комиссия умеряла чрезмерную суровость приговоров, которая наблюдалась на нижних этажах судебной лестницы. Но, держа в секрете свою роль, Политбюро отдавало право демонстрации "милосердия" в руки Верховного суда73.

Верховный суд, почти не рассматривал политические дела и смертные приговоры. Большая часть акций, направленных на укрощение беззакония, предпринималась судом по собственной инициа-

тиве. Для того чтобы охватить наиболее широкий круг судей, особенно на уровне нарсудов, Верховный суд РСФСР издавал поток резолюций и инструкций, в которых осуждал многочисленные факты беззаконий, допущенные кампанейским правосудием. Резолюции основывались на судебных делах, которые поступали в суд, а также на специальных обзорах и исследованиях, подготовленных сотрудниками суда. Верховный суд требовал устанавливать классовую принадлежность обвиняемых, прекращать злоупотребления политическими обвинениями и применение процессуальных упрощений (например, сокращение сроков для подачи кассационной жалобы). Постановления также рассматривали такие новые проблемы, как уголовная ответственность лиц, которые незаконно возвращались из мест ссылок, и допустимость применения твердых заданий во время хлебозаготовок по отношению к несовершеннолетним. Верховный суд призывал судей оказывать поддержку двадцатипятитысячникам и защищать сельские власти от бездумного преследования по обвинениям в халатности. Суд также стремился упорядочить применение таких наказаний, как конфискация имущества, ссылка и смертная казнь74. Мы уже рассмотрели вопрос о том, как суд оставил за собой право пересматривать все приговоры по высшей мере наказания и как некоторе прокуроры сопротивлялись этому. В 1932 г. суд пригрозил судебным преследованиям любому работнику, который не соблюдал это распоряжение75.

Указания Верховного суда достигали судебных работников всех уровней. По крайней мере, это ведомство настаивало на том, чтобы корпус советской юстиции четко соблюдал правовые установки и был готов пересмотреть приговоры, в которых обнаруживались нарушения закона.

Верховный суд мог оказывать лишь ограниченное влияние на ход проведения коллективизации, под его опекой находились только следователи и судьи. У суда не было инструментов для того, чтобы влиять на злоупотребления, совершаемые иными должностными лицами и активистами. Суд также не мог предписать прокурорам разбираться с подобными злоупотреблениями. Но эти ограничения не могли заставить председателя Верховного суда РСФСР Петра Стучку молчать о фактах беззаконий. В одной речи весной 1930 г. Стучка осудил все местные инициативы, которые пренебрегали законом, - например, решение Московского областного суда игнорировать целый ряд законов, принятых в годы НЭПа, а также заявления других работников прокуратуры и суда о том, что "революционная законность была делом прошлого, чуть ли не правым уклоном". Стучка также заклеймил случаи произвола, "фантастическое море беззакония" на местах, в основном против середняков и бедняков76. Годом позже в отчете о рассмотрении дел кулаков Стучка также поднял свой голос против произвола, в том числе по поводу преследований кулаков вне рамок кампаний коллективизации.

В отличие от Верховного суда РСФСР, Верховный суд СССР делал очень немного для того, чтобы бороться против злоупотреблений. Главная причина этого заключалась в ограниченной юрисдикции суда. До 1933 г. Верховный суд СССР не имел отношений с республиканскими судами. Он не мог заслушивать апелляции, подаваемые этими судами или судами нижестоящих инстанций. К его юрисдик-

4*

99

ции относилась ограниченная сеть советских судов (военные трибуналы, а позднее линейные суды железнодорожного и водного транспорта). В 1931 г. суд получил право производить проверку деятельности нижестоящих судов по поручению Президиума ЦИК СССР. Он расследовал работу судей во время сельскохозяйственных кампаний 1931 и 1932 гг. Ни результаты этих проверок, ни основанные на них постановления не были опубликованы77.

Вторым центральным учреждением, которое боролось против злоупотреблений органов юстиции, был юридический отдел Рабкрина, которым руководил Арон Сольц. В нем работали другие старые большевики, как, например, Шмуэль Файнблит. Эта группа "крестоносцев" рассматривала индивидуальные судебные дела, а также проводила проверку работы судебных органов в отдельно взятых местностях. Отдел использовал свой моральный и политический авторитет для исправления ошибок судебных органов. Отдельные дела поступали через отдел жалоб Рабкрина или от областных отделов Рабкрина, другие - непосредственно от заинтересованных сторон. Когда Сольц, Файнблит или их подчиненные приходили к выводу, что суд поступил неправильно, они направляли протесты в прокуратуры или в суд высшей инстанции и часто добивались пересмотра дела или отмены приговора. В рабкриновский отдел жалоб также поступали сигналы о действиях уполномоченных и сельских активистов. Иногда эти жалобы рассматривались, и эти случаи даже приводили к судебному преследованию лиц, ответственных за беззаконие78.

Пересмотр ошибочного решения мог произойти в случае обращения в центральный отдел в Москве. Нижние уровни наркоматовской иерархической лестницы были завалены текущей работой и не могли разбираться с действиями бюрократии их собственного уровня. Так, отдел Рабкрина в Центрально-Черноземной области за один год получил десять тысяч жалоб от кулаков, частных собственников и рабочих по фактам злоупотреблений властей. Хотя сотрудники отдела и пытались разобраться с некоторыми из этих жалоб, возможности их были весьма ограниченными. Часто что-либо предпринять было просто поздно ("дом был уже разрушен"). Работники Рабкрина районного уровня были переутомлены и не горели энтузиазмом конфликтовать с местными властями. Часто они разбирали от ста пятидесяти до двухсот дел за один вечер. На всех жалобах появлялась одинаковая резолюция: "отказать"79. Хотя и были исключения. Весной 1931 г. (весна была временем года, когда нарастало количество "перегибов") рабкриновская команда из Бобровского района совершила двадцать пять поездок на село, заслушала 426 жалоб и сумела удовлетворить одну пятую часть из числа этих ходатайств80.

В дополнение к опротестованию индивидуальных дел правовой отдел Рабкрина в Москве проводил проверку деятельности судебных органов на Кавказе, в Белоруссии, на Украине, в Средней Азии и в отдельных областях РСФСР. Необычайно информативные и аргументированные по своей сути, эти проверки оставили очень живую и критическую картину практики проведения кампании в отдельных областях и районах страны. Каждое обследование служило первоосновой для постановления, с помощью которого Рабкрин пытался изменять форму работы как своих подчиненных, так и судебных органов в целом.

В начале 30-х годов движущей силой в работе правового отдела Рабкрина оставался его заведующий Арон Сольц. Старый большевик, видный член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), оратор и страстный борец, Арон Сольц на протяжении 20-х годов был ведущим партийным работником, отвечающим за сферу юстиции. Сольц обладал значительным личным авторитетом. Его взглядам уделялось такое большое значение, что по докладу Сольца о положении осужденных самогонщиков в московских тюрьмах (1923 г.) немедленно был принят закон, который декриминализировал самогоноварение81. Гнев товарища Сольца, продемонстрированный в 1930-1932 гг. по поводу несправедливого и "некоммунистического" отношения к середнякам и другим трудящимся, отличался схожим пафосом. Однако на этот раз Сольц не находился в таком положении, чтобы повлиять на принятие незамедлительных мер. За десятилетие советской власти отношение Сольца к вопросам формального права претерпело изменения, однако в направлении, противоположном эволюции взглядов большинства его коллег. Тогда как в годы НЭПа Сольц видел в праве источник несправедливостей, которые у него вызывали ненависть, в годы коллективизации он стал относиться к праву как к основному бастиону на пути произвола и методов принуждения. Сольц никогда не смог примириться с той формой, в которой была проведена коллективизация. В речи, произнесенной на похоронах Стучки в 1932 г., Сольц утверждал, что к закону можно относиться творчески, не впадая в нарушения закона. Он подчеркнул, что, осуществляя "социалистическое строительство" (т.е. коллективизацию), не следовало терять из виду конечную цель этого строительства. Позднее в том же году на сессии Верховного суда Сольц разоблачил и раскритиковал феномен "сверхполитизации уголовных дел"82. Мы увидим далее, что Сольц превратится в одного из главных критиков злоупотреблений, связанных с голодом 1932-1933 гг.

Маловероятно, что речи Сольца и Стучки, а также директивы их ведомств сыграли реальную сдерживающую роль в деятельности органов юстиции. Во время кампаний у многих прокуроров и судей не оставалось иного выхода, как следовать такой линии поведения, которой требовали от них местные власти. Однако на судьбу отдельных лиц могли повлиять и решения, принятые в порядке надзора Верховным судом РСФСР, и инициативы Рабкрина по обеспечению рассмотрения этих протестов. В 1930-1931 гг. одна четверть всех уголовных дел прошла через кассационную проверку вышестоящего суда. Поскольку общее количество приговоров к лишению свободы, высылке, ссылке и к смертной казни в 1930 г. составило 12,3% (в 1931 г. эта цифра поднялась до 16,7%), можно сделать вывод, что большая доля рассмотренных дел, которые оканчивались такими приговорами, подвергалась проверке. Тот же вывод можно сделать о делах по поводу твердых заданий83.

Кассационные пересмотры большинства из этих дел проходили в областных судах, которые вносили изменения в 30% приговоров. Наиболее значительные дела, разбирательство которых имело место в областных судах, поступали на кассационное рассмотрение Верховного суда РСФСР (наряду с другими делами, поступавшими по надзору). Согласно официальным данным, за первую половину 1931 г. Верховный суд изменил 90% приговоров, поступивших на его рассмотрение! Проверкам Верховного суда подлежали большинство приговоров по политическим делам (статья 58 УК РСФСР). Так, в 1930 г. почти 60% приговоров по контрреволюционной агитации были пересмотрены на том основании, что обвиняемые были середняками. Наконец, все приговоры к высшей мере наказания требовали утверждения Верховным судом (а через него и Комиссией Политбюро по судебным делам). Суд настаивал на том, чтобы наказание было оправданным. Из 76 смертных приговоров, вынесенных Тюменским окружным судом во время первой кампании по коллективизации, Верховный суд изменил 46 приговоров. Из оставшегося количества девять приговоров были приведены в исполнение84.

Самым характерным признаком того, что жалобы влияли на исход судебных дел времен политических кампаний, является то раздражение, которое испытывали по отношению к ним местные политические руководители. Как уже говорилось, кассационные обжалования угрожали проведению политических кампаний, и местные власти оказывали давление на прокуроров и судей с тем, чтобы были найдены пути для избежания отрицательных последствий кассаций.

Тем не менее, не следует преувеличивать значение обжалований. Качество кассационной работы областных судов было далеко не безукоризненным (решения принимались на основании неадекватной документации). Многие дела, в пересмотре которых было отказано, могли бы быть пересмотрены в других условиях. Более того, многие неудовлетворительные решения судов и вовсе не были перепроверены. В то же самое время вопиющие нарушения законности местными властями и полномочными представителями совершались беспрепятственно. Работники ОГПУ после 1930 г. действовали без видимых сдерживающих механизмов85. При пересмотре приговоров судов суды вышестоящих инстанций могли оказать помощь отдельным жертвам, но были бессильны удержать волну произвола и насилия.

Несмотря на относительно ограниченное влияние, действия Верховного суда РСФСР и Рабкрина все-таки имели большое значение. Принимая отдельные судебные решения в духе правовых требований, эти учреждения помогали поддерживать саму структуру советского права, а также чувство самоуважения в тех людях, которые руководили советской юстицией. Если бы в те годы руководители судебных органов в столице не смогли хоть частично воспрепятствовать дискредитации судебной практики со стороны работников юстиции, то почва для относительного восстановления правосудия после коллективизации вряд ли бы сохранилась.

1 Правда. 1928. 15 февраля. С. 1; Oda Н. The Communist Party of the Soviet Union and the Procuracy on the Eve of the Revolution from Above // Ruling Communist Parties and Their Status under Law / Ed. by D.ALoeber. Dordrecht, 1986. P. 120.

2 Преступления хлебозаготовителей в Благоевском районе // Правда. 1928. 6 мая. С. 5.

3 Oda H. The Communist Party of the Soviet Union and the Procuracy. P. 124-125.

4 Шепилов Д. Террористические акты классового врага // Классовая борьба и преступность / Под ред. Е.Г.Ширвиндта. М., 1930. С. 36-70, и особенно с. 38 и 54.

5 Ширвиндт Е.Г. Обострение классовой борьбы и уголовная репрессия // Там же. С. 8.

6 Камочкин (Хоперский округ). Классовая борьба в казачьем центре и участие в ней органов суда // СЮ. 1929. № 47. С. 1110-1112; Дело Астраханских вредителей // Правда. 1929. 30 августа. С. 4. См. последующие номера газет с освещением этого дела в сентябре и октябре (последний материал был опубликован 29 октября).

7 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР 1917-1952 гг. / Под ред. И.Т.Голякова. С. 314. См. также: Davies R.W. The Socialist Offensive: The Collectivization of Soviet Agriculture. Cambridge, Mass., 1980. Chap. 2.

8 Драгунский И. Работа прокуратуры в деревне в 1927 г. // СЮ. 1928. № 49-50. С. 1251-1256; № 51-52. С. 1258-1288; Санин М. Недочеты работы прокуратуры в деревне // СЮ. 1928. № 36-37. С. 975-976; Резолюции третьего совещания прокурорского надзора // Там же. 1928. № 14. С. 419.

9 См., например: Голунский С. Прокуратура и посевная кампания // ЕСЮ. 1929. № 12. С. 262-263; "Об усилении участия органов юстиции в перевыборной кампании". Директивное письмо НКЮ краевым... судам, прокурорам... от 20 января 1929 г. // ЕСЮ. 1929. № 4. С. 95.

10 Доклад Наркомюста РСФСР тов. Янсона // ЕСЮ. 1929. № 9-10. С. 214-215.

11 Oda Н. The Communist Party of the Soviet Union and the Procuracy; Davies R.W. The Socialist Offensive. P. 133; Viola L. The Best Sons of the Fatherland. Oxford, 1986. P. 28.

12 Доклад Наркомюста; На втором совещании местных судебно-прокурорских работников // ЕСЮ. 1929. № 48. С. 1126; Работники юстиции о себе (На всероссийском съезде работников юстиции) // Правда. 1929. 23 февраля. С. 5.

13 "О делах, связанных с хлебозаготовительной кампанией". Циркуляр Наркомюста № 104 от 26 августа 1929 // ЕСЮ. 1929. № 34. С. 808; "Директивное письмо о систематической проверке соблюдения революционной законности". Циркуляр Наркомюста № 112 от 23 сентября 1929 г. // ЕСЮ. № 39. С. 926-927.

14 На втором совещании. С. 1123-1134.

15 Там же; Михайловский. О наплевательском отношении к закону // СЮ.

1930. № 1. С. 1-2.

16 Немцов Н. Революционная законность и работа суда в реконструктивном периоде // ЕСЮ. 1929. № 47. С. 1101-1102.

17 Михайловский. О наплевательском отношении к закону. С. 2; Ховер Н. Как хорошие стремления иногда приводят к неправильным практическим выводам // СЮ. 1930. № 1. С. 4-6; Строгович М. Революционная законность и суд // СЮ. 1930. № 2. С. 12-13.

18 О социалистической реконструкции революционной законности и борьбе на два фронта // СЮ. 1930. № 5. С. 1-3.

19 Сталин И. Головокружение от успехов // Сталин И.В. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1952. С. 331-336.

20 См., например: Постановление облКК ВКП(б) по докладу о результатах обследования Бобруйской КК-РКИ // Контроль масс. 1931. № 5-6.

С. 38-40. Как было сказано в данном постановлении, "уроки перегибов 1930 г. не были усвоены в Бобруйске".

21 Стучка П.И. Доклад об общих директивах Верховного Суда по кулацким делам // Судебная практика. 1931. № 7. С. 4-7.

22 Наиболее интересные материалы по работе ОГПУ в 1930 г. находятся в Смоленском архиве. См.: Fainsod М. Smolensk under Soviet Rule. New York, 1958. Chap. 8.

23 Алдекеев А. На страже законности (Становление и развитие прокуратуры Казахской ССР). Алма-Ата, 1981. С. 84.

24 Состояние и работа местных органов НКВД (по материалам с 1/Х 29 г. по 1/II 30 г.) // Административный вестник. 1930. № 4. С. 60-61.

25 С.К. В районе сплошной коллективизации // Административный вестник. 1930. № 4. С. 60-61.

26 Кизилов И.И. НКВД РСФСР (1917-1930). М., 1969. С. 149.

27 Гуревич Я. Органы юстиции ЦЧО на хлебозаготовительном фронте // СЮ. 1931. № 9. С. 22-24; Работа судебных органов по весенней посевной кампании // СЮ. 1930. № 16. С. 13-15.

28 Н. На третьем совещании (из зала совещаний). Ч. 1 // СЮ. 1930. № 16. С. 13-15.

29 Н. На третьем совещании судебно-прокурорских работников РСФСР (из зала совещаний). Ч. 2 // СЮ. 1930. № 22-23. С. 15.

30 Лаговиер Н. Из практики судебно-прокурорской работы на хлебозаготовительном фронте // Суд идет. 1931. № 21. С. 3-8.

31 Грузинский А. Суд в полях // Суд идет. 1931. № 18. С. 11 - 14.

32 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. С. 350, 359, 362-363.

33 Количество контрреволюционных преступлений выросло с 1111 в 1928 г. до 4612 в 1929 г.; дел по терроризму со 184 до 2175 (Эстрин А. Уголовная политика и уголовное законодательство в 1929 и 1930 гг. и реформа УК // ЕСЮ. С. 394, 399).

34 Выводы из доклада о контрреволюционных преступлениях (утверждено пленумом Сибкрайсуда в заседании от 19-20 апреля 1930 г.) // Судебная практика. 1930. № 11. С. 11-12; Из практики по контрреволюционным преступлениям // Там же. 1931. № 7. С. 18-19.

35 Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР. 3-е изд. М., 1932; Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР. 4-е изд. М., 1935. Количество осуждений по государственным преступлениям (статья 58), вынесенных общими судами в РСФСР (исключая военные трибуналы и линейные суды на транспорте), упало с 6822 в 1930 г. до 1666 в 1931 г. и 1779 в 1932 г. (ГАРФ. Ф. Р-9492. Оп. 29. Д. 42. Л. 126).

36 Выводы по докладу о работе судаппарата Сибири в хлебозаготовительной кампании 1929/1930 года, утвержденные пленумом краевого суда 17 января 1930 года // Судебная практика. 1930. № 3. С. 19-20. Публикация данного решения Сибирского краевого суда в журнале Верховного суда РСФСР свидетельствовала о поддержке указанной резолюции.

37 Гуревич. Органы юстиции ЦЧО // Советская уголовная репрессия / Под ред. Н.В.Крыленко. М., 1934. С. 103-104, 179-181.

38 Из резолюции Иваново-Промышленного облсуда о судебной практике по должностным преступлениям, связанным с хозяйственно-политическими кампаниями на селе (30 мая) // Судебная практика. 1931. № 13. С. 13-14. См. также: Итоги изучения дел нарсудов по должностным преступлениям, связанным с проведением хоз.-полит. кампаний (Из протокола Главсуда ТаССР от 19 июня 1931 г.) // Там же. 1931. № 14. С. 15.

39 Viola L. Best Sons of the Fatherland. P. 8. Количество осуждений по статьям 109-111 УК РСФСР (злоупотребление властью, превышение полномочий и халатность) по РСФСР составляло: 153261 в 1930 г., 204790 в 1931 г. и 181141 в 1932 г. Эти результаты были получены путем вычета из общего количества осужденных за "должностные преступления" тех, кто был приговорен за взяточничество, присвоение государственных средств и фальсификацию документов (статьи 116-120 УК РСФСР) (ГАРФ. Ф. Р-9492. Оп. 2. Д. 42. Л. 133-134).

40 О работе Тюменского окрсуда. Постановление Верхсуда РСФСР от 18 января 1930 г. // Судебная практика. 1930. № 3. С. 3-4.

41 Выводы из доклада о контрреволюционных преступлениях // Судебная практика. 1930. № 11. С. 11-12.

42 Кон А. Хлебозаготовительная кампания в судебной практике // СЮ. 1931. № 3. С. 27-28.

43 Ундревич В. Уголовно-процессуальный кодекс; О некоторых перегибах в судебной работе // СЮ. 1930. № 9. С. 1-13.

44 О борьбе с перегибами, возникшими в судах в связи с колхозным движением. Из циркуляра № 6, 1930 г. Северо-Кавказского крайсуда // Судебная практика. 1930. № 7. С. 20.

45 Выводы из доклада о контрреволюционных преступлениях; На третьем совещании.

46 См., например: О борьбе с перегибами; В коллегии НКЮ // СЮ. 1933. № 19. С. 22-23. В отдельных местностях власти устанавливали твердые задания для большого числа жителей. На Средней Волге в отдельных сельсоветах эта пропорция достигала 53% и 80% (Брагинский М.М., Лаговиер Н. Революционная законность и прокурорский надзор в сельскохозяйственных политических кампаниях. М., 1933. С. 65).

47 Кон. Хлебозаготовительная кампания // Советская юстиция. 1931. № 3. С. 27-28.

48 Брагинский М.М., Лаговиер Н. Революционная законность и прокурорский надзор.

49 О некоторых перегибах в судебной работе. Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР. 2-е изд. М., 1931. С. 372-375.

50 Там же; О расследовании дел о контрреволюционных преступлениях. Инструктивное письмо всем краевым... прокурорам... Циркуляр № 61 // СЮ. 1930. № 16. С. 27-30.

51 Верховный суд РСФСР публикацией в своем бюллетене директивы Сибирского областного суда негласно поддержал подобную практику. См.: Выводы по докладу о работе судаппарата Сибири.

52 Сборник разъяснений Верховного Суда. Т. 2. С. 354, 361.

53 П.Т. Совещание нарсудей Москвы // СЮ. 1930. № 29. С. 18.

54 Шар город ский М.Д. Наказание по советскому уголовному праву. М., 1958. С. 74-75.

55 Кон. Хлебозаготовительная кампания. С. 28.

56 Solomon P. Local Political Power.

57 Viola L. Best Sons of the Fatherland.

58 Н.Л. Органы юстиции на хлебозаготовительном фронте // СЮ. 1931. № 4. С. 28. Просмотренные мною номера "Молота" за 1929 и 1930 гг. подтверждают правоту этого наблюдения Н.Л. (Лаговиера).

59 На третьем совещании; В Коллегии НКЮ // СЮ. 1930. № 22-23. С. 15-17; Гуревич. Органы Юстиции ЦЧО // Там же. 1930. № 16. С. 13-15.

60 На третьем совещании. Ч. 1 // СЮ. 1930. № 21.

61 За незыблемость советского закона, за социалистическое правосознание // ЗаСЗ. 1934. № 8. С. 1-4.

62 Кон. Хлебозаготовительная кампания. С. 28; Постановление Коллегии НКЮ о делах, не подлежащих кассационному обжалованию // СЮ. 1931. № 27. С. 5-6.

63 Сборник разъяснений Верховного Суда. Т. 3. С. 341; Т. 4. С. 35.

64 И.Н. Больше чуткости и внимания к колхозным кадрам // За темпы, качество, проверку. 1931. № 1. С. 42.

65 Русаков. Невероятно, но факт // СЮ. 1930. № п. С. 6-12.

66 "Об отпуске из резервного фонда СНК РСФСР 100000 р. на расходы по командировкам работников прокуратуры для ликвидации и исправления перегибов, допущенных местными органами власти при коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулачества". СНК РСФСР, 5 апреля 1930. WKP (Smolensk Party Archive). 525. 195-196. (Коллекция смоленского партийного архива хранится в Вашингтоне.)

67 Об основных требованиях, предъявляемых к составлению отчетности в середине 1929 г., см.: Перечень отчетных сведений, подлежащих представлению местным органам юстиции в НКЮ // ЕСЮ. 1929. № 398- 399. Примеры отчетной информации см.: Гуревич Я. Органы юстиции ЦЧО.

68 Крыленко Н.В. Из итогов сибирских впечатлений // СЮ. 1930. № 15. С. 1-3; О хлебозаготовках. Доклад тов. Н.В.Крыленко на 3 совещании судебно-прокурорских работников // СЮ. 1930. № 22-23. С. 1-7; О революционной законности. Речь т. Крыленко на XVI партийном съезде // СЮ. 1930. № 24-25. С. 20-21. Следует обратить внимание, что на XVI съезде ВКП(б), где Крыленко представлял советских судебных работников в целом, он занял более положительную позицию по вопросу о социалистической законности по сравнению с его же собственными выступлениями на совещаниях, где собирались исключительно работники юстиции.

& Т-хов П. Пятое совещание руководящих работников органов юстиции... // СЮ. 1932. № 5. С. 1-3; Доклад Н.В.Крыленко // Там же. № 6. С. 13- 26.

70 Лаговиер Н. На шестом совещании руководящих работников органов юстиции... // СЮ. 1932. № 5. С. 1-3; Доклад Н.В.Крыленко // Там же. № 6. С. 13-26.

71 Стучка П. Революция и революционная законность // Советское государство. 1930. № 3. С. 15-22.

72 "О работе Тюменского окрсуда". Постановление Верхсуда РСФСР от 18 января 1930 г. // Судебная практика. 1930. № 3. С. 3-4.

73 В 1932 г. Комиссией руководил Председатель ЦИК СССР Михаил Калинин, т.е. номинальный глава советского государства. Членами Комиссии были: Секретарь ЦК ВКП(б), ответственный за правовую сферу, Павел Постышев, член Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б) Матвей Шкирятов, Народный комиссар юстиции РСФСР Николай Крыленко, заместитель председателя ОГПУ и член Политбюро ЦК КП(б) Украины Иван Акулов (вскоре он будет назначен на должность Генерального прокурора), а также член Верховного суда РСФСР А.П.Егоров. Во время уборочной кампании 1932 г. в целях убыстрения процесса проверки вынесения смертных приговоров были внесены новые упрощенные процедуры. Одни из них были связаны с законом от 7 августа 1932 г., другие давали возможность тройкам, созданным ОГПУ, приводить выносимые ими смертные приговоры в исполнение без проверки приговоров со стороны Комиссии Политбюро (см.: Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 58-66).

74 См. номера журнала "Судебная практика" за 1930 и 1931 гг., а также "Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР". N° 2 и № 3 (отдельные номера).

75 Сборник разъяснений. № 3. С. 341.

76 Стучка. Революция и революционная законность; Стучка П. Доклад об общих директивах Верхсуда по кулацким делам // Судебная практика. 1931. № 7. С. 4-7.

77 Председатель Верховного суда СССР А.Винокуров с сожалением высказывался по поводу ограниченной юрисдикции своего суда. Он говорил, что "главный поток жизни проходит мимо Верхсуда Союза... последний по своей компетенции не может принять участия, как это нужно было бы, в содействии делу социалистического строительства, в борьбе с оппортунизмом..." В 1930 г. Винокуров призывал к превращению суда в союзное учреждение "по типу директивного органа" со всей полнотой власти над нижестоящими судами. Эта просьба будет удовлетворена только в 1938 г. (см.: Высший судебный орган СССР / Под ред. Л.Смирнова. М., 1984. С. 45; Добровольская Т.Н. Верховный суд СССР. М., 1964. С. 33-37; Solomon P., Jr. The USSR Supreme Court: History, Functions and Future Prospects // American Journal of Comparative Law. 1990. Vol. 38. № 1).

78 Файнблит Ш. В борьбе за укрепление революционной законности (Из опыта юротдела ЦКК-РКИ) // За темпы, качество, проверку. 1932. № 15-16. С. 85-86; Больше внимания к людям (Из текущих дел юротдела ЦКК-РКИ) // Там же. № 17-18. С. 77-78. В своем романе "Дети Арбата" (М., 1987) Анатолий Рыбаков описал личную притягательную силу Арона Сольца. В романе Сольц использовал свою власть ради исправления зла, допущенного по отношению к молодому человеку со стороны партийной организации.

79 Усилить борьбу за революционную законность (Доклад т. Ермолаева на сентябрьском пленуме ОблКК ВКП(б)) // Контроль масс. 1932. № 10- 11. С. 9-12.

80 Постановление ОблКК ВКП(б) по докладу о результатах обследования Бобровской РайКК-РКИ // Контроль масс. 1931. № 5-6. С. 38-40.

81 Файнблит Ш. В борьбе за укрепление революционной законности; Файнблит Ш. Суд и прокуратуры под контроль партии и масс // За темпы. 1931. № 4. С. 19-21; Файнблит Ш. КК-РКИ должны уделять больше внимания работе суда (Как работают суд и прокуратура в БССР) // Там же. 1932. № 2. С. 54-56. Также см.: Solomon Р.Н. Criminalization and Decriminalization.

82 Траурное заседание пленума Верховного Суда РСФСР, посвященного памяти П.И.Стучки // СЮ. 1932. № 9. С. 39-40; Вопросы судебной политики на расширенном Пленуме Верховного Суда // Там же. № 10. С. 40.

83 Улучшить качество работы судов // СЮ. 1931. № 24. С. 13-16; Шар-городский М.Д. Наказание по советскому уголовному праву.

84 Улучшить качество; О работе Тюменского окрсуда.

85 В марте 1930 г. прокурор Западной области подал письменную жалобу на имя руководителя областного управления ОГПУ по фактам действий одного оперативного работника, который без ведома окружного представительства ОГПУ мобилизовал и подчинил себе следователей из областной прокуратуры. Он приказал им (и начальнику отделения милиции) выехать в сельскую местность, схватить кулаков и открыть против всех них уголовные дела по статье 5810 УК РСФСР. Затем этот работник ОГПУ приказал судье объехать села и провести судебные заседания. Областной прокурор потребовал уволить сотрудника ОГПУ и начать против него уголовное преследование (Начальнику ОГПУ тов. За-линю от прокурора Западной Области Куликова от 24 марта 1930 г. // WKP (Smolensk Party Archive). 260. 44).

Глава 4.

УПАДОК ЗАКОННОСТИ

Зима 1933 г. ознаменовала собой низшую точку падения советской уголовной юстиции. Конфискация зерна у крестьян, которые сопротивлялись наступившему голоду, требовала еще большего применения насилия, чем предыдущие уборочные кампании. Многие прокуроры, следователи и судьи, несмотря на первоначальные колебания и даже сопротивление политике насилия, стали принимать участие в репрессиях, применяя жестокий сталинский закон о борьбе с хищениями. В начале 30-х годов советское правосудие упало ниже упрощенных стандартов, установленных в годы НЭПа. В то же самое время сталинское руководство не устояло перед искушением использовать уголовное право в целях поиска "козлов отпущения", ответственных за провалы в промышленности и в торговле, которые к тому времени находились под контролем государства. Все эти процессы способствовали общему ухудшению качества правосудия и подрывали авторитет закона и процессуальных норм. Рассмотрение этих вопросов составляет содержание четвертой главы1.

Кампания 1932-1933 гг.

В июле 1932 г. Сталин и его соратники приняли решение конфисковать хлеб у советских крестьян в таком объеме, что это неминуемо бы вызвало голод и смерть крестьян. Руководители страны знали о неудачах предыдущих хлебозаготовок, которые были результатом коллективизации. Они также получили предупредительные сообщения от руководителей компартии Украины о том, что в этой республике так мало хлеба, что выполнение новых планов приведет к голоду. Но Сталин, избрав жесткий курс, ввел страну в период голода, репрессий и нарушений закона. Кампания 1932-1933 г. станет решающим этапом в настоящей войне против крестьянства, развязанной Сталиным.

Прежде всего, правительство боролось с растущими хищениями зерна, которые превратились в акт самозащиты и широко распространенное средство борьбы крестьян за выживание2. 7 августа 1932 г. советское правительство обнародовало новый чрезвычайный закон - постановление ЦИК и СНК СССР, провозгласившее хищение государственной и общественной собственности (включая собственность колхозов) преступлением, достойным смертной казни, а при наличии смягчающих обстоятельств грозившим как минимум десятилетним сроком лишения свободы. Принятый по инициативе Сталина, закон был практически написан самим вождем. Новый закон провозгласил, что общественная собственность была "основой советского строя, священной и неприкосновенной". Лица, которые посягали на эту собственность, будут рассматриваться как "враги народа". Хотя констатирующая часть закона осудила воровство общественной собственности всех видов, особо выделялись хищение грузов на железных дорогах и на речном транспорте, кражи в колхозах и кооперативах и особенно хищения "урожая на полях, общественных запасов и кооперативных складов". С самого начала большинство судебных дел, инициированных законом от 7 августа, было связано с хищениями зерна в сельской местности3. Спустя две недели еще один новый закон объявил спекуляцию товарами массового потребления (в том числе и зерном) преступлением, заслуживающим пяти лет заключения в концентрационных лагерях^. Но именно закон от 7 августа играл ведущую роль в судебной практике. Он широко пропагандировался как орудие в борьбе за выполнение хлебозаготовок не только во всесоюзной печати, но и в местных советских и партийных газетах. Закону уделялось больше внимания, чем предыдущим решениям, в том числе и постановлению от 25 июня 1932 г. "О революционной законности"5. Этот документ, посвященный десятилетнему юбилею советской прокуратуры, установил сдерживающие пределы для использования кампанейских методов незаконного принуждения. (Мы обсудим это постановление в главе пятой настоящей книги.) Как сам закон от 7 августа, так и миссия, которую он был призван исполнить, буквально затмили постановление "О революционной законности" и превратили его на предстоящий год в поистине бесправный документ.

Сталин лично сыграл ведущую роль как в подготовке закона от 7 августа, так и в его обосновании. Вождь объяснил свое представление о новом законе о хищениях в трех письмах, отправленных Л.М.Кагановичу и В.М.Молотову и написанных за неделю между 20 и 26 июля 1932 г. В первом письме отмечались участившиеся факты хищений грузов на железнодорожном транспорте и в колхозах, "организуемые главным образом кулаками (раскулаченными) и другими антиобщественными элементами, старающимися расшатать наш новый строй". Сталин продолжал, что согласно существующему закону "эти господа рассматриваются как обычные воры, получают два-три года тюрьмы (формально!), а на деле через 6-8 месяцев амнистируются". Сталин сделал вывод, что подобное положение дел только "поощряет их по сути дела настоящую контрреволюционную работу". Исходя из этого, он предложил как минимум десятилетнее заключение, а "как правило - смертную казнь". "Без этих (и подобных им) драконовских социалистических мер невозможно установить новую социалистическую дисциплину, а без такой дисциплины - невозможно отстоять и укрепить наш новый строй". Во втором письме Сталин обосновал необходимость принятия подобного закона. Отметая возможные возражения, разъяснял, что капитализм не "мог бы разбить феодализм", "если бы он не сделал частную собственность священной собственностью, нарушение законов которой строжайше карается... Социализм не сможет добить и похоронить капиталистические элементы и индивидуально-рваческие привычки, навыки, традиции (служащие основою воровства)... если он не объявит общественную собственность (кооперативную, колхозную, государственную) священной и неприкосновенной... если не будет охранять это имущество всеми силами". В третьем письме Сталин указывал, что для предотвращения воровства необходимо, чтобы меры наказания широко пропагандировались и были оформлены в виде закона. В этом случае решительные меры не только станут эффективными, но вызовут уважение в народе, потому что "мужик любит законность". Сталин уделил особое внимание вопросу обнародования закона. Через некоторое время после опубликования нового закона он попросил Кагановича подготовить директиву ЦК ВКП(б) о порядке его применения, а еще через несколько дней указал тому же Кагановичу, что "Правда" недостаточно полно осветила закон. Требовалась, писал Сталин Кагановичу, "длительная и систематическая кампания"6.

