Шлёгель "Террор и мечта. Москва 1937"

ПРЕДИСЛОВИЕ

То, что я когда-нибудь напишу эту книгу, было мне ясно с момента моей первой встречи с русско-советским миром, собственно, с того времени, когда я почувствовал себя способным мыслить политически. Нельзя говорить о России в XX веке и о современной постсоветской России, не коснувшись того переломного момента, который обозначается числом "1937". Чему бы ни были посвящены мои прежние работы - Санкт-Петербургу, как лаборатории современности, опыту русского межвоенного изгнания в Берлине или возрождению России после развала Советского Союза, - каким-то образом линии размышления волей-неволей приводили к месту и времени радикального и необратимого разрыва, а именно в 30-е годы XX столетия.

Я был еще школьником, когда в начале 60-х годов услышал, как Евгений Евтушенко декламировал стихотворение "Наследники Сталина". В нем, даже если и не знать всей истории, шла речь о чем-то угрожающем, мрачном, неясном, которое никогда более не должно было повториться, о роке, обрушившемся на страну и народ. Это повторялось из года в год, стало лейтмотивом. В моем сложившемся со временем круге знакомых в Москве не было никого, кто не оплакивал бы жертвы - исчезнувших родственников, детей, даже не знавших, где и когда были расстреляны их отцы, семьи, рассеянные в те годы по всему Советскому Союзу. Повсюду был след насилия, несчастья, произвола. И все-таки до конца существования Советского Союза не было памятников, установленных в память о погибших, и так и не стала достоянием гласности коллективно пережитая травма.

В Западной Германии и в Западном Берлине, где я получал высшее образование, не могло быть и речи о недостатке информации или отсутствии темы. Задолго до предпринятого Александром Солженицыным в "Архипелаге ГУЛАГ" монументального "опыта художественного исследования" появились большие повествования - стоит только вспомнить Александра Вайсберг-Цибульского и его одиссею в сталинских тюрьмах, Артура Кёстлера и попытку осмысления в романе "Слепящая тьма" темы шока, вызванного московскими процессами, Евгению Гинзбург и Надежду Мандельштам и их потрясающие воспоминания. Уже в 1969 г. появилась работа Роберта Конквеста, посвященная Большому террору, и лишь немногими годами позже - история сталинизма, написанная Роем Медведевым на основе его взгляда на проблему изнутри.

И тем не менее на долю исторической катастрофы и человеческих трагедий в Советском Союзе 30-х годов никогда не выпадали то особое внимание и сочувствие, которых можно было бы ожидать от общественности, испытавшей ужас национал-социалистских преступлений. Господствовала необычайная асимметрия. Миру, запечатлевшему в своей памяти Дахау, Бухенвальд и Освенцим, приходилось трудно с такими названиями, как Воркута, Колыма или Магадан. Народ читал Примо Леви, а Варлама Шаламова - не читал. Так жертвы Сталина умерли вторично, на сей раз в людской памяти. Они исчезали в тени преступлений века, совершенных нацистами, и стали невидимыми за невообразимо большим числом жертв Великой Отечественной войны. Они оказались жертвами сведения идеологических счетов в годы холодной войны, когда, например, что-либо могло не считаться истинным, если аплодисменты раздавались не с той стороны; созданный после 1945 г. консенсус против коммунистического тоталитаризма весьма часто скрывал все еще не выясненное тоталитарное прошлое. Жертвы цивилизационно-го перелома окончательно исчезли за стеной молчания, на полвека воздвигнутой в разделенной Европе. Так появились, если речь шла о жертвах диктатуры Сталина, определенные безучастность и безразличие, культивировавшиеся теми движениями, которые ставили своей задачей отображение и рационализацию.

Однако Москва 1937 года была ареной европейской истории. Этот город расположен не где-нибудь, а на месте излома европейской цивилизации. Те, кто погиб в 37-м, были современниками переходящего через границы "столетия крайностей". Поэтому осознание московских событий 1937 года - часть осознания того, чем было для Европы XX столетие.

Это стало очевидным с прекращением существования Советского Союза - процессом, который сопровождался примитивной борьбой за идентификацию своего "Я" и возвращением утраченной исторической памяти. Впервые подверглась измерению советская топография террора, а также были воздвигнуты памятники и опубликованы имена и портреты людей, до тех пор безымянных. Этот процесс еще далек от завершения, и он найдет свой счастливый конец лишь в том случае, если Лубянка - символ безграничного презрения к человеку, символ власти убийц в центре Москвы - однажды, в не столь уж далекий день, будет превращена в музей и место поминовения.

Если принять во внимание ставший необозримым поток литературы, охватывающий издания первоисточников, воспоминания, новые исследования, то окажется, что эта книга выходит с некоторым запозданием. Но, с другой стороны, она выходит слишком рано, если речь идет о том, чтобы разобраться в одном из наиболее загадочных узлов недавней европейской истории. В моем случае работа над книгой длилась столь долго вовсе не из-за каких-либо запретов, а скорее по причине беспомощности в отношении исторического процесса, в котором, очевидно, разрешаются все простые различия и причинные отношения. Никогда прежде я не ощущал так сильно невозможности поделиться при помощи языка своим представлением о чудовищных событиях того времени. Никогда я так явственно не чувствовал границ возможности поведать историю, как при попытке свести воедино диаметрально противоположные опыты террора и мечты. Но, может, все-таки стоит лишиться дара речи и онеметь, чтобы вообще начать эту работу?

Берлин, весна 2008 г.

ВВЕДЕНИЕ

Введение - это, прежде всего, открытие, а не краткое резюме или предвосхищение того, что последует далее. Москва, 1937 год. Это "знак истории" в том смысле, в каком понимал эти слова Кант, некий шифр для одной из величайших исторических катастроф XX в. В сознании миллионов советских граждан "проклятый 37-й" был синонимом бесчисленных человеческих трагедий. 1937 и 1938 гг. - это примечательные даты смерти.

В 1937 г. человеческие жизни стали внезапно обрываться1. По всей стране роковой год как бы рассылал свои взрывные волны и ощущался далеко за ее пределами. На протяжении всего лишь одного года около 2 млн человек были арестованы, 700000 убиты, почти 1,3 млн отправлены в лагеря и трудовые колонии. Даже в такой стране, которая и раньше была ареной ужасающих людских потерь, имело место их невообразимое возрастание. Россия потеряла в ходе Первой мировой и последовавшей за ней Гражданской войн 15 млн человек, а в результате голода, связанного с коллективизацией, - еще 8 млн. Однако численность арестованных, осужденных и расстрелянных в 1937-1938 гг. представляла собой качественный скачок, превышение в превышении2.

Столь ужасной датой 1937 год делает не только огромное число жертв. Крайне мало было тех, кто, подвергаясь преследованиям и оказавшись в итоге уничтоженными, знал, почему выбрали именно их. Нарекания и обвинения были невероятными и фантастичными, но еще фантастичнее было то, что жертвы повторяли эти обвинения, воспроизводили их в своих признаниях. Среди них были видные руководители революции, известные во всем мире государственные деятели и дипломаты, специалисты и управленцы, которые так настоятельно требовались стране в условиях строительства. Все они, как утверждалось, готовили восстания, покушения, создавали шпионские сети, вели вредительскую работу на заводах, в рудниках или научных институтах. Но немногим позже сами исполнители приговоров превращались в обвиняемых, а преступники - в жертв. По сей день остается открытым и, вероятно, еще долго будет оставаться

таковым основной вопрос: почему произошли эти события, в чем их причина или рациональное ядро3. Если ранее все внимание было направлено на московские показательные процессы против выдающихся руководителей, принадлежавших к старой гвардии, то со времени публикации документов о так называемых "массовых операциях" 1937-1938 гг. несомненным становится тот факт, что Большой террор был направлен в первую очередь против простых людей, не входивших в партию, которых отбирали по социальным и этническим критериям и планомерно уничтожали4.