Для руководителей органов юстиции закон от 7 августа создал ряд новых проблем, - судьям требовалось указать направление и оказать поддержку в применении этих драконовских наказаний. Основополагающие правила были установлены в ряде директив, изданных коллегией Наркомюста, Верховным судом СССР, Президиумом ЦИК СССР и ОГПУ вскоре после того, как закон вступил в силу. Прежде всего, были выделены две категории обвиняемых: те, кто заслуживал смертного приговора, и те, для кого предполагалось десятилетнее лишение свободы. В соответствии с инструкциями высшая мера наказания могла выноситься людям, осужденным за хищения в крупных размерах, кулакам и классово-чуждым элементам (при отсутствии смягчающих вину обстоятельств) и кулакам, расхищавшим колхозное зерно. Когда в краже зерна были уличены колхозники или простые единоличники, они получали десятилетний срок заключения (при отсутствии отягчающих обстоятельств). Руководители органов советской юстиции подчеркивали, что даже кража зерна в самых незначительных размерах должна рассматриваться в судах и удостаиваться внимания, которое уделялось серьезным преступлениям. Сельские общественные суды потеряли право на рассмотрение подобных дел. Эта новая политика контрастировала с фабрично-заводской практикой, при которой товарищеские суды (также непрофессиональные судебные органы) поощрялись к рассмотрению всех хищений, ущерб от которых не превышал 50 рублей. Руководящие работники юстиции предусмотрели осуждение за мелкие кражи по закону от 7 августа только в сельских местностях. Включение мелких краж на селе в сферу применения закона поощряло судей применять статью 51 УК РСФСР, которая разрешала вынесение приговоров за совершение данного преступления ниже нижнего предела. Таким образом, судьи могли выносить по 51-й статье приговоры ниже десяти лет лишения свободы. Однако Наркомюст разрешил применять статью 51 только в исключительных случаях, обязав судей докладывать в вышестоящий суд о каждом случае ее применения. Для обеспечения наблюдения за судебным применением таких суровых приговоров власти учредили обязательные кассационные проверки всех приговоров по новому закону. Верховный суд РСФСР проверял приговоры к высшей мере наказания, а областные суды - к лишению свободы. Кроме этого, Наркомюст проинструктировал все суды отправлять каждые десять дней телеграфные отчеты о ходе применения закона7.

Наконец, Наркомат юстиции РСФСР расширил компетенцию народных судов, включив в нее рассмотрение дел по закону от 7 августа. С момента упразднения в 1930 г. окружных судов обвинения, которые могли привести к вынесению смертного приговора, рассматривались только в областных или верховных судах. Но работники правосудия были уверены в том, что областные суды просто физически не смогут вынести наплыв новых дел. Разрешая судьям из нарсудов заслушивать дела по закону от 7 августа, наркомат подчеркнул, что они не имели права выносить смертные приговоры! Если в деле в качестве обвиняемого был замешан кулак или речь шла о хищениях в крупных масштабах (т.е. налицо имелись факторы, которые делали возможным применение высшей меры наказания), то судебный процесс должен был проходить в стенах областного суда. Народные суды должны были рассматривать дела по закону от 7 августа, только когда обвиняемый принадлежал к трудящимся классам и объем кражи был средним или незначительным. Это различие, введенное Наркомюстом РСФСР, вызвало острую критику со стороны прокурора Верховного суда СССР Петра Красикова. Он обвинил Наркомюст в создании из закона от 7 августа двух законов: одного с максимальным приговором в десять лет заключения, другого - с высшей мерой наказания. Он несколько раз призывал вышестоящие власти лишить народные суды права рассматривать эти дела, однако его обращения остались без внимания8.

Разрешение заслушивать дела по закону, данное народным судам РСФСР, имело двоякие последствия. Во-первых, это позволило российским судам рассматривать большой объем дел. На Украине, где дела по этому закону остались в исключительной подсудности областных судов, оказалось в два раза меньше дел на душу населения, чем в РСФСР9. Во-вторых, судьи в народных судах России продемонстрировали тенденцию выносить более мягкие наказания, чем их коллеги в областных судах. В определенной степени это было отражением различной природы дел, заслушиваемых в судах двух разных инстанций, - но также свидетельствовало о том, что многие молодые члены партии, служившие судьями в народных судах, неохотно применяли строгие положения закона от 7 августа. Для этих судей использование статьи 51 УК РСФСР о наказании ниже нижнего предела (т.е. десятилетнего срока лишения свободы) было не исключением, а правилом. По данным наркома Крыленко, за сентябрь - декабрь 1932 г. судьи в России использовали статью 51 в 40% случаев приговоров по закону 7 августа. Более того, секретная резолюция Наркомата указывала, что 80% осужденных с применением статьи 51-й получали приговоры, не связанные с лишением свободы!10 Эта резолюция сделала очевидный вывод: многие суды прямо нарушали инструкцию Наркомюста по применению 51-й статьи. Были вариации в вынесении приговоров и по регионам. В Московской области судьи использовали статью 51 в половине из своих решений; в Нижне-Волжском крае - в 84% случаев; а на Урале - в 90%. Еще одной реакцией судебных работников на чрезмерную суровость закона было его игнорирование. Отдельные следователи и судьи осенью 1932 г. продолжали судебное преследование уличенных в краже колхозной собственности по статье 162 УК РСФСР, которая предусматривала намного более мягкие наказания. Этот подход широко применялся в Западной и Лениградской областях, в Горьковском крае, а также в Чеченской Республике (в последней, в отдельных районах, закон от 7 августа вообще не применялся)11.

Усилия, предпринимаемые судьями с целью смягчить и даже пройти мимо закона от 7 августа, были сродни тому "глухому сопротивлению", с которым часть российского общества восприняла этот закон. Даже политически активные лица часто не сотрудничали в вопросе о проведении закона в жизнь. Так, комсомольцы, которые оказывались свидетелями хищений, делали вид, что ничего не заметили; члены партийных активов также недостаточно подключались к борьбе с воровством. Со своей стороны, должностные лица пытались скрыть донесения о хищениях на государственных предприятиях и в учреждениях12.

17 ноября в целях подавления сопротивления отдельных судей из нарсудов применению закона коллегия Наркомюста приняла решение запретить использовать статью 51 в судебных делах по закону от 7 августа. В отличие от прежней практики, судьи получали право в отдельных случаях обращаться в областные суды с просьбой о разрешении применять статью 51. Несанкционированное применение статьи отныне отменялось. В исключительных ситуациях, когда незначительное хищение было вызвано бедственным экономическим положением обвиняемого, суды могли скорее закрыть дело вообще (используя статью 6 УК РСФСР), чем осудить и применить статью 51 УК. Несмотря на этот новый запрет, большинство судей из нарсудов продолжало использовать статью 51, по крайней мере до конца 1932 г. Применение статьи резко сократилось только после речи И.В.Сталина, произнесенной 7 января 1933 г.13.

Сопротивление, с которым судьи встретили появление закона, несмотря на политическое значение последнего, отражало их внутреннюю борьбу с собственным чувством справедливости. По словам одного судьи, переданным Крыленко, "у меня рука не поднимается, чтобы на десять лет закатать человека за кражу четырех колосьев". В своей речи на январском пленуме ЦК ВКП(б) в 1933 г. Крыленко заявил, что подобное отношение было широко распространено: "Мы сталкиваемся тут с глубоким, впитанным с молоком матери предрассудком и традициями старых форм правовой буржуазной мысли, что этак нельзя, что обязательно судить, исходя не из политических указаний партии и правительства, а из соображений "высшей справедливости"" К

Судьи из вышестоящих судов также избегали применять закон в его полном объеме. Хотя в областных судах и заслушивались более серьезные дела, которые могли приводить к вынесению смертных приговоров, там ограничивали высшую меру наказания 4% всех приговоров по данному закону. Более того, российский Верховный суд пересмотрел почти половину этих приговоров (без получения указаний со стороны Комиссии Политбюро по судебным делам). Еще больше оправданий вынес Президиум ЦИК. Согласно Крыленко, на первое января 1933 г. общее количество людей, казненных по закону на территории РСФСР, не превысило тысячи человек15.

У советских судей был ряд оснований для скептического отношения ко многим делам, которые поступали на их рассмотрение. Прежде всего, подавляющее большинство дел по закону от 7 августа состояло из мелких или незначительных хищений, совершенных крестьянами. Во-вторых, качество предварительного расследования дел достигло катастрофически низкого уровня даже по невысоким советским стандартам. В середине ноября, до того как уборочная кампания вступила в высшую стадию, большинство дел о нарушении закона расследовались органами внутренних дел, которые не обращали внимания на наличие важных сопутствующих обстоятельств совершения преступления и проваливали выполнение элементарных процессуальных требований. "Нетерпимое упрощенчество" было широко распространенным явлением. Со своей стороны, судьи также допускали много погрешностей. Например, они соединяли в одном судебном разбирательстве несколько не связанных между собой дел. Отдельные судьи в народных судах, вопреки запрету, выносили смертные приговоры. Другие применяли закон с обратной силой по делам, не имевшим достаточного политического значения для того, чтобы оправдать подобные действия16.

Изменения в общем политическом положении в стране зимой 1932-1933 гг. сделали возможным более частое, суровое и беспорядочное применение закона от 7 августа. Развал законности и нарастание репрессий приняли наиболее крайние формы в главных хлебопроизводящих районах страны, где начался голод. "Практически в каждом колхозе и станице мы имеем десятки, сотни случаев кражи пшеницы, - сообщал секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) Борис Шеболдаев, - и особенно по всей Кубани". Некоторые сельские руководители, включая председателей колхозов, скрывали зерно для нужд голодающих колхозников или подозревались в неспособности вырвать у них последние крохи запасов17. Чрезвычайный план по борьбе с этим "кулацким саботажем" выделил в качестве объекта особого внимания три станицы. Городские власти из Краснодара послали в каждую из этих станиц группу, состоявшую из следователей, прокуроров и судей, которые были готовы принимать на месте решения по фактам хищения зерна или сопротивления, оказываемого продразверстке местным руководством. Уже к концу ноября по этим трем станицам было открыто 33 дела против местных властей, которые или "скрывали зерно", "сопротивлялись плану по сдаче хлеба", или "продавали хлеб крестьянам"18. К концу года к этому черному списку было добавлено еще пятнадцать станиц. Их постигла такая же участь. По данным историка В.П.Данилова, около половины руководителей-коммунистов было "вычищено". В большинстве случаев их также подвергали судебному преследованию. Были факты депортации населения целых деревень. В проведении этих операций ОГПУ играло большую роль, чем представители судебных властей19.

Атака на местные власти руководилась Политбюро ЦК ВКП(б). Оно направляло специальные комиссии для организации насильственного сбора зерна. С этой целью Сталин приказал своим соратникам использовать судебные преследования. Разъяренный тем, что местные власти в одном районе в Днепропетровской области разрешили колхозам утаить часть зерна для предстоящей посевной, Сталин заявил, что "обманщики партии и жулики, проводящие кулацкую политику под флагом согласия с генеральной линией партии", "должны быть немедленно арестованы, сняты со своих постов и осуждены на пять-десять лет каждый". Итогом этой кампании стал ряд процессов над местными руководителями и по обвинениям в "преступном срыве сдачи хлеба" и "организации кулацкого саботажа"20.

Только в начале января Сталин публично обрушился на хищения социалистической собственности. В широко опубликованном выступлении на пленуме ЦК ВКП(б) Сталин назвал хищения "контрреволюционным преступлением" и заявил, что закон от 7 августа представлял собой "основу революционной законности в наше время". На том же пленуме нарком юстиции Крыленко ответил своему хозяину призывом казнить еще больше воров. Крыленко заклеймил Верховный суд СССР и Президиум ЦИК за практику отмены смертных приговоров и раздачу помилований. Он даже предложил, чтобы судьям нарсудов было дано право выносить смертные приговоры21. Свою жесткую позицию Крыленко высказал вновь неделю спустя на совещании коллегии Наркомюста, но некоторые члены коллегии выступили против его предложений.

Речь Сталина имела огромное значение в деле применения на практике закона от 7 августа. В течение последующих нескольких месяцев количество преследований по этому закону выросло в четыре раза, и большинство осужденных получили полные десятилетние сроки заключения, несмотря на то, что они были крестьянами и похитили небольшое количество зерна. Приговоры, выносимые ниже нижнего предела (с применением статьи 51), резко упали до уровня в 10% (согласно большинству источников) или до 20% (согласно информации, цитированной А.Вышинским). Часть осужденных, которым был вынесен смертный приговор, выросла с 4% до 5%22. Короче говоря, под сильным давлением большинство судей сдались. Личное вмешательство Сталина, сопровождаемое угрозами применения карательных санкций, заставило советских судей широко выносить жестокие приговоры, даже если эти решения шли вразрез с личными понятиями судей о справедливости. Однако это принуждение судей имело свою цену - злоупотребления и снижение личной ответственности, которые всегда сопровождают проведение кампаний.

Зимой 1933 г. работники суда и прокуратуры, разбирая случаи хищений на селе, почти полностью забросили процессуальные нормы. В большинстве дел (согласно одному отчету речь идет о 90%) "расследование" проводилось органами внутренних дел даже без формального участия прокуроров. Примитивные "расследования", проведенные милицией и прокуратурой, обычно не устанавливали факта совершения кражи, времени, когда она произошла, была ли кража серьезной, каковы условия жизни и общественное происхождение главных исполнителей преступления, наличие соучастников. Стремились только завершить предварительное расследование в "установленный срок". В Ивановской области (конец осени 1932 г.) половина расследований была окончена в течение суток, а другая четверть - за три дня. На Украине большинство дел было рассмотрено за один - два дня. В этих условиях оставалось мало возможностей для того, чтобы права обвиняемых были соблюдены. Критики называли это "грубейшим упрощенчеством процессуальных правил". Следователи не представляли обвиняемым официального обвинения и не давали им возможности ознакомиться с делом до начала судебного заседания23. Сами суды были не намного лучше. Несмотря на серьезность обвинений, в российских народных судах заслушивалось большинство дел, проходивших по закону от 7 августа. В Звенигородском районе суды проводились без приглашения свидетелей, и в 45% случаев их приговоры были отменены после подачи кассационных обжалований. В другом районе на Средней Волге слушания были настолько некачественными (один судебный исполнитель заслушал семьдесят дел), что были отменены 87% приговоров. В марте 1933 г. один прокурор из Белоруссии сообщил, что хлебная разверстка была выполнена, но только благодаря "мобилизации других для оказания помощи расследованию и суду". Судебный работник из Горьковской области докладывал, что областной суд подтвердил назначение 22 "запасных" членов суда и распределил их для работы над делами. Качество их работы оказалось очень низким, поскольку "существует мнение... что каждый может быть судьей". Без сомнения, это было правдой при условии, что судьи выполняли указания начальника областного суда. Он инструктировал судей из народных судов: "У тебя есть глаза. Читай обвинительное заключение милиции. Милиция зря писать не будет... Есть такой закон от седьмого августа. Возьми его, прочти и шпарь десять лет"24.

Исчезновение даже подобия соблюдения законности в действиях судебных работников в сельской местности только подливало масло в огонь произвола и репрессий. По приказу районных властей избивались крестьяне, которые отказывались работать в колхозах, совершались ночные конфискации собственности без ордеров и без составления описи конфискованного имущества25. Но прежде всего наблюдался рост количества арестов всякого рода не уполномоченными на это работниками, или, как Сталин сказал в мае 1933 г., "любым, кому это пришло в голову". Беспочвенные аресты и незаконные заключения под стражу не были каким-то новым феноменом. Начиная с осени 1929 г. они были неотъемлемой частью проведения кампаний26. Но согласно всем свидетельствам положение дел в 1933 г. стало намного хуже, чем оно было раньше. По мнению прокуроров, которые в конце этого года расследовали факты произвола, действия активистов, которые производили аресты, напоминали самосуды, совершаемые в прошлом восставшими крестьянами. По инициативе Генерального прокурора Вышинского, Верховный суд СССР приказал всем судьям квалифицировать действия властей, замешанных в самосудах, как факты "превышения власти" (статья ПО Уголовного кодекса РСФСР)27.

На Украине положение дел с законностью ни в чем не уступало ситуации в России, однако зимой 1933 г. преследования по закону от 7 августа достигли здесь только половины уровня РСФСР (на душу населения). Происходило это потому, что на Украине заслушивать дела по этому закону могли только областные, а не народные суды, как в России. В то же время приговоры на Украине выносились главным образом (в 89,5% случаев) по фактам мелких краж, таких, например, как кража кочана капусты или нескольких колосков. В РСФСР эти "преступления" составляли 51,5%. Когда по инструкции от 8 мая 1933 г. суды высшей инстанции стали проверять правильность приговоров по закону от 7 августа (инструкция призывала положить конец бессмысленным преследованиям), то без изменения было оставлено только 43,6% приговоров украинских судов, в то время как в России эта цифра составляла 54,2%^8.

Ухудшение качества работы прокуратуры и судов в течение зимы 1933 г., особенно в том, что касается применения на практике закона от 7 августа, требовало реакции со стороны руководителей органов юстиции. Большинство из них заняло позицию выжидания в надежде на то, что буря скоро окончится. Они не могли, да и боялись критиковать политику, провозглашенную лично Сталиным. Исключение составил Арон Сольц. Будучи членом Верховного суда РСФСР и заведующим юридическим отделом Рабкрина, он знал о том, как закон проводился в жизнь в советской деревне. Через несколько дней после окончания январского (1933 г.) пленума ЦК ВКП(б) Сольц начал кампанию за ограничение сферы применения закона. На основании итогов ревизии, проведенной его отделом, Сольц призвал возвратиться к практике применения статьи 162 УК по большинству из фактов хищений. Эта позиция была подвергнута критике наркомом Крыленко на заседании коллегии Наркомюста 19 января. Но Сольц не испугался и ответил призывом к другим руководящим судебным работникам, утверждая, что их долг пойти в ЦК партии и сообщить лично Сталину о том, как на практике применялся закон. Сам Сольц сделал именно то, к чему призывал. 1 февраля он "поставил вопрос" перед руководством страны. По некоторым свидетельствам, это якобы произошло на заседании Политбюро, в котором принял участие Сольц. Политбюро в качестве ответа на запрос одобрило секретную резолюцию, которая рекомендовала судьям отсеять дела по мелким хищениям, совершенным из-за нужды или несознательности (и не рецидивистами), и применять к совершившим эти преступления статью 162, а не закон от 7 августа29. Это решение обещало пресечь вопиющую несправедливость, связанную с законом. По данным Крыленко, не менее 40% фактов хищений в сельских районах могли быть переквалифицированы и изъяты из сферы применения закона. Несмотря на первоначальные сомнения в правильности этой меры, Крыленко быстро стал следовать новому курсу, поскольку его источником было решение руководства. 14 февраля коллегия Наркомюста приняла свою собственную резолюцию, которая не только повторяла решение Политбюро, но добавила, что по фактам мелких хищений, не попадающих под действие статьи 162, судьи или должны возвращаться к статье 51 в пределах, установленных ранее Наркомюстом, или прекращать преследование вообще30.

Но на практике изменения в политической линии не имели значительных последствий. В условиях голода и чрезвычайной кампании, поднятой против крестьянства, большинство судебных работников не соблюдали ни февральскую резолюцию Наркомюста, ни вдохновившее ее решение ЦК31. Секретный характер этих документов также не мог способствовать их распространению. Они не обсуждались в печати или в специализированных журналах. Более того, в течение февраля и марта аргументы Сольца о том, что в использовании закона от 7 августа были допущены злоупотребления, не получили почти никакой общественной поддержки. Заметным исключением стал коллега Сольца по Рабкрину Шмуэль Файнблит, отчет которого о судебной практике на Нижней Волге отмечал новые факты осуждения по закону за мелкие кражи, а также такое явление, как "гонку за количество дел". Главная причина того, что судебная практика осталась неизменной, была очевидной. Судьи, участвовавшие в процессах, особенно те из них, кто работал в хлебопроизводящих районах, находились под огромным давлением со стороны местных руководителей, требовавших и впредь применять закон от 7 августа в духе указаний Сталина на январском пленуме ЦК. В результате этого главный эффект от февральской резолюции Наркомюста проявлялся не в ходе судебных заседаний, а во время пересмотра дел, когда кассационные коллегии переквалифицировали приговоры по статье 162 УК РСФСР32.

Однако товарищ Сольц не собирался сдаваться. Под эгидой своего ведомства - Рабкрина в середине марта он организовал всесоюзное партийное совещание судебных работников. На этой уникальной встрече собрались 167 делегатов: представители контрольных комиссий, судов, прокуратуры, исправительно-трудовых учреждений, общественных судов, экономических организаций, Красной Армии, печати и комсомола. Среди них были посланцы из большинства союзных и автономных республик и регионов страны. На конференции были заслушаны выступления Крыленко, Вышинского и Сольца. В течение четырех дней шли прения, в ходе которых делегаты сообщили об ухудшении правовой практики. Доклады и резолюции конференции были "утверждены", но ни один из этих документов не был опубликован33, за исключением фрагмента из речи Арона Сольца. Сначала он появился в журнале Рабкрина, а затем и в журнале Наркомюста.

Почти за два месяца до того момента, когда Сталин в инструкции от 8 мая 1933 г. без шума призвал приостановить массовое насилие на селе, Сольц открыто взывал к умеренности. Для начала Сольц утверждал, что закон от 7 августа был использован с лихвой. Он напомнил слушателям, что главная цель закона заключалась в борьбе с организаторами хищений, которые подрывали социалистическое строительство, и он не предназначался для применения против мелких краж, не был направлен против трудящихся. Груз принятия решений лежал на плечах судей, заявил Сольц. Каждый судья должен избегать формального подхода, различать типы краж и сверяться со своей совестью. "Каждый судья [должен] подумать и проверить, что он сделал для того, чтобы было меньше этих дел". "Лучше меньше, да лучше"; "не количество, а качество - вот что должно быть нашим лозунгом и в судебной работе". Более того, Сольц настаивал на том, что "это закон не на долгий период времени. Он должен нанести удар для того, чтобы положение дел изменилось". Характеристика закона, данная Сольцем, контрастировала с оценкой того же документа, высказанной сталинским подручным Л.Кагановичем. За день или за два до совещания юристов он заявил на съезде колхозников-ударников, что "такие законы живут десятилетиями, даже веками"34.

Вскоре после конференции позиция Арона Сольца в вопросе о сдержанном применении закона от 7 августа получила дальнейшую официальную поддержку. Президиум ЦИК СССР обсудил этот вопрос на своем заседании 27 марта и принял секретное решение, в котором вновь подтверждались ограничения на применение закона, зафиксированные в реюлюции Политбюро от 1 февраля. Еще раз советское руководство подтвердило свою новую позицию, заключавшуюся в том, что закон от 7 августа должен ограничиваться серьезными преступлениями классово-враждебных элементов. В случаях незначительных краж, совершенных крестьянами из нужды или в силу несознательности, судьи должны были применять статью 162 УК. Хотя эта резолюция ВЦИК с течением времени и станет авторитетной директивой, это произойдет после принятия сталинской инструкции от 8 мая35.

Еще один голос против репрессий и беззакония, совершавшихся в районах, охваченных голодом, принадлежал писателю Михаилу Шолохову. В апреле 1933 г. Шолохов послал два письма Сталину с описанием ужасов, имевших место на Кубани (Северный Кавказ). Он призывал Москву провести расследование. Сталин приказал отгрузить дополнительное зерно в два района, чье угрожающее положение встревожило Шолохова, а также согласился послать члена ЦК ВКП(б) Матвея Шкирятова с заданием проверить положение дел на месте. Это расследование, в свою очередь, привело к заседанию Политбюро 4 июня 1933 г., на котором присутствовал Шолохов. На этом заседании ряд местных партийных работников из районов, о которых шла речь в письмах писателя, были изгнаны со своих постов за "совершение перегибов". Тем не менее, Сталин не хотел явно соглашаться с критикой Шолоховым его политической линии. В написанном от руки ответе (письмо помечено 6 мая 1933 г.) Сталин соглашался с писателем в том, что "произволу" не было оправдания, однако настаивал на том, что "вы видите только одну сторону проблемы. Хлебопроизво-дители в вашей области (и не только в вашей) занимаются саботажем и оставляют Красную Армию без зерна". Они ведут "войну против

Советской власти"36.

Несмотря на подобный ответ, Сталин, похоже, уже испытывал тревогу по поводу репрессий. Два дня спустя он сказал своим подчиненным, что наступило время свернуть методы принуждения и возродить авторитет правоохранительных органов. В секретной, хотя и широко упоминаемой инструкции от 8 мая 1933 г., обращенной ко всем партийным и советским работникам, ко всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры, Сталин и Молотов приказали: 1) разрешить производство арестов только работникам правоохранительных органов и установить, что все аресты должны получать санкции прокурора; 2) положить конец массовым высылкам крестьян; 3) сократить вдвое, с 800 тысяч до 400 тысяч, число лиц, содержащихся в тюрьмах и в колониях (за исключением лагерей).

Анализ ситуации, сделанный Сталиным и Молотовым, был неутешительным. Они писали: "Массовые беспорядочные аресты в деревне все еще продолжают существовать в практике наших работников. Арестовывают председатели и члены правлений колхозов. Арестовывают председатели сельсоветов и секретари ячеек. Арестовывают районные и краевые уполномоченные. Арестовывают все, кому только не лень и кто, собственно говоря, не имеет никакого права арестовывать. Не удивительно, что при таком разгуле практики арестов органы, имеющие право ареста [...] зачастую производят аресты без всякого основания, действуют по правилу: "сначала арестовать, а потом разобраться"". Делая достоянием руководящих работников тот факт, что в тюрьмах и в небольшой сети колоний содержалось по крайней мере восемьсот тысяч заключенных (многие из них в ожидании суда), вожди страны давали понять, какой черты достигло положение дел. По официальным данным, вместимость советских тюрем еще с царских времен составляла только 175 тыс. человек. В течение двух месяцев после указаний Сталина и Молотова произошла массовая разгрузка указанных мест заключения до 387 284 человек в июле37.

Инструкция от 8 мая также имела значение для правовой и уголовной политики. Во-первых, в целях оправдания проводившихся изменений руководители страны заявили, что эра чрезвычайщины репрессий закончилась, война против хищений подошла к концу. "Трех

летняя война в деревне завершилась. Победа завоевана. Колхоз победил. Важной частью этой победы была битва против хищений в 1932 г.". Руководящим работникам юстиции эти слова сигнализировали, что закон от 7 августа должен быть оставлен в силе только для наиболее серьезных, крупного масштаба фактов хищений. Директива Наркомюста отмечала, что даже хищения, связанные с весенней посевной кампанией, должны подводиться под статью 162. Середняки и бедняки могли получать сроки лишения свободы только в случае, если в их действиях были обнаружены корыстные мотивы38. Однако директивы правительства и центральных органов юстиции оказывали лишь постепенно нараставшее влияние на судебно-прокурорскую практику. Политические руководители районного масштаба во многих регионах страны продолжали настаивать на широком использовании закона от 7 августа. Они даже увольняли тех судей, которые отказывались использовать закон как инструмент для проведения репрессий. В октябре 1933 г. Арон Сольц жаловался, что отдельные судьи все еще давали длительные сроки лишения свободы тем крестьянам, которые были осуждены за мелкие кражи, широко распространенными оставались незаконные аресты и действия воинствующих активистов. Были районы, где замена закона статьей 162 даже не начиналась. Там судьи продолжали применять высшую меру наказания, несмотря на тот факт, что Верховный суд РСФСР отменял большую часть из этих приговоров39. Но в целом уголовное преследование за хищения, совершенные в сельской местности, все-таки начало движение от закона 7 августа 1932 г. в сторону статьи 162. Во второй половине 1933 г. количество осуждений по закону сократилось вдвое по сравнению с первыми шестью месяцами того же года, а применение статьи 162 выросло в еще больших размерах. В 1934 и 1935 гг. применение закона резко сокращалось. В 1936 г. по закону от 7 августа было осуждено лишь 4262 человек по всей РСФСР (по сравнению с 103388 человек в 1933 г.). На Украине падение было еще более впечатляющим40. Во-вторых, устанавливая правила и регламентацию для проведения и санкционирования арестов, инструкция от 8 мая 1933 г. даровала дополнительную власть органам прокуратуры и освящала процессуальные правила ореолом значительности, которого они были лишены с начала периода коллективизации. В течение 1933 и 1934 гг. политические руководители и юристы, которые пытались восстановить авторитет права и нормализовать атмосферу в советском правосудии, будут цитировать в качестве первоисточника новой политики именно эту инструкцию, равно как и более ранее постановление "О революционной законности" (от 25 июня 1932 г.).

Объявление Сталиным и Молотовым того, что процессуальные правила вновь обретали свое значение, остановило массовые репрессии на селе не больше, чем прекратило судебное преследование по закону от 7 августа. Несмотря на самовосхваляющую фразеологию инструкции, процесс коллективизации еще не был завершен в отдельных частях Советского Союза. Местные власти относились со снисхождением и даже поощряли продолжение произвола. В 1934 г. в Западной области наблюдатели сообщали о фактах незаконных обысков и арестов, избиений задержанных, о самосудах, учиненных местными властями. Прокуроры и судьи тем временем стояли в стороне, как сторонние наблюдатели. Такие же случаи имели место в Средней Азии, в отдельных областях Украины, в Западной Сибири, а также в Челябинской и Воронежской областях. Согласно сообщению прокуратуры Дальневосточного края, инструкция от 8 мая не достигла всех партийных работников на периферии. В результате этого часть из них не была поставлена в известность о личной ответственности за свертывание репрессий. Они думали, что эта задача была исключительно делом прокуроров и судей41.

Более того, чрезмерное и беспочвенное преследование председателей колхозов и других сельских работников превратилось в главный инструмент давления со стороны районных администраций. По крайней мере, до наступления "большой чистки" эти преследования стали заменителем механизмов контроля и регулирования. Как правило, районные власти не поддерживали систематических контактов с деревнями. Периодические наезды представителей районного масштаба, случавшиеся в лучшем случае один раз в несколько месяцев, превращались в мероприятия по вскрытию ошибок и реагированию на недостатки, реальные или выдуманные. Уголовные обвинения выдвигались по малейшему предлогу: в случае обнаружения нескольких гнилых картофелин или пропавшего корма, наличия больной лошади, недостачи в урожае. Обвинения, как правило, в халатности, выдвигались уполномоченными или сотрудниками органов внутренних дел. К 1935 г. участие в этих действиях районного прокурора стало редким явлением42. Тогдашние наблюдатели признавали значение, которое уголовное преследование играло в управлении селом. Один из них писал, что "дамоклов меч висит над головами председателей колхозов", существовала "политика конвейера", при которой сельским властям на регулярной основе предъявлялись обвинения, они попадали под суд, а затем увольнялись или снимались с ответственных должностей и переводились на менее престижную работу43.

К середине 1935 г. Сталин принял решение предпринять несколько новых шагов по пути ограничения репрессий и произвольных преследований на селе. Были утверждены два новых секретных совместных постановления ЦК ВКП(б) и Совнаркома СССР, которые осудили практику несанкционированных арестов и требовали обеспечить согласование арестов с прокуратурой (постановления от 17 июня 1935 г. и 19 декабря 1935 г.)44. Другая мера заключалась в амнистии или, по крайней мере, в пересмотре судимости многих жертв репрессий начала 30-х годов. Постановление от 29 июня 1935 г. объявляло амнистию колхозникам, получившим не более пяти лет заключения. Многим представителям сельских властей в 1932-1934 гг. были вынесены приговоры, не связанные с лишением свободы. Они теряли свои посты, но им разрешалось оставаться членами колхозов. Они также попадали под эту амнистию, при условии, что отличились хорошей работой. Второе постановление декретировало амнистию бывших руководителей, несмотря на их нынешний статус, осужденных за совершение определенных преступлений (например, за саботаж во время хлебозаготовительной кампании)45. Наконец, третий указ (16 января 1936 г.), который не был опубликован, давал разрешение на пересмотр всех приговоров по закону от 7 августа 1932 г., вынесенных до 1 января 1935 г. Этот пересмотр был проведен по инициативе А.Вышинского. В декабре 1935 г. он подал ходатайство в Политбюро ЦК ВКП(б), в котором указывалось, что закон от 7 августа все еще не применялся должным образом. В 1937 г., по словам одного из членов Верховного суда СССР, 97% попадавших под этот указ дел были пересмотрены. В более чем 80% случаев результатом пересмотра стала переквалификация обвинений, главным образом, по статье 162 (обычная кража). Приговоры были снижены для одной трети заключенных, а многие были немедленно освобождены46.

Путем пересмотра дел и благодаря ряду амнистий Сталин публично сигнализировал о том, что политическая необходимость в репрессиях в советской деревне становилась делом прошлого. Положение дел на селе потеряло свое особое политическое значение. При новом колхозном строе уголовное преследование отныне станет играть ограниченную роль. Трудно с точностью определить, как быстро эта новая политика изменила судебную практику в деревне. Работники центральной прокуратуры и Наркомюста в своих журнальных статьях, в отчетах и на совещаниях стали уделять меньше внимания судебной практике на селе. Но на самом деле заготовительные кампании и в 40-е годы будут сопровождаться специальными мероприятиями прокуратуры. Например, преследование председателей колхозов снова достигнет недопустимо высокого уровня в 1946-м и в начале 1947 г. Можно предположить, что активность судебно-прокурорских работников зависела от давления, оказываемого на них местным руководством, и, соответственно, менялась в зависимости от конкретного района и от времени.

Неполитическое уголовное право во время коллективизации

В "нормальные" советские времена (например, во время НЭПа) расследование и судебное преследование за совершение убийств, нанесение телесных повреждений и хулиганство было одним из приоритетов в работе советского правосудия. Б годы коллективизации борьба с преступлениями, связанными с насилием, за исключением наиболее серьезных, отошла на задний план в общей панораме кампанейского правосудия. Любая юридическая работа, которая не была связана с проведением сельскохозяйственных кампаний, должна была выполняться работниками суда и прокуратуры только после того, как они решили очередные приоритетные политические задачи.

Время, которое оставалось у судебных работников на ведение обычных дел, было исключительно ограниченным. Ответственность за проведение кампаний заставляла большинство следователей, прокуроров и судей районного (а подчас и областного) масштаба на целые месяцы покидать кабинеты или залы заседаний судов. В 1930-1931 гг. в Западной области судьи и прокуроры проводили 40% своего времени в деревнях. В Тюмени залы судов закрылись вообще47. В то же время местное и областное политическое руководство навязало прокурорам исполнение различных административных обязанностей, не связанных с их прямыми юридическими функциями. Например, они должны были производить проверку работы транспорта, состояния мостов, работы магазинов, базаров и т.д. и т.п. Чем больше времени прокуроры проводили вдали от места своей работы, тем больше прокурорских обязанностей брали на себя те следователи, которые работали в прокуратурах48.

Немногие из судебно-прокурорских работников были готовы взвалить на свои плечи двойной груз работы во время кампаний. Этот вызов времени мог бы стимулировать работу наиболее квалифицированных и опытных профессионалов, но большинство прокуроров и судей не имели ни опыта, ни квалификации. Низкие зарплаты, а также растущая потребность в кадрах для экономики страны делали в начале 30-х годов все более сложной проблему набора подготовленных сотрудников для органов юстиции. Образовательный ценз работников правовых ведомств упал ниже невысокого уровня, наблюдавшегося в 20-е годы49. В отдельных районах в глубокой провинции проблема с кадрами приняла угрожающие формы. Например, в Дагестане местные партийные и советские начальники нанимали работников для судебно-прокурорских учреждений "с улицы". Многие из этих новобранцев не задерживались подолгу на своих постах. Уровень текучести кадров среди следователей достиг в начале 30-х 40% в год. Во все времена часть постов в прокуратуре и в судах оставалась вакантной50.

Участие в кампаниях заставляло судебных работников из ведомств с неукомплектованными и слабо подготовленными штатами так приспосабливаться к новым условиям, что это не могло не нанести ущерб обычному судопроизводству. Следователи забывали о предварительном следствии, когда имели дело с крупными, но не политическими преступлениями. Они должны были рассчитывать на органы внутренних дел в проведении дознания. Судебные работники поощряли практику передачи большего количества дел в общественные суды и на рассмотрение в административном порядке. Они набирали для работы в судах и в прокуратуре непрофессионалов - общественников. Наконец, судебные работники, находясь под давлением, старались не вникать в тонкости дел, ускоряя их рассмотрение. Каждая из этих корректировок способствовала ухудшению качества судопроизводства при рассмотрении обычных, неполитических дел.

Милиция всегда играла существенную роль в досудебном расследовании. Большинство таких незначительных преступлений, как хулиганство, обычные кражи и самогоноварение, не требовали предварительного следствия под руководством следователей. Закон требовал лишь проведения милицией краткого дознания. Предварительное расследование следователем из прокуратуры становилось необходимым тогда, когда речь шла о более серьезных делах: о политических преступлениях, преступлениях должностных лиц, крупных имущественных преступлениях и делах, связанных с насилием51. В течение 20-х годов эти правовые нормы в основном соблюдались. В 1926 г. следователи из прокуратуры рассмотрели 150 тыс. дел - наиболее крупные преступления по всем категориям. Многие расследования проводились следователями областного уровня, так как серьезные преступления относились к исключительной подсудности областных судов. Но в 1930 г. большая часть крупных преступлений была передана на рассмотрение народных судов. Основной груз расследования, таким образом, перешел к районным прокуратурам, где штаты и так не были укомплектованы52. Более того, этот поворот в судебной политике совпал с мобилизацией следователей и прокуроров районного масштаба на выполнение задач кампании коллективизации. Не имея возможности рассматривать все дела, помимо политических, работники прокуратуры передали в руки представителей органов внутренних дел работу по сбору улик и по подготовке серьезных уголовных дел.

В результате этого роль милиции в расследовании обычных преступлений заметно расширилась. Один из работников Наркомюста писал, что наблюдалась тенденция, при которой милиция расследовала все дела, связанные с насилием, вне зависимости от степени их сложности. Делалось это даже тогда, когда у милиционеров не было возможности произвести фотосъемки тел жертв убийств или снять отпечатки пальцев. В декабре 1933 г. один прокурор из Ленинградской области издал приказ, согласно которому районные прокуроры были обязаны отсылать наиболее сложные неполитические дела в органы внутренних дел. В полном соответствии с этим приказом, как показало изучение дел по фактам хищения социалистической собственности в Ленинградской области (1932 г.), следователи занимались только 14% подобных дел. Расследование по большинству иных дел было проведено милицией, частично - ОГПУ53.

Во время напряженной кампании 1932-1933 г. милиция взяла на себя большую часть досудебной работы и по делам, связанным с сельскохозяйственными битвами. В Московской области, каковая не являлась хлебопроизводящим регионом, 90% дел, рассмотренных судами по закону от 7 августа, было расследованно милицией, а не прокуратурой54.

Подмена работы следователей прокуратуры дознаниями органов милиции имела серьезные последствия. Каким бы низким ни было качество работы следователей, какие бы лазейки для ускорения судопроизводства они ни выбирали, профессиональные способности и результаты работы милиции были еще хуже. Органы внутренних дел в основном состояли из случайных людей. Уровень текучести был исключительно высоким: в 1929-1930 гг. он составлял 60% среди начальников районных отделений милиции и 100% у рядовых милиционеров. Не более одной четверти руководителей имели двухмесячную подготовку на курсах. Такой подготовки не было у их подчиненных, в том числе у одного или двух следователей, которых обычно прикрепляли к каждому районному отделению милиции55. Многие из работников милиции, расследовавших уголовные дела, не испытывали уважения и не понимали правил системы судебных доказательств и процессуальных норм. Они часто не удосуживались заполнять требуемую документацию или проверять показания свидетелей. Когда прокуроры, производившие надзор за делами, настаивали на том, чтобы милиция предоставила больше доказательств своих обвинений, милиция отвечала недовольными протестами типа того, что имеет место "вмешательство в пользу обвиняемого". В одной ситуации милиция обвинила прокурора, призвавшего органы внутренних дел к ответу, в том, что он являлся "неразоблаченным защитником классового врага"56.

Освобождение от обязанностей вести обычное, неполитическое (некампанейское) правосудие потребовалось не только следователям, но также и судьям. В силу загруженности системы уголовного правосудия произошло перемещение рассмотрения ряда категорий дел в несудебные учреждения. К тому времени, когда кампания коллективизации сельского хозяйства уже была в полном разгаре, советские власти широко пользовались подобным приемом. Они начали делать это

Немногие из судебно-прокурорских работников были готовы взвалить на свои плечи двойной груз работы во время кампаний. Этот вызов времени мог бы стимулировать работу наиболее квалифицированных и опытных профессионалов, но большинство прокуроров и судей не имели ни опыта, ни квалификации. Низкие зарплаты, а также растущая потребность в кадрах для экономики страны делали в начале 30-х годов все более сложной проблему набора подготовленных сотрудников для органов юстиции. Образовательный ценз работников правовых ведомств упал ниже невысокого уровня, наблюдавшегося в 20-е годы49. В отдельных районах в глубокой провинции проблема с кадрами приняла угрожающие формы. Например, в Дагестане местные партийные и советские начальники нанимали работников для судебно-прокурорских учреждений "с улицы". Многие из этих новобранцев не задерживались подолгу на своих постах. Уровень текучести кадров среди следователей достиг в начале 30-х 40% в год. Во все времена часть постов в прокуратуре и в судах оставалась вакантной50.

Участие в кампаниях заставляло судебных работников из ведомств с неукомплектованными и слабо подготовленными штатами так приспосабливаться к новым условиям, что это не могло не нанести ущерб обычному судопроизводству. Следователи забывали о предварительном следствии, когда имели дело с крупными, но не политическими преступлениями. Они должны были рассчитывать на органы внутренних дел в проведении дознания. Судебные работники поощряли практику передачи большего количества дел в общественные суды и на рассмотрение в административном порядке. Они набирали для работы в судах и в прокуратуре непрофессионалов - общественников. Наконец, судебные работники, находясь под давлением, старались не вникать в тонкости дел, ускоряя их рассмотрение. Каждая из этих корректировок способствовала ухудшению качества судопроизводства при рассмотрении обычных, неполитических дел.

Милиция всегда играла существенную роль в досудебном расследовании. Большинство таких незначительных преступлений, как хулиганство, обычные кражи и самогоноварение, не требовали предварительного следствия под руководством следователей. Закон требовал лишь проведения милицией краткого дознания. Предварительное расследование следователем из прокуратуры становилось необходимым тогда, когда речь шла о более серьезных делах: о политических преступлениях, преступлениях должностных лиц, крупных имущественных преступлениях и делах, связанных с насилием51. В течение 20-х годов эти правовые нормы в основном соблюдались. В 1926 г. следователи из прокуратуры рассмотрели 150 тыс. дел - наиболее крупные преступления по всем категориям. Многие расследования проводились следователями областного уровня, так как серьезные преступления относились к исключительной подсудности областных судов. Но в 1930 г. большая часть крупных преступлений была передана на рассмотрение народных судов. Основной груз расследования, таким образом, перешел к районным прокуратурам, где штаты и так не были укомплектованы52. Более того, этот поворот в судебной политике совпал с мобилизацией следователей и прокуроров районного масштаба на выполнение задач кампании коллективизации. Не имея возможности рассматривать все дела, помимо политических, работники прокуратуры передали в руки представителей органов внутренних дел работу по сбору улик и по подготовке серьезных уголовных дел.

В результате этого роль милиции в расследовании обычных преступлений заметно расширилась. Один из работников Наркомюста писал, что наблюдалась тенденция, при которой милиция расследовала все дела, связанные с насилием, вне зависимости от степени их сложности. Делалось это даже тогда, когда у милиционеров не было возможности произвести фотосъемки тел жертв убийств или снять отпечатки пальцев. В декабре 1933 г. один прокурор из Ленинградской области издал приказ, согласно которому районные прокуроры были обязаны отсылать наиболее сложные неполитические дела в органы внутренних дел. В полном соответствии с этим приказом, как показало изучение дел по фактам хищения социалистической собственности в Ленинградской области (1932 г.), следователи занимались только 14% подобных дел. Расследование по большинству иных дел было проведено милицией, частично - ОГПУ53.

Во время напряженной кампании 1932-1933 г. милиция взяла на себя большую часть досудебной работы и по делам, связанным с сельскохозяйственными битвами. В Московской области, каковая не являлась хлебопроизводящим регионом, 90% дел, рассмотренных судами по закону от 7 августа, было расследованно милицией, а не прокуратурой54.

Подмена работы следователей прокуратуры дознаниями органов милиции имела серьезные последствия. Каким бы низким ни было качество работы следователей, какие бы лазейки для ускорения судопроизводства они ни выбирали, профессиональные способности и результаты работы милиции были еще хуже. Органы внутренних дел в основном состояли из случайных людей. Уровень текучести был исключительно высоким: в 1929-1930 гг. он составлял 60% среди начальников районных отделений милиции и 100% у рядовых милиционеров. Не более одной четверти руководителей имели двухмесячную подготовку на курсах. Такой подготовки не было у их подчиненных, в том числе у одного или двух следователей, которых обычно прикрепляли к каждому районному отделению милиции55. Многие из работников милиции, расследовавших уголовные дела, не испытывали уважения и не понимали правил системы судебных доказательств и процессуальных норм. Они часто не удосуживались заполнять требуемую документацию или проверять показания свидетелей. Когда прокуроры, производившие надзор за делами, настаивали на том, чтобы милиция предоставила больше доказательств своих обвинений, милиция отвечала недовольными протестами типа того, что имеет место "вмешательство в пользу обвиняемого". В одной ситуации милиция обвинила прокурора, призвавшего органы внутренних дел к ответу, в том, что он являлся "неразоблаченным защитником классового врага"56.

Освобождение от обязанностей вести обычное, неполитическое (некампанейское) правосудие потребовалось не только следователям, но также и судьям. В силу загруженности системы уголовного правосудия произошло перемещение рассмотрения ряда категорий дел в несудебные учреждения. К тому времени, когда кампания коллективизации сельского хозяйства уже была в полном разгаре, советские власти широко пользовались подобным приемом. Они начали делать это в последние годы НЭПа, стремясь разгрузить суды, заваленные мелкими уголовными и гражданскими делами. Согласно законодательству, утвержденному в 1928 г., власти передали дела по оскорблению чести и достоинства граждан, а также по фактам мелкого хулиганства в компетенцию административных органов. Так, милиция налагала штрафы на правонарушителей. К такому административному судопроизводству подключились новообразованные общественные учреждения - сельские общественные суды, производственно-товарищеские суды на фабриках. У судей, таким образом, оказалось больше времени для участия в кампаниях. В 1928 г., например, 40,7% всех уголовных дел, рассмотренных в судах Российской Федерации, касались хулиганства. В 1933 г. этот показатель упал до 9,7%, и это несмотря на то, что снижения самого количества фактов хулиганства не наблюдалось57.

В первые годы коллективизации, однако, освобождение судей от дел, связанных с оскорблением личности и мелким хулиганством, не спасало положения. Участие судей в кампаниях требовало огромного количества времени, а в судах попросту не хватало людей. Местные власти пытались решить проблему путем перемещения еще большего количества дел в иное русло. Например, в декабре 1931 г. партийные начальники Сталинграда жаловались на то, что судьи отвлекались на "бытовые дела", которые следовало бы рассматривать в административном порядке или в товарищеских судах58. Есть указания на то, что иногда власти оказывали давление на сельские общественные суды с тем, чтобы они брали на себя рассмотрение дел, которые выходили за пределы их компетенции. В течение 1933 г. Наркомюст даже получал запросы по поводу того, какие из дел по фактам хищений могли рассматриваться общественными судами59. Ответ был твердым: только мелкие кражи и только по получении разрешения суда. Более значительным в облегчении работы судов было привлечение на помощь им общественников при помощи кампании набора "социалистических совместителей", начатой властями в конце 1929 г. Утопическая по своей цели, эта кампания должна была привлечь облеченных доверием рабочих с заводов и фабрик к работе в администрации на непостоянной основе. Эта практика особенно широко применялась в области правосудия, где требовалось оказание помощи судебным учреждениям. Между 1930 и 1933 гг. около 40% всех "социалистических совместителей" трудились именно на поприще советской юстиции60.

Согласно этому плану отобранные на предприятиях рабочие служили вместе с настоящими судьями, а также с прокурорами. Совместители должны были оказывать помощь судьям, но не брать на себя их обязанности. Так, восемь рабочих из Москвы получили возможность служить в составе присутствия Верховного суда РСФСР (каждый уделял этой работе один день в течение десятидневки). В начале 1931 г. в ряде краевых судов с помощью привлеченных представителей рабочего класса были заполнены кассационные коллегии. Однако и на этот раз местные власти использовали "социалистических совместителей" намного больше, чем предусматривал первоначальный план. Районные власти на Урале стали назначать "общественных судей" и "общественных прокуроров". Вскоре этот почин распространился и на другие регионы страны. Проблема с использованием "совместителей" заключалась в том, что участники этой программы брали на себя исполнение обязанностей судей народных судов или помощников прокуроров. Общественные судьи единолично, без руководства настоящего судьи проводили судебные разбирательства в народных судах. "Совместители" брали на себя роль руководителей народных заседателей! Работник Наркомюста, ответственная за работу общественников-юристов, Фанни Нюрина подвергла подобную практику критике. В 1931 г. ее ведомство издало разъяснения, которые ограничивали количество общественных судей и призывали к более строгому контролю над их деятельностью. Но эти предостережения почти не имели последствий. К 1933-1934 гг. "совместители" играли большую роль в работе отдельных судов. В 1933 г. в Западной области судьи-совместители провели 257 выездных сессий судов в 27 районах. Лично они рассмотрели 2340 дел. Подобная практика наблюдалась на Средней Волге и в Сталинградской области61.

"Совместители" не принимали участия в работе каждого суда. В 1934 г. проведенное в девяти областях исследование показало, что в 70% районов вообще не имели место факты назначений общественных судей. В целом на 1583 народных суда приходилось 774 совместителя. Неравномерное распределение кадров приводило к тому, что в отдельных местностях на каждого судью приходилось по два или по три "общественных совместителя". Качество их работы также не было одинаковым. Хотя многие из "совместителей" были членами большевистской партии, а некоторые выполняли свои обязанности так сносно, что могли бы подойти для работы в судебных органах, отдельные лица "получили чересчур много обязанностей чересчур быстро". "Совместители" работали и в прокуратуре. В 1934 г. они составляли 23% от числа всех помощников прокуроров. В Москве у 20 из 27 следователей в качестве помощников работали "совместители"62.

Широкое применение в правосудии совместительства способствовало подрыву престижа и значения установленного порядка назначения судебных работников и поощряло импровизации. Например, в феврале 1931 г. Наркомюст санкционировал назначение отдельных народных судей в качестве "запасных членов областных судов", готовых для замещения вакантных постов по мере необходимости. В 1933 г. в Горьковской области было назначено 22 запасных судьи. Когда их послали в сельскую местность, то результаты их деятельности были настолько неудовлетворительными, что одна пятая часть из них была отозвана. На местном уровне судебные работники замещали друг друга. В Дальневосточном крае, когда один из судей заболел, прокурор выехал в деревни для проведения судебных заседаний. Позднее он заявил, что это местные власти оказали на него давление. В Азербайджане и в Армении следователи работали как судьи. На Средней Волге судья уполномочил своего судебного исполнителя рассмотреть 70 дел63.

Другим видом самодеятельности судебных работников было применение своеобразных скоростных методов для ускорения судопроизводства. Один из несанкционированных методов заключался в направлении дел в так называемые "дежурные камеры" - залы судебных заседаний, где простые дела, не требовавшие особенной подготовки, рассматривались по конвейерному принципу. На заседаниях в дежурных камерах от судей требовалось соблюдение элементарных стандартов судопроизводства. Но в начале 30-х годов камеры заслушивали серьезные дела, в том числе и те, в которых были замешаны несовершеннолетние нарушители. Эти дела быстро, в течение одного дня, проводились через суд, без всякого обсуждения причин совершения преступления. Часто в итоге заседаний выносились приговоры к лишению свободы. Как правило, слушания в дежурных камерах проводились без составления протокола. В Ростове-на-Дону это делалось по приказу краевого суда!64

Когда дела передавались на полноценное судебное разбирательство, судьи также стремились закончить их рассмотрение в кратчайшие сроки и расценивали действия защиты как препятствие на этом пути. В начале 30-х годов еще чаще, чем в предыдущий период, судьи выражали свое неудовольствие по адресу защитников и даже публично издевались над ними во время заседаний. В то же самое время отдельные судьи демонстрировали тесное сотрудничество с прокурорами (когда прокурор принимал участие в судебном разбирательстве). Иногда создавалось впечатление, что все было предрешено заблаговременно. Это не было типичным явлением для всех судов, так как в начале 30-х годов уровень оправдательных приговоров, выносимых в судах, оставался неизменным на отметке в 8-10%, т.е. на уровне 20-х годов65.

Все эти явления в советском правосудии свидетельствовали о падении качества обычного правосудия. Речь шла о расширении роли органов внутренних дел в расследовании преступлений, о чрезмерной опоре на административное производство и на работу общественных судов, об использовании "социалистических совместителей" и о поисках ускоренных процедур в ведении судопроизводства. Участие судебных ведомств в проведении кампаний стало причиной невыполнения судьями своих обычных обязанностей, да и сыграло отрицательную роль в ходе самих кампаний.

Возможно, что в начале 30-х годов возросло количество и общая пропорция неудовлетворительных решений, принятых судами СССР. Это ухудшение могло бы быть сбалансировано изменениями, внесенными в практику кассаций. Но этого не произошло. Анализ документов показывает, что в начале 30-х годов не наблюдалось ни увеличения кассационных жалоб, ни пропорционального увеличения пересмотра приговоров. В 1931 г. обвиняемые требовали кассационных пересмотров (обязательных в случае требований подсудимых) только по одной четверти всех уголовных дел. 35% пересмотров привели к внесению изменений в обвинительные заключения или в приговоры. В результате были пересмотрены 9% приговоров, что соответствовало уровню 1926 г. (тогда были пересмотрены 9,1% решений народных судов). Более того, качество отдельных из этих изменений было сомнительным. Поэтому Верховный суд РСФСР изменил почти все кассационные решения, которые он рассмотрел в порядке надзора. Более серьезная проблема заключалась в том, что подсудимые часто не подавали кассационные жалобы после того, как суды выносили неправильные решения66.

Ухудшение качества уголовного судопроизводства по обычным делам происходило в неблагоприятное время. Оно совпало с миграцией миллионных крестьянских масс в города, где они поступали на работу на промышленные предприятия или выполняли сезонную работу. Это грандиозное передвижение населения привело к социальному хаосу, что в свою очередь вызвало значительный рост преступлений, связанных с насилием. Многие, если не все из этих правонарушений попадали под категорию хулиганства67.

Увеличение числа хулиганских выступлений не нашло отражения в статистических данных, составляемых судами. К 1932 г. большинство случаев хулиганства рассматривалось органами внутренних дел в административном порядке (90%). Но путем сопоставления информации по милицейским и по судебным сводкам можно прийти к выводу о том, что количество дел по хулиганству, рассмотренных властями в 1931 г., было в два раза больше, чем в 1926 г., а в 1933 г. уже в три раза больше! Как будто и этого было недостаточно, действия, которые попадали под определение "хулиганских", становились все более серьезными. Если в 20-е годы почти половина обвинений была связана с личными оскорблениями, то уже в начале 30-х даже инциденты, которые рассматривала милиция, обычно включали в себя нападение на людей или использование оружия. Теоретически милиция должна была рассматривать "мелкие" преступления. В 1932-1933 г. более половины дел по этой статье, поступавших в суды, попадали под определение "злостного хулиганства". Положение было особенно тревожным в Москве. По сообщениям печати того времени, банды молодчиков в столице терроризировали население среди бела дня. В начале 30-х хулиганские действия стали главной причиной убийств, оттеснив на второе место "ревность" (хотя в общем и целом количество убийств сократилось)68.

В начале 30-х годов, наряду с хулиганством, также увеличилось количество преступлений, совершенных несовершеннолетними. Ломка привычного образа жизни на селе, вызванная депортациями и голодом, стала причиной появления новой волны бездомных детей. Власти сдерживали эту волну в течение 1933 г. Более серьезные последствия имело формирование когорты молодых правонарушителей, которые имели в живых одного из родителей. Обычно эти банды состояли из хулиганов, которые бросили или были изгнаны из школ и чьи родители просто не могли уследить за их поведением. Наблюдатели связывали эту проблему с увеличением занятости женщин на производстве69.

Только в 1934 и 1935 гг. были предприняты первые шаги по борьбе с хулиганством и с преступностью несовершеннолетних. Тогда была замечена и озабоченность общественности возникшими проблемами. Но в тот момент режим уже начал политику восстановления авторитета закона и правовых процедур.

Уголовное право, "козлы отпущения" и советское народное хозяйство

Коллективизация была отнюдь не единственной политической кампанией, реализованной в конце 20-х и начале 30-х годов. Советский режим также вел войну на втором, промышленном фронте. Это была борьба за расширение производства и рост промышленной продукции. Велась она сногсшибательными темпами. Так как новые и старые заводы принадлежали государству и управлялись им, то уголовная санкция была удобным подспорьем и своего рода инструментом управления. В действительности, уголовное право представляло собой естественное дополнение к дисциплинарным санкциям, которые всегда были в арсенале владельцев и управляющих частных предприятий в других странах. Это обстоятельство приобрело особое значение, когда во главе битвы за индустриализацию стал такой человек, как Сталин.

Сталин поощрительно относился к применению уголовного закона в народном хозяйстве и неоднократно пытался направлять поведение хозяйственников с помощью угроз наказаний. Даже в тех случаях, когда сдерживающий эффект этих угроз оказывался минимальным, Сталин использовал уголовную санкцию как средство публичного объявления виновных. Пример этого, уже знакомый читателям данной книги, - массовое преследование председателей колхозов за провалы со сдачей зерна. От этой практики Сталин отказался только в 1935 г. Можно с уверенностью сказать, что Сталин испытывал особую привязанность к поискам виновных, к перекладыванию ответственности за провалы на других лиц. Это было рассчитано не только на широкие слои населения; в ходе подобных операций вождь как бы находил оправдание для самого себя70. Эта особая черта личности Сталина способствовала широкому использованию уголовного закона в механизме управления советским народным хозяйством.

В начале и середине 30-х годов поиск "козлов отпущения" расцветал в СССР не только из-за наклонностей Сталина, но стал логическим следствием ситуации, которую создал вождь. Во время кампаний за индустриализацию и коллективизацию работники всех секторов экономики страны работали под огромным давлением, нацеливались на выполнение задач, которые часто изначально были невыполнимыми. На всех ступеньках иерархии официальные лица несли персональную ответственность за допущенные ошибки. В их интересах было переложить вину на плечи других руководителей.

Важно уяснить то новое, что во время борьбы за индустриализацию появилось в "промышленном" уголовном судопроизводстве. Практика уголовного преследования хозяйственников, которые были уличены в таких корыстных действиях, как воровство на предприятиях, обман государства и принятие взяток в особо крупных размерах, не была новостью. Все эти явления подвергались преследованию в 20-е годы еще в большем объеме, чем в 30-е. Нововведением было то, что уголовная санкция использовалась как ответ на неудовлетворительную работу заводов и фабрик. Так, в 1929-1931 гг. был издан бесконечный ряд циркуляров от имени Совнаркома, Наркомюста и других ведомств, которые предписывали судебно-прокурорским работникам привлекать к уголовной ответственности тех руководителей промышленности, которые не следовали правилам бухгалтерского учета, брали на работу людей без соответствующих документов и без соблюдения тем самым правил паспортного режима, за допущение задержек при разгрузке железнодорожных вагонов и т.д.71. Таким же образом интерпретация Наркомюстом закона, изданного в 1929 г., сделала преступлением, за которое несли ответственность руководители предприятий, производство недоброкачественной или некомплектной продукции!7^ Наконец, власти особенно поощряли привлечение к ответственности тех командиров производства, которые допускали аварии и перебои в производственном процессе. Точно так же, как "порча тракторов" стала уголовно наказуемым преступлением на селе в 1930 г., "порча

оборудования" и "дезорганизация производства" в промышленности стали предлогом для уголовного преследования73.

Правовые инструменты для этих преследований состояли из определения двух типов уголовных преступлений: должностные преступления и государственные преступления.

Царское правительство в полном соответствии с европейской традицией того времени регулировало поведение своих чиновников с помощью угрозы судебного преследования. С этой целью были созданы специальные трибуналы. Большевики продолжили эту традицию. В их уголовный кодекс была включена целая часть о должностных преступлениях и образованы особые дисциплинарные суды для расследования некоторых из преступлений (эти суды вскоре были ликвидированы). Должностные преступления включали в себя не только такие корыстные преступления, как мошенничество и взяточничество, но также собственно чиновничьи правонарушения ("превышение или злоупотребление властью" и "халатность"). При узкой интерпретации и применении только к ответственным работникам отношение к этим преступлениям не шло дальше дореволюционного подхода к дисциплинарным мерам по отношению к государственным чиновникам. Но в условиях государственного господства над народным хозяйством всегда существовала возможность для более широкого использования санкций. Начиная с 1929 г. директивы СНК СССР, Прокуратуры и Наркомюста требовали применения статей о злоупотреблении властью (статья 109 УК РСФСР 1926 г.) и о халатности (статья 111) по отношению к должностным лицам в промышленности, в торговле, на транспорте, которые могли обвиняться в ошибках, несчастных случаях и провалах в работе. Более того, круг работников, попадавших под категорию "должностных лиц", быстро расширился и стал включать в себя начальников цехов и директоров небольших железнодорожных депо, а также простых служащих. Серьезнее всего было то, что эти люди могли нести уголовную ответственность не только за совершенные действия, но и за бездействие, за несчастные случаи, за неумышленные ошибки, которые подчас происходили не по вине обвиняемых. В 30-е годы наиболее часто преследуемым должностным преступлением была халатность, т.е., говоря другими словами, неспособность лица, облеченного властными полномочиями, действовать или выполнить свой долг или проявление таким лицом небрежного отношения к своим обязанностям в виде волокиты или медлительности74.

Советские власти также создали другое, более острое оружие, направленное против должностных лиц: обвинение в совершении политических преступлений. Уже в 20-е годы советское уголовное право предусматривало возможность того, что в случаях, когда злоупотребление служебным положением или халатность были допущены лицом "чуждого социального происхождения" с целью нанесения ущерба советской власти, его действия могли быть квалифицированы как политическое преступление, а именно как "вредительство" (статья 587). Однако эта статья УК применялась редко частично из-за того, что суды требовали доказательств наличия злого умысла с целью причинить вред государству, а также вредных последствий этих действий. Обвинения во вредительстве стало легче проводить через суды после января 1928 г., когда Верховный суд СССР разъяснил (возможно, по приказу Сталина), что доказательство "контрреволюционного умысла"

5 - 1295

129

впредь не было необходимым для судебного преследования по обвинению во "вредительстве". Отныне было достаточным лишь доказать существование намерения совершить преступление75. Внесение подобных изменений совпало по времени с началом сталинской кампании по преследованию и запугиванию "буржуазных специалистов", т.е. тех управленцев советской промышленности и инженеров, которые не состояли в большевистской партии. Эта кампания продемонстрировала не только наращивание количества вымученных уголовных дел (как, например, знаменательное шахтинское дело и показательный процесс по делу "промышленной партии"), но также эскалацию переквалификации простых обвинений в халатности и злоупотреблении властью в обвинения во вредительстве. Такая накаленная атмосфера 1928-1930 гг. заставила журналистов и даже юристов описывать обычные случаи халатности в политических терминах. Например, порча оборудования по причине незнания того, как обращаться с ним, становилась "мелким вредительством"76.

Кампания за индустриализацию, которая ввела уголовное наказание в сферу промышленности, могла привести к массовым судебным преследованиям хозяйственников. Бездумное расширение старых производственных мощностей и строительство новых заводов и фабрик привели к лавине несчастных случаев и обусловили падение качества продукции. Провалы подобного рода стали причиной уголовного преследования и осуждения многих председателей колхозов и других должностных лиц в деревне. Однако если судебные разбирательства в промышленности широко освещались в печати, то действительный объем подобных дел, особенно после 1930 г., был небольшим. Для этого имелось две главных причины: недостаток персонала, который был бы способен проводить закон в жизнь, и политика Сталина по "защите специалистов", введенная в действие начиная с 1931 г.

В начале 30-х годов главными инициаторами судебных преследований по обвинению в халатности и злоупотреблении властью на промышленных предприятиях были прокуроры, особенно те из них, которые работали в новообразованных промышленных отделах областных прокуратур. В отделениях прокуратуры на районном уровне не было штатных единиц, которые могли бы уделять достаточно времени промышленности, тем более в условиях постоянных кампаний на селе. Все, что они могли предпринять, так это обращать внимание на серьезные аварии77. По мнению наркома юстиции РСФСР Крыленко, работники прокуратуры должны были играть активную роль, устанавливать контакты с руководством крупных заводов и периодически посещать промышленные предприятия. Уже на месте прокурорам следовало проверять факты перебоев в производственном процессе, низкого качества продукции, аварий. Они должны были формировать группы содействия из числа рабочих для того, чтобы те сигнализировали прокуратуре о возникающих проблемах. Поездки на фабрики, которые на политическом просторечьи назывались "обследованиями", "массовыми проверками" и "рейдами", стали частью работы прокуроров по общему надзору78. Вместо того чтобы сконцентрировать свое внимание на проверке законности распоряжений властей, прокуроры в качестве объекта ревизий избирали промышленность.

С целью обеспечить выполнение этой новой обязанности прокуроров власти образовали промышленные отделы в областных и рес-

публиканских прокуратурах. Но новые отделы были небольшими - в среднем состояли из пяти-шести следователей и помощника прокурора с низким уровнем подготовки. В результате отделы могли наблюдать за работой лишь незначительной части промышленных предприятий на своей территории, да и то поверхностно79. Один из лучших промышленных отделов, в Ленинградской областной прокуратуре, в течение 1931 г. смог обеспечить посещение только семидесяти семи предприятий, многих из них дважды. Во время рейдов на заводы и фабрики работники ленинградской прокуратуры предпринимали шаги, направленные на улучшение качества выпускаемой продукции. Они заставили одного директора принять меры по совершенствованию производственной безопасности и санитарных условий, другому помогли достать сырье, необходимое для производства. Прокуроры также инициировали уголовные расследования. За период с апреля 1932 г. по март 1933 г. дела были заведены на 1 581 человека, в том числе на десятки руководителей предприятий. Но качество расследований было исключительно низким. В результате судьи сняли многие обвинения (35% по машиностроительным заводам), многие судебные разбирательства закончились оправдательными приговорами (до 25%), а другие приговоры были отменены кассационными инстанциями. Наконец, в Ленинграде наказания, вынесенные по производственным делам (т.е. по делам, которые были связаны с авариями и недоброкачественной продукцией), редко превышали штрафы или осуждения к исправительно-трудовым работам. Лишь в редких случаях, когда речь шла о пьяных рабочих, испортивших оборудование, судьи прибегали к лишению свободы80.

Прокурорам, которые осуществляли надзор за промышленностью, помогали представители других ведомств. До момента своей реорганизации в 1934 г. учреждения Рабкрина также осуществляли надзор подобного рода над некоторыми промышленными предприятиями. Работники ОГПУ оперативно появлялись на месте серьезных аварий и всегда бдительно искали следы саботажа или вредительства. Однако в общем и целом у советского правительства не было возможностей осуществлять полицейский контроль над промышленностью в целях борьбы с провалами в производственном процессе.

Важным обстоятельством, стоявшим на пути широкого размаха судебных преследований хозяйственников, стала политика защиты специалистов, начатая Сталиным в 1931 г. До этого времени, с весны 1928 г. до начала 1931 г., Сталин поощрял преследование инженеров и руководителей производства, у которых не было партийного билета или соответствующего классового происхождения. Но в 1930 г. Серго Орджоникидзе и другие руководители промышленности стали выступать против подобной политики. К весне 1931 года они убедили Сталина прекратить преследование специалистов. В мае Наркомюст издал подробный циркуляр, который обязывал прокуроров и судей подходить с осторожностью к привлечению к ответственности управляющих и специалистов и вводил в действие новые процедуры наложения вето на подобные уголовные дела. В июне Сталин полностью солидаризировался с этой линией, публично объяснив, что специалисты стали лояльными по отношению к советской власти людьми и поэтому были достойны уважения. После этого Верховный суд РСФСР объявил, что он привлечет к уголовной ответственности тех прокуро-

5*

131

ров и судей, которые будут уличены в беспочвенном преследовании специалистов81.

Новая политика защиты специалистов, пришедшая на смену их преследованиям, привела к резкому падению случаев судебного разбирательства действий руководителей промышленности82. Эта политика также сняла давление на судебных работников, которые находились в затруднении, когда речь шла о судебном преследовании хозяйственников, пользовавшихся защитой местных властей или московских наркоматов. Даже до объявления новой политики по отношению к специалистам судебные преследования по фактам выпуска недоброкачественной продукции применялись к работникам среднего звена. За период с 1931 по 1936 г., до тех пор, когда в условиях "большого террора" возродилось преследование командиров советской промышленности, работники среднего и нижнего уровней (начальники цехов и железнодорожных депо) вынесли на себе основную тяжесть судебных преследований - не только ответственность за некачественную продукцию, но и за аварии, перерывы в производственном процессе и за другие неполадки83.

В 30-е годы наиболее распространенным предлогом для судебных преследований руководителей промышленности были аварии на производстве и изготовление недоброкачественной продукции. Документация по этим делам показывает, как судебные разбирательства использовались для того, чтобы переложить вину за совершенные ошибки с руководства и с проводимой политической линии на плечи работников низшего и среднего звеньев. Некоторые из руководителей, похоже, также были убеждены в том, что судебное преследование может предотвратить аварии и снизить объем брака продукции. Но даже если так и было в действительности, немногочисленность и низкое качество расследований подрывали эффективность подобных мер.

Нет ничего необычного в том, что советские власти пытались снизить число аварий. В Великобритании в XIX веке во времена промышленной экспансии частного сектора экономики правительство использовало уголовный закон для защиты общества от частных предпринимателей, ответственных за небезопасные условия на рабочем месте или на транспорте. Но как и большинство других западных правительств, английское делало упор на предотвращение аварий путем введения в действие регулирующего законодательства, а не на судебные преследования и уголовные наказания84. Подобный подход, однако, отсутствовал у советских властей. Пока они проводили политику бездумной экспансии промышленности и оказывали давление на руководителей индустрии с целью производить продукцию любой ценой, было невозможным снизить количество аварий при помощи уголовных преследований за них. Вина за аварии была переложена с плеч политических руководителей (например, самого Сталина) на плечи работников промышленных предприятии.

В начале и середине 30-х годов любая крупная авария в СССР, в результате которой имелись человеческие жертвы, обычно давала повод для возбуждения уголовного дела. Реакция на менее серьезные аварии была непредсказуемой и непоследовательной, поскольку для глубокого расследования не хватало ни прокуроров, ни судей. Более того, качество расследований по фактам аварий было низким. Согласно одному ленинградскому криминологу, следователи или допрашивали несколько человек и делали выводы без соответствующей проверки документов, или после допроса обвиняемого "полностью игнорировали представленные им объяснения и передавали дело в суд"8л.