На эту тему появилась обширная литература, почти не поддающаяся обозрению5. С момента прекращения существования Советского Союза и связанного с этим открытия архивов стало доступно огромное число первоисточников, сделавших возможной реконструкцию событий на новой основе. Документы и дела важных партийных и государственных органов открыты для исследований, так что стала возможной реконструкция дискуссий и процессов формирования мнений и принятия решений. Статистический материал отдельных ведомств позволяет теперь сделать более точные расчеты, особенно в тех случаях, когда исследователи зависели от оценок или предположений. Обширные издания первоисточников позволяют анализировать настроения, существовавшие в стране, способы восприятия информации партийными и государственными аппаратами и методы действий в конфликтах, возникающих между центром и периферией6. Публиковались также фундаментальные работы о функционировании важных аппаратов7. Не в последнюю очередь выявлены, документированы и преданы гласности имена и биографии сотен тысяч жертв и связанные с ними цифры8.

Исследование истории "сталинизма как цивилизации" сделало большие успехи прежде всего благодаря открытию новых первоисточников - мемуаров, дневников, фильмов, портретов - и архитектуре9. Какие бы сенсационные документы ни увидели свет, - а этого, конечно, можно ожидать в отдельных вопросах, - вряд ли сильно изменятся основные линии, разработанные предшествовавшей "архивной революцией". Первоисточники, изданные в последние годы, в будущем будут занимать умы целого поколения историков.

Основная идея настоящей книги совсем проста. Этот труд - попытка историографического соединения того, что исторически и с точки зрения жизненных миров представляло собой единство, но оказалось разрозненным из-за существующего разделения труда в науке. Исходный пункт состоит не в широком тезисе о сути или динамике сталинизма, а в попытке разглядеть, как сквозь призму, почувствовать время и положение дел, которые даже современники ощущали как "знак истории". Для этого надлежит исследовать и реконструировать события. В целом они составляют тот узел, в котором сходятся все нити, трещину, в которой обрываются линии, ситуацию, в которой разряжаются мощные напряжения. Образ действий следует классическому единству времени, места и поступка. События реконструируются в их временной последовательности и проецируются в том пространстве, в котором они происходили. История "имеет место" не только во времени, не только в виде последовательности событий, разыгрывающихся друг за другом, но и в точке, в пространстве, на сцене. Все, что происходило в 1937 г. в Москве, разыгрывалось в теснейшем пространстве, часто в непосредственной близости, причем не только одновременно, но и на одном и том же месте. Историческое место, время и действие связаны друг с другом, и историография не должна делать ничего иного, как заново собрать воедино "всех разрозненных судьбой". Так возникает единство места и времени, в наибольшей степени соответствующее исторической действительности10. И становится возможной историография в качестве истории одновременности.

Для того чтобы осознать место, время и действие в их едином целом и справиться с их описанием, Михаил Бахтин, в тот год подмосковный наблюдатель событий, описанных здесь, сформулировал понятие хронотоп11.

В такой истории одновременности заключены не только большие проблемы, но, прежде всего, преимущества, ради которых стоит идти почти на любой риск. Самое большое преимущество состоит в немом принуждении, которое осуществляет сама привязка событий к конкретному месту. История, соотнесенная с местом или пространством, всегда представляет собой признание одновременности неодновременного, сосуществования и совместного присутствия несовместимого. Место гарантирует комплексность. Стереоскопический взгляд направлен на обзор, более соответствующий разнородности мира, нежели напряженный, сконцентрированный взгляд, словно устремленный сквозь туннель. Восприятие "с налета", позволяет видеть отношения, ускользающие пусть и от специализированного, но все же частного наблюдения. Восприятие, чувствительное к пространству и месту, высвобождает отношения, остающиеся неизменными при концентрированном, выборочном рассмотрении. Именно такому времени, как 30-е годы, которые сами по себе представляют эпоху крайностей внутри эры крайностей, наиболее подобает идея histoire total (всеобщий истории. - Примеч. пер.), даже если эта идея никогда не была полностью выполнима. Основное усилие, которое должно инвестироваться в эту историю, последовательно расходуется в поиске пути и формы для совместного осмысления крайностей. Преодоление заключенных в этом трудностей оказалось гораздо более серьезной проблемой по сравнению с проблемой первоисточников. Не недостаток последних, а их огромное изобилие и неисчерпаемое богатство представляют собой серьезнейший вызов.

Следует использовать все, что помогает нам, потомкам, проникнуть в этот мир, из непосредственного восприятия которого мы были, естественно, исключены. Не существует таких источников, которые не могли бы оказаться значимыми для того, чтобы привнести свет во тьму. Это декреты и дневники, газетные статьи и планы городов, путеводители по выставкам - так же, как отчеты об арестах и протоколы исполнения судебных решений. Ни одна перспектива и ни один угол зрения не исключаются, будь то взгляд иностранного туриста или мигранта-крестьянина, сбежавшего в город. А школьник, радующийся началу нового учебного года? Или читатель газеты, разгадывающий кроссворд? Или признание "сотрудника по особым поручениям"? Геродот все еще остается лучшим учителем в том, что касается опыта комплексности.

Однако это не значит, что можно выяснить автоматически, как могло бы выглядеть "повествование одновременности". В данном случае некоторые подходы и прообразы напрашивались в большей степени, чем другие. Речь идет о Flanerie (фланирование. - Примеч. пер.) Вальтера Беньямина, эстетике и технике монтажа Сергея Эйзенштейна и теории хронотопа Михаила Бахтина. На примере Беньямина можно не только изучать то, чем занимается история в качестве "материалистической физиогномики", но и на что способна Flanerie как способ познания; нам, работая над этой книгой, пришлось также осознать, что фланер Беньямина в Москве 30-х годов был анахронизмом. Он едва мог перемещаться в местах демонстраций, и уж тем более не мог этого делать без наблюдения сотрудников тайной полиции. Эстетика и техника монтажа Сергея Эйзенштейна, как и вообще создание фильма, казались поначалу наиболее подходящими для того, чтобы придать форму, в которой могли бы охватываться и преодолеваться с помощью повествования сломы, пустые пятна и "одновременность неодновременного". К сказанному можно добавить то обстоятельство, что самому Эйзенштейну было поручено к 1937 г. создать юбилейный фильм. Его проекты и сценарий стали бы, возможно, отправным пунктом для исторического повествования. Но, помимо того, что Эйзенштейн не довел проект до конца, в том числе и при позднейшей попытке, когда речь шла о 800-летии основания Москвы, были, вероятно, и имманентные методические границы, препятствовавшие решению задачи. В 1937 г.

не только бушуют конфликты, но и прекращают свое существование биографии, которые должны излагаться, а не просто "монтироваться" в мозаику в виде атома или фрагмента. Монтаж, как бы парадоксально это ни звучало, именно в этом случае оказывается "недостаточно комплексным"12.

И, наконец, Бахтин показывает применительно к литературе, что хронотоп - не только "неразделимая связь времени и пространства"13, что можно говорить также о различных и специфических хронотопах. Вслед за проанализированными им хронотопами можно вести речь о хронотопе "Москва, 1937 год", основными признаками которого явились произвол, внезапность, шок, нападение средь бела дня, исчезновение, стирание различий между реальностью и фантастикой. Разумеется, в высшей степени поучительны для развития "повествования одновременности" большие романы, несмотря на качественное различие между вымышленным и реальным, в особенности городские романы14. Именно в том случае, если мы убеждены, что историография зависит от повествования и способности доносить информацию в форме повествования, а также в том, что кончается не сама история, как это провозглашал постмодерн, а только определенная идеология "великого повествования", то в случае, называемом "Москва 1937-го года" мы особенно остро ощутим границы истории, поддающейся изложению, тем более что речь не идет об истории города в обычном смысле15.

Путь в "водоворот истории", "пучину", на "шабаш ведьм", в "механизм террора" - все образы и слова, в которых современники или историки выражали свою растерянность, - следуют определенным событиям. Они выбираются субъективно, но не произвольно. Зондирование производится там, где после основательных и длительных предварительных исследований выбранного участка можно предположить наличие важного месторождения. Для выбора событий, а они соответствуют главам или "картинам" данной книги, имели решающее значение не их особая резкость или экзотичность, а представительность. Первостепенное значение имело чтение газет, так как они связывали воедино разнообразные явления жизни, с какой бы цензурной проверкой это ни происходило. Газеты и журналы были главным коммуникативным средством для того, чтобы воспринимать и отображать мир не только строго и одномерно, но и обобщенно и интегрально. Во многих отношениях они - ключевой первоисточник, часто недооцениваемый, потому что обычно предполагается, что правда всегда лежит глубже, чем ее ищут, "под поверхностью". Необходимо было проложить путь через видимую часть явлений, разработать архитектуру, которая соответствовала бы ходу событий со всеми его переплетениями, круговоротами и взрывами. Представление об этом дает структурирование глав, предшествующее повествованию.