Аварии на общественном транспорте служили основой для еще большего, чем в промышленности, количества уголовных дел. Происходило это потому, что на транспорте милиция всегда была под рукой, да и в результате аварий часто имелись жертвы. Аварии на трамваях, равно как на железных дорогах и на пароходах, часто приводили к уголовным делам86. Только по Москве ежемесячно зафиксировано по пятьдесят раненых в результате трамвайных аварий. В 1931 г. были образованы особые линейные суды на железнодорожном и водном транспорте. Эти неполитические дела часто расследовались прокуратурой совместно с ОГПУ. Однако следователи ОГПУ разраба-

тывали дела ничем не лучше, чем их коллеги по прокуратуре5'.

Вполне закономерно, что уголовные преследования не уменьшили периодичность аварий в советской промышленности и на транспорте. Этот факт не воодушевлял тех советских вождей, которые верили, что страх перед наказанием может предотвратить аварии. По словам одного наблюдателя, Лазарь Каганович в 1935 г. пожаловался на то, что "прокуроры обвиняют, судьи судят, а число крушений растет"88. Другого результата и быть не могло. У рабочих не было необходимой подготовки, они должны были работать на плохо отремонтированных машинах. Однако репрессии перекладывали вину за происходившие аварии с тех, кто разработал политику форсированной индустриализации, на тех, кто эту политику проводил в жизнь.

Другим следствием ускоренного роста промышленности было резкое ухудшение качества продукции, особенно товаров широкого потребления. Многолетний приоритет, который советская плановая экономика отдавала количеству производственной продукции в ущерб ее качеству, стал отличительной чертой советской промышленности. Еще в декабре 1929 г. советские вожди постарались разрешить проблему некачественной продукции, объявив, что руководители предприятий, допускавшие брак, попадали под удар уголовных статей о преступной халатности. Однако прокуроры возбудили всего лишь несколько уголовных дел, что частично было связано с нежеланием преследовать "больших начальников". В первые месяцы 1933 г. Сталин начал кампанию за расширение практики возбуждения уголовных дел по фактам производства некачественной продукции. Когда эта кампания провалилась, был издан новый закон89.

Указ от 8 декабря 1933 г. ввел личную ответственность директоров и других руководителей предприятий за производство недоброкачественной и некомплектной продукции. Им грозило как минимум пятилетнее лишение свободы90. Но на практике этот суровый закон оказалось трудно провести в жизнь, прежде всего из-за его расплывчатых формулировок. Должны ли директора совершить действия, которые непосредственно приводили к выпуску недоброкачественной продукции? Должны ли их действия быть умышленными? Законы, исходившие от Сталина, редко отвечали требованиям юридического мастерства.

Однако Сталин всерьез отнесся к своему новому закону о недоброкачественной продукции. Появление этого документа сопровождала интенсивная, хотя и быстротечная кампания. Под свое личное

руководство проведение кампании взял А.Вышинский, к тому времени назначенный на пост заместителя Генерального прокурора СССР. Через месяц после обнародования закона Вышинский выступил соавтором длинной директивы о применении закона, которая требовала завершения следствий по нему в течение десяти дней. Вышинский выступил с речью о законе в одном научно-исследовательском институте; сделал доклад о документе на коллегии Прокуратуры и организовал двухдневные радиопередачи о низком качестве продукции. По радио выступили руководящие работники Наркомюста и директора крупнейших предприятий, а в общей сложности в радиопередачах приняло участие сто человек91. Когда все эти усилия дали лишь девяносто судебных приговоров за первые два месяца, Вышинский решил принять более жесткие меры. Подтвердив катастрофические результаты первоначального применения закона на практике во время совещания областных прокуроров в конце января 1934 г., Вышинский организовал селекторное совещание с участием промышленных прокуроров и областных судей по всей территории РСФСР. В течение 13 февраля 1934 г. названные судебные работники слушали речи таких светил юстиции, как Генеральный прокурор Иван Акулов, председатель Верховного суда СССР Александр Винокуров, нарком юстиции РСФСР Николай Крыленко и его заместительница Фанни Нюрина. Прокуроры и судьи на проводе должны были отвечать на поставленные вопросы. Вышинский лично допрашивал их по поводу ведения конкретных дел. Помимо прочего он выразил сожаление в связи с наметившейся тенденцией к снижению наказаний по фактам выпуска недоброкачественной продукции и квалификации подобных дел как халатности (статья 111 УК РСФСР) с целью избежать вынесения суровых приговоров92.

Давление, оказанное Вышинским, привело к желаемым результатам. После радиопередачи прокуроры во всех областях и республиках провели собрания по вопросу выпуска недоброкачественной продукции. В марте и апреле они открыли сотни новых уголовных дел. Качество расследования по этим делам, состряпанным по требованиям вышестоящих инстанций, упало еще ниже обычных стандартов93. К чести судей следует отметить, что они продемонстрировали нежелание выносить приговоры без наличия правового обоснования. Как судьи по уголовным делам на областном уровне, так и Верховный суд РСФСР установили ограничительные рамки для интерпретации закона. Он применялся только в случае плохого качества конечной продукции, а не запасных частей и ремонтных работ. Закон требовал доказательства наличия умысла или, по крайней мере, причинной связи. Применимость закона к нижестоящим служащим на предприятиях была ограничена94. По этим и другим причинам суды отклонили или пересмотрели более четверти всех дел, рассмотренных в соответствии с законом от 8 декабря 1933 г. Еще больше приговоров было пересмотрено Верховным судом РСФСР. За весь 1934 г. 747 уголовных дел, зарегистрированных в СССР, завершились 163 приговорами, которые выдержали испытание судом и кассацией95- Формулируя обвинения, прокуроры не смогли сконцентрировать свое внимание на тяжелой промышленности, как того требовал закон. Лишь 27% дел было открыто по этому сектору, и немногие из них привели к осуждению обвиняемых. Помимо прочего, Народный комиссариат тяжелой промышленности требовал прекращения дел против того или иного хозяйственника. Но возбуждение дел не ограничивалось руководящими работниками промышленных предприятий. Директора, заместители и главные инженеры составляли одну треть от общего числа обвиняемых, остальные принадлежали к среднему и к низшему звеньям хозяйственных руководителей96.

Как и большинство других кампаний истерического типа, эта выдохлась довольно быстро. К осени 1934 г. новые уголовные дела по фактам производства недоброкачественной продукции представляли собой едва заметный ручеек. В 1935 г. кампания практически прекратилась. По всей Российской Федерации было открыто 92 уголовных дела97.

Если единственной функциональной целью уголовных преследований по закону от 8 декабря было найти "козлов отпущения", ответственных за плохое качество продукции, то, возможно, требовалось большее количество уголовных дел. Если вожди страны действительно стремились запугать руководителей предприятий и заставить их улучшить качественные показатели промышленного производства (вне зависимости от того, была ли эта затея реалистической по своей сути), то следует признать, что применение на практике закона от декабря 1933 г. было неэффективным. Однако советские руководители не смогли расстаться с иллюзиями. В июле 1940 г. советское правительство издало еще одно постановление о недоброкачественной продукции. Не меняя сути наказания, новый указ попросту заменил формулировку "не менее пяти лет лишения свободы" на "от пяти до восьми лет тюремного заключения". Этот закон также поднял на несколько октав выше свой риторический тон, заявив, что производство недоброкачественной продукции являлось "антигосударственным преступлением, равносильным вредительству". Вполне очевидно, что применение на практике закона 1940 г. было ничем не эффективнее законов 1933 г.98.

Уголовные преследования в промышленном секторе могли выполнить поставленную перед ними задачу только при том условии, что общественность знала об этих процессах. В соответствии с этим, начиная с 1929 г., суды на производственную тему получали беспрецедентную гласность. Многие из них принимали форму показательных процессов. Газетные отчеты о процессах представляли собой театрализованные драмы в лучших традициях жанра99. Например, "Правда" сообщала о ряде процессов над работниками заводских столовых100. Во время коллективизации качество питания населения Страны Советов резко упало, из рациона исчезли мясо и молочные продукты. Причиной этого была дезорганизация сельскохозяйственного производства. Однако суды в Москве и Ленинграде находили иные причины трудностей. Так, на одном процессе, подготовленном ОГПУ в 1930 г., группа работников торговли была обвинена в том, что она уничтожила запасы продовольствия, предназначенного для Москвы. Среди подсудимых были бывшие царские чиновники. Согласно отчету о процессе, опубликованному в "Правде", эта группа "сознательно стремилась создать голод и вызвать нехватку товаров для рабочих"101. Не менее фантастические обвинения выдвигались против поваров. На многих процессах была доказана халатность в работе поваров, имевшая место в рабочих столовых. В пище были обнаружены гвозди, мыло, муравьи и тараканы, на тарелках рабочих посетителей появлялись даже вареные мыши. В результате одного из расследований подобных фактов повар был осужден за вредительство. Это дело было необычным и запутанным. Повар, о котором идет речь, - бывший кулак, совершил побег из тюрьмы и после побега оказался замешанным в убийстве. К моменту, когда расследование было завершено, он признался в том, что являлся "убежденным троцкистом" и сознательно портил пищу, с тем чтобы нанести вред рабочим102.

Для Сталина пропаганда уголовных преследований была средством предотвращения преступлений. Он верил в эффективность угрозы наказания как таковой. Например, в 1934 г. сталинское руководство издало новый закон, который требовал лишения свободы для работников торговли, которые обвешивали и обманывали покупателей, пользуясь неправильными весами и гирями. Новый закон мог умерить пыл некоторых продавцов, которые сознательно обманывали покупателей (в отличие от тех, кто делал это бессознательно по причине неисправности весов, которые невозможно было починить). Однако многие судьи расценили лишение свободы как слишком суровую меру по отношению к рядовым продавцам, по крайней мере, когда их проступки были незначительными или даже неумышленными. Как правило, судьи избегали обязательного осуждения к лишению свободы. Они переквалифицировали статьи обвинения в случаях обвеса и обмана с помощью весов и гирь в обвинения в халатности и в превышении служебных обязанностей (статьи 111 и 109). Подобным образом судьи народных судов Москвы умудрились лишить свободы только 21,7% подсудимых, обвиненных в обмане покупателей103.

Отказ судей следовать требованиям политических руководителей страны в данном случае не был исключительным. Как мы видели ранее, судьи сопротивлялись применению закона от 7 августа и примирились с ним только после того, как на них было оказано давление. Подобным образом судьи настаивали на представлении веских доказательств в делах о недоброкачественной продукции. Мы встретимся и с другими случаями, когда судьи использовали право усмотрения для того, чтобы избежать или, по крайней мере, смягчить последствия применения суровых или расширительных уголовных законов. Это происходило даже тогда, когда было очевидно, что законы исходили непосредственно от самого Сталина.

В свете последующего развития советской истории уголовные преследования в промышленности в первой половине 30-х годов имели еще одно значение. Они стали своеобразной составной частью грядущего "большого террора". Как мы увидим в главе седьмой настоящей книги, ключевым элементом террора будет кампания усиления бдительности, в ходе которой рабочие будут призываться разоблачать тех руководителей, чьи действия наносили вред производственному процессу или приводили к срывам иного рода. Кампания бдительности 1937-1938 гг. в качестве своей первоосновы воспримет традиции привлечения к ответственности руководителей промышленности за неполадки на фабриках или заводах. Как практика самих преследований, так и метафоры описания грехов руководителей стали привычными элементами советской политической культуры еще до наступления 37-го года104.

Заключение

В главах третьей и четвертой настоящей книги мы показали, как коллективизация и хлебозаготовительные кампании повлияли на уголовное судопроизводство. Мобилизация судебных работников для выполнения миссий в деревнях фактически привела к отмене законных процедур производства обысков, арестов, проведения судов и вынесения приговоров. Кульминацией этого процесса стал крах законности на селе зимой 1933 г. Судьи и прокуроры большей частью выступали как агенты местных властей, выполняя политические цели, поставленные режимом. Упор на кампанейское правосудие, сделанный в начале 30-х годов, привел к соответствующему упадку обычного уголовного судопроизводства. Расцвели упрощенчество и всевозможные суррогаты, которые еще больше дискредитировали советскую юстицию.

Два феномена сделали последствия мобилизации уголовного права и краха законности менее сокрушительными. Во-первых, сопротивление судебно-прокурорских работников, оказанное применению на практике уголовных законов в случаях, когда они считали это несправедливым. Смягчающие действия судей поставили ограничительные рамки для репрессивного потенциала закона от 7 августа 1932 г. Хотя многие крестьяне на самом деле получили по десять лет лишения свободы за хищение зерна, количество осужденных было бы большим, если бы судьи не отказались соблюдать букву закона, по крайней мере, в первые четыре месяца после его обнародования. Этот образец сопротивления сталинскому беспределу в уголовной политике был одним из многих примеров, которые мы встретим в книге. Во-вторых, силой, которая в небольшой мере сдерживала беззаконие, были слова и дела нескольких ведущих советских работников. Они обладали достаточной смелостью для борьбы с беззаконием, особенно совершавшимся работниками суда и органов прокуратуры. Достойны признания имена Петра Стучки, Евсея Ширвиндта, Ивана Булата и Александра Винокурова, но прежде всего Арона Сольца, который неоднократно и в резких выражениях выражал протесты по фактам несправедливого осуждения. Звездный час Сольца наступил тогда, когда он почти единолично провел кампанию, в ходе которой убедил Сталина урезать широкое применение закона от 7 августа 1932 г.

Несмотря на все усилия этих руководящих работников юстиции, качество уголовного правосудия в СССР в годы коллективизации пришло в упадок. Вместе с тем резко снизился престиж юридических форм и процедур судопроизводства. Сталин и Вышинский отдавали себе отчет в подобном развитии событий. Мы увидим, что они попытаются исправить положение дел путем поощрения возврата к традиционному правопорядку. Однако для того, чтобы восстановить авторитет закона, придется урезать права представителей местных политических элит. Достижение этой цели станет огромным испытанием для режима.

См.: Conquest R. The Harvest of Sorrow. Soviet Collectivization and the Terror-Famine. Oxford, 1986; Lewin M. The Making of the Soviet System. New York, 1985. Chap. 6.

2 В начале 1932 г. хищение общественной собственности резко увеличилось. Так, в Таганроге на Северном Кавказе за период от 1 января до 15 августа (т.е. до начала кампании, связанной с законом от седьмого августа) было вынесено 243 судебных приговора За тот же период 1931 г. - всего лишь 16 приговоров (см.: Беспощадный отпор расхитителям общественной собственности // Путь Советов. Ростов-на-Дону, 1932. № 19-20. С. 43-47).

3 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР 1917-1952 гг. / Под ред. И.Т.Голякова. С. 335-336; Шляпочников А. Закон 7 августа об охране общественной собственности // СГиРП. 1933. № 5. С. 21-31. Из-за чрезвычайных наказаний, которые вводил закон от 7 августа, ему была посвящена целая глава в основополагающем труде по этой теме. См.: Герцензон А.А. и др. Государственные преступления (Уголовное право, Особенная часть). М, 1938. С. 95-109.

4 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. С. 336.

5 Там же. С. 333-334. Автор данной монографии сравнил освещение постановления "О революционной законности" и закона от 7 августа в следующих журналах: "Путь советов" (Ростов); "Партработник Северного Кавказа"; "Коммунист" (Самара); "На Советском посту" (Западная Сибирь).

6 Письмо Сталина Кагановичу и Молотову, 20 июля 1932; Письмо Сталина Кагановичу и Молотову (без даты, конец июля 1932); Письмо Сталина Кагановичу, 26 июля 1932; Письмо Сталина Кагановичу, 4 августа 1932; Письмо Сталина Кагановичу, 11 августа 1932; Письмо Сталина Кагановичу, 17 августа 1932.

* ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 21. Л. 5-6 (Постановление коллегии Наркомюста от 21 августа 1932); Ф. Р-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 101-106; Д. 16. Л. 4-5 (Инструкция по применению...); Ф. Р-8131. Оп. 27. Д. 21. Л. 5-18.

8 ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 21. Л. 8-18.

9 ГАРФ. Ф. Р-9474. Оп. 16. Д. 80. Л. 24-25.

10 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. 2. Л. 20; ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 127-128. Осенью 1932 г. и зимой 1933 г. центральные юридические ведомства испытывали особые трудности при сборе статистических данных. Материалы, поступавшие с мест, были неполными и неточными (ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 174-174 об.). В результате обобщенные данные, которые цитировались в разных официальных отчетах, демонстрируют расхождения, подчас весьма существенные. Цифра в 40% применения статьи 51-й судьями нарсудов за период

t до 1 января 1933 г., обнародованная Н.Крыленко, корреспондирует с цифрой в 36%, которая встречается в отчете председателя Верховного суда РСФСР Ивана Булата. Более разительными были различия в показателях по использованию 51-й статьи за первые три месяца, последовавшие после принятия закона от 7 августа. Резолюция коллегии Наркомюста от ноября 1932 г. упоминала 24,9% (это ниже показателя Крыленко в 40%). Но сам Крыленко на совещании в 1934 г. вспомнил, что на первом этапе применения закона судьи присуждали приговоры по 51-й статье в 60% судебных разбирательств (Булат И. Год борьбы за охрану социалистической собственности // СЮ. 1993. № 15. С. 1-2; ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 127-128; О задачах органов юстиции, доклад т. Крыленко // СЮ. 1934. № 9. С. 3).

11 Булат И. Год борьбы; Шляпочников А. Закон 7 августа. В Ленинградской области судьи применяли статью 162 в 90% случаев по фактам совершенных хищений (Маслов В., Чистяков Н. Сталинские репрессии и советская юстиция // Коммунист. 1990. № 10. С. 106-107).

12 Хлевнюк О.В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992. С. 23-24.

13 ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 127-133 (Постановление коллегии Наркомюста от 17 ноября 1932 г.); Шляпочников А.С. Охрана общественной (социалистической) собственности // ЗаСЗ. 1935. № 1. С. 14- 17. Обобщенные данные (по март 1933 г.), которые привел Генеральный прокурор Вышинский в апреле 1933 г., не говорят о снижении уровня применения статьи 51 до января 1933 г. (ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 21. Л. 32), но в одной речи в 1934 г. Крыленко будет утверждать, что спад начался в конце ноября после появления резолюции Наркомюста ("О задачах органов юстиции").

14 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. 2. Л. 17-21. Судебный работник с Северного Кавказа тому же самому факту дал положительную оценку. Он считал, что судьи в поисках путей ограничения последствий закона от 7 августа продемонстрировали "юридическую сознательность" (На восьмом расширенном // СЮ. 1933. № 7. С. 7).

15 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. 2. Л. 19-21; ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 127-128. Согласно инструкции Политбюро от 16 сентября 1932 г. Верховный суд РСФСР и иные суды высшей инстанции, которые занимались рассмотрением смертных приговоров, вынесенных по закону от 7 августа 1932 г., были обязаны заканчивать рассмотрение в течение сорока восьми часов с момента получения документов по делу. Их решения были окончательными, не подлежащими обжалованию, и если ими приговор не отменялся, то он должен был приводиться в исполнение в кратчайшие сроки. Эта процедура заменила установленную практику рассмотрения смертных приговоров. Подразумевалось, что Комиссия Политбюро отныне не принимала участия в этих обсуждениях (см.: Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 61-62). Обратим внимание на то, что эта инструкция ничего не говорит о процессе помилования. Другие документы свидетельствуют о том, что ЦИК продолжал выносить помилования осужденным по закону от 7 августа (см. речь Крыленко на январском пленуме ЦК ВКП(б) 1933 г.). РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. 2. Л. 21. Статистические данные о количестве смертных приговоров, вынесенных в 1932 г. по закону от 7 августа, содержат определенные расхождения, отражающие несовершенство системы отчетности по преступлениям и наказаниям в те непростые времена. Так, согласно одному источнику, в СССР в общем было вынесено 5320 смертных приговоров (в общих судах в РСФСР - 2686, на Украине - 1297, в Белоруссии - 83, в Узбекистане - 56, в Туркменистане - 27, в Таджикистане - 27, в Азербайджане - 115, в Армении - 7, линейные транспортные суды вынесли 812 смертных приговоров, а военные трибуналы - 208) Другие источники устанавливают общее число 6883. ГАРФ. Ф. Р-9474. Оп. 17. Д. 30. Л. 170, 222; On. 1. Д. 76. Л. ПО. Эти источники не сообщают точной информации о количестве приговоров, приведенных в исполнение.

16 Там же. С. 129-133; Ботвинник С. Органы юстиции в борьбе за проведение закона от 7 августа // СЮ. 1934. № 24. С. 1-4.

17 Шеболдаев Б. Сломить саботаж сева и хлебозаготовок, организованный кулачеством в районах Кубани // Партработник Северного Кавказа.

1932. № 25-26. С. 3-12.

18 Либуркин (прокурор из Краснодара). В борьбе за хлеб и сев // СЮ.

1933. № 2-3. С. 28-29; О ходе чистки сельских партийных организаций. Постановление объединенного заседания бюро Сев. Кав. крайко-

ь ма и президиума КрайКК ВКП(б) от 24 ноября 1932 // Партработник Северного Кавказа. 1932. № 27-28. С. 42-45.

Данилов В.П., Ивницкий Н.А. Ленинский кооперативный план и его осуществление в СССР // Очерки истории коллективизации сельского хозяйства в союзных республиках / Под ред. В.П.Данилова. М., 1963. С. 155; Shimotamai N. A Note on the Kuban Affair: the Crisis of Kolkhoz Agriculture in the Caucasus // Acta Slavica Japonica. 1983. № 1. C. 46-47.

20 Ильин А. Коллективизация: как это было // Правда. 1988. 16 сентября. С. 3; Conquest R. Harvest of Sorrow. Chap. 12; United States Congress. Commission on the Ukrainian Famine. Report to Congress. Washington, D.C., 1988. P. XV.

21 Сталин И. Итоги первой пятилетки // Сталин И.В. Вопросы ленинизма.

11-е изд. М., 1952. С. 427-429; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Вып. 2. Л. 20.

22 Ботвинник. Органы юстиции; Шляпочников А. Охрана общественной (социалистической) собственности // ЗаСЗ. 1935. № 1. С. 14-17; Шляпочников А. Закон 7 августа; ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 21. Л. 32.

23 Лаговиер Н. Недочеты предварительного расследования по делам о хищениях социалистической собственности // СЮ. 1932. № 35-36. С. 8- 9; Органы юстиции и борьба за хлеб // Революционное право. 1933. № 1. С. 1-5 (на укр. яз.); На восьмом расширенном совещании работников юстиции РСФСР. Ч. 2 // СЮ. 1933. № 8. С. 5-12; Расследование дел о хищениях // СЮ. 1933. № 4. С. 6-9.

24 На восьмом расширенном совещании работников юстиции РСФСР. Ч. 1; Крыленко Н. Практика применения закона от 7 августа 1932 г. // ЗаСЗ. 1934. № 6. С. 1-10.

25 В Коллегии НКЮ // СЮ. 1933. № 19. С. 22-23.

26 "О применении репрессивных мер в отношении кулаков и других, срывающих заготовки и сбор налогов и платежей". Письмо Зам. прокурора области всем окружным прокурорам Западной области от 26 октября 1929 // WKP 261. 22-23; "О борьбе с незаконными арестами". Циркуляр № 51 Наркомюста от 24 апреля 1930 г. // СЮ. 1930. № 12. С. 32; Алдекеев А. На страже законности (Становление и развитие прокуратуры Казахской ССР). Алма-Ата, 1981. С. 87. См. также: Viola L. L'ivresse de succes: Les cadres Russes et le pouvoir Sovietique // Revue des Etudes Slaves. 1992. Vol. 64. № 1. P. 75-101.

27 ГАРФ. Ф. P-8131. On. 37. Д. 24. Л. 108-112; О квалификации самосудов. Постановление 45 пленума от 23 октября 1933 г. // Сборник постановлений, разъяснений и директив Верховного Суда СССР, действ, на 1 апреля 1935 г. / Под ред. А.Н.Винокурова. М., 1935. С. 97.

28 ГАРФ. Ф. Р-9474. Оп. 16. Д. 21 (Шляпочников А. Преступность в СССР). Л. 24-25; Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 21. Л. 12-13; Вышинский А. XVII партсъезд и наши задачи // СЮ. 1934. № 9. Л. 6-13.

29 ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 159-164; Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 40 (Стенограмма Первого Всесоюзного совещания судебно-прокурорских работников, прения). Л. 119-120; Д. 21. Л. 12; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1091. Л. 8. Протокол заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 1 февраля 1933 г. см.: Сталинское Политбюро в 30-е годы. С. 224.

30 ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 21. Л. 12-15, 40-50 (Постановление Коллегии НКЮ... от 14 февраля 1933 г.); Ф. А-353. Оп. 16. Д. 11. Л. 166-174.

31 Статистические данные по приговорам, вынесенным по закону от 7 августа, распределенные поквартально, показывают, что во второй четверти 1933 г. судьи рассмотрели больше дел по статьям закона, чем за первые три месяца года (см.: Шляпочников А. Охрана общественной (социалистической) собственности).

32 Файнблит Ш. Надо претворять директивы в жизнь. (Работа органов юстиции Нижне-Волжского края) // За темпы, качество, проверку. 1933. № 6. С. 38-40; Крыленко Н. О задачах органов юстиции; Шляпочников А. Органы юстиции РСФСР в борьбе за охрану общественной (социалистической) собственности // СЮ. 1934. № 2. С. 10.

33 Информационное сообщение // СЮ. 1933. № 6. На обороте обложки. Хотя дискуссия на совещании не была опубликована, можно предположить, что она была не менее откровена, чем прения на Восьмом совещании судебно-прокурорских работников РСФСР. Эта встреча имела место непосредственно после окончания работы XVII конференции ВКП(б) (Москва, 30 января - 4 февраля 1932 г.). См. обзор части из принятых документов в материалах "На восьмом расширенном", части 1 и 2.

34 Сольц А. Задачи советского суда в новой обстановке (Из доклада на Всесоюзном партсовещании по вопросам судебной работы) // За темпы, качество, проверку. 1933. № 7-8. С. 27-32; СЮ. 1933. № 10. С. 1-3; Сурово карать врагов народов // Известия. 1933. 16 марта. С. 1.

35 ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 13. Л. 27-29; Ф. Р-9474. Оп. 16. Д. 79. Л. 14-15.

36 Речь товарища Н.С.Хрущева // Правда. 1963. 10 марта. С. 1-3; РЦХИДНИ. Ф. 558. On. 1. Д. 3459. Л. 1-6; Письма И.В.Сталина В.М.Молотову, 1926-1936 гг.: Сборник документов. М., 1995. С. 245- 246. См. также: Шолохов и Сталин. Переписка начала 30-х годов // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 3-25.

37 Инструкция всем партийно-советским работникам и всем органам ОГПУ, суда и прокуратуры (секретно) от Председателя СНК В.Моло-това (Скрябин) и Секретаря ЦК ВКП(б) И.Сталина, от 8 мая 1933 // WKP 178. 135-136; ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 13. Л. 78-79.

38 Инструкция всем партийно-советским работникам; ГАРФ. Ф. А-353. Оп. 16. Д. 13. Л. 44-46.

39 Там же. Л. 78-79.

40 Количество осуждений по закону от 7 августа 1932 г. в общих судах РСФСР представляло следующую картину:

1932 22347 1935 12827 1938 858

1933 103388 1936 4262 1939 241

1934 37729 1937 1177 1940 346

Во время Великой Отечественной войны применение закона получило новый импульс и достигло апогея в 1944 г., когда было осуждено 4190 человек (ГАРФ. Ф. Р-9492. Оп. 2. Д. 42 (Движение осужденных общими судами РСФСР за 1927-1946 гг.). Л. 127). Динамика осуждений по закону от 7 августа и статье 162, части "г" и "д" в общих судах РСФСР ч их эквивалентах в Украинской ССР (за исключением линейных судов на транспорте и военных трибуналов) дает следующую картину:

Закон от 7.08.1932

Статья 162, § г, § д

69523 33865 19120 14609 6706

54903 97236 70480 68720 45035

аакон от /МЪЛУМ *? статья ш, Э Г, Э Д

Украина

1933 12767 65504

1934 2757 34489

1935 730 32364

Источник: ГАРФ. Ф. Р-9474. Оп. 16. Д. 80. Л. 24-25.

41 "О судебной практике по делам, связанным с уборкой и госпоставками 1934 года". Постановление 49 Пленума Верховного Суда СССР от 28 декабря 1934 // СЗ. 1935. № 2. С. 58-59; "Работа органов суда и прокуратуры Западной области". Постановление Наркомюста РСФСР от 11/Х 1934 // СЮ. 1934. № 29. С. 4-5; Попов. Государственный террор;

4 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 47. Л. 50.

$2 Раусов Р. Органы юстиции - на борьбу за улучшение почтово-теле-графной и телефонной связи // СЮ. 1933. № 9; Митричев. Должностные преступления в колхозах Веневского района Московской области // СЮ. 1935. № 2. С. 4-5; Гусев. Горьковская прокуратура; Ле-пенди Е.Г. Практика привлечения к уголовной ответственности председателей колхозов по Горьковскому краю и "вывихи" в работе следствия // СЮ. 1935. № 21. С. 14-15; Целиев. Надо покончить.

43 Митричев. Должностные преступления в колхозах Веневского района.

44 "О порядке согласования арестов". Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 июня 1935 года // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 965. Л. 75.

45 Постановление ЦИК и СНК СССР о снятии судимости с колхозников от 29 июля 1935 // ЗаСЗ. 1935. № 8. С. 53; "Об освобождении от дальнейшего отбывания наказания, снятии судимости и всех правоограни-чений, связанных с осуждением ряда должностных лиц, осужденных в свое время в связи с саботажем хлебозаготовок и выпуском трудовых займов и бон и прочих денежных суррогатов". Постановление ЦИК СССР от 11 августа 1935 г. // ЗаСЗ. 1935. № 9. С. 63. Претворение в жизнь первого указа было поручено комиссиям районного масштаба. Члены этих комиссий объезжали сельские местности и проводили церемонии "очищения". Прощенных колхозников заставляли выступать с покаяниями, рассказывать о своих преступлениях и наказании, а также демонстрировать соответствующее раскаяние. См.: Кокорев Д. Снятие судимости с колхозников Воронежской области // СЮ. 1936. № 3. С. 7. Кроме того, многие кандидаты на амнистию просто не подавали документы, "видимо, потому что они не знали о постановлении". Поэтому Политбюро продлило срок для подачи заявлений на амнистию (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1090. Л. 57).

41 ГАРФ. Ф. Р-9474. On. 1. Д. 109. Л. 12; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 163.

^ Д. 1091. Л. 5-8. Согласно данным, содержащимся в ГАРФ (Ф. Р-3316. Оп. 84. Д. 1837. Л. 88-89), из лиц, осужденных по закону от 7 августа 1932 г., немедленно было отпущено на свободу 40 879 чел. Произошло это по указу от 16 января 1936 г. (эти цифры были предоставлены в мое распоряжение профессором Табором Риттершпорном). Кроме того, секретная резолюция Политбюро от 23 октября 1937 г. предписывала Прокуратуре и Наркомату юстиции пересмотреть дополнительное количество дел по сельским местностям, уделяя особое внимание бывшим должностным лицам и мелким преступлениям, совершенным членами колхозов (Khlevniuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Soviet History, 1917-53: Essays in Honour of R.W.Davies / Ed. by J.Cooper et al. London, 1995. P. 168-169).

47 На четвертом совещании (Из зала совещания). Ч. 1 // СЮ. 1931. № 3. С. 22; О работе Тюменского окрсуда.

48 Н. На втором совещании местных судебно-прокурорских работников (Наброски) // ЕСЮ. 1929. № 48. С. 1126; Файнблит Ш. КК-РКИ должны уделять больше внимания работе суда (Как работают суд и прокуратура в БССР) // За темпы, качество, проверку. 1932. Ni 2. С. 55; Вышинский А.Я. Судоустройство в СССР. 3-е изд. М., 1936. С. 205-207. В августе 1933 г. в одном из своих циркуляров Наркомюст запретил прокурорам поручать следователям исполнение обязанностей, не связанных с их непосредственной работой (Сборник циркуляров и разъяснений Наркомюста РСФСР. М" 1934. С. 15-17).

49 Панкратов А.С. Кадры советской прокуратуры // На страже советских законов. М., 1972. С. 137-151; Кожевников М.В. История советского суда. 1917-1956. С. 265-267; Состав руководящих работников и специалистов Союза ССР. М., 1936. С. 308-311.

50 Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников // СЗ. 1934. № 5. С. 21-25.

51 Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР (1923) // История законодательства СССР и РСФСР по уголовному процессу и организации суда / Под ред. С.АГолунского. М., 1955. С. 261-262. В связи с передачей рассмотрения ряда серьезных преступлений в юрисдикцию нарсудов прилагался список преступлений, которые требовали предварительного расследования (Там же. С. 489).

52 Отчет прокуратуры РСФСР Президиуму ВЦИК за 1926 г. М., 1927. С. 111; О реорганизации местных органов юстиции в связи с ликвидацией округов // История законодательства СССР и РСФСР по уголовному процессу. С. 521-522.

53 Фокин-Бельский М. Следователь или милиция // СЮ. 1932. № 13. С. 21-22; Альперин М., Шейнин Г. Методика расследования дел о хищении общественной (социалистической) собственности // Вопросы советской криминалистики. Л., 1933. С. 13-15.

54 На восьмом расширенном совещании работников юстиции РСФСР. Ч. 2 // СЮ. 1933. № 8. С. 11.

55 Бардулин Н. Милиция и уголрозыск нуждаются в коренной чистке // СЮ. 1930. № 15. С. 13-16; Административные органы в новых условиях / Под ред. Е.Г.Ширвиндта. М., 1930. С. 24-30.

56 Скорняков Л. Как мы упростили процесс расследования // СЮ. 1930. № 28. С. 12-13; Вышинский А.Я. Наши задачи // ЗаСЗ. 1935. № 5. С. 13; Сирин. За соблюдение процессуальных норм // СЮ. 1935. № 34. С. 10.

57 См. главу вторую. Герцензон А.А. Классовая борьба и пережитки старого быта // СЮ. 1934. № 1. С. 16-17.

58 "О перестройке органов юстиции г.Сталинграда". Постановление бюро Сталинградского горкома ВКП(б) от 31 декабря 1931 г. // СЮ. 1932. № 8. С. 23.

59 "Дела о хищении социалистической собственности...". Циркуляр Наркомюста № 125 от 26 июня 1933 г. // СЮ. 1933. № 15. С. 6.

60 Нюрина Ф. Опыт социалистического совместительства в органах юстиции // За темпы. 1931. № 7. С. 95-97; Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников: Прения по докладам // ЗаСЗ. 1934. № 6. С. 34.

61 Сборник циркуляров Наркомюста РСФСР (1931). С. 16; Нюрина Ф. Опыт социалистического совместительства; Володарский П.Г. Социалистическое совместительство в органах юстиции. М., 1934. С. 13; Мос-квичев. Соцсовместительство в органах юстиции Средней Волги // СЮ. 1934. № 7. С. 14-15.

62 Володарский П.Г. Социалистическое совместительство в органах юстиции. С. 17, 60.

63 Сборник циркуляров Наркомюста (1931); На восьмом расширенном совещании работников юстиции РСФСР. С. 10.

64 Сборник разъяснений Верховного Суда РСФСР. М., 1930. С. 340 и далее по тексту.

65 Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников. Доклад Вышинского // ЗаСЗ. 1934. № 5. С. 30; Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников. Прения по докладам // ЗаСЗ. 1934. N9 6. С. 38-40; Huskey Е. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 176-178. В 1935 г. доля оправдательных приговоров по РСФСР составляла 10,2%. См.: Кожевников М.В. История советского суда. С. 283.

66 Улучшить качество работы судов // СЮ. 1931. № 24. С. 13-16; Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников. Прения по докладам // ЗаСЗ. 1934. № 6. С. 29-31.

67 Вуль Л. Хулиганство в Москве и борьба с ним // ЗаСЗ. 1935. № 8. С. 18-21; Juviler P. Revolutionary Law and Order. New York, 1976. P. 57- 58.

68 Булатов С. Хулиганство и меры борьбы с ним в реконструктивном периоде // СГиПР. 1933. № 4. С. 63-74; Шляпочников А. Преступность и репрессия в СССР (краткий обзор) // Проблемы уголовной политики. Т. 1. 1935. С. 75-100; Герцензон А. Органы юстиции в борьбе с хулиганством // ЗаСЗ. 1935. № 2. С. 14-19; Герцензон А, Вишневская 3. Охрана личности и борьба с убийствами (обзор) // Проблемы уголовной политики. Т. 3. 1937. С. 70, 72.

*9 Расширенный пленум деткомиссии ВЦИК (3-6 марта, 1934) // Сборник по вопросам охраны детства. 1934. № 2-3. С. 6-38; Борьба с детской преступностью // Сборник по вопросам охраны детства. 1935. № 2. С. 33-35; Тадевосян В. Преступная среда и несовершеннолетние // СЮ. 1935. № 31. С. 9-11.

70 Tucker R. Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928-1941. New York-London, 1990. P. 166.

71 Сборник циркуляров и разъяснений Наркомюста РСФСР, действующих на 1 мая 1934 г. М., 1934. С. 95-216.

72 Сборник циркуляров Наркомюста РСФСР, действующих на 1 июня 1931 г. М., 1931. С. 81; Липкин Арк. Внимание вопросам качества продукции // СЮ. 1931. № 2. С. 21-22.

73 Хотя применение статьи 111 в случаях аварий стало широко распространенным явлением в 1929 г., циркуляры Наркомюста, которые регулировали эту практику, появились в основном в начале 1931 г. См.: Суд и прокуратура на охране производства и труда / Под ред. Ф.М.На-химсона и др. М., 1931. С. 338-360; Сборник циркуляров Наркомюста (1931). С. 84-88.

74 Утевский Б.С. Общее учение о должностных преступлениях. М., 1948. С. 386-394; Сборник циркуляров (1931); Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. О судебном преследовании за совершение должностных преступлений за период до

1927 г. см.: Герцензон А.А. Борьба с преступностью в РСФСР. М., 1928.

75 "О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении". Разъяснение 18 пленума Верховного суда СССР от 2 января

1928 г. // Сборник постановлений, разъяснений и директив Верховного суда СССР, действующих на 1 апреля 1935 г. М., 1935. С. 100.

76 Каменский Ф. Пособники вредителей (порча оборудования на писчебумажной фабрике им. Зиновьева в Ленинграде) // Суд идет. 1929. № 7.

С. 357-360; Садовников И. Задачи прокуратуры и суда в строительном сезоне // СЮ. 1930. № 13. С. 19; Луппов Вс. Как работают органы юстиции промышленных районов Урала // Там же. 1931. № 19. С. 24-26.

77 Сахов Б. Органы юстиции в борьбе за качество продукции и выполнение планов капитального строительства // СЮ. 1931. № 1. С. 14-16; "Борьба с явлениями, вызывающими прорывы в выполнении промфинплана в машиностроении". Постановление Коллегии НКЮ от 1/Х 1931 г. // СЮ. 1932. № 2. С. 15-16.

78 Роль и задачи прокуратуры по охране труда и производству (Тезисы к докладу т. Крыленко на 4-м совещании руководящих работников органов юстиции краев (обл.) РСФСР) // СЮ. 1932. № 2. С. 5-8.

79 О новой структуре органов прокуратуры // СЮ. 1931. № 24. С. 31-32; Сборник циркуляров Наркомюста (1931). С. 40; Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. Ч. 2 // Ученые записки МГУ. Вып. 147. Труды юридического факультета. Т. 5. М., 1950. С. 55.

80 Альперин М. и др. Перестройка органов юстиции в борьбе за промфинплан // Классовая борьба и преступность на современном этапе / Под ред. Б.С.Маньковского и В.Ундревича. Т. 1. Л., 1933. С. 104-141; Ал-бицкий и др. Как Ленинградская прокуратура перестраивает по-новому работу в промышленности // СЮ. 1931. № 2. С. 17-20. Для более детального рассмотрения работы промышленного отдела Ленинградской прокуратуры см.: Solomon Р.Н. Criminal Justice and Soviet Industrialization // Social Dimensions of Soviet Industrialization / Ed. by L.Siegelbaum, W.Rosenberg. Bloomington, Ind., 1993. P. 223-247.

81 Bailes K. Technology and Society under Lenin and Stalin. Princeton, N.J., 1978. Chap. 5, 6; Lampert N. The Technical Intelligentsia and the Soviet State. London, 1979. Chap. 3, 4. P. 99 ff.; "О порядке привлечения к уголовной ответственности хозяйственников и специалистов". Циркуляр НКЮ № 58 край(обл)прок. от 22 мая 1931 // СЮ. 1931. № 16. С. 15; Сборник разъяснений Верховного суда РСФСР. Т. 3. М., 1931. С. 238-241.

82 Так, в Московской области в третьем квартале 1931 г. было заслушано 2500 дел (обвинительные приговоры против этих лиц в основном были вынесены до речи Сталина). В последнем квартале того же года на скамье подсудимых оказалось всего лишь 56 специалистов. Подобное падение количества дел наблюдалось также на Урале и в областном суде Центрально-Черноземной области. Только в Ленинградской области сохранялась определенная стабильность. Весной 1932 г. председатель Московского областного суда пожаловался на то, что у специалистов было чересчур много защитников. Один из специалистов получил год исправительно-трудовых работ за изнасилование четырнадцатилетней девочки. Такой приговор, по словам судьи, был вынесен ради "недопущения перерыва в производстве" (Немцов Н. Судебная практика Московского областного суда по делам, связанным с охраной прав специалистов // СЮ. 1931. № 12. С. 1-6; Липкин Арк., Краснопевцев П. Итоги проверки выполнения директив НКЮ о специалистах // Там же. С. 6-9).

83 Сахов Б. Органы юстиции в борьбе за качество продукции и выполнение планов капитального строительства // СЮ. 1931. N° 1. С. 14-16; Утевский. Учение о должностных. С. 386-394.

84 Для обсуждения данной темы и источников см.: Solomon Р.Н. Criminal Justice and Soviet Industrialization; Bartrup P.W.J., Fenn P.T. The Evolution of Regulatory Style in the 19th Century British Factory Inspectorate // Journal of Law and Society. 1983. Vol. 10. № 2. P. 201-222.

85 См., например, следующие материалы: Взрыв на шахте "Мария" на Донбассе // Суд идет. 1930. № 17. С. 17-18; Суд над виновниками аварии на заводе им. Сталина // Правда. 1933. 6 апреля. С. 4; Борьба с явлениями; Альперин М. и др. Недочеты в расследовании должностных и хозяйственных преступлений в промышленности // Вопросы советской криминалистики. Л., 1933. С. 32-40.

86 Гураль И. Борьба с преступностью на местном транспорте в Москве // ЗаСЗ. 1935. № 9. С. 26-28; Витбаум Я. На борьбу с авариями на городском транспорте // СЮ. 1933. № 23. С. 10.

87 Кожевников М.В. История советского суда. С. 346-347; Одинцов В. Как работают линейные железнодорожные суды Московского областного суда // СЮ. 1931. № 9. С. 17-20; Ленинградский областной суд в борьбе за перестройку железнодорожного транспорта // Там же. № 23. С. 2, 11-13; Липкин A.M. Прокуратура в борьбе с хищениями // ЗаСЗ. 1934. № 5. С. 5-6.

88 Сегал Г. К итогам майского совещания судебно-прокурорских работников железнодорожного транспорта // ЗаСЗ. 1935. № 7. С. 7-9.

89 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. С. 250; Сахов Б. Органы юстиции; Чекалов Н. В борьбе за качество продукции // СЮ. 1931. № 30; П.П. Борьба за качество продукции. Опыт ленинградских органов юстиции в 1933 г. // СЮ. 1933. № 20. С. 2-3; Володарский. Московский рейд по борьбе за качество продукции ширпотреба // СЮ. 1933. № 21. С. 13-14.

90 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. С. 340.

91 СЮ. 1934. № 3. С. 12-13; Производственный поход органов юстиции имени XVII партсъезда // Там же. N° 1. С. 110-111.

92 Орлов Р. Прокуратура в борьбе за проведение закона от 8 декабря // СЮ. 1934. N° 9. С. 16-17; Как мы боремся за качество продукции // ЗаСЗ. 1934. № 19. С. 15.

93 Там же; "О работе органов юстиции по применению закона 8 декабря 1933 г.". Постановление 48 пленума Верховного Суда СССР // ЗаСЗ. 1934. № 10. С. 33.

94 Как ленинградский областной суд проводит в жизнь закон 8 декабря // ЗаСЗ. 1934. № 3. С. 43-44; Год борьбы Московской прокуратуры за качество продукции // Там же. № 12. С. 7-10; Пригов С. Закон 8 декабря в практике прокуратуры Саратовского края // Там же. 1935. N° 12. С. 7-14; Сборник разъяснений Верховного суда РСФСР. Т. 4. М., 1935. С. 299-301.

95 Орлов Р., Чернов Л. Год закона 8 декабря // ЗаСЗ. 1934. № 11. С. 15-18; Нюрина Ф. Два года закона 8 декабря // ЗаСЗ. 1935. № 12. С. 5-6.

96 Орлов Р., Чернов Л. Год закона 8 декабря; Рогинский Г. Практика применения закона 8-го декабря // ЗаСЗ. 1934. № 6. С. 11 - 17.

97 Нюрина Ф. Два года закона 8 декабря.

98 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. С. 406; Лифшиц С. Судебная практика по делам о выпуске недоброкачественной продукции // СЮ. 1941. № 8. С. 3-6; № 9. С. 6-9; Голст Г. Борьба с выпуском недоброкачественной, некомплектной и нестандартной продукции // СЗ. 1950. № 6. С. 13.

99 Роль и задачи прокуратуры; Сборник циркуляров Наркомюста (1931). С. 81-88. Иногда судебные заседания проводились в помещениях театров. См.: Суд над виновниками катастрофы на Волге // Правда. 1933. 22-26 июля. См. номера газеты "Правда" за 1930-1936 гг.

100 "Итоги выполнения постановлений четвертого совещания руководящих работников органов юстиции РСФСР и очередные задачи органов юс-

тиции". Доклад Н.В.Крыленко на пятом совещании руководящих органов юстиции РСФСР 5 июня 1931 г. // СЮ. 1931. № 22. С. 7; Липкий Арк. Внимание вопросам качества продукции // Там же. 1932. № 2. С. 21-22; Равич М. Дела рабочего снабжения в Ленинградских судах // СЮ. 1932. № 22. С. 13-18.

101 Раскрыта контрреволюционная организация вредителей рабочего снабжения // Правда. 1930. 22 сентября. С. 3-4.

102 Либ. Враг не дремлет // Правда. 1933. 9 июля. С. 4; 10 июля. С. 4; Пролетарский суд над вредителями общественного питания // Там же. 1933. 12 июля. С. 4.

103 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. С. 345; Постановление президиума Верхсуда РСФСР от 8 дек. 1934 по докладу об обследовании работы судов по делам об обмеривании и обвешивании покупателей и нарушении розничных цен // СЮ. 1935. № 1. С. 23; Бабичев Б. Как борются с обманом потребителей органы юстиции Новороссийска // Там же. N° 2. С. 10.

104 Подобным образом в советскую народную культуру вошла мания присутствия шпионов и врагов. См.: Rittersporn G. The Omnipresent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics and Social Relations in the 1930s // Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin / Ed. by N.Lampert, G.Rittersporn. London, 1992. P. 101-120.

Часть III.

КОНСЕРВАТИВНЫЙ ПОВОРОТ

Глава 5.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

К ТРАДИЦИОННОМУ ПРАВОВОМУ СТРОЮ

В СССР в 1934-1936 гг. начался поворот к традиционному правопорядку. Происходило это именно тогда, когда Сталин оттачивал оружие внесудебного террора и стал применять его против своих врагов, в большинстве своем вымышленных. В итоге то, что начиналось как попытка восполнить ущерб, нанесенный престижу закона коллективизацией, привело к отказу от отдельных большевистских принципов построения юстиции и к возвращению к ключевым аспектам правосудия времен царизма. Главная цель, которую преследовали эти изменения, заключалась в укреплении уголовного права и превращении его в надежное орудие сталинской власти. Происходило это в то время, когда основными приоритетами политики стали стабилизация и консолидация общества, а задача общественного переустройства отошла на второй план. В более широком контексте эта политика укрепления авторитета закона свидетельствовала о приверженности Сталина делу строительства сильного и централизованного советского государства. Эта задача стала основной для Сталина в последние два десятилетия его жизни.

Процесс возвращения к традиционному правопорядку был постепенным и многосторонним. Он включал в себя принятие ряда решений и внесение изменений в политику, которые не могли быть проведены в жизнь одновременно. Поворот начался в 1934 г. с отказа от упрощенных процедур в ведении судебного производства и с попытки оживить авторитет закона. Через несколько лет эта тенденция приведет к отказу от приверженности "антизаконным" течениям в советском теоретическом правоведении. Этот процесс включал в себя несколько составляющих. Во-первых, принятие ряда решений, направленных на реорганизацию органов юстиции с целью усиления централизации власти и роли прокуратуры как ведомства, на которое Сталин мог опираться с большей эффективностью. Во-вторых, произошел фундаментальный поворот в подходе самого Сталина и высшего руководства страны к вопросам кадровой политики в правовых учреждениях. Кадры, не имевшие формального юридического образования, отвергались. Профессиональная подготовка служащих юстиции выдвигалась на первый план. В-третьих, применение советского закона использовалось для повышения престижа Советского государства внутри страны и за рубежом.

Можно интерпретировать этот феномен как попытку "восстановления" права или придания ему "второго дыхания". В данном случае следовало бы четко уяснить, о каком типе права идет речь. То положение дел, которое Сталин стремился культивировать, не было "господством права" и даже не приверженностью общеполагающим принципам закона. Скорее, речь шла о воскрешении закона в его исконно российском, автократическом смысле. Закон как подручное средство для вождя и инструмент его власти1. Сталинская концепция закона, как царская и большевистские концепции в прошлом, исходила из того, что закон находился в подчиненном положении по отношению к политической власти. Более того, такая трактовка подразумевала отсутствие сдерживающих механизмов в использовании мер внесудебного воздействия и террора. Воскрешение авторитета закона подразумевало усовершенствование именно этого инструмента принуждения путем внедрения механизмов подчинения закону.

Хронологически эта попытка восстановить авторитет закона и упрочить развитие традиционного законопорядка не была игрой случая. Процесс начался в 1934 году, когда советская экономическая политика стала приносить первые плоды после разрушительных кампаний коллективизации сельского хозяйства и индустриализации. Более того, укрепление закона представляло собой часть более обширного "поворота к консерватизму", который наблюдался во многих областях социальной политики и культуры. Социальная политика в середине 30-х годов была отмечена, помимо прочего, введением уголовной ответственности за совершение абортов и борьбой с преступностью среди несовершеннолетних. В шестой главе будет подробно рассмотрено то, как эти изменения в советском обществе сопровождались отказом от прогрессивных подходов к разрешению этих проблем, подходов, которые широко практиковались в 20-е годы. На деле речь шла о возврате к практике времен царизма и к появлению еще худших форм правосудия. Одновременно 30-е годы в жизни советской культуры ознаменовали эпоху уточнения новых официальных нормативов, связанных с теорией "социалистического реализма" и проводимых в жизнь творческими союзами деятелей искусств. Охранители ортодоксии в области культуры отвергли модернизм в форме произведений искусства и в их содержании и вместо этого навязали искусству классическое, героическое, доступное народу и целомудренное содержание. В то же время советская культура становилась все более ксенофобской и антизападной. Это, в свою очередь, возвещало о воскрешении русского национализма - еще одной традиции, которой воспользовался Сталин. Если добавить к этим процессам возврат к традиционным нормам законопорядка, то получится синдром, названный русским эмигрантским социологом Николаем Тимашевым "великим отступлением"2. Это понятие описывает то явление, которое мы называем "поворотом к консерватизму".

В контексте этого поворота в области социальной политики и культуры необходимо рассматривать шаги, предпринятые Сталиным в деле строительства сильного централизованного государства. Даже в условиях партийной дисциплины и контроля партии над ключевыми назначениями было нелегко обеспечить выполнение политических решений центра со стороны областных и местных руководителей. Немного позднее, ради достижения целей коллективизации, Сталин поддерживал многие местные инициативы, которые выпадали из сферы директив, исходящих из центра. Но по мере того, как война с крестьянством подходила к победному концу, Сталин стал проявлять все больший интерес к пресечению местной инициативы. Как выражение центральной власти, законы советского государства обретали новое значение в глазах диктатора. Этот тезис был предельно ясно выражен в знаменитых словах, произнесенных на XVII съезде ВКП(б) в январе 1934 г., когда Сталин осудил руководителей, которые считают, "что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков"3. Для Сталина возрождение авторитета закона служило делу укрепления его личной власти и централизации государства.

Как мы увидим, реорганизация органов юстиции, произошедшая в середине и в конце 30-х годов, на самом деле подняла на новый уровень степень централизации власти в области юстиции. Таким же образом поощрение служителей Фемиды к получению юридического образования, наделение их новым статусом должно было создать более конформистский контингент судей, прокуроров и следователей в отдаленной временной перспективе.

В связи с этим "консервативным поворотом" и попытками консолидации политического строя глубоко символичным событием стало провозглашение в 1936 г. сталинской Конституции. Она сыграла огромную роль в разворачивании новой сталинской политики использования закона в целях поднятия авторитета советского государства. Кроме того, Конституция стала своеобразным камуфляжем нарушений законности. Многочисленные уровни смысла Конституции и ее значения будут подробнее разобраны в конце главы.

В середине 30-х годов борьба за восстановление традиционного правового строя была переплетена с политическими конфликтами. Знаменитое противоборство Вышинского и Крыленко сыграло решающую роль как в официальном отказе от правового нигилизма, так и в выдвижении Прокуратуры СССР в эпицентр политической жизни страны4. Таким же образом личная неприязнь Сталина к Крыленко и к другим лидерам старой гвардии большевистского правосудия привела диктатора к логичному решению найти или выдумать предлог для замены этих людей более послушной группой действующих лиц, замены, проведенной до, во время и после окончания "большой чистки".

Помимо пропагандистских причин и перипетий политической борьбы, попытка Сталина и Вышинского укрепить роль уголовного права как инструмента власти была искренней. Сталин не только использовал уголовный закон в целях разрешения общественных и экономических проблем, но начал относиться к судам как к институту, чья деятельность требовала пристального внимания партийных работников на местах5. Новое отношение режима к вопросу получения юридического образования прокурорами, следователями и судьями одновременно отражало реальную озабоченность низким уровнем качества правосудия.

Настоящая глава анализирует истоки и значение попыток восстановить авторитет закона весной 1934 года. Затем рассматриваются борьба и конфликты, связанные с реорганизацией органов юстиции, которые привели к централизации всех этих институтов и к выдвижению на позицию верховенства Прокуратуры СССР. Внимание в главе уделяется изменениям в подходе к образовательному цензу для работников прокуратуры и суда. Наконец, мы дадим оценку значению сталинской Конституции для советской юстиции.

Восстанавливая авторитет закона

Весной 1934 г. под руководством заместителя Генерального прокурора СССР А.Я.Вышинского советские власти официально осудили нигилистический подход к закону, который они же сами насаждали во время коллективизации. Политика отрицания была заменена новым курсом на восстановление статуса правовых и, особенно, процессуальных норм, а также принятием мер, направленных на обеспечение их соблюдения.

Некоторые из сделанных в 1934 г. открытых авторитетных деклараций провозглашали цель соблюдения закона не только со стороны органов юстиции, но и всеми органами управления в целом. На XVII съезде ВКП(б) Сталин раскритиковал руководителей областей и ряд местных властей, которые не сумели соблюсти "советские и партийные законы" и снисходительно относились к директивам центральных органов. Речи, произнесенные Вышинским, как и передовые статьи в "Правде", призывали к глубокому уважению законов. За сценой член Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б) Лазарь Каганович в своем выступлении на совещании работников прокуратуры, состоявшемся в августе 1934 г., настаивал на том, чтобы законы советской власти "были бы обязательными" без исключения как для коммунистов, так и для беспартийных, и особенно для тех из них, кто занимал руководящие посты в государственном аппарате, снизу доверху. Но пропаганда уважения к закону в общественной жизни не дала больших результатов. Ни всесоюзная печать, ни органы партийных и советских комитетов на местах не превратили эти установки в кампанию принципиального значения6. Ни одна из идентифицируемых групп ученых или государственных деятелей не преследовала достижение подобных целей. Новая политика по отношению к правовым нормам имела, главным образом, отношение к прокуратуре и судам.

Обнародование нового курса произошло на Первом всесоюзном совещании судебно-прокурорских работников, состоявшемся в апреле 1934 г. Однако первые сигналы изменения подходов стали явственными за несколько месяцев до этого совещания. Истоки нового курса относятся к 1932 г. Даже тогда политика уважения к закону ассоциировалась с именем Андрея Вышинского.

Как могло произойти, что из всех советских государственных деятелей именно Вышинский оказался отождествленным с политикой возрождения авторитета права? Тот самый Вышинский, который вошел в историю как прокурор и главный режиссер больших показательных процессов времен сталинских чисток, процессов, на которых прозвучали вымученные признания и было рассказано о фантастических заговорах. Это явное противоречие оказывается еще более глубоким, если учесть, что Вышинский руководил проведением чистки в стенах самой прокуратуры, чистки, которая нанесла сокрушительный удар по этому ведомству. Вышинский участвовал в работе особого совещания НКВД, которое осудило множество "врагов". Наконец, Вышинский создал юриспруденцию террора, которая была призвана придать чистке законность. Тот же самый Вышинский оказался главным сторонником укрепления авторитета закона и ведущим реформатором судебных учреждений в 1931 - 1936 гг., т.е. накануне самой чистки.

Разгадка парадокса Вышинского уходит корнями в его биографию. До известной степени Вышинский олицетворял большевистский подход к закону, который, как мы помним, рассматривал закон и законность в исключительно прикладном смысле.

Как правило, сторонники подобной практики терпимо относились к использованию внесудебных репрессий, когда они представлялись политически целесообразными. Однако в основе двойственной природы роли Вышинского как борца за восстановление престижа закона, с одной стороны, и как участника террора и чистки, с другой, лежат его взаимоотношения со Сталиным7. Бывший меньшевик, Вышинский был принят в большевистскую партию в 1920 году по настоянию Сталина. В 20-е годы он сделал карьеру как прокурор, судья, работник Наркомпроса и ученый-правовед. Всегда оставаясь лояльным слугой Сталина, сыграл главную роль на шахтинском процессе в 1928 г. Но наиболее важным его успехом, видимо, было то, что этот высокообразованный и франтоватый юрист, блестяще владевший приемами риторики, едва ли не раньше всех остальных разгадал, в какой форме потребуется Сталину право и как он станет его использовать. Уже в 1927 г. Вышинский отмежевался от правовых нигилистов, которые тогда входили в моду. В то время как сторонники нигилистических теорий видели в уголовном судопроизводстве свод технических правил, подлежащих забвению, Вышинский рассматривал право как систему норм. В 1930 г. Вышинский писал, что советское уголовное право выполняло важную функцию защиты социалистического государства и его правопорядка от всех посягательств на него8. Это произошло еще до того момента, как Сталин начал говорить о необходимости укрепления роли государства в деле строительства социализма.

В начале 30-х годов Вышинский выдвинулся на роль главного глашатая закона, ибо он понял растущий интерес Сталина к праву во всех его проявлениях. Вышинский услужливо присоединился к своему хозяину в насаждении лицемерия и обмана. "Умный и осмотрительный, Вышинский разгадал вероломство вождя и принял его как установку к действию. И Сталин знал, что Вышинский понял это. Что и скрепило их союз"9. Эти слова принадлежат Аркадию Ваксбергу, журналисту-правоведу и биографу Вышинского. Ваксберг писал о демонстративном сталинском покровительстве закону и демократическим институтам власти для маскировки террора. С другой стороны, есть основания верить, что Вышинский, равно как и Сталин, оценил полезность хорошо организованных судебно-прокурорских ведомств в системе органов мощного централизованного государства. Закон мог не только служить тому, чтобы сделать террор менее заметным, но и служил инструментом политики Сталина. Далеко не каждая проблема должна была разрешаться с помощью грубой силы.

Итак, тот же самый Вышинский, который помогал Сталину развязать террор, стал помощником вождя в попытке восстановить авторитет закона и эффективность правосудия. Особого противоречия в этом дуализме не было, потому что в выполнении обеих задач Вышинский служил одному хозяину, который увидел пользу в использовании мер как судебного, так и внесудебного принуждения.

Проследим развитие идей Вышинского в 1932-1933 годах и те изменения в политическом контексте, которые сделали возможным появление новой линии поддержки авторитета закона. Затем остановимся на работе совещания судебно-прокурорских работников весной 1934 года, где проявились элементы новой политики по отношению к закону и его служителям, и, наконец, оценим последствия нового курса для функционирования советских органов юстиции в середине 30-х годов.

Два политических события объективно послужили тому, что защита соблюдения закона стала для Вышинского выгодной исходной позицией. Постановление от 25 июня 1932 г. "О революционной законности" узаконило использование правовых рычагов для сдерживания чиновничества тогда, когда это представлялось политически целесообразным. Инструкция от 8 мая 1933 г., получив благословение Сталина и Молотова, декретировала необходимость соблюдения законов и борьбы с перегибами на селе и создания такого правопорядка, который центральные власти могли бы контролировать10.

Постановление "О революционной законности" было издано советским правительством (ЦИК Союза и Совнаркомом СССР) по случаю десятой годовщины со дня основания прокуратуры. Его текст был выдержан в том осторожном стиле, в котором каждую весну высшие органы юстиции критиковали перегибы проведения осенне-зимних сельскохозяйственных кампаний. Однако документ имел свои отличия. Во-первых, он исходил от правительства, а не от отдельных наркоматов и ведомств, что придавало ему большую весомость. В отличие от обычных деклараций, которые уравновешивали критику "левых перегибов" и "правых уклонов", в постановлении от 25 июня упор был сделан на критике "левацких перегибов". Помимо прочего, документ призвал к прекращению политики неправильного наложения твердых заданий, к судебному преследованию официальных лиц и уполномоченных, виновных в незаконных арестах и обысках, соблюдению законов, регулировавших колхозную жизнь. В последние годы два российских историка выдвинули идею о том, что постановление "О революционной законности" было маневром Сталина, направленным на смягчение напряжения, нараставшего в обществе. Эта напряженность выражалась в увеличивавшемся потоке писем с протестами11. Выбор момента для опубликования документа подтверждает эту точку зрения. Каждую весну во время коллективизации Сталин привлекал внимание общества к перегибам, допущенным во время предыдущих осенних уборочных кампаний. Упор делался на наказании должностных лиц, которые становились "козлами отпущения". Тем не менее, руководящие судебные работники приняли постановление всерьез. Через месяц после его опубликования Крыленко и Наркомюст досрочно созвали совещание работников юстиции РСФСР. Претворение закона в жизнь стало главной темой этого совещания. Хотя первоначальная реакция Крыленко на постановление была прохладной, на конференции он говорил о необходимости мобилизации судебно-прокурорских работников на защиту законности12. Согласно Крыленко, главным приоритетом закона от 25 июня было пресечение злоупотреблений на селе. Он призвал прокуроров проверять каждую жалобу, "каждое письмо в "Правду"", дело каждого заключенного в тюрьме. Вскоре после конференции Верховный суд РСФСР издал свою собственную резолюцию, которая предписывала судьям соблюдать революционную законность, исполнять свои непосредственные судебные обязанности13.

Несмотря на первоначальные усилия руководителей юстиции, постановление "О революционной законности" едва ли повлияло на поведение местных властей на селе. Не прошло и двух месяцев, как призыв к сдержанности стал анахронизмом. Это произошло после опубликования указа от 7 августа, который вводил драконовские наказания за кражу зерна. Власти уже не могли одновременно проводить в жизнь новый сталинский закон - орудие для конфискации зерна у голодающих крестьян и соблюдать правовые нормы! Работники суда и прокуратуры без труда смогли уяснить то, какой из двух документов имел приоритет. "Правда" и "Известия" освещали июньское постановление лишь в течение нескольких дней, закон же от 7 августа - десять дней подряд. Ему были посвящены масса статей, писем тружеников и передовиц. Точно так же областная и местная партийная и советская печать уделили больше внимания закону от 7 августа, чем июньскому постановлению14.

Постановление "О революционной законности" помогло его главному автору А.Я.Вышинскому оказаться отождествленным с делом защиты закона. Рекламируя это постановление, Вышинский объяснил в газете "Правда", что отныне соблюдение законов приобретало новое значение, и выступил против левацких взглядов в этом вопросе. Оценивая значение этого документа для юридической науки в целом, Вышинский назвал революционную законность "творческой силой", которая поможет трудящимся в деле социалистического строительства. Он также пытался разуверить своих читателей в том, что это понятие ассоциировалось с НЭПом15.

Позиция Вышинского отличалась от взглядов Крыленко и других работников органов юстиции в том, что касалось оценки значения закона от 7 августа. В то время как большинство судебно-прокурорских работников быстро оттеснили "революционную законность" на задний план в целях оперативного включения в новую сталинскую кампанию борьбы против хищений и в битву с крестьянством, сопротивлявшимся наступавшему голоду, Вышинский не отступил от своих позиций. Само собой разумеется, что он присоединился к своим коллегам в деле восхваления нового указа о хищениях. Он назвал августовский закон, наряду с июньским постановлением, краеугольными камнями советской уголовной политики. Но, в отличие от других работников юстиции, Вышинский продолжал привлекать внимание современников к июньскому постановлению. Даже в своей первой статье, появившейся после опубликования закона от 7 августа, Вышинский ратовал за дело "революционной законности". Более того, осенью 1932 года он разрешил напечатать свою брошюру под названием "Революционная законность на современном этапе". В этой работе Вышинский не определял место закона как стоявшего выше политической линии, но настаивал на том, что "революционная законность", т.е. соблюдение законов, была методом диктатуры пролетариата, который отнюдь не противоречил принципам "революционной целесообразности" и "социалистического правосознания". Все эти понятия, по мнению Вышинского, находились в диалектическом взаимодействии. Необходимая точка равновесия между ними в данный конкретный момент зависела от политической целесообразности. В то время как Вышинский в целях собственной защиты от обвинений в ереси использовал разумную риторику, в своей книжке он особенно подчеркнул важность соблюдения законов. В отличие от других руководителей, работавших в области юстиции, Вышинский подверг открытому осуждению теории об отмирании государства, судов и законов, как "левацкие рассуждения и настроения"16. Позиция Вышинского отличалась от той, которую после 7 августа заняли нарком юстиции Крыленко, председатель ЦИК Калинин и секретарь ЦК ВКП(б) По-стышев, ответственный за работу ведомств юстиции17.

Причины, по которым Вышинский поступал подобным образом, не ясны. Были ли они следствием исполнения им его официальных обязанностей прокурора РСФСР? (Он занимал эту должность с мая 1931 г. по июнь 1933 г.) Шла ли речь о его убежденности в правоте своего дела? Или Вышинский почувствовал, что в будущем Сталин станет использовать любое средство для укрепления диктатуры, в том числе и силу закона?

В ходе битв, развернувшихся зимой 1932-1933 гг., подход Вышинского к проблеме "революционной законности" казался странным. Но он приобрел новое значение после того, как Сталин и Молотов издали свою инструкцию от 8 мая. Эта широко распространяемая и неоднократно цитируемая секретная резолюция признавала тот факт, что произвол и принуждение на селе изжили свою целесообразность. Вожди предупредили, что на повестку дня встал вопрос соблюдения законов при арестах, а также освобождение многих заключенных18.

Вскоре после опубликования инструкции в июне 1933 г. Сталин санкционировал создание Прокуратуры СССР19. Вышинский был назначен на пост заместителя Генерального прокурора СССР и стал служить под началом тихого номинального главы ведомства - Ивана Акулова. В результате этого назначения Вышинский перешел с поста прокурора РСФСР, находившегося в подчинении у наркома юстиции РСФСР Крыленко, на новую должность, независимую от российского комиссариата. Кроме того, он продвинулся выше по лестнице политической иерархии. Этот официальный пост открывал перед Вышинским новые возможности.

Первое публичное заявление в поддержку законности Вышинский сделал летом 1933 г., через некоторое время после появления инструкции от 8 мая. 23 августа "Правда" и "Известия" напечатали текст речи Вышинского, с которой он в качестве прокурора выступил на процессе должностных лиц, обвиненных в некомплектной отгрузке комбайнов. Текст был опубликован под заголовком: "Советский закон - крепкий, твердый, непререкаемый закон!". Подзаголовок гласил: "Железная дисциплина, строжайшее соблюдение советского закона ОБЯЗАТЕЛЬНЫ для всех". В речи встречались следующие заявления: "Роль советского закона, роль социалистической законности в связи с этим требует от всего населения, от всех граждан нашей страны - коммунистов в первую очередь - точного и святого (так! - Я. С), как говорил Ленин, исполнения законов"20. Стиль этого выступления отличался особой спецификой. Казалось, что Вышинский только что вернулся со встречи со Сталиным и воспроизвел заявления вождя. Вспомним, что в декрете 7 августа Сталин назвал собственность "священной". По крайней мере, Вышинский старался подражать стилю вождя.

В течение осени 1933 г. и зимы 1934 г. Вышинский продолжал борьбу за соблюдение законности. Например, в декабре ЦИК СССР выслушал его осуждение фактов недооценки советского закона, упрощенчества в процедурах и отношения к закону как к "семейственному делу"21. Это произошло за месяц до того, как Сталин обвинил областных и местных руководителей в несоблюдении законов. В то же самое время работники всесоюзной Прокуратуры последовали примеру Вышинского в осуждении низкого качества проводимых расследований и судебных процессов и неадекватного уровня подготовки судебно-прокурорских работников22. Один из старых работников Наркомюста, только что переведенный на работу в Прокуратуру, развернул широкомасштабную атаку на упрощенчество в судебной практике. Такая атака была бы немыслима всего год назад23.

Однако реклама новых стандартов в работе, которую провела Прокуратура, и даже заявления Сталина и Вышинского не улучшили судебную практическую работу. В ходе сельскохозяйственных кампаний 1933 г. наблюдались те же перегибы и то же принуждение, что отличали и предыдущие акции, хотя в отдельных местностях крайности не были такими вопиющими, как во времена массового голода. Наркомюст РСФСР и Верховный суд СССР продолжали мобилизации судебных работников для участия в кампанейском правосудии. Нужны были чрезвычайные меры для того, чтобы укоренить новый подход в политике и дать сильный импульс реформе правосудия24.

Поворотный момент наступил на первом всесоюзном совещании судебно-прокурорских работников. В отличие от предыдущих совещаний бойцов юридического фронта, данная конференция была организована Прокуратурой, а не Наркомюстом. Такое организационное отличие дало возможность Вышинскому в качестве заместителя Генерального прокурора взять инициативу в свои руки и обнародовать новую программу для развития уголовной юстиции. Совещание открылось вступительной речью Генерального прокурора Акулова. Затем Крыленко представил обзор по фактам произвола и насилия, возникавшим в связи с проведением в жизнь закона от 7 августа. Своеобразным апогеем совещания был доклад Вышинского о работе Прокуратуры и судов25.