Путешествие начинается с полета Маргариты, героини романа Михаила Булгакова, но только назад, в город, который она покинула, и завершается осмотром котлована на месте, где когда-то стоял храм Христа Спасителя и где в 1937 г. началось строительство Дворца Советов. Оно следует важнейшим событиям, происходившим между 1936 и концом 1938 г. В это время имеет место уплотнение, так как исторические события идут параллельно событиям юбилейного года - 20-летия Октябрьской революции. Поэтому внимание будет обращено к большим показательным процессам, торжествам по случаю юбилея Пушкина, Международного конгресса геологов и Первого всесоюзного съезда архитекторов. Сенсационные события, более года державшие в напряжении советскую общественность, - полеты в Северную Америку, покорение Северного полюса, принятие новой Конституции и выборы в Верховный Совет - еще раз проходят перед глазами наблюдателя. При этом мы знакомимся с аренами, которые были олицетворением общественной и политической жизни страны: Большим театром, Парком культуры и отдыха им. Горького, Красной площадью, дачами в пригородах, многочисленными юбилейными выставками. Однако Москва - это и лабиринты террора, места казни и исправительно-трудовые лагеря на севере столицы в зоне канала Москва - Волга. Часть Москвы 1937 года - это и внутреннее ядро власти, где все обсуждалось, решалось и готовилось к исполнению. Часть года Большого террора - это и летние каникулы, начало учебного года, спортивные сооружения, кинотеатры, витрины, танцевальные вечера. В Москву 30-х гг. вело множество дорог, и она была городом с горизонтом восприятия еще не разделенного мира, о чем свидетельствовали такие события, как прохождение линии фронта во время Гражданской войны в Испании, Всемирная выставка в Париже, многообразные отношения с Америкой. Москва 1937 года воспринимается со многих перспектив - с точки зрения эмигранта, вернувшегося на Родину, с позиции интеллигента-антифашиста, который, найдя убежище в стране, пытается подобрать рифму к происходящему вокруг него, а также глазами сотрудников посольств и корреспондентов иностранных газет. Все они тем или иным образом, как участники или, скорее, как очевидцы, были вовлечены в большое движение, которое окончилось только в 1938 году. В те годы Москва представляла собой одну сплошную стройплощадку. Это был город, который пребывал в непрерывном движении.

Взгляд на карту лучше всего показывает, что означает одновременность событий, происходящих в одном месте. Имеет место сгусток событий, совершающихся в непосредственной близости друг к другу. Карта изображает в пространственном отношении то, что книги разворачивает в виде временного повествования. Но карта не способна отразить кумулятивную радикализацию, ускорение событий, она обретает свою содержательность только при взгляде на легенду, т. е. при рассказе о происшедших событиях во временной последовательности. Только совместно карта и книга дают то единство пространства и времени, от которого можно ожидать получения новых знаний16.

Нетрудно увидеть, в чем заключается "прибавление исторического знания", которое обеспечивает эта связь. Она воспроизводит и раскрывает ту сложность, которую характеризует изолированность событий или пространств освоения опыта. История насилия сама по себе столь же ложна, сколь и изолированная история индустрии развлечений, киноиндустрии. Процессы принятия политических решений, приведших к террору, происходили не в безвоздушном пространстве, и в столь же малой степени могла бы существовать история повседневности тех лет, которая абстрагировалась бы от целенаправленных акций умерщвления. Следовательно, если мы говорим о совместном присутствии террора и мечты, то речь идет не о том лишь, чтобы довериться ощущениям, не о том, чтобы присовокупить ощущения атмосферы к сухому анализу, но и о том обстоятельстве, которое имеет центральное значение в эпистемологическом отношении. Речь идет о формировании пространства совместного опыта и действия. Эффект этой географии пространства и времени заключается как раз не в обнаружении чего-то среднего, не в смягчении и приглушении противоречий, а, напротив, в их возможно более четкой разработке. "Повествование одновременности" и не подразумевает ничего другого. Собрание руководителей организованного массового убийства по случаю 20-й годовщины основания ЧК, состоявшееся в Большом театре, там, где обычно звучит "Кармен" или опера Модеста Мусоргского, или арест ответственных за строительство канала Москва - Волга в момент его торжественного открытия - лишь эпизоды одного большого повествования. Может быть, ничто не выражает одновременность и взаимопроникновение террора и мечты лучше, чем параллельность подготовки к выборам в Верховный Совет 12 декабря 1937 г. и массовых операций по аресту и умерщвлению сотен тысяч людей, начатых в августе 1937 г. Первоначально планировалось завершить их к декабрю. Подготовка к "всеобщим, свободным, прямым и тайным выборам", с одной стороны, и организованное массовой убийство - с другой, шли рука об руку. Проведение этих выборов подразумевало физическое исключение всех тех сил, которые могли стать опасными для монополии коммунистической партии на власть.

Не случайно публикация в "Правде" Положения о выборах точно совпадает по времени с проектом Сталина о развертывании массовых убийств: оба документа датированы 2 июля 1937 г.17

Идея предлагаемой книги, соединяющая столь противоположные явления этого года, питается не только желанием увидеть вместе вещи, слишком часто остающиеся изолированными, и синтезировать имеющиеся отдельные исследования из различных сфер. Напротив, речь идет о том, чтобы ликвидировать вышедшие из употребления противопоставления, вполне обоснованные во время смены парадигм, и использовать весь потенциал объяснения, какой бы школой он ни предлагался. Спор школ имеет разве что биографический и научно-исторический интерес. История событий, история повседневности, история умонастроений - все это лишь различные грани и расстановки акцентов. "История сверху" и "история снизу", "дело государственной важности" и история повседневности, вопрос о том, планировался ли террор в центре или был слепым и спонтанным, - все эти вопросы, насколько возможно, следует выделить из ненужных, а иногда и ложных противопоставлений и ввести в дело. Говоря несколько упрощенно, эпохальные результаты, сформулированные Ханной Арендт в "Истоках тоталитаризма" для поколений тех, кто пережил национал-социализм и сталинизм, следует свести с результатами, которые можно получить из новаторских работ Шейлы Фицпатрик по советской социальной истории18. После этих исследований, преподавших нам урок тектоники социальных перекосов и усиления сдвига в процессе социальной мобилизации, исследований, без которых нельзя понять пробивную силу и разрушительный характер "сталинизма", невозможно вернуться к старым представлениям о сталинизме как простом "деле государственной важности". После этого прагматического поворота матрица исторического восприятия и анализа становится другой. Многое, казавшееся ранее всесилием государственной власти, оказывается теперь действием бессильной власти, проникнутым отчаянием; то, что напоминало безрассудно смелую утопию, - в чистом виде мышление в категориях чрезвычайщины, без которого власть с крайне слабой легитимацией не просуществовала бы и дня. То, что представляется планом, оказывается, если всмотреться повнимательнее, действием, продиктованным необходимостью, импровизацией, реагированием и лавированием, т. е. жизнью, при которой едва сводятся концы с концами. "Система" предстает в действительности хаосом кое-как контролируемым, но временами вновь развязываемым ради сохранения самой системы. "Власть" - это объединение людей, окопавшихся в нескольких укрепленных опорных пунктах, испытанных и закаленных в Гражданской войне, которые могут погибнуть в любой момент. Времена, когда можно было представить, что изучение текстов Маркса и Ленина может серьезно способствовать пониманию великого столпотворения в России XX в., уже прошли. Сталинизм, понимаемый ныне только как проблема тотального господства, охватывает это явление в столь же малой мере, сколь и "сталинизм" просто как социальная история. Нет необходимости не только в системе, логике или идее, как в архимедовой точке, опираясь на которую, можно было бы объяснить все - осуществление плана, утопию, реализацию эксперимента, - но и просто в ясном представлении об игре сил в данном месте, означавшей в действительности пробу сил, борьбу не на жизнь, а на смерть19.

В Москве 1937 года многие несовместимые истории сходятся в узел, который, на первый взгляд, нельзя распутать. Речь поначалу идет лишь о том, чтобы сделать видимыми путающиеся жгуты и нити. У того, что в дальнейшем превратится в конкретное событие, по большей части есть своя предыстория. У всех действующих лиц также есть предыстория, поэтому биографии были бы чрезвычайно важны. Здесь достигает кульминации то, что было создано и накоплено двадцать-тридцать лет назад. События, изложенные и проанализированные в своей последовательности, дают определенную линию ускорения и радикализации, однако ничто в них не указывает на существование плана. Те, кто планирует и дирижирует, находясь в центре, представляют собой лишь одну из сил среди многих в необозримо большом силовом поле. То, что там происходит, не похоже на поставленный опыт, несмотря на намеки об "эксперименте", а, скорее, напоминает свойственную любому естественному процессу борьбу всех против всех, исход которой с самого начала никоим образом не предрешен. Эта книга после прохождения различных станций (так автор называет главы своей книги. - Прим. пер.) на пути от одной ее страницы до другой, не может предложить окончательного вывода. Тезис, который сплачивал бы все воедино, отсутствует, но именно благодаря этому сохраняется то загадочное, что и по сей день отличает Москву 1937 г. от многих других исторических катастроф.

После долгой утомительной работы тем сильнее ощущаются недостатки, белые пятна, которые не всегда могут быть устранены или даже объяснены недоступностью архивов, они, скорее, связаны с фиксацией взгляда, с мертвыми пространствами, с интересом или равнодушием. Как же удивительно, что у нас отсутствуют исследования главного направления пропагандистской и организационной деятельности тех лет - принятия новой Конституции и выборов в Верховный Совет, - хотя связь между попыткой Сталина расширить столь хрупкую базу режима и целенаправленным убийством в ходе массовых операций совершенно очевидна. Как же удивительно и то, сколь редко обращается внимание на связь между террором внутри страны и приближавшейся мировой войной и сколь мало рассматривается Москва в транснационально-международном контексте, что, вероятно, является отдаленным следствием конфликта между Востоком и Западом и разделения мира, которое покрыло mental maps предвоенных лет. В ходе работы над этой книгой стало также ясно, как мало знали мы до сих пор о формировании советского пространства сталинского времени. А ведь без этого знания, т. е. исследования инфраструктуры, средств коммуникации, не может быть и речи о "тотальной власти". В принципе речь идет об "аналитической матрице", на которую только и могут быть осмысленно нанесены политические события. Речь идет о времени и пространстве в империи, бесконечно большой, бесконечно разнородной, со множеством трещин. Ее население было бесконечно далеко от власти и политики; все твердые структуры были ликвидированы на протяжении глубинного переворота, длящегося два десятилетия, а передвижение - Russia in flux (Россия в течении. - Примеч. пер.), - казалось, сделало невозможным подход к какой бы то ни было консолидации20. Если посмотреть на эту особую матрицу, то можно быстро заметить, насколько безосновательны многие сравнения с национал-социализмом и от чего здесь явно отказываются. Следовало бы назвать другие пробелы - voids, - которые ждут своего осмысления: как можно было бы внести в историографию тех лет "страх" в качестве конститутивного элемента истории? Как можно было бы постичь и изобразить всеобщее истощение в качестве элементарного опыта бесконечно трудной повседневной жизни, без которого нельзя понять осуществление власти? Что могло бы дать исследование вокзалов, черных рынков, очередей, бараков и общежитий для формирования более точной картины и что мы знаем о специфической форме физического насилия21? А ведь здесь как раз и отражались основные моменты той жизни (Курсив - добавление переводчика, раскрывающее смысл предыдущей фразы). До сих пор ужасает, как мало мы знаем о более высоком и, прежде всего, среднем руководящем персонале того времени - сцена кажется просто-напросто очищенной от людей22. Тем самым следует указать на временное, фрагментарное в предлагаемой попытке.

Что же касается фрагментарной формы предлагаемого изложения, то именно такой она и задумывалась. Подобная форма представлялась наиболее уместной, чтобы вывести на сцену вихри событий и их жестокое столкновение. Книга предлагает образы, которые затем соединяются в уме в панораму страшных событий. Приводится немало цитат, использованных в тех местах, где они с непревзойденной точностью фиксируют то, чего не могло бы дать собственное изложение. Иллюстрации призваны не только пояснять текст, но и играть собственную партию. Целенаправленно взгляд обращался на одно и то же событие с разных позиций, чтобы создать информационное поле, зрительные оси и "выстроить" пространство, в котором все и происходило. И тем не менее предлагаемый текст не монтаж, в котором все может оставаться неопределенным, а повествование, следующее подповерхностному течению. В это течение были вовлечены и в нем же уничтожены тысячи и тысячи невинных людей. Неудивительно было бы и то, что книга, пытающаяся следовать этому потоку, оказалась бы захваченной им.

Примечания

1 1937 год и современность. Тезисы "Мемориала", 30 октября, № 74, 2007. Спецвыпуск. Немецкое издание: "Das Jahr 1937 und die Gegenwart. Thesen von Memorial*. Osteuropa, № 2007, 6. S. 387-394. Важнейшее и наиболее достоверное изображение, на которое должна опираться любая реконструкция этого года, дано в книге Wladislaw Hedeler, Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Planung, Inszenierung und Wirkung. Mit einem Essay von Steffen Dietzsch, Berlin 2003. См. также Роговин В. 3. 1937.

2 По поводу демографических потерь см. Geoffrey Hosking, Rulers and Victims. The Russians in the Soviet Union, Cambridge, Mass./London 2006, 47-49,129-135; В. А. Юсупов. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века. Историко-демографические очерки. Новосибирск, 2000. В. Б. Жиромская. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное. М., 2001.

3 "Большой террор 1930-х гг., отрицая разъяснение, позволяет только понимание и различные интерпретации, старые и новые, которые будут порождать критические споры до конца времен". (ArnoJ. Mayer, The Furies. Violence and Terror in the French and Russian Revolutions, Princeton/Oxford 2002, 660). Nicolas Werth. "Repenser la >Grande Terreur<. L'U.R.S.S. des annees trente", in: Le debat 122, 2002, 118-139; Gabor Tamas Rittersporn, Stalinist Simplifications and Soviet Complications. Social Tensions and Political conflicts in the USSR 1933-1953, Chur/... 1991; Nicolas Werth, La terreur et le desarroi. Staline et son systeme, Paris 2007.

4 О значении массовой операции в общем итоге см. прежде всего Rolf Binner, Marc Junge. "Wie der Terror "groB" wurde: Masseninord und Lagerhaft nach Befehl 00447", in: Cahiers du Monde russe 42/2-4 (2001). S. 557-614; dies.. ""S etoj publikoj ceremonit'sja ne sleduet." Die Zielgruppe des Befehls Nr. 00447 und Der GroBe Terror aus der Sicht des Befehls Nr. 00447", in:

Cahiers du Monde russe, 43/1 (2002). S. 1, 181-228; Barry McLoughlin, McDermott (Hg.). Stalins Terror. High Politics and Mass Repression in the Soviet Union. Basingstoke, 2004; J. Arch Getty, Roberta T. Manning (Hg.). Stalinist Terror. New Perspectives. Cambridge, 1993.

См. библиографии в: Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Planung, Inszenierung und Wirkung. Berlin, 2003. S. 497-524; Jorg Baberowski. Der Feind ist uberall. Stalinismus im Kaukasus. Munchen, 2003. S. 832-876; ders., Der Rote Terror. Die Geschichte des Stalinismus. Munchen, 2003; Manfred Hildermeier. Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung. Munchen, 1998; Все еще выдающуюся роль играют работы: Роберт Конквест. Большой террор. Кн. 1-2, Рига, 199; Медведев Р. А. К суду истории: генезис и последствия сталинизма. Нью-Йорк, 1974; Alec Nove (ed.) The Stalin Phenomenon. New York, 1992. Robert C. Tucker (Hg.). Stalinism. Essays in Historical Interpretation. New York, 1977; Sheila Fitzpatrick (Hg.). Stalinism. New Directions. London/New York, 2000; Nick Lampert, Gabor T. Rittersporn (Hg.). Stalinism: Its Nature and Aftermath. Essays in Honour of Moshe Lewin. Armonk/New York, 1992.