Вышинский объявил, что эпоха упрощенных процедур закончилась и отныне соблюдение процессуальных правил становится обязательным. Вместо подмены знания закона "революционным чутьем" (как это когда-то предлагал Немцов), работники советского правосудия должны были знать и применять на практике правовые нормы. По словам Вышинского, задача юридического корпуса заключалась в сочетании "революционной законности", выраженной в правовых нормах, с социалистическим "правовым сознанием". Для достижения этих правовых стандартов требовалась перестройка в работе следователей, прокуроров и судей. Вышинский разъяснил, что подразумевала эта "перестройка".

Например, следователи прокуратуры должны были прекратить сужать диапазон своей деятельности и недооценивать значение правовых норм, возобновить настоящее следствие (вместо простого расследования) по серьезным преступлениям. Следовало запретить милиции брать на себя исполнение прокурорских обязанностей. Прокуроры должны были ответственно и вдумчиво заниматься сбором вещественных доказательств. По окончании следствия все судебные материалы необходимо было предоставлять в распоряжение обвиняемых и защиты (все это в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом).

Еще больше критики Вышинский обрушил на прокурорский корпус. Он осудил органы прокуратуры за то, что они предпочитали общий надзор в ущерб работе над уголовными делами. Он настаивал на том, что работа над этими делами на стадии расследования, суда и кассации - главная цель прокурорской деятельности. Вместо кассационной проверки, проводимой в тиши кабинетов, прокуроры должны были активно проверять работу следователей, обеспечивать проведение судами досудебного просмотра материалов следствия (на так называемых распорядительных заседаниях), лично присутствовать как на распорядительных, так и на судебных заседаниях и, наконец, подавать свои жалобы на решения судов, адресованные в кассационные инстанции. Для большинства прокурорских работников выполнение перечисленных требований означало серьезные изменения в стиле их работы. Такое смещение акцентов легче бы далось работникам областных прокуратур, где штаты были крупнее и реорганизация смогла бы облегчить переход от надзора к работе по конкретным делам. Но районным прокурорским отделам, в которых числилось по два-три прокурора, предстояло расстаться с исполнением некоторых из их привычных обязанностей, по крайней мере с административной деятельностью, которую навязали прокурорам местные власти, а возможно, также и с большей частью общего надзора.

Перемещение упора в деятельности прокуратуры с надзорной работы на уголовное расследование неминуемо должно было привести к повышению влияния и престижа этого учреждения. В 20-е годы прокуратура превратилась во второстепенное ведомство, которое, главным образом, занималось проверкой законности актов, издаваемых местной властью и органами государственного управления. Обязанности прокуратуры были необъятными, и исполнять их удовлетворительно было просто невозможно. Кроме того, имелись другие учреждения надзора, которые соперничали с прокуратурой. Политические реальности ограничивали возможности прокурорских работников в предотвращении перегибов и злоупотреблений в деятельности государственных учреждений и местных органов власти. Однако как ведомство уголовного преследования прокуратура могла быть продуктивной. Для этого была необходима ее централизация и наделение дополнительными властными полномочиями. К последним следовало отнести право на надзор за предварительным следствием и за законностью самих судебных заседаний. Схожая перемена фокуса в работе прокуратуры (с надзорной на функцию преследования) имела место в 1864 г. Тогла это было частью судебной реформы, предпринятой Александром II. В результате этого российская имперская Прокуратура превратилась в более важное и авторитетное ведомство, хотя формально она и оставалась частью Министерства юстиции26. В 30-е годы XX века была еще одна дополнительная причина для того, чтобы подобная перестройка привела к увеличению власти прокуратуры. Речь идет о личной заинтересованности Сталина в расширении уголовного преследования, направленного против обычных, а особенно против политических преступников. Уже в начале 30-х годов карательные и правоохранительные ведомства приобрели особое значение. Вышинский безусловно предвидел, что их значение неминуемо вырастет еще больше, а по мере того, как будут увеличиваться престиж и власть прокуратуры, будет возвышаться и ее руководитель.

Во время совещания 1934 г. Вышинский нашел обличительные слова и для судей. Они должны были покончить с обвинительным уклоном и не выступать в качестве простых подручных правоохранительных органов. Вместо того чтобы действовать так, как будто исход судебного дела предрешен, судьям следовало выслушивать во время суда показания обвиняемых, положить конец неуважительному отношению к защите, запугиванию адвокатов. Судьям, по словам Вышинского, следовало приобрести необходимые навыки культуры. Во время судов - пресекать факты фамильярности по отношению к прокурорам типа реплик: "Вася, нужен тебе перерыв?", научиться грамотно составлять протоколы и приговоры, которые часто "затрагивали все важнейшие международные проблемы, но нет главного, нет ясности относительно того, кто в чем виноват. Некоторые [судьи] считают, что если приговор напичкан ссылками на индустриализацию, вторую пятилетку, классовую борьбу, империалистические происки и пр., то, значит, приговор политически выдержан"27.

Доклад Вышинского означал большее, чем простое представление новой программы деятельности органов суда и прокуратуры. Это был своего рода обвинительный приговор тому, как вершилось правосудие в годы коллективизации, и тем работникам, кого Вышинский счел виновными в нарушениях законности. Докладчик не упомянул о том давлении, которое оказывали на судебных работников местные власти. Он также не увязал нехватку квалифицированных кадров с неудовлетворительной работой судебных работников.

Основной заряд критики Вышинский приберег для коллег по Наркомюсту. Ухудшение состояния правосудия, по его мнению, происходило из "недооценки роли судов и прокуратуры", что, в свою очередь, было результатом "левацких установок". Руководящие работники Наркомюста, и в первую очередь соперник Вышинского Крыленко, своими циркулярами давали работникам суда и прокуратуры право упрощать процедуры и находить пути для ускорения судопроизводства. Именно эти люди поощряли неудовлетворительное отношение к закону.

Крыленко, будучи в прошлом сторонником упрощенных процедур, оказался на новом этапе уязвимым, что Вышинский использовал в полной мере. У Вышинского было преимущество по сравнению с Крыленко, ведь он следовал новой линии Сталина. То, что готовность Крыленко подчинить правовые процедуры диктату политической целесообразности всего лишь несколько лет назад отражала тогдашние приоритеты вождя, лицемерный Вышинский, конечно же, не упомянул.

Программа Вышинского получила благословение участников совещания. В его резолюциях содержался призыв полностью соблюдать процессуальные правила, новые указания по поводу деятельности прокуроров в суде и формулировались новые стандарты для судей. Через несколько недель свое одобрение программе выразил Верховный суд СССР. В своем разъяснении суд призвал к оживлению работы распорядительных сессий (для досудебного просмотра материалов по уголовным делам) и потребовал осуществления новых подходов к ведению судебных заседаний. Судьи обязывались обеспечивать независимую оценку вещественных доказательств (обычно с помощью показаний свидетелей), брать на себя ответственность за составление протоколов, составлять грамотные обвинительные заключения и приговоры, а также предъявлять объяснения для внесения изменений на этапе кассационных рассмотрений приговоров. Верховный суд РСФСР не только утвердил резолюции совещания, но также добавил свои собственные предложения - необходимость обеспечения бюджетных средств для найма судебных секретарей и введение практики переэкзаменовки для судебных работников28.

Хотя не существует подтверждений тому, что программа Вышинского была формально одобрена Политбюро, она получила поддержку руководства партии. На специальном совещании прокуроров, созванном в ЦК ВКП(б) в августе 1934 г., Л.М.Каганович и В.М.Молотов подробно остановились на задаче улучшения качества правосудия и повышения уважения к закону. В работе совещания также приняли участие Г.К.Орджоникидзе, Г.Г.Ягода и М.И.Калинин29. Более того, по словам Кагановича, вождь лично проявил интерес к проблеме слабых сторон в работе органов юстиции. "В течение долгого времени, - заявил Каганович участникам другого совещания в сентябре 1934 г., - буквально ежедневно он настаивал на искоренении дефектов в процессе следствия и на суде и спрашивал о ходе борьбы против произвольных решений и за социалистическую законность"30.

Комментарии соратников Сталина также прояснили, что он был заинтересован в укреплении роли судов и прокуратуры, готов придать этим органам новые полномочия в рассмотрении дел по политическим преступлениям. Когда в июле 1934 г. ОГПУ было реорганизовано и включено в состав нового союзного наркомата НКВД, то политическая полиция потеряла право заслушивать и выносить приговоры по большинству политических судебных дел. Каганович объяснил, что реорганизация ОГПУ "означает, что пролетарская диктатура настолько выросла... что мы можем уже сейчас карать [классовых врагов] через суд, не прибегая к несудебным карам, как это было до сих пор"31. Решение политических проблем с помощью судов и в соответствии с законом означало для Сталина признак стабильного положения дел. Он был уверен или демонстрировал уверенность, что такие времена наступили. Убийство С.М.Кирова в декабре 1934 г. привело к расширению участия внесудебных органов не только в вынесении приговоров по политическим делам, но также в проведении оперативных действий против обычных правонарушителей. Однако последующее развитие событий не должно отбрасывать тень на первоначальные намерения Сталина и его коллег в 1934 г.

Политбюро ЦК ВКП(б) в дополнение к общеполитической поддержке дела улучшения качества правосудия также приняло конкретные организационные меры. В июле 1934 г. в секретной резолюции, которая определила юрисдикцию особых коллегий областных и республиканских верховных судов, Политбюро утвердило целый пакет мероприятий. Речь шла о проведении набора кадров для областных судов и прокуратур из числа работников ОГПУ и исполкомов Советов. Предлагалось повысить заработную плату следователям (и довести ее до зарплаты судей), а также техническим работникам судов, приравняв ее к оплате труда сотрудников исполкомов. Наконец, планировалось расширение сети вспомогательной профподготовки для судебных работников. К середине осени руководители органов юстиции сформулировали учебные планы для своих работников, которые должны были подготовить их к сдаче экзаменов по программе "юридического минимума"32.

В отличие от Прокуратуры СССР и Верховного суда РСФСР, Наркомюст РСФСР почти ничего не предпринимал для проведения в жизнь программы обновления. Правда, журнал комиссариата публиковал незначительный, но постоянный "ручеек" статей по проблеме качества расследований и судебных заседаний, учебные материалы и отчеты о практической работе на местах. Но ни сам журнал, ни публиковавшиеся в нем инструкции наркомата не оказали существенной помощи в "перестройке", которую проводил Вышинский33. Пассивность Наркомюста могла отражать общее бюрократическое направление в работе этого ведомства. В течение всего 1934 г. в работе учреждения отсутствовали четкие ориентиры. Осенью сам нарком Крыленко практически оставил свой пост по состоянию здоровья или по причине продолжительного отпуска34. Более вероятно, что позиция Наркомюста в вопросе о "перестройке" произрастала из личного негативного отношения Крыленко к этой кампании.

На совещании прокурорских работников, состоявшемся в августе, Крыленко обнародовал свою позицию как по вопросу о новом статусе права, так и по программе реформ Вышинского. Принимая во внимание то обстоятельство, что преобразования отражали новую линию самого Сталина, Крыленко отверг большую часть реформы без шума. Он согласился с тем, что по сравнению с предыдущим периодом законность приобретала более важное значение. Но вместо того, чтобы обращать внимание на вопросы правосудия (а именно этого требовал Вышинский), прокуроры должны уделять больше, чем ранее, внимания надзору над государственным управлением. Крыленко назвал эту задачу "обязательной функцией прокуратуры, от которой она не может отступать". В то же время, продолжал нарком, судебные работники должны сосредоточить свое внимание на сельских местностях в целях завершения борьбы против классовых врагов. Отличие текущего момента от недалекого прошлого заключалось в том, что строительство социализма было почти полностью завершено. Выросла новая созидательная роль закона. "Сейчас мы выставляем лозунг правового строя, - объяснил Крыленко, - не в том смысле, что предыдущий строй был не правовым, а в том смысле, чтобы деятельность советских учреждений базировалась на более четких, точных обоснованиях в смысле формального закона"35.

Нежелание Крыленко оказать поддержку подходу Вышинского к проблеме перестройки прокуратуры, а также его взгляды на вопрос о значении широкой надзорной работы прокуратуры уменьшали заряд программы Вышинского. Работники юстиции, которые участвовали в совещаниях или читали ведомственные журналы прокуратуры и наркомата, не могли не заметить разногласий, возникших между двумя руководителями.

Еще больший урон делу укрепления закона в советском государстве нанесло уменьшение поддержки реформ на самом высоком уровне. В течение весны и лета 1934 г. передовицы и статьи в "Правде" подчеркивали новый статус права. 8 мая в годовщину инструкции

Сталина и Молотова передовица подчеркнула значение права как источника роста производства - трудящиеся отдадут себя целиком делу строительства социализма, если будут уверены в том, что ненарушае-мый советский закон защитит их права. В августе, в связи с ликвидацией коллегии ОГПУ, Вышинский утверждал, что любое отклонение от советских законов сыграет на руку классовому врагу. Два дня спустя о "социалистической законности" рассуждал Арон Сольц. 7 августа в годовщину декрета о хищениях другая передовица подчеркивала, что "советский закон был живыми и действенным выражением воли партии и правительства"36. 1 августа и 21 сентября видные деятели из ЦК партии руководили работой двух совещаний. Одно из них, для прокурорских работников, было проведено непосредственно в ЦК. Второе было созвано для судебных и прокурорских работников города Москвы. На двух этих встречах Л.М.Каганович сообщил о приверженности руководства страны делу укрепления закона и правосудия^7. Однако начиная с осени 1934 г. эта кампания утратила свое место в списке приоритетных установок, которые распространял режим. Это могло произойти из-за того, что Сталин оставил эту проблему в стороне в связи с новыми заботами (например, кампанией чистки после убийства Кирова). Причиной могла стать и ужесточившаяся секретность в политической жизни страны. Точный ответ на этот вопрос дать нелегко. Проблема, однако, заключалась в том, что без постоянной и гласной поддержки со стороны высшего политического руководства страны кампания по укреплению правосудия должна была преодолеть огромные препятствия. Таких препятствий было три: характер власти на местах, продолжение сельскохозяйственных кампаний, проблема кадров. К этим трем проблемам в скором времени присоединится вопрос об автономности и власти политической полиции.

Программа перестройки работы правосудия должна была проводиться в жизнь в городах, областях и местностях, где партийные руководители продолжали господствовать во всех сферах общественной жизни. Юстиция не была исключением. Общепринятой оставалась практика, когда местные начальники направляли судебных работников по конкретным уголовным делам, равно как и указывали на то, какой линии следовало придерживаться в работе. Начиная с середины 30-х годов прокуроры и судьи не могли оказывать сопротивления местным политическим хозяевам по причине того, что чересчур зависели от их воли38. Местные судебные ведомства были заражены коррупцией. Известны случаи массовой аферы со взятками в Одессе, расхищений государственных средств в Наркомюсте Украины, а также не менее шокирующие эпизоды в Дагестане и в других южных регионах39.

В то же время заявление Сталина о том, что победа социализма близка, не привело к исчезновению необходимости в кампаниях, обеспечивающих поступление зерна с полей в закрома государства. В 1934 и 1935 гг., по крайней мере, ритм и требования сельскохозяйственных кампаний продолжали оказывать влияние на работу органов правосудия. Летом и осенью 1934 г. судебные работники выезжали в сельские местности, вооруженные новыми инструкциями, которые призывали избегать работы, не связанной с исполнением прямых юридических обязанностей. Политбюро в секретной резолюции даже предложило местным руководителям отказаться от практики "мобили-

6 - 1295

161

заций" судебных работников на проведение сельскохозяйственных кампаний40. Но, как мы указывали ранее, проведение разверсток осуществлялось испытанным методом: репрессиями.

Наконец, кампания улучшения качества правосудия должна была неминуемо столкнуться с проблемой кадров, которая оставалась такой же острой, как и в 20-е годы. Как большевики могли заставить необразованных политических выдвиженцев понять и руководить работой следователей, прокуроров и судей? Большевистские правоведы всегда настаивали на том, что это было возможно, но реальная деятельность судебных работников подрывала веру даже самых преданных фанатиков и крестоносцев большевистского дела. Сам Крыленко рассуждал об этой проблеме в конце своего выступления на апрельском совещании в 1934 г. Упомянув о фактах беспочвенных арестов осенью 1933 г. (например, один учитель арестовал восемь колхозников, которых он подозревал в воровстве, избил их и посадил в холодную избу), нарком угрюмо покачал головой: как могли произойти подобные вещи? "На нашей судебной периферии, - продолжал Крыленко, - 96 и больше процентов партийцев, 48% рабочей прослойки, недурные кадры... Партийная принадлежность должна быть лучшей гарантией того, что мы имеем человека, который сознательно, как мы полагаем, продумал свою работу, цели своей работы и действует с соблюдением партийной дисциплины... С таким составом на периферии фактов приведенного порядка не должно было бы быть, а они есть"41. Не только такие руководители юридического фронта, как Крыленко и Вышинский, но и политическое руководство страны в целом начинало высказывать свое беспокойство по поводу низкого профессионального уровня подготовки судей, прокуроров и следователей. На совещании прокуроров, состоявшемся в ЦК в августе 1934 г., Каганович и Молотов неоднократно жаловались на существование этой проблемы. "Вы должны показать, что знаете юриспруденцию", - сказал Каганович. В данный момент "трудно отличить прокурора от секретаря райкома, а различие должно быть". "В идеале я бы считал, - говорил Каганович месяц спустя, - что в течение следующих четырех лет районные, городские прокуроры и судьи по всей стране должны получить среднее или высшее юридическое образование". Молотов заявил, что "мы (т.е. руководство страны. - Я. С.) обмениваемся мнениями по вопросу о необходимости восстановить юридические факультеты, создать литературу и ответственных работников для прокуратуры и судов"42. Как мы объясним далее в настоящей главе, в течение 1935 и 1936 гг. произойдет переоценка всего эксперимента с укомплектованием органов юстиции профессионально необразованными кадрами. Из архивных источников становится очевидным, что этот процесс начался в 1934 г.

В дополнение к этим очевидным препятствиям на пути улучшения уголовного правосудия появилась и скрытая преграда. Казалось, что ликвидация летом 1934 г. коллегии ОГПУ и предполагаемая передача расследования дел по политическим преступлениям судам предвещали закат карательной власти ОГПУ. Но с убийством Кирова Главное управление государственной безопасности в новосозданном НКВД СССР вновь получило право рассматривать дела, по которым резко сокращался срок ведения следствия. Это находилось в противоречии с линией защиты правовых норм. Рост количества дел, инициированных и рассмотренных органами внутренних дел в 1935 и 1936 гг., был

существенным. Многие из них, по-видимому, не были политическими делами по своей сути. Деятельность политической полиции прямо не соприкасалась с работой большинства судей и прокуроров на местном уровне43. Нараставшая волна внесудебных репрессий по сути дела противоречила сигналам, обращенным к судебным работникам и возвещавшим о начале эры законности. Нарастание террора на протяжении 1935-1936 гг. свело на нет прежние публичные заявления Сталина и Вышинского о значении закона и правовых процедур.

В конце 1934 г. падение государственной поддержки статуса и авторитета закона не означало полного отказа руководства страны от приверженности делу обеспечения эффективного уголовного правосудия. (Можно напомнить о том, что во время обсуждения сталинской Конституции 1936 г. эта поддержка получит новый импульс.) Пока же обозначился переход к закулисной проработке этих вопросов и к рассмотрению возможного принятия ряда мер секретного порядка. В мае 1935 г. СНК СССР под руководством ближайшего соратника Сталина В.М.Молотова поручил Комиссии советского контроля (КСК) провести проверку деятельности судов. Осенью того же года Комиссия представила неутешительный отчет, который в подытоженном виде принял форму меморандума на имя Сталина и Молотова. Хотя, как мы увидим, у проверки работы судов имелся политический подтекст (подрыв положения Крыленко), основная идея документа была достаточно очевидной. Весной 1936 г. аппарат ЦК подготовил закрытое письмо к партийным организациям по поводу работы судов, прокуратуры и следственных органов. Письмо сопровождалось проектом постановления ЦК ВКП(б). Эти документы не просто повторили острую критику, содержавшуюся в заключении КСК, но и обещали всемерную политическую поддержку высшего руководства страны в укреплении судебных ведомств. Второй (и последующие) из четырех проектов этого письма заканчивался следующими словами: "ЦК ВКП(б) считает, что нынешнее состояние судебно-прокурорских органов на местах [...] нетерпимо, приводит к дискредитации советского суда и закона, подрывает авторитет советского суда". Далее в закрытом письме ЦК давались конкретные указания: "Обязать крайкомы, обкомы и ЦК нацкомпартий без вмешательства в оперативную работу, систематическим контролем за работой органов юстиции и неуклонным соблюдением органами следствия и прокуратуры установленных законов, определяющих порядок привлечения граждан к уголовной ответственности, [обеспечить. - Я. С] искоренение малейших проявлений произвола и нарушения прав и интересов граждан"44. Иными словами, речь шла об улучшении работы органов юстиции и превращении этой задачи в одну из основных обязанностей партийных руководителей областного масштаба. Подразумевалось, что к этому делу должны были подключиться районные и городские власти. До этого времени партработники в областях и на местном уровне несли ответственность за назначения, продвижение по службе и за снятие с должностей персонала в прокуратуре и в судах. Они также проводили периодические, но не регулярные проверки работы этих ведомств. Обычно это делалось в ответ на поручения о сборе информации о том, как исполнялись решения ЦК, или на сигналы по фактам злоупотреблений. Кроме того, резолюция партийной конференции по работе судов и по вопросам уголовной политики, организованной ЦКК ВКП(б) в

б1

163

1933 г., рекомендовала судьям и прокурорам регулярно подавать партийным комитетам отчеты о проделанной работе45.

Проект закрытого письма не был утвержден в связи с затягиванием обсуждения проекта новой Конституции, который, по мнению властей, должен был внести изменения в текст письма. Затем вся затея была целиком отброшена ходом развития террора и чистки. Хотя весной 1937 г. нарком юстиции Крыленко и заведующий политико-административным отделом ЦК ВКП(б) И.А.Пятницкий будут использовать факты обнаружения "троцкистов" среди судебных и прокурорских работников как основание для активизации работы по утверждению текста письма, их усилия окажутся безрезультатными46.

В 1935 и 1936 гг. советские руководители разработали две новых стратегических линии, направленные на преодоление препятствий, вставших на пути политики активизации правовых процедур и улучшения качества судопроизводства. Каждая из этих линий будет иметь долговременные последствия для развития советской юстиции. Первая стратегия сконцентрировалась на организационных вопросах - подразумевала реорганизацию правовых ведомств с целью создания более централизованного и послушного правосудия, увеличения власти прокуратуры. Централизация власти в судах и прокуратуре могла бы потеснить зависимость областных работников от местных руководителей и превратить уголовный закон в более надежное орудие власти в руках вождя. Вторая стратегия сосредоточилась на кадрах судебно-прокурорских органов. Начавшись с попыток уволить наиболее слабо подготовленных работников и дать остальным какое-то подобие юридического образования, эта стратегия привела в 1936-1937 гг. к появлению более радикальных идей. К ним следует отнести всеобщую юридическую подготовку судебно-прокурорских работников, развитие системы высшего юридического образования. Сейчас мы приступим к подробному рассмотрению этих стратегий, уделив особое внимание политической подоплеке принятия этих мер.

Реорганизация ведомств советской юстиции. Политика и власть

Весной 1936 г., работая над текстом новой советской конституции, Сталин принял решение о проведении крупной реорганизации судебно-прокурорских ведомств: Прокуратуры, Верховного суда и НКЮ. В ходе реорганизации управление внутри каждого из этих ведомств было централизовано, а их функции перераспределены таким образом, что свобода властных действий Прокуратуры резко возросла. Приверженность Сталина идее укрепления государства сделала эту централизацию неминуемой. Однако смещение баланса в пользу Прокуратуры могло бы и не произойти, если бы уже в ходе бюрократических баталий 1934-1935 гг. Вышинский не одержал победы над своим соперником Крыленко.

Сначала мы рассмотрим первую кампанию, развернутую Вышинским и направленную на ослабление влияния Крыленко и Наркомюста в целом. Затем мы обсудим вопрос о реорганизации органов юстиции - предпосылки, содержание и последствия этого процесса.

В 1934 и 1935 гг. проведение в жизнь политики восстановления авторитета закона и укрепления правосудия было глубоко связано с перипетиями ведомственной борьбы. Конфликты того времени были одновременно и личностными, и учрежденческими. Политическая реальность была благосклонна к А.Вышинскому. Вышинский был протеже Сталина, исполнителем планов вождя по строительству надежных правовых ведомств. Крыленко, в свою очередь, был ведущим юридическим работником прошлого, воплощением старой, но постепенно уходившей в небытие политики мобилизации судебно-прокурорских работников на службу политическим кампаниям (которая также была сталинской), политики, поощрявшей упрощенчество правовых процедур и правил. Соответственно имело место и соперничество между ведомствами, особенно между новообразованной Прокуратурой СССР (учреждение Вышинского) и Наркоматом юстиции РСФСР (бастион Крыленко).

Мы уже обратили внимание на то, что соперничество между Вышинским и Крыленко возникло в 1932 г. Тогда Вышинский начал активно агитировать за соблюдение правовых норм ("революционная законность"). Крыленко же делал акцент на вкладе юридических работников в проведение борьбы с крестьянством. Этот конфликт вылился на поверхность в 1934 г., когда Вышинский объявил о начале новой политики восстановления авторитета закона и статуса процессуальных правил и норм и пытался отсечь работников органов юстиции от проведения политических кампаний.

Это межведомственное противостояние имело долгую предысторию. В советской России прокуратура начала свое существование как ведомство, подчиненное Комиссариату юстиции. Точно так же в дореволюционное время прокуратура была частью царского Министерства юстиции. Вначале автономия и власть прокуратуры были ограниченными. Хотя прокуроры в областных центрах на местах находились в подчинении только у вышестоящих прокуратур, а не у местных государственных органов, Прокуратура РСФСР как единое целое оставалась частью Наркомюста. Прокуроры республик являлись одновременно заместителями народных комиссаров юстиции. Только в июне 1933 г. учреждения прокуратуры начали расставаться со своим подчиненным статусом. Именно тогда была образована Прокуратура СССР, ведомство единственное в своем роде, поскольку еще в течение трех лет не будет образован общесоюзный Наркомат юстиции. В то же время республиканские прокуратуры все еще оставались частью республиканских наркоматов юстиции. С технической точки зрения, республиканские прокуратуры оказались в двойном подчинении, как по отношению к Прокуратуре СССР, так и по отношению к республиканским наркоматам юстиции. Прокуратура СССР осуществляла "общее руководство" деятельностью республиканских прокуратур, в то время как наркоматы юстиции обеспечивали "оперативное руководство"47. В секретной резолюции Политбюро ЦК ВКП(б), принятой в июле 1934 г., подчеркивалась "целесообразность" выведения республиканских прокуратур из состава наркоматов юстиции. Но это не произошло в один день. Вышинскому предстояло в течение еще двух лет бороться за полный контроль над всеми учреждениями прокуратуры.

Неспособность достичь полного и исключительного контроля над нижестоящими звеньями прокурорской лестницы вызвала недовольство Вышинского. Ему приходилось сталкиваться с многочисленными проблемами во взаимоотношениях с республиканскими прокуратурами. У руководства Прокуратуры РСФСР, например, были свои собственные взгляды по многим вопросам. При поддержке Наркомюста РСФСР они тормозили или саботировали мероприятия, декретируемые Вышинским. Так, когда в 1934 г. Вышинский призвал к реорганизации работы отделений прокуратуры по принципу соответствия сферам государственного управления (в противовес отраслевому принципу), его идеи вызвали серьезные нарекания со стороны Прокуратуры РСФСР. А ведь предложения Вышинского по реформе прокуратуры отражали новую линию Сталина, направленную против отраслевого строительства аппарата. Были случаи, когда работники российской прокуратуры не обеспечивали передачу приказов союзной прокуратуры вниз по цепочке областным и районным прокуратурам. В середине 1935 г. Вышинский резко осудил подобное промедление. Особый шум он поднял по поводу своей директивы о делах несовершеннолетних48.

Еще одной причиной недовольства Вышинского двусмысленным положением Прокуратуры СССР было то, что его ведомство достигло серьезных побед в усилении своей власти по отношению к судам. Теперь эту власть следовало закрепить. Мы уже указывали во второй главе этой книги, что в 1928 году прокуратура добилась полного контроля над ходом ведения предварительного следствия. Тогда следователи были выведены из двойного подчинения судам и органам прокуратуры и были поставлены под исключительный контроль прокуратуры. Более того, закон 1933 г. об учреждении Прокуратуры СССР дал этому ведомству широкие полномочия по "наблюдению за правильным и единообразным соблюдением законов судебными учреждениями". Прокуратура могла требовать для пересмотра дела на любой стадии производства. Начиная с 1922 г. у прокуроров было право опротестовывать решения судов как в ходе кассации, так и на стадии пересмотра дел в порядке надзора. Новый закон предоставлял прокуратуре верховенство в организации судебных мероприятий. Именно этот закон о Прокуратуре СССР положил начало доктрине, согласно которой прокуроры во время судебного заседания одновременно несли ответственность как за обвинение, так и за соблюдение законности заседания. Такое понимание роли прокурора на суде приобрело особое значение в середине и в конце 30-х годов. Тогда прокуроры начнут присутствовать на все большем числе судебных заседаний, и в конце концов фокус их деятельности переместится собственно на исполнение функции обвинения49. В 1933 г. прокуратура получила большие полномочия в отношении органов внутренних дел50.

Начиная с середины 30-х годов прокуроры превратились в ведущих исполнителей советского уголовного процесса. Они осуществляли контроль над предварительным следствием, получили широкие полномочия по обеспечению соблюдения законности во время рассмотрения судебных дел. Они могли в любое время опротестовывать решения судов. По власти и престижу они стояли выше обычных судей. Повышая статус прокуроров, советский режим укреплял свои позиции. Начиная с 20-х годов прокуроры городского, районного и областного уровней развили довольно тесные отношения с местными и областными руководителями - имели право присутствовать на заседаниях исполкомов, а также давать консультации властям. С середины 30-х годов многие прокуроры стали избираться в составы местных и областных партийных комитетов, а иногда становились членами бюро парткомов. Таким образом, прокуроры укрепили свои позиции в качестве составной части местных политических элит. Слабой стороной в организации работы республиканской прокуратуры оставалось лишь ее двойное подчинение51.

Возрастание власти Прокуратуры не осталось незамеченным руководителями других органов советской юстиции. В начале 1934 г. председатель Верховного суда РСФСР И.Л.Булат провел в своем ведомстве обсуждение вопроса о целесообразности изъятия из ведения Прокуратуры следствия и передачи его в компетенцию Наркомюста. На съезде работников суда и прокуратуры в 1934 г. Вышинский отверг этот план на основании того, что следователи лишались бы в этом случае четко обозначенного хозяина. Это возвратило бы их к тому двусмысленному положению, в котором они находились с 1864 по 1928 г.52.

В течение 1935 г. Вышинский вел кампанию дискредитации Крыленко и возглавляемого им ведомства. Свою атаку Вышинский начал уже зимой этого года, за несколько месяцев до своего назначения на должность Генерального прокурора. Он критиковал своего соперника не только за его позиции по текущим вопросам, но также и за взгляды, которые он исповедовал в прошлом.

Одной из арен конфликта стала работа по составлению нового уголовно-процессуального кодекса. В 1929-1930 гг. Крыленко продвигал проект кодекса радикального покроя. В нем отменялся принцип соответствия конкретного преступления конкретному наказанию и вводилось в оборот понятие двух категорий преступлений (более или менее опасных) и двух категорий наказаний. Судьям давалось право делать выбор из этих альтернатив. Хотя в 1930 г. проект кодекса получил поддержку сообщества советских юристов, он никогда не приобрел силу закона. Когда в конце 1934 г. была создана новая комиссия по составлению УПК, она отвергла проект Крыленко. Несмотря на протесты наркома, комиссия заменила его проектом уголовного кодекса традиционного образца. Позднее Крыленко публично высказался в поддержку новой версии документа, но для Вышинского это не играло существенной роли. Ощущая уязвимость положения Крыленко, Вышинский подверг критике идеи наркома, отраженные в проекте кодекса образца 1930 г., равно как и его нежелание отказаться от этих идей в 1935 г.53.

Вышинский также разносно критиковал Крыленко за его позиции в конце 20-х годов - отрицание необходимости существования состязательности судебных заседаний, готовность разрешить проведение судебных заседаний силами одних судей. В противоположность подобной точке зрения Вышинский призывал к возрождению адвокатуры и даже к допуску адвокатов к предварительному следствию54.

В ходе дискуссии Крыленко выдвинул контробвинения. Он обвинил Вышинского в непоследовательности, выразившейся в поддержке указа, появившегося вслед за убийством Кирова, который ввел упрощенную процедуру в ведении дел по терроризму55. Крыленко был прав в том, что этот декрет противоречил новой позиции Вышинского в поддержку упорядочения уголовного процесса и отсечения упрощенчества, введенного Крыленко и Наркомюстом во время коллективизации. В этом раунде дебатов одно очко получил Николай Васильевич. Но Вышинский еще раз продемонстрировал эластичность, которой требовало от него верное служение Сталину. К лету 1935 г. события развивались в пользу Вышинского. Никакие аргументы, выдвигаемые Крыленко против Вышинского, уже не имели значения.

В дополнение к атакам против Крыленко с трибун совещаний и со страниц журналов Вышинский, возможно, также постарался дискредитировать наркома юстиции за кулисами политической сцены. В достижении этой цели он получил неожиданную помощь. В мае 1935 г. по приказу председателя СНК СССР Молотова КСК при СНК СССР, как уже говорилось, начала детальную проверку деятельности судов в десяти областях и территориях в нескольких союзных республиках. По своему размаху эта обзорная проверка напоминала ревизию, произведенную Рабкрином в 1928 г. (ее описание см. в главе второй). Результаты проверки 1928 г. были опубликованы в открытой печати. Но в 1935 г. КСК ограничила распространение своих выводов в форме двух коротких постановлений. В каждом из них подвергалась осуждению работа конкретного окружного суда. В качестве козлов отпущения были избраны руководители этих судов. Комиссия не обнародовала ни масштабы проверки, ни итоги расследования. Вместо этого в ноябре 1935 г. председатель КСК направил секретный отчет на имя Сталина и Молотова. В отчете не только перечислялись грехи судей, но в неудовлетворительных результатах их работы был обвинен Наркомат юстиции. Именно комиссариат, которым руководил Крыленко, оказался неспособным заменить слабых судей лучшими (как того требовала директива ЦК ВКП(б) от 10 июля 1934 г.), именно Наркомюст не обеспечил четкого исполнения программы профессиональной переподготовки судей (как это предписывало постановление СНК от 5 марта 1935 г.), именно Наркомюст допускал факты коррупции (взяточничество судей и секретарей), волокиты, нарушения процессуальных правил и необоснованного привлечения к ответственности и осуждения советских граждан56.

Уже в августе 1935 г., до того как КСК окончила составление отчета, Крыленко взял инициативу в свои руки и обратился с письмом на имя Сталина. Николай Васильевич постарался смягчить удар предстоящей атаки и лично вскрыл недостатки в системе правосудия. Одновременно он указал и на достижения его ведомства - отметил определенный прогресс в деле профессиональной подготовки судей. Он также обвинил Совнарком в непредоставлении финансовых средств, необходимых для увеличения числа студентов, принимаемых на юридические факультеты университетов. Крыленко жаловался и на другие проблемы, связанные с бюджетными вопросами: низкую оплату труда судебных работников, неприспособленность помещений судов. Он обратился за помощью к Центральному Комитету, т.е. к Сталину. Крыленко также направил письмо на имя Молотова (в адрес Совнаркома), в котором отвергал обвинения в том, что не занимался вопросами юридического образования. Ответ Крыленко дал председатель КСК Н.КЛнтипов57.