Наиболее полный обзор см. в Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. S. 497-524; для настоящей работы особенно важно: Хаустов В. Н., Наумов В. П., Плотникова Н. С. (авт.-сост.). Лубянка. СталиниВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД.Январь 1922 -декабрь 1936, М., 2003; те же (авт.-сост.). Лубянка. Сталин и главное управление госбезопасности НКВД 1937-1938. М" 2004; Яковлев А. Н. (ред.). Реабилитация: политические процессы 30-50-х годов. М., 1991; Реабилитация: как это было. Тома I-III. М., 2000-2004; J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (Hg.). The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven/London, 1999; William J. Chase. Enemies Within the Gates? The Comintern and the Stalinist Repression, 1934-1939. New Haven/London, 2001; Oleg V. Khlevniuk. The History of the Gulag. From Collectivization to the Great Terror. London/ New Haven, 2004.

Из справочных изданий следует отметить особенно Кокурин А. И., Петров Н. В. (ред.). Лубянка. ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ- МВД-КГБ. Справочник. М., 1997; ПетровН. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД 1934-1941. Справочник. М., 1999; Жак Росси. Справочник по ГУЛАГу.Ч. 1-2. М., 1991.

Перечень расстрельных списков см. библиографию в: Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. S. 516 и т. I-VIII книги Бутовский полигон. М., 1997-2004.

Термин создан Стивеном Коткиным: Magnetic Moutain. Stalinism as a Civi-lization. Berkeley, 1995; zu neuen diaristischen und autobiographisch-en Quellen см. Veronique Garros, Thomas Lahusen, Natalija Korenewskaja (Hg.). Das wahre Leben. Tagebiicher aus der Stalinzeit. Berlin, 1998; Jochen Hellbeck. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge/

Mass., 2006; Orlando Figes. The Whisperers. Private Life in Stalins Russia. London, 2007.

Reinhart Koselleck. "Raum und Geschichte", in: ders., Zeitschichten, Studien zur Historik. Mit einem Beitrag von Hans-Georg Gadamer. Frankfurt/M., 2000. S. 78-96; Karl Schlogel. Im Raume lesen wir die Zeit. Uber Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. Munchen, 2003. Michail M. Bachtin. Formen der Zeit. Untersuchungen zur historischen Poetik. Frankfurt/M., 1989; Katerina Clark, Michael Holquist, Mikhail Bakhtin, Cambridge/Mass./London, 1984. P. 258-262.

Наброски Сергея Эйзенштейна к его фильму о Москве см.: Jay Leyda. Eisenstein at Work. New York, 1982. S. 81-82; Oksana Bulgakowa, Sergej Eisenstein. Eine Biographie, Berlin. 1998. Принцип алфавитной классификации для повествования - см. об этом Hans Ulrich Gumbrecht: 1926. Einjahr am Rand der Zeit. Frankfurt/M., 2001 - оказывается столь же мало уместным, сколь и тот, который развивает Вальтер Кемповский в своей грандиозной работе Echolot - ein kollektives Tagebuch (4 Bde., Munchen, 2002-2005).

Michail M. Bachtin. Formen der Zeit, 7. Эпохальное исследование Бахтина о Рабле - "Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. М, 1990" - вдохновлено, конечно, событиями, современником и свидетелем которых он был, как и наоборот, его теория карна-вализации истории помогает найти ключ к пониманию Большого террора. В данном случае я думаю, прежде всего, о книгах Strudelhofstiege von Heimito von Doderer. "Петербург" Андрея Белого. "Берлин, Александер-плац" Альфреда Дёблина. "Манхэттен" Джона Дос Пассоса. "Город максимум" (Maximum City) Сукету Мехты (о Бомбее /Мумбае). Политическую историю Москвы излагает Тимоти Дж. Колтон: Timothy J. Colton. Moscow. Governing the Socialist Metropolis. Cambridge/Mass./ London, 1995. Совершенно новый взгляд открывает Дэвид Л. Хоффман: David L. Hoffmann. Peasant Metropolis. Social identities in Moscow 1929-1941. Ithaca/ London, 1994. Попытка семиотики города Москвы предпринята в книге Karl Schlogel. Moskau lesen. Berlin, 1984. Для познания истории города необходимы: История Москвы: в 6 т. Т. 6. Период построения социализма (1917 г. - июнь 1941 г.). Кн. 2. М., 1959, а также История Москвы. С древнейших времен до наших дней: в 3 т. М., 1997-2000 и Энциклопедия Москвы. М., 1997.

За создание карты благодарю с особой сердечностью Стефана Ленца и его сотрудников в Институте им. Лейбница (Лейпциг). 2 июля 1937 г. Единственный, кто со всей определенностью указал на тесную связь, - это, насколько я знаю, Дж. Арч Гетти: J. Arch Getty. "State and Society under Stalin: Constitutions and Elections in the 1930s", in: Slavic Review 50/1 (spring 1991). P. 18-35, но особенно в: J. Arch Getty,""Excesses are not permitted": Mass Terror and Stalinist Governance in the Late 1930s", in: Russian Review 61 (2002). P. 126.

Ханна Арендт. Истоки тоталитаризма. М., 1996 (оригинальное издание: The Origins of Totalita-rianism. New York, 1951); из систематически соотнесенных друг с другом работ в творческом наследии Шейлы Фицпатрик в данной связи следует упомянуть только: Education and Social Mobility in the Soviet Union 1921-1934. Cambridge, 1979; dies., The Cultural Front. Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca/London, 1992; dies., Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Oxford/ Princeton, 2005; dies. (Hg.). Stalinism. New Directions. London/New York, 2000; dies., Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы. Город. М., 2008. Об истории разногласий между школами тоталитаризма и ревизионизма см. Abbott Gleason. Totalitarianism. The Inner History of the Cold War. New York/ London, 1995. В этом заключался смысл моего программного очерка "Russland im 20. Jahrhundert. Eine unerzahlte Geschichte>>, in: Karl Schlogel. Go East oder die zweite Entdeckung des Ostens. Berlin, 1995, S. 201-215. Заслуга парадигматической разработки принадлежит Моше Левину, его последняя работа в этом ряду - The Soviet Century. London/New York, S. 60-65.

Концептуальная работа по поводу истории страха: Corey Robin. Fear. The History of a Political Idea. Oxford, 2004; о "культуре страха" см. Jorg Ва-berowski. Zivilisation der Gewalt. Die kulturellen Ursprunge des Stalinismus. Berlin, 2005; Stephan Plaggenborg "Stalinismus als Gewaltgeschichte", in: ders. (Hg.) Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte. Berlin, 1998. S. 71-112; zur Offentlichkeit см. Gabor T. Rittersporn. Make Rolf, Jan C. Berends (Hg.). Spharen von Offentlichkeit in Gesellschaften sowjetischen Typs. Zwischen parteistaatlicher Selbstinszenierung und kirchlichen Gegenwelten. Frankfurt am M., 2003.

Исключением является, конечно, Сталин. В последние годы вышли его многочисленные биографии Simon Sebag Montefiore. Stalin. The Court of the Red Tsar. New York, 2004; ders., Young Stalin. London, 2007; selten sind immer noch Studien wie die von Marc Jansen, Nikita Petrov. Stalins Loyal Executionen People's Commisar Nikolai Ezhov 1895-1940. Stanford, 2002.

НАВИГАЦИЯ: ПОЛЕТ МАРГАРИТЫ

Для того чтобы увидеть место действия как единое целое, надо подняться в небо. Михаил Булгаков завершает свой роман "Мастер и Маргарита" прощанием Маргариты и Мастера с Москвой и их полетом в свободу. Декорации последней встречи с магом Воландом и его свитой размещены на Воробьевых горах, высоко над городом. "Воланд, Коровьев и Бегемот сидели на черных конях в седлах, глядя на раскинувшийся за рекою город с ломаным солнцем, сверкающим в тысячах окон, обращенных на запад, на пряничные башни девичьего монастыря"1. Отсюда они улетают. Их трое, и они летят, создавая вихри, из-за которых огромный пласт берега обрушивается в реку, вода в реке вскипает, а у пассажиров с голов сдувает шляпы. Герои романа уносятся почти как апокалипсические всадники, укрытые вечереющим небом, в то время как разноцветные башни города постепенно исчезают. Город "ушел в землю и оставил по себе только туман". Воланд и его свита шумно ринулись на своих черных конях в непроходимую бездну, тогда как Мастер и Маргарита ушли в "обещанный рассвет", "в блеске первых утренних лучей через каменистый мшистый мостик", где Мастер найдет то, "чего ему не давали при жизни, - тишину".

Этим полетом к свету и свободе заканчивается роман, признанный ключевым для России XX столетия. Заканчивается история загадочного появления таинственного мага, о котором никто не может сказать, откуда он взялся и что делает; завершается цепь событий, в ходе которых весь город поставлен с ног на голову, жизнь превращается в вихрь, исчезают одни люди и появляются другие, каких не бывает в "нормальной" жизни - к примеру, один из главных персонажей романа, Бегемот, в высшей степени умный, рассудительный и остроумный кот ростом с человека. Маг может все, например объявить о смерти, которая затем действительно наступит; он - современник Понтия Пилата, наместника римского императора в Иудее, но он же и собеседник Иммануила Канта. С помощью своих фокусов в варьете Воланд ввергает зрителей в неистовство и истерию. Не менее изобретательны и его сбивающие с толку ассистенты - Бегемот и Азазелло.

Им удается поместить писателя, работающего над своим романом, в психиатрическую больницу и тем самым спасти его. Роман, над которым работает Мастер, формирует второй уровень, параллельный мир, развивающийся одновременно с тем, что происходит в Москве. Речь идет об осуждении Иисуса Понтием Пилатом в Иерусалиме и казни, так как представитель римского императора не обнаруживает в себе мужества, чтобы противостоять давлению первосвященников и толпы, требующих выдачи и распятия Христа. Этот текст внутри текста рассказывает параллельную историю, завершение которой совпадает с освобождением Мастера из больницы и новой встречей со своей возлюбленной Маргаритой. Она предстает также в роли королевы на Великом балу у Сатаны, с самоотверженностью принимает на себя величайшее страдание и выполняет все требования мага, чтобы снова обрести своего любимого.

Роман Булгакова, который смог выйти посмертно лишь через 30 лет, возымел продолжительное, прямо-таки подавляющее воздействие на читателей и стал до самых последних своих "разветвлений" предметом исчерпывающих интерпретаций - как сатира на советскую жизнь, как самый что ни на есть основательный расчет с социалистическим реализмом. Но при рассмотрении этого романа с чисто литературно-исторической точки зрения можно легко упустить из виду, что книга не только рассказывает историю, непосредственно связанную с 1937 годом, но и является лучшим путеводителем, возвращающим нас в эпоху, доступ к которой более поздние поколения находят с немалым трудом. Роман Михаила Булакова можно читать как Itinerar для путешествия во времени - назад, в Москву 30-х гг. Читатели найдут в романе форму, в некоторых отношениях превосходящую историческое изложение, так как она сделала предметом своего рассмотрения тему, обращение к которой до сих пор весьма затруднительно для строгой исторической науки. "Магический реализм" Булгакова открывает пространство для возможностей описания, которые в значительной степени закрыты перед историческими науками: история запутывания и распада всего прочного, устоявшегося, пространство фантастического, вовсе не являющегося ирреальным или сюрреалистическим, а, напротив, реально-фантастическим. Постичь это средствами исторической науки, причем не литературно, a more historico, было бы задачей исторического повествования, которое не устрашилось бы привилегий познания и изложения, свойственных литературе, а вдохновилось бы ими. Магическое - противоположность реалистическому. "Фантасмагорический сюжет" (по Ирине Белобровцевой) делает возможным все: чудесное появление и исчезновение людей, удивительные превращения людей и зверей, ередвижение со сверхъестественной скоростью, неуязвимость для ружия и преследования, превращение воды в вино, одетых гражда-ок - в обнаженных, обычных граждан - в обманщиков и доносчи-ов, живых - в мертвых.

Полет Маргариты

Полет Маргариты - не случайная форма движения, не экзотиче-кий прием, вышедший из-под пера писателя. Он имеет централь-ое значение для композиции романа и развития событий. Полет у улгакопа стоит в одном ряду со свободой, а значит, подразумевает ыход, побег, уход. В посвящении своей жене Елене он писал: "Ты свершаешь со мной последний полет..."2.

В сентябре 1933 г. он отметил: "Но мы с тобой, если так же, как те-ерь, будем любить друг друга, переживем все дрянные концы и побе-им и взлетим"3. В дневниковой записи его жены Елены Булгаковой т 8 ноября 1933 г. весь роман обозначен как "Полет Маргариты"4.

Однако эта метафора охватывает не только полет в тот мир, в ко-ором Мастер и Маргарита наконец обретают покой - он обозначает способ перелета, топографическую разведку, которая в противном чучае едва ли поддается разъяснению. Можно ли охватить взглядом

"Генеральный план реконструкции Москвы". Виден центр Москвы

с самолета.

Взгляд сверху - это единственная точка, с которой можно "одним взгля-ом" постигнуть происходившее в Москве 1937 года в его одновременности.

огромный, по сути дела, необозримый город - Москву - иначе как с птичьего полета? Это расстояние позволяет удалиться от поверхности Земли, но не настолько, чтобы нельзя было различать детали. Взгляд сверху - это единственная точка, с которой можно "в мгновение ока" охватить происходящее в Москве 1937 года. Оттуда виден не только ход событий, но и то, как они перекрещиваются, взаимно стимулируют или парализуют друг друга. Взгляд сверху подобен взгляду на карту, и он сводит вместе то, что в противном случае может восприниматься только раздельно: исторические процессы во времени и пространстве. Полет, передвижение по воздуху и над препятствиями - таков настоящий способ движения и описания в романе Булгакова. Полет позволяет видеть все вокруг, одновременно находиться в нескольких местах, смотреть вниз на оживленный и обычно необозримый человеческий мир, бросать взгляд на разные микромиры, не утрачивая "взгляда на единое целое". Поэтому в романе и встречаются обширные перспективы и зрительные оси. Кроме того с помощью текста в тексте, романа Мастера о Пилате, Булгаков открывает второй уровень, на котором в отчужденной форме рассматриваются основные вопросы человеческого поведения. И это тоже отстраненный взгляд на реальную историю современности.

Конечно, свою роль играл и новый опыт воздухоплавания - 30-е годы были временем новых высотных рекордов, завоевания неба, но вместе с тем и аварий, авиационных катастроф, оставшихся в памяти. Стоит только вспомнить о крушении в 1935 г. "Максима Горького", крупнейшего гражданского самолета СССР, или о катастрофе цеппелина в Лэйкхерсте в 1937 г.5 Но в гораздо большей степени напрашивается историческая параллель с полетом ведьмы. Ведь Маргарита совершает свой облет Москвы как ведьма, сумевшая подняться в воздух при помощи волшебного крема. Полет ведьмы - это традиционный устойчивый образ в культурной истории Запада. Во время такого же полета доктор Фауст с Мефистофелем увидели мир - в ту пору фантастическое путешествие, требовавшее предельной силы воображения. "Протестантский Фауст из 1587 года предпринимает фантастический круговой полет над городами Европы на спине своего злого духа Мефистофеля, который с этой целью превратился в крылатого коня... По пути Мефистофель изображает усердного экскурсовода. Автор многое взял из "Мировой хроники" Шеделя, которая вышла в 1493 г. в Нюрнберге и была богато иллюстрирована гравюрами на дереве"6.