В 1935 г. под обстрел закулисных атак попал не только Крыленко, но и председатель Верховного суда РСФСР И.Л.Булат. Технология нападения была одинаковой в обоих случаях. Расследование также проводилось КСК. Ее отчет подверг Верховный суд РСФСР разносу за задержки в проверке судебных дел, за перекосы в уголовной политике (неспособность изменить приговоры, не связанные с лишением свободы, по делам о спекуляции) и за "преступно безответственное" отношение к вопросу о защите государственной тайны (у многих судей Верховного суда не было допуска для работы с секретными документами). Подобно Крыленко, Булат написал письмо в свою защиту на имя Сталина и Молотова. Никакого значения это не имело: проект постановления ЦК в 1936 г. призвал к "укреплению руководства Верховного суда РСФСР"58.

Хотя расследование деятельности Наркомюста и Верховного суда РСФСР (самого влиятельного Верховного суда того времени)59 было проведено по приказу Молотова, возможно, что Сталин знал об этой проверке. Автору неизвестно, насколько глубоко было соучастие Вышинского в инициировании и проведении проверки, но она служила его целям. Дискредитация его соперника Крыленко (равно как и руководителя второго ключевого учреждения Булата) способствовала возвышению Вышинского в мире советского правосудия.

Ослабление позиций Крыленко и Наркомюста совпало по времени с первыми заседаниями комиссии, созданной с целью пересмотра текста Конституции СССР. В рамках этой комиссии были образованы несколько подкомиссий, одна из которых - подкомиссия по юридическим вопросам - получила мандат на подготовку разделов о суде и прокуратуре60. Именно в этом контексте родились идеи о реорганизации ведомств юстиции.

Было ясно, что доминирующим мотивом перестройки функций и структуры правовых ведомств станет идея централизации власти. Однако предстояло решить вопрос о разграничении обязанностей и власти между этими учреждениями. Победителем из этого противостояния вышла прокуратура. Но вопрос о победе Вышинского решился в самый последний момент.

Подкомиссия по юридическим вопросам, возглавляемая Вышинским, собралась только один раз, летом 1935 г. Она утвердила проект, предложенный самим же Вышинским. По проекту, Верховному суду СССР отводились "руководство и надзор за деятельностью всех судов СССР". Эта фраза подразумевала наличие новых кассационных прерогатив. (До этого большинство кассационных жалоб не поднимались выше республиканских верховных судов.) По проекту, Прокуратура также получала исключительные полномочия по надзору за законностью действий судов и по проверке соответствия этих действий юридической политике61.

Крыленко находился в это время на отдыхе. Он не смог принять участия в работе подкомиссии. Однако по возвращении из отпуска он написал полное критики письмо на имя Сталина и Вышинского. Крыленко с особой силой подверг критике план передачи Прокуратуре исключительной власти по надзору за деятельностью судов и настаивал на том, чтобы эту функцию наравне с Прокуратурой выполнял Верховный суд СССР, а также республиканские верховные суды. Окончательная версия главы Конституции о судебно-прокурорских ведомствах включила в себя предложения Крыленко62. Но победа наркома в конечном итоге оказалась пирровой.

Для начала на заседаниях самой конституционной комиссии весной 1936 г. Вышинский вновь добился для Прокуратуры более высокого по сравнению с Наркомюстом статуса. Сталин принял решение дать Прокуратуре "право надзора за деятельностью народных комиссариатов и подведомственных им учреждений...". Согласно Вышинскому, Крыленко взял слово для того, чтобы опротестовать данное право Прокуратуры. Но он снял свои возражения после того, как Сталин закрепил это положение в тексте окончательного проекта (15 мая 1936 г.)63. Следует отметить, что окончательный текст проекта предполагал за Верховным судом СССР право опротестовывать решения судов. В этом контексте Прокуратура СССР вообще не упоминалась. Но на практике это не имело никакого значения. Прокуратура уже располагала правом опротестовывать решения любого суда и обязанностью осуществлять надзор за законностью судебных заседаний.

Тогда же Вышинский добился своей давнишней цели - покончить с системой двойного подчинения республиканских прокуратур. Реорганизация центральных юридических ведомств, утвержденная Сталиным в мае (объявлено о ней было в июле), придала Прокуратуре СССР исключительную власть над республиканскими прокуратурами. Отныне и навсегда они были отделены от наркоматов юстиции^4.

Как и предполагалось, в ходе реорганизации власть была централизована не только в прокуратуре, но и во всей системе советской юстиции. Согласно Конституции СССР и закону о деятельности суда (завершенному в мае 1936 г. и обнародованному в июле того же года), Верховный суд СССР получал право заслушивать в порядке надзора любое дело из любого советского суда. Если до этого подсудность, которой обладал Верховный суд СССР, включала пересмотр жалоб лишь по делам, исходившим из транспортных судов, военных коллегий, и по делам, заслушанным до этого пленумами и президиумами республиканских судов, то отныне его юрисдикция достигала отметки, за которой были практически все дела, заслушанные республиканскими верховными судами, а также областными судами и народными судами в небольших республиках65. Ни Конституция, ни закон о судебной деятельности не определяли власть Верховного суда в делах, заслушиваемых народными судами на территории Российской Федерации. Но эти законы устанавливали, что Верховный суд осуществлял надзор за всеми судами, и к 1939 г. он действовал так, как будто мог заслушивать любые дела в порядке надзора.

Эта прерогатива Верховного суда СССР стала возможной благодаря проведению еще одной реформы. С целью снизить общее количество проверок (и даже многочисленных перепроверок по отдельным делам) руководство советского правосудия решило ликвидировать президиумы и пленумы областных судов. Естественным следствием проведения этого решения в жизнь стало то, что проверки в порядке надзора были оттеснены в компетенцию Верховного суда СССР и верховных судов трех крупнейших республик Союза (России, Украины и Белоруссии). Однако без кардинального улучшения в работе судов первой и второй инстанций проведение надзорных проверок продолжалось в значительном объеме. Это происходило несмотря на все неудобства, связанные с тем, что адвокатам приходилось ездить в Москву, Киев или Минск66.

Наконец, был создан новый общесоюзный Наркомат юстиции. Изначально он получил часть тех полномочий республиканских наркоматов юстиции, которые оставались в их власти после ликвидации республиканских прокуратур. К Наркомюсту СССР отходила ответственность за организацию системы юридического образования, за кадровые вопросы, за подготовку законодательных предложений и проектов, за издание юридической литературы и, кроме того, надзор за деятельностью областных адвокатских коллегий и нотариальных контор. Новый союзный Наркомюст получил также за счет Верховного суда СССР обязанность организовывать административную деятельность советских судов67.

Этот передел сфер влияния в центральных органах юстиции должен был неминуемо вызвать несогласие многих судебных работников, которое некоторые из них осмелились высказать публично. В их числе были трое членов Верховного суда СССР. Один из судей Верховного суда Антон Антонов-Саратовский в статье, опубликованной в "Правде", подверг уничтожающей критике идею создания Наркомата юстиции без включения в его состав прокуроров. По его мнению, в результате получился просто комиссариат судов, а не комиссариат юстиции. Согласно Антонову-Саратовскому, было бы лучше реорганизовать комиссариат юстиции, подчинив Прокуратуру СССР новосозданному Наркомюсту СССР! Выдвигая это предложение, Антонов-Саратовский делал выпад против новой главенствующей позиции Прокуратуры и ее руководителя Вышинского. Проработав вместе с Вышинским во время двух крупных политических процессов ("трудовой крестьянской партии" и "промпартии"), а незадолго до появления статьи и в составе редакционной коллегии журнала Вышинского "Социалистическая законность", Антонов-Саратовский, возможно, уяснил ту опасность, которая крылась в сосредоточении чрезмерной власти в руках Вышинского68. Другой член Верховного суда СССР, Л.Лебедев, также возражал против новых полномочий Прокуратуры, выдвинув предложение, согласно которому республиканские Верховные Советы и областные советы депутатов должны были получить право утверждать назначения соответствующих прокуроров. Наконец, председатель Верховного суда СССР А.Винокуров сосредоточил свое внимание на властных полномочиях, утраченных его ведомством. Чтобы возвратить что-нибудь из потерянного, он настаивал на том, что функция судебного надзора Верховного суда должна интерпретироваться в широком смысле, включать в себя не только проверку по отдельным делам, но и изучение того, как суды низших инстанций проводили законы в жизнь. По мнению Винокурова, Наркомюст вообще не должен был заниматься надзором за судебной деятельностью. Его полномочия должны были сводиться к проверке того, чтобы суды низших инстанций следовали постановлениям Верховного суда СССР, и к обеспечению чисто административной работы69. Один из чиновников, близких к Вышинскому, подверг критике широкое понимание Винокуровым проблемы судебного надзора. В то же время он предсказал появление длительного конфликта между Наркомюстом и Верховным судом при таком положении дел, когда значение терминов "судебный надзор" и "судебное управление" продолжали бы оставаться туманными70.

План реорганизации судебно-прокурорских ведомств, объявленный в июне и июле 1936 г. и полностью проведенный в жизнь только в 1938 г., представлял собой первый важный шаг на пути централизации власти в системе советской юстиции. Прежде всего, он подчинил республиканские прокуратуры и наркоматы юстиции новым общесоюзным органам. Проверка многих судебных дел перешла в ведение Верховного суда СССР. Однако реорганизация не привела к увеличению власти ни центральных, ни республиканских властей над судебными работниками на уровне области, района и города. Для этого предстояло провести дополнительные мероприятия, в том числе и превращение самой службы в судебных ведомствах в профессиональную карьеру. Потребовались поиски новых путей для оценки профессиональной деятельности и обеспечение того, чтобы низшие судебные работники отвечали тем требованиям, которые предъявляли им их начальники.

Кадры. Вопросы образования и карьеры. Оценка эксперимента

Невысокое качество работы судебно-прокурорских работников и их склонность игнорировать директивы соответствующих учреждений были отражением существовавшей проблемы с кадрами. Ведь среди судей, следователей и прокуроров преобладали необразованные любители, которые не делали служебные карьеры в системе юстиции. До середины 30-х годов большинство политических руководителей и верхушка советской юстиции расценивали подобное положение дел как вполне нормальное. В новом рабоче-крестьянском государстве оно было едва ли не желательным. Не предпринималось никаких усилий для изменения этого положения. Но, как мы видели ранее, в 1934 г. Сталин и высшее политическое руководство начали осознавать необходимость появления более образованных работников юстиции. В 1935 г. идея юридического образования судей, прокуроров и следователей получила среди руководства еще большую поддержку. К середине 1936 г. Сталин утвердил планы как расширения сети юридической подготовки работников прокуратуры и суда, так и создания системы высшего образования для подготовки юристов. В дополнение к этому были предусмотрены первые шаги для поощрения устойчивости кадрового состава судебно-прокурорских структур, увеличения привлекательности профессиональной карьеры в системе судов и прокуратуры. Эти меры отражали определенную тревогу политического руководства по поводу работы судов и прокуратуры и осознание вождями того факта, что частая смена работников не приводила к улучшению ситуации.

Новую критическую оценку деятельности судов и прокуратуры можно проследить по страницам журналов, публиковавшихся центральными правовыми ведомствами страны. Авторы частично концентрировали свое внимание на выполнении объявленной Вышинским в 1934 г. программы по повышению авторитета процессуальных норм и правовых учреждений. Они задавались вопросом, до какой степени процессуальное упрощенчество было заменено строгим соблюдением юридических норм и процедур, изменили ли учреждения прокуратуры акценты в своей работе с надзора за законностью деятельности местных органов власти на обеспечение хода рассмотрения уголовных дел на судебных заседаниях, возродили ли судьи практику распорядительных заседаний? Проверки показали, что прогресс был достигнут по всем из указанных направлений. К 1935 г. отдельные следователи начали грамотно составлять обвинительные заключения71. Областные прокуроры смогли обеспечить посылку своих представителей на половину из судебных заседаний, проводившихся в областных судах. Однако районные прокуроры и их заместители присутствовали лишь на 3% заседаний народных судов. Следует уточнить, что районным прокурорам было нелегко сопротивляться продолжавшемуся давлению со стороны местных властей, требовавших участия прокуроров в проведении сельскохозяйственных кампаний. Многие судьи (хотя далеко не все) возродили практику проведения распорядительных заседаний судов в случае особо запутанных уголовных дел. Они также с уважением стали относиться к правам судебной защиты72. Но это обещающее начало кампании не удовлетворило руководство органов юстиции. Под давлением политического руководства они требовали немедленного разрыва со старой практикой.

В 1935 г. надзирающие за работой правосудия начали выдвигать требования повышения судебными работниками стандартов работы до уровня, достигнутого до начала кампании коллективизации и последующего ухудшения качества советского правосудия. Нет оснований утверждать, что качество работы советской прокуратуры и судов в середине 30-х годов было хуже того, которое существовало в 1927- 1928 гг., однако партийные и государственные руководители придерживались иной точки зрения. Например, критики отмечали, что большая часть подготовленных следователями дел оказалась приостановленной прокурорами (при просмотре дел до начала судов) или самими судьями на распорядительных сессиях73. Критики также выражали неудовольствие тем, что у прокуроров была привычка поверхностно проверять обвинительные заключения, которые готовились в органах внутренних дел (в отличие от заключений, составлявшихся самой прокуратурой). Вызывали сомнения и факты отсутствия прокуроров на подготовительных заседаниях в судах и их участия на судебных слушаниях без соответствующей подготовки74. Выражалось порицание судьям за неформальный стиль ведения судебных заседаний, за неграмотное написание приговоров и, прежде всего, за вынесение приговоров, которые изменялись в кассационных инстанциях. Без изменений оставлялись менее двух третей судебных решений. Однако этот показатель существенно не отличался от уровня, достигнутого в 20-е годы75.

Одним словом, в оценке судебной практики, дававшейся представителями центральных ведомств, начал преобладать критический тон вместо более терпимого и покровительственного подхода 20-х годов. Для таких изменений были веские причины. Прежде всего, они исходили из новых требований, ставившихся политическим руководством страны. Начиная с середины 1934 г. ЦК ВКП(б) начал регулярно заниматься вопросами правосудия. Весной 1935 г. В.М.Молотов дал распоряжение КСК при СНК СССР начать проверку деятельности советских судов, о которой мы уже рассказывали в данной работе. Эта проверка привела к принятию ряда постановлений и директив о работе судов и прокуратуры. В глазах Сталина и его соратников эти ведомства были виновны в неэффективности, отсутствии порядка, которые выражались в высоком уровне дел, приостановленных на разных стадиях судопроизводства, оправдательных приговоров, а также обвинительных приговоров, измененных на стадии кассационного рассмотрения76. Снятые обвинения, оправдательные приговоры и изменения приговоров были для Сталина не свидетельством удовлетворительного функционирования системы судебных инстанций, целью которых должно было бы быть предотвращение наказания невиновных. Практика "необоснованных привлечений к ответственности" и "необоснованных осуждений" казалась ему признаком плохой работы следователей, прокуроров и судей.

Для Сталина, как и для большинства советских руководителей, простым и очевидным решением проблемы неудовлетворительной работы любых чиновников было их смещение. Соответственно, одновременно с программой Вышинского по повышению стандартов деятельности органов юстиции появилось постановление ЦК ВКП(б) (от 10 июля 1934 г.) о проверке работы судей и об отстранении некомпетентных судей от занимаемых должностей. В ходе этой конкретной, едва или первой в советской истории, проверки (или чистки) 12% судей были отстранены от работы77. Но пришедшие им на смену чиновники оказались ненамного лучше, что не вызывает удивления. Было трудно найти способных, грамотных и уважаемых кандидатов для должностей в судебных учреждениях. На протяжении многих лет власти были вынуждены постоянно снимать судебных работников с работы. Это происходило всегда, когда до них доходили сведения об аморальном поведении (пьяные дебоши), должностных преступлениях или об элементарной некомпетентности. Кроме того, многие из лучших судей и прокуроров предпочитали менять работу в органах юстиции на другую, лучше оплачиваемую и более престижную. В общей сложности в 1936 г. годовой уровень текучести кадров среди следователей и помощников прокуроров достиг 50%. Среди судей в отдельных областях страны эта цифра превысила 25%78. Часто им вообще не находилась замена. В начале 1936 г., т.е. за год до начала "великой чистки", 12% судейских должностей на уровне народных судов оставались вакантными, среди судей областных судов эта цифра составляла 34%, в городских и районных прокуратурах - 29,6%, а в областных прокуратурах - 35%79.

Несмотря на очевидную бесперспективность постоянной замены судебных работников, Сталин не отказался от этих методов. В 1936 г. ЦК ВКП(б) запланировал еще одну проверку судебных кадров, которая ко времени ее проведения в конце 1936 - начале 1937 г. приняла политический характер. Только по прокуратуре с 1 августа 1936 г. по 1 марта 1937 г. по обвинениям в "троцкистской деятельности" было уволено 164 человека, исключено из ВКП(б) - 137 человек и арестовано 3980. Это стало прелюдией к массовой чистке судебно-прокурорских работников в 1937-1938 гг.

Тем не менее, в середине 30-х годов даже для советского руководства стал очевидным тот факт, что реальное улучшение качества работы судей, прокуроров и следователей было невозможным без развития юридического образования и снижения текучести кадров. Для более эффективного функционирования правосудия были необходимы лучше подготовленные кадры, делавшие карьеру в суде или прокуратуре и заинтересованные в нормальной работе системы. Это станет ключевой составной частью реформы.

Открытое недовольство уровнем профессиональной подготовки работников органов юстиции проявилось в 1935 г. Уже зимой этого года один из ответственных работников прокуратуры критически отметил тот факт, что в органах юстиции работало мало юристов. Весной Вышинский заявил на совещании работников юстиции, что они не ощущали себя юристами и не говорили на общепонятном профессиональном языке8*. Каким образом работники советской юстиции могли себя чувствовать и говорить как юристы, если большинство из них юристами не являлись? Почти две трети следователей вообще не имели никакого юридического образования (даже краткосрочного или заочного). 60% из них даже не переступали порога средней школы. Более половины судей были профессионально неподготовленными, в том числе 41 из 56 судей Верховного суда РСФСР! Высшим образованием могли похвалиться 24,2% судей областных судов и мизерные 4,3% судей из нарсудов. Образовательный ценз прокуроров был лишь немногим выше - у 56,3% из них не было юридического образования82.

Призыв юристов на работу в суде и прокуратуре не смог бы разрешить проблему. Ведь юридические факультеты университетов и институты выпускали небольшое количество специалистов. Под влиянием антиправовой философии, которая исповедовала ненужность закона, власти допустили падение количества абитуриентов, поступавших на юрфаки. В 1932 г. общее количество студентов, готовившихся стать юристами в вузах СССР, составляло 1131 человека. В 1933 г. эта цифра повысилась до 1276 чел., а в 1933 г. - до 1675 чел. Количество выпускников ежегодно колебалось от 250 до 300. И это при населении страны в 160 миллионов! Кроме того, большинство новых юристов поступали на работу не в органы правосудия. Многие из числа судебно-прокурорских работников с высшим юридическим образованием получали его заочно83. В феврале 1935 г. правительство одобрило скромное расширение сети высшего юридического образования, разрешив создание двух новых юридических институтов в Харькове и Ташкенте. Совнарком также увеличил сроки обучения юриспруденции с трех до четырех лет. Целью этих мероприятий стал выпуск в 1937 г. ста юристов для работы в судебно-прокурорских ведомствах84.

Единственным эффективным и быстрым способом улучшения квалификации судебно-прокурорских работников была организация юридической подготовки для новоназначенных чиновников и для тех сотрудников, которые уже работали в органах юстиции. Начинать с нуля не было никакой необходимости. Уже существовал небольшой, но расширяющийся Центральный заочный институт советского права, который предоставлял высшее заочное юридическое образование тем судебным работникам, которые окончили среднюю школу. Также была задействована программа заочной юридической подготовки на уровне средней школы. Существовала сеть одногодичных юридических школ и шестимесячных курсов для уже трудившихся на поприще правосудия работников85.

Новой попыткой улучшения качества квалификации работников юстиции стало объявление в самом конце 1934 г. о создании скромной, но обязательной системы обучения. Речь шла о программе подготовки всех сотрудников суда и прокуратуры к сдаче экзамена, известного под названием "юридического минимума". В течение 1935 г. учебные кружки по этой программе были организованы во многих городах страны. Однако нередко участники этих кружков не имели доступа к обязательной методической литературе. Почти не публиковалось никаких материалов на языках народов СССР, помимо русского. Чтобы как-то компенсировать эту нехватку, руководители правовых ведомств в Москве организовали чтение серии лекций по радио. Вышинский прочитал трехчасовую лекцию об уголовном процессе, Крыленко - о "революционной социалистической законности и задачах судебных ведомств", Пашуканис - о государстве. Но эти три лекции можно было услышать в небольшом регионе - в Москве и в пределах Московской области. Тогда были подготовлены стенографические отчеты с записями их текстов, предназначенные для более широкого распространения. Прогресс в работе учебных кружков был настолько медленным, что дата выпускных экзаменов была отложена на конец

1935 г. Когда экзамен на юрминимум все же состоялся, требования при вынесении оценок были отнюдь не строгими86.

В дополнение к введению юридического минимума политическое руководство также утвердило ряд новых механизмов для получения юридического образования. Была создана Правовая академия, в которой будущим кадрам советской юстиции давалась возможность получить двухгодичное образование. Также расширялась сеть одногодичных юридических школ (с 15 в 1934 г. до 19 в 1935 г. и до 32 в

1936 г.). Выросло число шестимесячных курсов (с 14 в 1933 г. до 31 в 1935 г.). Создавались новые трехмесячные курсы для подготовки секретарей с юридическим уклоном, судебных исполнителей и нотариусов87

Было нелегко добиться того, чтобы эти программы улучшили качественный состав кадровой советской юстиции. Возьмем, к примеру, обучение, которое предоставлялось в рамках шестимесячных юридических курсов. Ощущалась не только нехватка учебников (по отдельным предметам учебная литература не публиковалась с 20-х годов), но у преподавателей не было необходимой подготовки. Большинство из них являлись практикующими адвокатами без дипломов о высшем образовании и без какого-либо преподавательского опыта работы. Хотя эти курсы посещали многие судьи, полученные ими знания были весьма поверхностными. Согласно утверждениям одного наблюдателя-современника, большинство выпускников были подготовлены исполнять обязанности секретарей или судебных исполнителей, но не больше88. Всесоюзная Правовая Академия, которая должна была готовить новую юридическую элиту для страны, испытывала трудности при наборе абитуриентов. Академия имела средства для выплаты 250 стипендий. Местные власти, однако, показывали свое нежелание отпускать служащих на двухгодичное обучение вдали от постоянного места работы. Правительство Молдавской автономной республики (в составе УССР) отказалось послать членов местного республиканского суда на учебу в Академию. Краевой суд Северо-Кавказского края отозвал одного из своих судей, который только что приступил к учебе. Ему было предъявлено обвинение в халатности. Затем этот человек был послан на работу главного судьи в одном из нарсудов! Многим из служащих, которые поступали в Академию, не хватало знаний в русском языке, математике, географии, равно как в вопросах собственно правоведения89.

Весной 1936 г. четко обозначился перелом в подходе высшего руководства страны к вопросам юридического образования. В ответ на катастрофические результаты проверки деятельности органов юстиции, проведенной КСК при СНК СССР, был утвержден план радикального расширения сети высшего юридического образования и наращивания мероприятий по обеспечению юридической подготовки уже действовавших судебно-прокурорских работников. Для начала руководство пришло к мысли о повышении количества абитуриентов, принимаемых на юридические факультеты университетов и в юридические институты. К осени 1936 г. количество студентов-юристов должно было бы увеличиться вдвое, до 2455 человек. Далее утвержденный план предполагал довести количество абитуриентов до 2935 человек в 1938 г. и до 3550 человек в 1940 г. В результате в 1939 г. предполагалось иметь 11 тыс. студентов-юристов (против 2400 чел. в 1935-1936 гг.) В то же время руководство разрешило соответствующее расширение других форм юридического образования для работников юстиции - одно- и двухгодичных юридических школ, а также заочного среднего и высшего образования90.

Однако самым неожиданным было предложение, согласно которому все судьи без юридического образования (а их насчитывалось около двух с половиной тысяч) должны были в обязательном порядке в течение 1936 г. и первой половины 1937 г. окончить шестимесячные курсы91. Претворению этого конкретного проекта в жизнь помешало начало "чисток". Однако в контексте других принятых решений оно сигнализировало о появлении нового подхода советского руководства к вопросам юридического образования и к его роли в процессе подготовки судебно-прокурорских работников. Слабо подготовленные чиновники могли оставаться на своих постах, но отныне они не рассматривались как приемлемые и, тем более, как желательные кадры92.

Само время введения новой политики в вопросах юридического образования придало этим мерам особое значение. Эти решения совпали с другими мероприятиями Сталина по реорганизации работы органов юстиции и с обнародованием проекта новой Конституции СССР. В результате новая политика представала в свете целостной программы возвращения к традиционному правовому строю - программы, которую Вышинский претворял в жизнь по поручению Сталина.

Изменение политики в вопросе о юридическом образовании получило немедленную поддержку со стороны руководящих работников юстиции СССР и придало им смелости для выдвижения дальнейших инициатив. На одном из совещаний в середине 1936 г. член Верховного суда РСФСР Яков Берман настаивал на том, что через несколько лет все судебные работники СССР должны получить юридическое образование. Предложение Бермана было тепло встречено присутствовавшими на совещании судебными деятелями. Осенью Крыленко лично поддержал план расширения юридического образования, а ведь за несколько лет до этого его обвиняли в противодействии этому процессу93. В ходе общественного обсуждения проекта новой Конституции звучали предложения сделать получение юридического образования конституционным требованием для судей из нарсудов. Председатель Коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР Ф.На-химсон просто говорил о "юридической подготовке", не уточняя, каким должен быть требуемый уровень этого образования. Но один из помощников прокурора из Алма-Аты использовал слова о "правовом образовании", что обычно подразумевало высшее юридическое образование. В любой из версий это предложение было радикальным, ведь оно ограничивало набор судей тем контингентом, который уже обладал какой-то юридической подготовкой. Однако это предложение встретило возражения94. Один районный прокурор из Западной области заявил, что требование юридического образования лишит судебные органы тех сотрудников, чей "опыт, культура и политическое чутье" перевешивали отсутствие "формального" образования. Два других оппонента настаивали на том, что не было необходимости превращать юридическое образование судей в конституционное требование, поскольку в этом случае вопрос о правовом образовании станет первостепенным фактором при избрании судей. Похоже, что эти доводы возобладали, ибо в сталинскую Конституцию не была включена норма об образовательном цензе для судей95.

Повышение образовательного ценза работников юстиции могло оказать влияние на качество их работы только при условии снижения текучести и выбора большим числом следователей, судей и прокуроров профессиональной карьеры в суде или прокуратуре. Начиная с 1936 г. руководство советской юстиции и сотрудники аппарата ЦК ВКП(б) стали признавать необходимость разрешения проблем, лежавших в основе текучести кадров. К этим проблемам следует отнести низкую заработную плату и невысокий престиж работы в органах юстиции, а также отсутствие перспектив для продвижения по службе с точки зрения должностей и зарплаты. Тот же проект резолюции ЦК (июль 1936 г.), который санкционировал расширение сети высшего юридического образования, также призвал к введению дифференцированной сетки зарплаты для судебно-прокурорских работников, основанной на таких критериях, как образовательный уровень и трудовой стаж конкретного сотрудника. Резолюция также признала необходимость введения специальной формы одежды для работников юстиции. Была назначена комиссия для утверждения ее образцов. Позднее, летом 1936 г., заместитель Генерального прокурора Рогинский объявил о плане профессионального продвижения по служебной лестнице в рамках прокуратуры, согласно которому для следователей устанавливалось восемь рангов ("классных чинов"), а для прокуроров - четырнадцать. Каждому рангу соответствовал свой уровень зарплаты. Продвижение по службе зависело как от выслуги лет, так и от достижений в работе. Снижений по должности не предполагалось; исключения бы делались только тогда, когда показатели работы оказывались отрицательными. Деятельность каждого сотрудника должна была периодически оцениваться аттестационными комиссиями, чьи заключения передавались вышестоящим инстанциям, принимавшим решения о продвижении по службе. Эта система должна была быть единой для новой Прокуратуры СССР, которой отныне подчинялись все республиканские прокуратуры. Однако реализация этого плана в жизнь заняла больше времени, чем предполагали авторы проекта. К весне 1938 г. еще не было достигнуто никакого прогресса. Вышинский заявил тогда на совещании работников культуры, что наступило время обратиться с конкретными предложениями по этому вопросу к советскому правительству. Окончательное принятие этого плана, введение классных чинов и дифференцированной зарплаты (с соответствующей служебной формой одежды и отличительными знаками и погонами) состоялось только в 1943 году96.

Как мы смогли увидеть, 1936 год ознаменовал поворотный момент в развитии подхода советского руководства к вопросам юридического образования. Сталин и его соратники взяли на себя обязательство подготовить большее количество юристов и создать возможности для получения образования большинством работников советской юстиции. Принимая подобные решения, руководство признало тот факт, что эффективное правосудие требовало от работников профессиональных юридических навыков. Но, с другой стороны, руководство осталось верным своему давнему принципу набора новых работников юстиции по партийным каналам и получения ими образования после того, как они приступали к работе в органах юстиции. В последующих главах книги мы обсудим причины и последствия подобной настойчивости в судебной политике.

Сталинская Конституция

По мнению западных историков советского права, провозглашение сталинской Конституции в 1936 году знаменовало собой факт возврата к традиционному правопорядку и возрождения принципа авторитета закона97. Правильная по своей сути, подобная точка зрения на вклад Конституции в развитие советского правосудия требует определенного комментария. Во-первых, следует подчеркнуть, что Конституция отнюдь не ознаменовала собой начала этого процесса. Решение о восстановлении авторитета юридических норм и процессуальных правил относится, скорее, к 1934 г. Планы централизации власти внутри органов юстиции и усиления юридической подготовки судебных работников получили свое развитие в 1935 и 1936 гг. Это происходило параллельно работе над текстом новой Конституции. Реализация этого плана не требовала существования основного закона страны. Во-вторых, за принятием Конституции последовало дальнейшее развитие уголовного права и судопроизводства в СССР. Для оценки этих последствий представляется необходимым остановиться на политическом значении Конституции.

Целью сталинской Конституции, как это точно объяснил гарвардский профессор Мерл Фейнсод, не было установление каких-то ограничительных рамок власти советского правительства. Понятие "конституционности" в его западном понимании не имело места в условиях режима, который представлял собой диктатуру одной партии. Скорее, при разработке новой конституции Сталин преследовал две главных цели: представить СССР в глазах окружающего мира как демократическое государство и укрепить авторитет, легитимность и уважение к советскому строю внутри страны98.

Требования, выдвигаемые советской внешней политикой, вынуждали Сталина создать новый образ СССР перед лицом остального мира. Рост мощи фашистской Германии представлял угрозу безопасности СССР. В 1935 г. Сталин переориентировал советскую внешнюю политику на заключение международных соглашений, направленных против Гитлера, и налаживание сотрудничества коммунистических партий Европы с их соперниками-социалистами в форме антифашистских народных фронтов. Для привлечения новых союзников и представлялось необходимым заменить отрицательный образ СССР как страны диктатуры и насилия на образ нормального демократического государства. Созданию этого нового образа и служила новая Конституция. Сторонники СССР представляли ее как демократический документ. Сталин лично подчеркнул "международное значение" этой хартии".

На поверхности новая Конституция действительно представляла собой видимость демократического порядка. Список политических прав и свобод помогал упрочению образа демократии. То же следует отнести к обещаниям принятия законов исключительно парламентом - Верховным Советом СССР (отсюда проистекала бы стабильность этих законов) и прямых состязательных выборов. Внимательный читатель новой Конституции мог обратить внимание на то, что свобода слова, собраний и печати разрешалась только "в целях укрепления социалистического общества", т.е. подразумевалось, что свобода критики режима была исключена100. Но большинство людей не были придирчивыми читателями. Другие лишь понаслышке знали об обещанных свободах и не вдавались в детали. Кроме того, не многие читатели советской Конституции знали, что помимо "стабильных законов" правительство Советского Союза и Коммунистическая партия издавали бесчисленные указы, инструкции и директивы. Многие из них были секретными документами и имели силу закона. Не многие из читателей слышали и о том, что осенью 1937 г. Сталин поменял свое первоначальное мнение о разрешении нескольким кандидатам выставлять кандидатуры на один депутатский мандат в ходе предстоящих выборов101. Следующим демократическим элементом в тексте новой Конституции была гарантия независимости судей. Частично включение этого положения должно было убедить западное общественное мнение в том, что советская законность являлась реальностью именно тогда, когда начинал бушевать "великий террор". По иронии судьбы, гарантия независимости судей вызовет некоторую неразбериху внутри страны. Отдельные судьи воспримут ее как разрешение игнорировать директивы местных властей102.

Демократические элементы в сталинской Конституции также могли служить укреплению легитимности советского государства внутри страны. Одновременно Конституция, с одной стороны, оформляла процесс централизации власти в советской системе государственного управления, а с другой стороны, мобилизовывала народные массы на участие в общественном управлении. Это достигалось путем хорошо организованного общественного обсуждения проекта новой Конституции, а также в ходе подготовки и проведения выборов в Верховный Совет СССР. Наконец, определяя государственные структуры, Конституция придавала им образ легитимности. Обычные законы сделать это были не в состоянии103.

В основе внутриполитического и международного аспектов значения советской Конституции лежал общий принцип, новый для советского права. Он будет играть большую роль и иметь серьезные последствия для развития уголовного правосудия в СССР. Речь идет о принципе "видимости". Начиная с 1937 г. и в дальнейшие годы, даже много лет спустя после смерти Сталина, советские руководители будут ревниво охранять внешний облик своего строя во всех его ипостасях. Они будут прилагать все усилия для создания внутри страны и за рубежом образа советского государства как нормального и демократического. Видимость нормального положения дел, порядка, эффективности и даже справедливости играла особую роль в области правосудия. Деятельность в этой сфере государственного управления непосредственно влияла на облик СССР как государства, уважающего юридические права человека, закрепленные в советской Конституции. Иными словами, если высший закон страны, каким была советская Конституция, должен был спроектировать положительный образ советского государства, такую же функцию должно было исполнять все советское право, подчиненное Конституции.

В результате начиная с 1937 г. советские руководители стали ожидать от советского правосудия если и не действительного улучшения качества работы, то хотя бы видимости эффективной работы. В течение второй половины 30-х годов образ нормально функционирующего правосудия мог замаскировать методы внезаконного принуждения и террора и отвлечь от них внимание. После окончания второй мировой войны видимость эффективного, упорядоченного и справедливого правосудия получила дополнительное значение. Образование народных демократий в Восточной Европе превратило советскую модель социализма в образец политической формации, достойный для подражания новообразованными государствами. Эта новая роль советского социализма заставила Сталина еще настойчивее проводить мысль о важности видимости достижения нового уровня совершенства в работе советского государственного управления, в том числе и уголовного правосудия. О том, как это требование привело к перекосам в практической работе судов и прокуратуры, будет рассказано в главе одиннадцатой настоящей книги.

Как только Сталин принял решение об использовании Конституции для легитимизации советского государства и для проецирования его респектабельности за пределы страны, он не мог более терпимо относиться к существованию антиправовой тенденции в советском правоведении. В 20-е годы марксисты-правоведы исповедовали идеи, которые отныне звучали вызывающе. Это были идеи типа того, что право - временная категория, которая должна уйти в небытие вместе с капиталистическими производственными отношениями, или что процессуальное право - вопрос технический и его упрощение достойно всяческой похвалы. Отныне подобные идеи по сути дела подрывали новый миф о конституционных основах советского политического строя.