Подъем ведьм в воздух предполагал потерю веса их тел в результате пытки - левитации, освобождавшей дух от какого бы то ни было опасения - для признаний всякого рода. Полет начинается тогда, когда под тяжестью пытки дух отделяется тела. "Обычно при ведовских процессах использовалась канатная тяга (или дыба) для поднятия обвиняемых на заданное время - четверть часа или полчаса. Руки жертвы связывались за спиной, затем человека подвешивали к канату и высоко поднимали, пока руки не оказывались над головой, и вес всего тела не приходился на плечи, оттянутые назад, которые при такой пытке иногда выдергивались из суставных сумок. Полет - это телесный опыт, превзошедший естественные границы возможностей человека. Под впечатлением божественных видений мистики иногда обретают опыт левитации. Таким образом, чувство висения в воздухе, как духовного, так и физического, могло очень хорошо выражать то, что ощущала жертва этой пытки, буквально теряя землю под ногами. Широко распространенное убеждение в том, что боль развязывает язык преступника, было краеугольным камнем не только законного преследования ведьм, но и всего правового здания того времени"7.

Маргарита, заключившая договор с дьяволом в лице мага Волан-да, а значит, Мефистофеля, с целью вернуть на свободу своего возлюбленного, Мастера, принимает на себя боль, когда она, королева Великого бала у Сатаны, подвергается всякого рода мучениям. Маргарита чувствовала боль и после того, как натерлась волшебным кремом. Теперь она могла летать и проститься со своей прежней жизнью. "Маргарита ощутила себя свободной, свободной от всего".

Полет ведьмы в ходе романа становится тем средством, с помощью которого происходит исследование Москвы. Нет навигационного инструмента лучше, чем роман Булгакова. Кто им воспользуется, должен еще раз отправиться в путешествие по воздуху, но на этот раз в обратном направлении - в погибший город. "Эта тьма, пришедшая с запада, накрыла громадный город. Исчезли мосты, дворцы. Все пропало, как будто этого никогда не было на свете. Через все небо пробежала одна огненная нитка. Потом город потряс удар. Он повторился, и началась гроза. Воланд перестал быть видим во мгле".

Полет открывает перспективу, выходящую за ясность и вводящую читателя через эмпирическое описание места действия в "неестественное освещение во сне, пррисходящее от какой-то тучи, которая кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых катастроф".

Рукописи не горят. Писатель в 1937 году

Роман Булгакова - не только вневременной литературный текст, но он также представляет собой документ, принадлежащий своему времени, на котором 1937 г. также оставил свои следы. Хотя работа над романом тянулась более десяти лет и, следовательно, смешивались элементы 20-х и 30-х гг. периода новой экономической политики и Большого террора, все же довольно легко обнаруживаются однозначные отсылки к Москве 1937 г.

Тем временем большая экзегеза Булгакова реконструировала возникновение романа на всех ступенях этого процесса и во всех его модификациях. Одни только восемь вариантов романа составили текстологию Булгакова, ставшую собственной отраслью литерату-роведенияв. Эта текстология отобразила генезис и варианты темы Фауста-Мефистофеля у Булгакова: черный маг, консультант с копытом, Великий канцлер, Сатана, черный теолог. С самого начала речь шла об авантюрах Сатаны, о московской дьяволиаде. Булгаков был как нельзя лучше знаком с материалом, изображавшим Фауста, во всех неприятных, нежелательных последствиях и истолкованиях этой литературы, посещал и репетиции оперы "Фауст" в Большом театре. Окончательное название романа "Мастер и Маргарита" появляется впервые в дневниковой записи Елены Сергеевны Булгаковой от 23 октября 1937 г.: "У М. А. из-за всех этих дел с чужим и своим либретто начинает зреть мысль - уйти из Большого театра, выправить роман ("Мастер и Маргарита"), представить его наверх"9. А вот что было записано 1 марта 1938 г.: "У М. А. установилось название романа - "Мастер и Маргарита". Надежды на напечатание его - нет. И все же М. А. правит его, гонит вперед, в марте хочет кончить. Работает по ночам"10. Заметки в дневнике помещены в своего рода рамку из газетных сообщений об арестах в ближайшем кругу - в Художественном театре, среди коллег-писателей, о начале процесса над Бухариным, а также из кратких сообщений о посещении концертов или спектаклей: "Сегодня в газетах сообщение о том, что 2 марта в открытом суде (в Военной коллегии Верховного суда) будет слушаться дело Бухарина, Рыкова, Ягоды и других (в том числе профессора Плетнева). В частности Плетнев, Левин, Казаков и Виноградов (доктора) обвиняются в злодейском умерщвлении Горького, Менжинского и Куйбышева"11.

Роман был практически закончен в октябре 1937 г., и до самой смерти 10 марта 1940 г. Булгаков вносил только редакционные изменения.

Как известно, роман был опубликован лишь 30 лет спустя, в 1966-1967 гг., в литературном журнале "Москва"12 с многочисленными цензурными купюрами и сокращениями, причем около 12 % текста полностью исчезли. Первое несокращенное издание вышло в 1967 г. в издательстве ИМКА-Пресс в Париже, а издание с обозначенными изъятиями - в издательстве "Посев" во Франкфурте-на-Майне в 1969 г. При жизни Булгаков неоднократно читал главы романа, он думал о том, чтобы предложить текст для публикации, но уже тогда все были убеждены, что шансов нет. В дневнике вновь и вновь становится видна безысходность ситуации писателя, обреченного на молчание, который с 1927 г. не смог опубликовать ни одной своей прозы и предложить ни одной пьесы, кроме "Дней Турбиных". Его жена замечает 23 сентября 1937: "Мучительные поиски выхода: письмо ли наверх? Бросить ли театр? Откорректировать роман и представить? Ничего нельзя сделать. Безвыходное положение. Поехали днем на речном трамвае - успокаивает нервы. Погода прекрасная"13.

Автобиографические черты "Мастера и Маргариты" бросаются в глаза, даже если ясно, что речь не идет об автопортрете. Мастер с давних пор был историком, работавшим в музее, в том числе и как переводчик, а следовательно, был интеллигентом, который владел английским, немецким, французским, латынью, греческим и итальянским языками, снимал в одном из арбатских переулков две комнаты в подвальном помещении, но затем оставил свою работу, чтобы написать роман о Понтии Пилате, рукопись которого литературные чиновники Латунский и Берлиоз отклонили из-за положительного изображения Иисуса Христа. Наконец, это писатель, который из страха пытается уничтожить самое для него дорогое - свою рукопись.

План Булгакова восстановить вопреки всепроникающей пропаганде движения воинствующих безбожников историю Понтия Пилата, осуждения Иисуса, распятия и снятия с креста, определяет линию "текста в тексте". Этот план задает рамки, в которых Булгаков может изобразить свою версию предательства, трусости, верности и мужества. Она выливается в признание трусости и запоздалого раскаяния. Опыт Мастера и его страдания были также и горестями Булгакова. Это писание "в стол" и в подполье, опыт обреченности на молчание, конфискация рукописей (дневник и рукописи Булгакова были временно конфискованы в 1926 г. при обыске), стоившие огромного нервного напряжения столкновения с функционерами Союза писателей, но, сверх того, еще и защита, чувство безопасности, которые Мастер обещал Маргарите, то есть Елене Сергеевне, и после своей смерти. На смертном одре мужа она поклялась ему опубликовать роман. Булгаков, уже потерявший голос, напутствовал ее, "чтобы знали, чтобы знали"14. Десятилетия спустя оказалось в результате посмертной публикации романа правильным то, что Воланд сказал Мастеру, сжегшему свою рукопись: "Простите, не поверю, - ответил Воланд, - этого быть не может. Рукописи не горят".

Рельеф города, сцены, станции

Одна из причин культа, который с 60-х гг. начал формироваться вокруг Булгакова и его романа, заключалась, конечно, в визуализации города, ставшего невидимым. Началось настоящее паломничество тех, кто интересовался литературой и краеведением, под девизом "булга-ковская Москва". В принципе оно сводилось к тому, чтобы вместе с Булгаковым, который с 1921 г. жил в городе, увидеть Москву и расположить в определенной последовательности жизнь и творчество Булгакова. "Квартира Булгакова", где он жил с 1921 по 1924 гг., - на Большой Садовой, 10, кв. 50 (позже 34), - играет в романе центральную роль. Это место действия Великого бала и исчезновения многих персонажей. Булгаков хорошо знал всю округу с учреждениями, в которых он работал - в Главполитпросвете при Наркомпросе по адресу Сретенский бульвар, 6, с редакционными комнатами газет и журналов "Накануне", "Гудок", "Рабочий", "Россия" и театрами, где ставились его пьесы, прежде всего "Дни Турбиных", или где он работал ассистентом режиссера, либреттистом и переводчиком - во МХАТе и в Большом театре. Известны места, где он читал отрывки из своих произведений. Это квартира писателя Сергея Заяицкого в доме № 7 по Малому Знаменскому переулку; литературный кружок П. Зайцева в Староконюшенном переулке, 5; квартира Н. Пяшнина в Савельевском переулке, 12, где на исходе 20-х годов собиралась литературная Москва.