Задолго до 1936 г. идеи правовых нигилистов потеряли авторитет и в контексте советского юридического развития, и уже к 1934 г. официальная линия отвергала их, однако эти идеи сохраняли свое остаточное влияние: в сфере преподавания права, а также в сердцах и в умах многих функционеров, которым всегда была близка антиправовая перспектива в советской юстиции.

С целью разгромить остатки антиправовых взглядов и утвердить новые функции советского права Сталин организовал нападение на Евгения Пашуканиса. В январе 1937 г. в "Правде" была опубликована статья сотрудника аппарата ЦК ВКП(б) Павла Юдина. Вскоре после этого Пашуканис был арестован. Вышинский и компания присоединились к хору новых разоблачений, детально описывающих то враждебное влияние, которое Пашуканис и его школа оказали на советволюционной законности // Там же. N° 22. С. 1-3. В констатирующей части резолюции Верховного суда отмечалась неудовлетворенность решениями, принятыми Наркомюстом. Разница в подходе Наркомюста и Верхсуда заключалась в том, что Крыленко делал акцент на отношении судебных работников (прокуроров) к незаконным действиям, совершенным их коллегами, а Булат и Верховный суд - на том, чтобы поведение судебных работников более соответствовало правилам.

14 См. номера газет "Правда" и "Известия" за июнь, июль и август 1932 г., особенно за 27, 28 июня, 8 и 9 августа и 20-25 августа. Большая доза материалов, посвященных закону от 7 августа, опубликованных в конце августа в двух ведущих советских газетах, свидетельствует о том, что их издатели следовали инструкциям, полученным от вышестоящих инстанций.

15 Вышинский А. Революционная законность и наши задачи // Правда. 1932. 28 июня. С. 2; Революционная законность на нынешнем этапе социалистического строительства. Доклад т. Вышинского на открытом собрании ячеек ВКП(б) в НКЮ // СЮ. 1932. № 19. С. 2-8.

16 Вышинский А. Революционная законность и охрана общественной собственности // Известия. 1932. 21 августа. С. 2; Вышинский А.Я. Революционная законность на современном этапе. М., 1932.

17 Старовойтов Ф., Шляпочников А. За укрепление революционной законности (обзор) // СГиРП. 1932. № 11-12. С. 116-122.

18 Инструкция всем партийно-советским работникам.

19 История законодательства СССР и РСФСР по уголовному процессу и организации суда / Под ред. С.А.Голунского. М., 1955. С. 510-511.

20 Правда. 1933. 23 августа. С. 3.

21 "За высокое качество нашей работы". Речь А.Я.Вышинского на вечернем заседании 30 дек. 1933 г. на третьей сессии ЦИК СССР 6 созыва // ЗаСЗ. 1934. № 1. С. 5-8; Сталин И. Отчетный доклад XVII съезду партии. С. 517.

22 СЮ. 1933. № 19. С. 17; № 20. С. 18; также см.: Тагер АС. Основные проблемы кассации в советском уголовном процессе // Проблемы уголовной политики. Т. 4. 1937. С. 84-85.

23 Пятаков А. За четкое применение закона // СЗ. 1934. № 2. С. 39-40; Лаговиер Н. Вредное упрощенчество в следственной судебной работе // СЮ. 1934. № 10. С. 7-8.

24 Калугин Н. Больше принципиальности в борьбе за социалистическую законность // СЮ. 1934. № 7. С. 12-13; СЮ. Номера за осень 1933 г.; Постановления и разъяснения Верховного суда СССР, 40-44 пленумы. С. 23-26.

25 Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников // СЗ. 1934. № 5. С. 7-41.

26 Казанцев СМ. История царской прокуратуры. СПб., 1993. Гл. 3.

27 Первое всесоюзное совещание судебно-прокурорских работников // СЗ. 1934. № 5. С. 29-32.

28 Резолюция совещания // СЮ. 1934. № 13. С. 31-34; Разъяснение 47 пленума Верховного суда СССР по вопросу о необходимости строжайшего соблюдения судами уголовно-процессуальных норм от 7 июня 1934 г. // СЮ. 1934. № 19. С. 2-3; В Президиуме Верховного суда РСФСР // СЮ. 1934. № 15. С. 20-21.

29 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 47. Л. 2-3, 37, 53, 158, 165.

30 Выступление тов. Кагановича на совещании судебно-прокурорских работников Московской области. 21 сентября 1934 (в описи выступлений Кагановича Л.М. за 1934 г.). С. 47.

31 РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 165. Д. 47. Л. 2.

32 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 948. Л. 95-98 (О работе судов и прокуратуры); В Совнаркоме СССР // Правда. 1934. 26 июля. С. 3; Юридический минимум для практических работников прокуратуры и следствия // СЮ. 1934. № 28. С. 2; "Юридический минимум сдать не позднее, чем первого апреля 1935 г.". Приказ № 416 по НКЮ РСФСР от 16 сентября 1934 // Там же. С. 3.

33 Номера журнала "Советская юстиция" за 1934 год.

34 Большая часть директив Наркомюста осенью 1934 г. выходила за подписями Булата или Нюриной в качестве исполняющих обязанности наркома.

35 Неозаглавленный фрагмент из речи Крыленко на совещании прокурорских работников, произнесенной 2 августа 1934 г., был опубликован: СЮ. 1934. № 22. С. 1-2.

36 Незыблемость советского закона - основа социалистического правосознания // Правда. 1934. 8 мая. С. 1; Вышинский А. О социалистическом правосознании // Там же. 1934. 3 августа. С. 2-3; Сольц А. О социалистической законности // Там же. 1934. 5 августа. С. 6; На страже советского закона // Там же. 1934. 7 августа. С. 1.

37 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 47 (Совещание при ЦК ВКП(б) работников Прокуратуры от 1 августа 1934 года); Выступление тов. Кагановича на совещании.

38 См., например: Портной, Михайленко. А судьи кто? // Правда. 1934. 17 сентября. С. 2; Мнухин. А прокурор молчит... (Письмо начальника политотдела) // Там же. 1934. 6 октября. С. 4. Другие примеры и их анализ см. в работе: Solomon Р.Н. Local Political Power.

39 Штен Д. Одесский облсуд засорен чуждыми людьми // Правда. 1933. 29 августа. С. 4; О незаконном расходовании и разбазаривании средств в Наркомюсте Украины // Там же. 1934. 28 октября. С. 2; Е.Ш. Каленым

^ железом выжечь политическое и бытовое разложение // Партийное г строительство. 1935. № 14. С. 44-46; Ш. Дагестан - к итогам чистки парторганизации НКЮ // ЗаСЗ. 1935. № 1. С. 56-57; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 171. Л. 14, 141. *Р Рогинский Г. О работе прокурорского надзора по уборочной кампании 1934 г. // СЗ. 1934. № 7. С. 3-4; Зорин. Задачи прокуратуры в уборочной кампании // Там же. С. 4-7; Лебединский В., Большаков А. Уроки о борьбе прокуратуры за урожай и зернопоставки в 1933 г. // Там же. С. 7-9; "Об участии судебных органов в уборочной кампании". Постановление 48 пленума Верховного суда СССР // Там же. № 11. С. 32- 33; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 948. Л. 98.

41 Крыленко Н.В. Практика применения законов от 7 августа 1932 г. // ЗаСЗ. 1934. № 6. С. 1-10.

42 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 47. Л. 179-180; Выступление тов. Кагановича на совещании. С. 63; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 165. Д. 47. Л. 165.

43 Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и , РСФСР. С. 347; Попов В.П. Государственный террор в советской России, 1923-1953 (Источники и их интерпретация) // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 28; Getty J., Rittersporn G.T., Zemskov V. Victims of the Soviet Penal System in the Pre-War Years: A First Approach on the Basis of Archival Evidence // American Historical Review. 1993. Vol. 98. № 4. P. 1032, 1034-1035.

44 РЦХИДНИ. Ф. 17. On. 120. Д. 170. Л. 51-54.

45 Так, в 1934-1935 гг. некоторые районные партийные комитеты в Западной области (административный центр Смоленск) провели проверку работы местных судов и прокуратуры по выполнению программы перестройки, которую выдвинул Вышинский. Один из райкомов расследовал деятельность суда после того, как на судью поступил донос, написанный одним из работников ОГПУ. В начале 1936 г. Западный обком издал директиву работникам райкомов, призывая их уделять больше внимания заполнению вакансий в судах (Протоколы № 8, 9, И и 21 заседаний Медынского райкома ВКП(б) от 15 и 30 апреля, 18 мая и 11 октября 1934 г. // WKP, 80. 34-42, 140-143; Протокол № 21 заседания Тумановского райкома ВКП(б) от 27 августа 1935 // WKP, 86. 157-163; "Об укреплении народных судов и прокуратуры". Выписка из протокола № 77 заседания бюро Запобкома ВКП(б) от 8 марта 1936 г. // WKP, 237. 60. См. также: РЦХИДНИ. Ф. 613. On. 1. Д. 151. Л. 94-96 об.).

46 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 244. Л. 37, 89, 119-127.

47 Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. Ч. 2 // Ученые записки МГУ. Вып. 147. Труды юридического факультета. Кн. 5. М., 1950. С. 56; Вышинский А.Я. Судоустройство в СССР. 3-е изд. М., 1936. С. 201-204; Кудрявцев П.И. Прокурорский надзор за рассмотрением уголовных дел в суде // На страже советских законов. М., 1972. С. 283-286; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 948. Л. 95-96.

48 Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. С. 59-62; Нельзя ли без организационной путаницы, плодящей волокиту // ЗаСЗ. 1935. № 6. С. 36.

49 Кудрявцев П.И. Прокурорский надзор за рассмотрением уголовных дел в суде. С. 284-285; Положение о Прокуратуре СССР. 17 декабря 1933 г. // СЗ СССР. 1934. № 1. С. 2а и б.

50 Положение об органах Прокуратуры 1922 года давало работникам этого ведомства полномочия по надзору за предварительным следствием и расследованием, особенно в той части, которая касалась предварительного заключения. Положение 1933 г. вменяло в обязанности Прокуратуры более широкий круг задач: "надзор за законностью и правильностью деятельности ОГПУ, органов внутренних дел и исправительно-трудовых учреждений". Даже если исполнение этих обязанностей в более поздние годы сталинского правления превратилось в чистую формальность, их наличие в тексте Закона о Прокуратуре придавало ореол престижа этому ведомству (Положение о Прокуратуре СССР; Рагин-ский М.Ю., Терехов Г.А. Развитие законодательства о прокурорском надзоре в СССР // На страже. С. 217-228).

51 Интервью.

52 ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 41. Л. 64-67.

53 См., например: Крыленко Н. Проект нового уголовного кодекса СССР // Проблемы уголовной политики. Т. 1. 1935. С. 3-25; Вышинский А.Я. Речь тов. Сталина 4 мая и задачи органов юстиции // СЮ. 1935. № 18. С. 7. Для детального анализа дискуссии по вопросу о проекте уголовного кодекса (и библиографии по этой теме) см.: Oda Н. Criminal Law Reform in the 1930s // The Distinctiveness of Soviet Law / Ed. by F.Feld-brugge; Huskey E. Vyshinskii, Krylenko. P. 422-423. По иронии судьбы, в определенный момент в 1930-1931 гг. Вышинский поддержал проект уголовного кодекса в версии Крыленко. За это Винокуров (Верховный суд СССР) упрекал Вышинского в декабре 1936 г. (ГАРФ. Ф. Р-9474. On. 1. Д. 101. Л. 158-166).

54 Вышинский А.Я. Наши задачи // ЗаСЗ. 1935. № 5. С. 15; Huskey Е. Vyshinskii, Krylenko. P. 421.

55 Крыленко Н.В. Точка над "i" // СЮ. 1935. № 33. С. 8-11.

56 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 171. Л. 2-20; "О работе судов Северо-Кавказского края". Постановление Комиссии советского контроля при Совнаркоме СССР от 11 августа 1935 // СЮ. 1935. № 25. С. 2-3; "О работе судов Куйбышевского края". Постановление Комиссии советского контроля при СНК СССР от 5 октября 1935 // Там же. № 30. С. 1.

57 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 171. Л. 1-10, 20 и далее по тексту.

58 Там же. Л. 31, 43-57.

59 До 1938 г. у Верховного суда СССР были ограниченные возможности в сфере надзорного производства. Подавляющее число дел пересматривалось в Верховном суде РСФСР как в высшей инстанции. Solomon Р., Jr. The USSR Supreme Court: History, Role and Future Prospects // American Journal of Comparative Law. 1990. P. 201-215.

60 Берхин И.Б. К истории разработки Конституции СССР 1936 г. // Строительство Советского государства. М., 1972. С. 63-80; Кабанов В.В. Из истории создания Конституции СССР 1936 г. // История СССР. 1976. № 6. С. 116-127.

61 ГАРФ. Ф. Р-3316. Оп. 40. Д. 81 (Протоколы заседаний конституционного комитета). Л. 9, 41-46.

62 Крыленко также выступил против предложений Вышинского о том, чтобы не только судьи народных судов, но и судьи областных судов избирались прямым голосованием. В очередной раз Вышинский согласился с критическими доводами Крыленко. Декабрьский проект предусматривал, что судьи областных судов должны были избираться соответствующими исполкомами областных Советов.

Пожалуй, самое интересное предложение Вышинского, заключавшееся в его проекте раздела о судах и прокуратуре, касалось Верховного суда СССР. Вышинский предлагал, чтобы этот орган получил право рассматривать протесты о конституционности актов, принимаемых республиканскими совнаркомами и общесоюзными наркоматами. Право инициирования подобных протестов могло принадлежать исключительно правительству и Прокуратуре СССР. Решения или рекомендации Верховного суда по конституционным вопросам должны были бы получать одобрение Верховного Совета. Эти предложения сохранились в тексте декабрьского проекта, но были исключены Сталиным перед самым опубликованием окончательного проекта новой конституции летом 1936 года (ГАРФ. Ф. Р-3316. Оп. 40. Д. 81. Л. 11, 42-52).

63 Кабанов В.В. Из истории создания Конституции СССР 1936 года. С. 120-125; Вышинский А. Сталинская конституция и задачи органов юстиции // СЗ. 1936. № 8. С. 19-20.

64 "Об образовании Народного Комиссариата Юстиции СССР". Постановление ЦИК и СНК СССР от 20 июля 1936 // Голунский. История законодательства. С. 556; Крыленко Н. Союзно-республиканский наркомат юстиции // Правда. 1936. 27 июля. С. 1.

65 Кожевников М.В. История советского суда. С. 298-301; Вышинский А.Я. Сталинская конституция. С. 19; Solomon Р.Н. The USSR Supreme Court.

66 Крыленко H.B. Задачи судебных органов в связи с проектом конституции // СЮ. 1936. № 26. С. 1-8; Винокуров А. К вопросу о судоустройстве Союза ССР и союзных республик // ЗаСЗ. 1935. № 1. С. 35-38; Кабанов В.В. Из истории создания конституции СССР 1936 года.

67 "Положение о Народном Комиссариате Юстиции СССР". Постановление ЦИК и СНК СССР от 8 декабря 1936 // Голунский. История законодательства. С. 557-558.

68 Антонов-Саратовский А. Наркомюст или Наркомсуд? // Правда. 1936. 29 июня. С. 3. Крыленко ответил на критическое выступление Саратовского в статье: Наркомюст или Наркомсуд? (Ответ тов. Антонову-Са-ратовскому) // Правда. 1936. 8 июля.

69 Бажанов А. Предложения к главе девятой проекта Сталинской Конституции // СЗ. 1936. № 11. С. 21-26.

70 Винокуров А. Проект Конституции СССР и судебные органы // СЗ. 1936. № 9. С. 24-27; Голунский С. Нужна ясность // СЗ. 1936. № 11. С. 12-15. Конфликты подобного рода были широко распространенным явлением во многих странах. Появления их в СССР следовало ожидать, поскольку обязанности между ведомствами были там редко четко разграничены.

*1 Голунский С. Первые успехи в борьбе за улучшение следствия // СЮ. 1936. № 10. С. 8-9; Лаговиер Н. Перестройка проводится слишком медленно и нерешительно (о судебно-надзорной практике прокуратуры) // СЮ. 1935. № 9. С. 5-6; Прения по докладу прокурора Союза т. АЯ.Вышинского // СЗ. 1936. № 8. С. 41.

72 Лаговиер Н. Подготовительные заседания суда // СЮ. 1936. № 1. С. 9; Антипов. Один из лучших // Там же. № 10. С. 16.

73 Голунский С. О возбуждении уголовного преследования // ЗаСЗ. 1936. № 2. С. 38-42.

74 Ростовский И. Прокуратура Новониколаевского района Сталинградского края не перестроилась // СЮ. 1935. № 6. С. 8-11; Лаговиер Н.

^ Перестройка проводится слишком медленно и нерешительно; Зайцев В.

Как работает прокуратура Западной области // Там же. 1935. № 24. .а С. 14-16; Ливов Е. О судебной работе прокуратуры (заметки судей) //

ЗаСЗ. 1935. № 9. С. 12-24. 1? "О результатах обследования работы судебных органов Челябинской области". Постановление Президиума Верховного суда РСФСР от 24 сенсе тября 1935 г. // СЮ. 1935. № 29. С. 23-24; Булат И. Качество работы судов - на уровень требований Сталинской Конституции // СЮ. 1936. № 24. С. 7-10.

76 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 171. Л. 2-9.

77 Там же. Д. 170. Л. 2-20.

78 Нюрина Ф. К вопросам следствия // СЗ. 1936. № 5. С. 4-6; Рогин-ский Г. Организационные вопросы перестройки работы органов Прокуратуры в свете проекта Сталинской конституции // СЗ. 1936. № 8. С. 28-40; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 170. Л. 14-15.

79 Там же. Л. 9-10.

80 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 244 ("О мероприятиях по улучшению качества работы судебных, прокурорских и следственных органов". Проект постановления ЦК ВКП(б)). Л. 22-35; Пятницкий. Справка о положении с кадрами в органах прокуратуры (28 апреля 1937 г.) // Там же. Л. 122-127.

81 Вышинский А.Я. Наши задачи. С. 5-6.

82 Кожевников М.В. Пути развития советской прокуратуры. С. 79; Кожевников. Наши кадры // СЮ. 1935. № 35. С. 4-6; РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 170. Л. 11-12.

83 Александрович Н. Повышение квалификации кадров работников органов юстиции - важнейшая задача // ЗаСЗ. 1935. № 7. С. 29-30; Кожевников. Наши кадры; На совещании руководящих судебных работников // СЮ. 1936. № 24. С. 10-14. На 1937 г. население СССР насчитывало около 162 млн человек (Всесоюзная перепись населения 1937 г. / Под ред. Ю.АПолякова. М., 1991. С. 22).

84 Крастин И. Реорганизация правового образования // ЗаСЗ. 1935. № 4. С. 25-26.

85 Малсагов. Заочное юридическое образование // СЮ. 1936. N° 29. С. 9- 11; Шебанов А.Ф. Юридические высшие учебные заведения. М., 1963. С. 50-51.

86 Болдырев. Прокуроры, суды, следователи Западной области за учебой // ЗаСЗ. 1935. N° 5. С. 49; Крастин И. Юридическая подготовка судебно-прокурорских работников // Там же. N° 8. С. 26-28; Маслов К., Тарасов-Родионов П. Сдать юрминимум на отлично // Там же. С. 29-31; Строгович М. О юрминимуме и юридической грамотности // Там же.

1936. N° 7. С. 67-68.

87 Крастин И. Реорганизация правового образования.

88 На совещании; Склярский. Подготовка и переподготовка судей // СЮ.

1937. № 8. С. 10-11.

89 Крастин И. Всесоюзная правовая академия // СЗ. 1936. № 1. С. 18-20.

90 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 242. Л. 22-35; Крастин И. Сталинская конституция и задачи правового образования // СЗ. 1936. № 11. С. 27- 30; Грановский М. Организация судов в третьей пятилетке // СЮ. 1937. № 12. С. 5-7.

91 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 242. Л. 22-35. Согласно Крастину, руководство издало совместное партийно-государственное постановление по вопросам юридического образования 23 июня 1936 г. (Крастин И. Сталинская конституция).

92 Следует обратить внимание на то, что в 1938 г. власти сделали получение среднего заочного юридического образование обязательным для всех судебных работников, у которых этого образовательного ценза не было (Сборник приказов и инструкций Народного Комиссариата Юстиции. Вып. 1. М., 1940. С. 46).

93 Содоклад тов. Бермана; Крыленко Н. Наркомат юстиции СССР и его задачи // СЮ. 1936. № 23. С. 12-13.

94 Нахимсон Ф. О народном суде и судьях // Известия. 1936. 26 июня. С. 3; Пригов Е. Кого избирать народными судьями // Правда. 1936. 18 июня. С. 3.

95 Стельмахов П. Дополнения тт. Пригова и Ленского - ошибочны // Правда. 1936. 27 июня. С. 2; Бажанов А. Предложения к главе девятой.

96 РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 244. Л. 22-25; Рогинский Г. Организационные вопросы перестройки; Всесоюзное прокурорское совещание // СЗ. 1938. N° 6. С. 8; Об установлении классных чинов для прокурор-ско-следственных работников органов прокуратуры. Указ Президиума Верховного Совета СССР от 16 сентября 1943 г. // Справочник по законодательству для судебно-прокурорских работников / Под ред. Г.Сафонова. М., 1949. С. 81-85. О проблемах, связанных с введением рангов в рядах прокуратуры, см.: РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 770. Л. 111-121.

97 Berman. Justice in the USSR; Sharlet R. Stalinism and Soviet Legal Culture // Stalinism / Ed, by R.Tucker. New York, 1977.

98 Fainsod M. How Russia is Ruled. Revised ed. Cambridge, Mass., 1963. P. 349-350.

99 Getty A. State and Society under Stalin // Slavic Review. 1991. Vol. 50. № 1. P. 18-25; Сталин И.В. О проекте конституции Союза ССР // Сталин И. Вопросы ленинизма. С. 572.

100 Конституция (Основной закон) СССР // Сборник законов СССР и Указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 - ноябрь 1958 г.). М., 1959. С. 15-17 (см. особенно статью 125); Сталин И. О проекте конституции Союза ССР. С. 569.

101 Getty A. State and Society. P. 29-31.

102 См. главу восьмую настоящей книги.

103 Wimberg Е. Socialism, Democratism and Criticism: The Soviet Press and the National Discussion of the 1936 Draft Constitution // Soviet Studies. 1992. Vol. 44. № 2. P. 313-332; Fainsod M. How Russia is Ruled. P. 350. Дискуссия по проекту Конституции даже на страницах "Правды" привела к появлению многих жалоб и запросов самого неудобного для властей характера. В том числе речь шла и о вопросах судебного порядка, о юридических процедурах и о защите прав граждан. Западный историк Габор Риттершпорн выдвинул гипотезу о том, что информация, которую власти почерпнули в ходе дискуссии по проекту Конституции, и данные о степени общественного недовольства сыграли свою роль в принятии решения о начале "массовых операций" 1937-1938 гг. См.: Rittersporn G.T. Stalinist Simplifications and Soviet Complications, Social Tensions and Political Conflicts in the USSR: 1933-1953. Harwood, 1991. P. 87-89, 160.

104 Sharlet R. Stalinism and Soviet Legal Culture. P. 168-178.

105 Huskey E. Russian Lawyers and the Soviet State. P. 172.

Глава 6.

СТАЛИНСКАЯ УГОЛОВНАЯ ПОЛИТИКА: ОТ ТРАДИЦИЙ К ЭКСЦЕССАМ

В главе пятой мы рассмотрели вопрос о том, как Сталин поощрял возврат к традиционному правовому строю с целью превращения уголовного права в надежный инструмент власти. В главе шестой исследуется практика использования Сталиным в середине и в конце 30-х годов этого оружия в борьбе с обычными, неполитическими преступлениями.

В период между коллективизацией и началом Великой Отечественной войны Сталин санкционировал три крупных мероприятия, расширявших сферу применения уголовного права. Он криминализировал преступность несовершеннолетних в 1935 г., аборты - в 1936 г. и, наконец, нарушения трудовой дисциплины - в 1940 г. В данной главе изучаются два первых мероприятия. В то же самое время советское руководство утвердило решения, которые привели к постепенному усилению суровости наказаний, выносимых советскими судьями. Это особенно касалось таких обычных преступлений, как хулиганство и воровство. Сталин не предусматривал того, что наказания в целом должны стать более суровыми. Но отдельные аспекты его политики привели именно к такому результату.

Криминализация преступности несовершеннолетних и производства абортов, а также тенденция вынесения более суровых приговоров представляют собой часть общего поворота в сторону консерватизма во внутренней политике СССР, которым была отмечена середина 30-х годов. С одной стороны, эти изменения характеризовали собой возврат к традиции, а по сути дела, частичную реставрацию царской политики и практики. До 1917 г. правонарушения несовершеннолетних и производство абортов являлись преступлениями, подвергавшимися уголовному преследованию. Действия Сталина в 1935 и 1936 гг. вновь криминализировали те формы поведения, которые большевистские руководители вскоре после победы Октябрьской революции декрими-нализировали. Наказания, которые предусматривались царским законодательством и применялись российскими судами, были более суровыми, чем те, которые использовались большевиками в конце 20-х и в начале 30-х годов применительно к неполитическим преступлениям. Под влиянием прогрессивной западноевропейской пенологии составители советских уголовных кодексов 1922 и 1926 гг. делали упор на применении наказаний, не связанных с лишением свободы. Особенно показательным было введение большевиками практики "принудительных работ" (с 1933 г. они стали именоваться "исправительно-трудовыми работами"). В 1928 г. по сугубо практическим причинам советские руководители решили отменить все тюремные наказания сроком до одного года (в целях снижения перенаселенности тюрем и уничтожения практики постоянной отсидки в тюрьмах одних и тех же лиц). Результатом этого стало то, что в начале 30-х годов в судебной практике стали доминировать наказания, не связанные с лишением свободы.

С другой стороны, сталинский возврат к дореволюционной практике означал больше, чем простой поворот стрелки часов назад. Прежде всего, это ознаменовало отказ от завоеваний, достигнутых в первый послереволюционный период, завоеваний, которые выдвинули советскую уголовную и пенитенциарную практику в основное русло европейской системы (как в случае с преступностью среди несовершеннолетних) или сделали ее еще более прогрессивной, чем на Западе (как в случае с абортами). С другой стороны, отдельные консервативные "шаги назад" приобретали новое значение ввиду изменений, происходивших в социальном строе. Так, в перенаселенных советских городах, заполненных крестьянами, спасавшимися бегством от коллективизации и жившими в нищете, все большее по сравнению с царским периодом количество женщин должно было прибегать к средствам контроля над рождаемостью. Спрос на аборты увеличился именно тогда, когда Сталин принял решение о запрещении абортов. Следующее различие заключалось в степени тяжести преследований правонарушителей. В то время как общее число молодых правонарушителей, отправленных в тюрьмы в конце 30-х годов, не превышало показателей царского периода, многие из них все же должны были отбывать более долгие сроки заключения, чем в годы царизма. Точно так же меры по проведению в жизнь сталинского запрета на аборты стали намного обширнее по сравнению с царскими. Наконец, возврат в течение 30-х годов к наказаниям, связанным с лишением свободы, в случаях со многими обычными преступлениями соответствовал практике не только царского периода, но и большевистского уголовного правосудия 20-х годов. Однако в середине и в конце 30-х при отмене приговоров до одного года лишения свободы отдельные правонарушители должны были проводить за решеткой больше времени, чем это было обычным в предыдущие годы.

Глава шестая иллюстрирует еще одну сквозную тему данной монографии. Эксцессы в процессе криминализации или при определении наказаний имели тенденцию вызывать сопротивление со стороны работников юстиции. В результате размах претворения этих мер в жизнь становился меньшим, чем рассчитывали авторы подобных нововведений. Этот тезис подтверждается реакцией, возникшей после введения уголовных наказаний за аборты и преступления несовершеннолетних. В главе четвертой мы рассмотрели сопротивление, поднявшееся на волне жестоких приговоров, предусмотренных законом от 7 августа 1932 г., равно как и противодействие закону об обмеривании и обвешивании покупателей. Сопротиапение чрезмерным приговорам станет еще более распространенным явлением в период после окончания Второй мировой войны.

Преступность среди несовершеннолетних

Постановление "О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних" от 7 апреля 1935 г. снизило минимальный возраст для уголовной ответственности за совершенные преступления с 14 (16) лет до 12. Список преступлений состоял из небольшого перечня: "совершение краж, причинение насилия, телесных повреждений, увечий, убийство или попытка убийства". Закон предполагал, чтобы все несовершеннолетние, уличенные в совершении этих преступлений, "привлекались к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания" наравне со взрослыми1.

Указ стал шагом назад от предыдущей большевистской политики либерального отношения к молодым правонарушителям. После экспериментов с минимальным возрастом для уголовной ответственности в 17 лет большевики постепенно стали снижать этот предел и в 1922 г. остановились на 14 годах для отдельных типов преступлений и преступников и 16 годах для остальных. Минимальный возраст для уголовной ответственности в царском законодательстве был определен в 10 лет, с оговоркой о необходимости установить, что преступление было совершено "с разумением". Советский уголовный кодекс также не поощрял вынесение приговоров тем молодым правонарушителям, по отношению к которым оказывались достаточными меры медицинского или педагогического характера, предписанные комиссией по делам несовершеннолетних. Когда же наказание виделось необходимым, судьи должны были применять скидки: 14-15-летним - половину срока, который за то же преступление получил бы совершеннолетний, а для 16-17-летних - одну треть срока. Ни при каких обстоятельствах осужденный, не достигший восемнадцати лет, не мог получить более половины предусмотренного в уголовном кодексе максимального срока отбытия наказания2. Следует отметить, что, устанавливая четырнадцатилетний минимальный возраст для несения ответственности, большевики ставили себя в один ряд с другими европейскими странами. Англия только в 1908 г. повысила минимальный возраст до 14 лет3.

В течение 20-х и в начале 30-х годов большинство молодых правонарушителей в Советском Союзе представали не перед судьями, а на заседаниях комиссий по делам несовершеннолетних. Более того, даже преступление, совершенное четырнадцати- и пятнадцатилетними подростками, не могло рассматриваться судами без получения соответствующего направления от указанной комиссии. Эти отношения почти полностью исчезли в 1929 г., когда комиссии получили право непосредственно осуждать молодых правонарушителей на отбытие срока в колониях для малолетних преступников. Постановление от 7 апреля 1935 г. предусматривало, что многие подростки из этого контингента предстанут непосредственно перед судом и большее число из

них получат уголовное наказание. Соответствующий закон, изданный в РСФСР 25 ноября 1935 г., вообще отменил скидки по приговорам, основанные на возрастных критериях4.

Этот суровый указ несет на себе отпечаток сталинской руки. Простой, отнюдь не юридический язык (список преступлений был абсолютно бессмысленным с юридической точки зрения), отказ от прогрессивного подхода в пользу традиционного российского, а также сама строгость этого документа свидетельствуют о личном участии Сталина в его составлении. Тем не менее, постановление откликалось на реально существующую проблему роста преступности среди несовершеннолетних, бывшую частью общей картины ухудшения состояния общественного правопорядка. В то же время постановление отражало неуверенность руководящих лиц в ведомствах, ответственных за борьбу с преступностью, в эффективности этой борьбы.

Как уже говорилось в четвертой главе, бегство крестьян от коллективизации и голода привело к массовой миграции в города. Это, в свою очередь, стало источником роста хулиганства и преступности среди несовершеннолетних. Новые молодые рабочие, только что прибывшие из сельских местностей, часто занимались пьянством и отличались хулиганским поведением, приводившим к актам насилия. В то же самое время подростки, обычно жившие лишь при одном из родителей, промышляли хищениями, мелким воровством, хулиганили. Все это создавало картину ухудшения общественного порядка в городах страны. Уже в 1934 г. режим ответил на проблему хулиганства законом, повышавшим ответственность за хулиганское поведение на транспорте, постановлением, опубликованным от имени Всесоюзного комсомола, которое призывало молодых активистов-комсомольцев бороться с хулиганством. В связи с этим была развернута целая кампания. В течение зимы 1935 г. в Москве в два раза выросло количество судебных приговоров по фактам хулиганства, в полтора раза - административные санкции. В марте 1935 г. советское правительство усилило уголовную ответственность за злостное хулиганство. Одновременно стало уголовным преступлением хранение или ношение холодного оружиял

Отпор росту преступности среди несовершеннолетних усиливался. Главным институтом, курировавшим разбор дел молодых правонарушителей и надзор за их поведением по месту жительства, были комиссии по делам несовершеннолетних. В 1934 г. в Москве была одна общегородская комиссия и десять подчиненных ей районных комиссий по числу городских районов. Члены комиссий пристально следили за ростом преступлений среди несовершеннолетних. Документы комиссии свидетельствуют о том, что с 1933 г. по 1934 г. количество молодых правонарушителей в Москве выросло с 5108 человек до 8858. Из этого числа 69% были моложе 14 лет, 33% были исключены из школ. У половины из них был только один из родителей, способный следить за их поведением. Оставленные на произвол судьбы, эти подростки занимались воровством (65% дел; сюда включаются и карманные кражи), а также были замешаны в драках или домашних скандалах (26%), часто квалифицируемых как хулиганство6.

Работники комиссии выражали озабоченность не только фактами роста правонарушений среди несовершеннолетних, но также и своей собственной неспособностью дать отпор несовершеннолетней пре-

7 -1295

193

ступности. В 1934 г. на учете в десяти районных комиссиях Москвы состояло 16 тысяч подростков-беспризорников и правонарушителей. В штате каждой комиссии было по два-три сотрудника. По словам председателя городской комиссии, перед районными комиссиями стояли поистине невыполнимые задачи. На заседаниях комиссии, состоявшей из трех членов (включая председателя, врача и часто отсутствовавшего судью), могли приниматься решения о лишении родителей отцовства или материнства, но часто в детских домах не было мест для того, чтобы подобные решения проводились в жизнь. Таким же образом у комиссий было мало возможностей для трудоустройства подростков. В 1934 г. у них имелось в распоряжении шесть мастерских всего на 400 рабочих мест. Как правило, комиссия могла организовать лишь наблюдение за трудновоспитуемыми подростками или над юными правонарушителями, которых не отсылали в трудовые колонии для несовершеннолетних. Это наблюдение принимало форму нерегулярных посещений детей и их семей по месту жительства. На каждого работника в комиссии приходилось по 500 подростков. Понятно поэтому, что подобные проверки не могли быть частыми. Короче говоря, объем работы комиссий по делам несовершеннолетних был чрезвычайно большим, а ресурсы, имевшиеся в их распоряжении, чересчур мизерными7.

Решение проблемы, которое предпочитали работники этих комиссий и осуществлявшие надзор за деятельностью комиссий прокуроры, заключалось в учреждении судов для несовершеннолетних. Эта идея была подвергнута серьезной проработке на совещании по вопросам детской преступности, созванном Прокуратурой СССР 17 марта 1935 г. Председатель московской городской комиссии Файшевская привела в защиту этой идеи тот довод, что суды для несовершеннолетних могли бы не только лучше комиссий рассматривать дела наиболее закоренелых нарушителей, но помогли бы разгрузить комиссии от текущей работы. Идея создания судов для несовершеннолетних была отнюдь не новой. Она представляла собой возврат к практике царского времени. Суды для несовершеннолетних в одиннадцати городах России в годы до начала Первой мировой войны рассматривали дела всех подозреваемых, которые не достигли четырнадцатилетнего возраста. Предложение о возрождении судов для несовершеннолетних получило поддержку не только представителей органов внутренних дел, присутствовавших на совещании, но и лично Генерального прокурора СССР Андрея Вышинского. Вышинский взял на себя инициативу, призвав к внесению таких изменений в Уголовно-процессуальный кодекс, которые бы позволили рассматривать в судах без получения предварительной санкции комиссий те уголовные д