В романе писатель показал житье-бытье, характерное для Дома писателей (Дом Грибоедова), а также Бутырскую тюрьму, дом Драм-лита в Николопесковском переулке на Арбате, дом Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке, где долгое время находилась редакция журнала "Накануне" и где Мастер познакомился с Маргаритой, Воробьевы горы над Москвой-рекой, откуда персонажи романа смотрели на город с его башнями, магазин "Торгсин" поблизости от Смоленского рынка по адресу Арбат, 54/2. Квартира Мастера часто ассоциируется с домом № 9 по Мансуровскому переулку, где жили друзья Булгакова, а особняк, где жила Маргарита, - с домом № 6 по Малому Ржевскому переулку15. Прототипами булгаковских квартир с их детальным описанием интерьеров и настроений считаются квартиры № 20 и 34 на Большой Садовой, 10, где Булгаков жил со своей первой женой; здание появляется в романе под названием дома 302-бис. Оно относится к лучшему времени московского строительства - в 1903 г. его спроектировал для московского коммерсанта и табачного фабриканта архитектор А. Н. Милков. Временами там жили поэт Сергей Есенин и Айседора Дункан, художник Петр Кончаловский, и кроме того встречались члены кружка авангардистов "Бубновый валет". Во времена Булгакова дом находился посередине квартала с многочисленными развлекательными заведениями - легендарным мюзик-холлом, Театром оперетты, Киноцирком и вторым Госцирком16.

Если мы хотим освоиться в Москве 30-х гг., то речь пойдет не только о конкретных местах и зданиях, но и о топографии места действия, о характерных сценариях и сценах и, конечно же, о событиях и людях.

В этой Москве - блеск нового города, новой Москвы, спроектированной согласно Генеральному плану 1935 г., города Солнца, столь же монументально-великолепного и футуристического, сколь и Иерусалим, город Храма. "Но, выйдя из-под колоннады на заливаемую солнцем верхнюю площадь сада с пальмами на чудовищных слоновых ногах, площадь, с которой перед прокуратором развернулся весь ненавистный ему Ершалаим с висячими мостами, крепостями и - самое главное - с неподдающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуею вместо крыши - храмом Ершалаимским, - острым слухом уловил прокуратор далеко внизу, там, где каменная стена отделяла нижние террасы дворцового сада от городской площади, низкое ворчание, над которым взмывали по временам слабенькие, тонкие не то стоны, не то крики", - говорит Булгаков. Но есть здесь и другая Москва - Москва пригородов с их захолустьем. "Какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров, высоченные столбы и какие-то мачты, а на мачтах нанизанные катушки, груды щебня, земля, исполосованная каналами, - словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва, тут же, вон за поворотом, и сейчас навалится и охватит". В полете мы проносимся мимо ниш и катакомб арбатской интеллигенции, варьете и очагов советской массовой культуры, квартир из шести комнат для представителей привилегированного слоя, коммунальных квартир, в которых старые москвичи были "уплотнены" ввиду подселения вновь прибывших иммигрантов из деревни, мимо безликих лестничных клеток и вестибюлей, кафе для привилегированных, рекламы курортов на Кавказе, санаториев в окрестностях,Москвы и очередей возле магазинов, мимо известных достопримечательностей вроде Александровского сада и Красной площади, а также нового променада на набережной Москвы-реки и тенистых аллей в Парке культуры и отдыха и дачных поселков в Перелыгино на Клязьме. Речь идет, конечно, о закрытом Дачном поселке Переделкино, в 1934 г. переданном по предложению Максима Горького Союзу писателей.

Чтобы увидеть все как можно точнее, Маргарита летит так низко над землей, что ей приходится принимать во внимание фонари на углах, электрические провода и вывески магазинов. Она пролетает Арбат на высоте первого этажа, удивляется толчее большого города, напоминающей о муравейнике, и даже задевает первый московский небоскреб, высотное здание Моссельпрома. "Под Маргаритой плыли крыши троллейбусов, автобусов и легковых машин, а по тротуарам, как казалось сверху Маргарите, плыли реки кепок. От этих рек отделялись ручейки и вливались в огненные пасти ночных магазинов. "Э, какое месиво! - сердито подумала Маргарита, - Тут повернуться нельзя". Она пересекла Арбат, поднялась повыше, к четвертым этажам, и мимо ослепительно сияющих трубок на угловом здании театра проплыла в узкий переулок с высокими домами. Все окна были открыты, и всюду слышалась в окнах радиомузыка. Из любопытства Маргарита заглянула в одно из них. Увидела кухню. Два примуса ревели на плите, возле них стояли две женщины с ложками в руках и переругивались... В конце переулка ее внимание привлекла роскошная громада восьмиэтажного, видимо, только что построенного дома".

Мы заглядываем вместе с Маргаритой в самые недра московского мира - коммуналку. "В громадной, до крайности запущенной передней, слабо освещенной малюсенькой угольной лампочкой под высоким, черным от грязи потолком, на стене висел велосипед без шин, стоял громадный ларь, обитый железом, а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка, и длинные ее уши свешивались вниз. За одной из дверей гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито кричал что-то стихами". Взгляду постороннего открывается во всех деталях ванная: "На Ивана пахнуло влажным теплом, и при свете углей, тлеющих в колонке, он разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в черных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках". Достаточно было взгляда в кухню, чтобы увидеть, насколько мало можно говорить о прогрессивном мировоззрении жителей квартиры: "На плите в полумраке стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно, скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая икона, из-за киота которой высовывались концы двух венчальных свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая - бумажная".

Для москвичей, которым приходилось совместно проживать в самом тесном пространстве, имелась возможность выйти в парки, на аллеи бульваров, на те же Патриаршие: "Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники". Поездки в дальние края, на экзотические и светские курорты предвосхищались, по меньшей мере, рекламными плакатами туристических организаций. "За квартирным вопросом открывался роскошный плакат, на котором изображена была скала, а по гребню ее ехал всадник в бурке и с винтовкой за плечами. Пониже - пальмы и балкон, на балконе - сидящий молодой человек с хохолком, глядящий куда-то ввысь очень-очень бойкими глазами и держащий в руке самопишущее перо. Подпись: "Полнообъемные творческие отпуска от двух недель (рассказ-новелла) до одного года (роман, трилогия). Ялта, Суук-Су, Боровое, Цихидзири, Махинджау-ри, Ленинград (Зимний дворец)". У этой двери также была очередь, но не чрезмерная, человек в полтораста".

Очередь вездесуща, будь то у магазинов, театральных касс или учреждений. "Утром в пятницу, то есть на другой день после проклятого сеанса, весь наличный состав служащих Варьете... не находились при деле на своих местах, а все сидели на подоконниках окон, выходящих на Садовую, и смотрели на то, что делается под стеною Варьете. Под этой стеной в два ряда лепилась многотысячная очередь, хвост которой находился на Кудринской площади. В голове этой очереди стояло примерно два десятка хорошо известных в театральной Москве барышников...

К десяти часам утра очередь жаждущих билетов до того вспухла, что о ней дошли слухи до милиции, и с удивительной быстротой были присланы как пешие, так и конные наряды, которые эту очередь и привели в некоторый порядок. Однако и стоящая в порядке змея длиною в километр сама по себе уже представляла великий соблазн и приводила граждан на Садовой в полное изумление".

Мы прогуляемся с героями Булгакова по легендарным магазинам столицы, не доступным простым горожанам, и ресторанам для элиты. Детальное описание отдельных наборов, меню, продуктов, выставленных в витринах, показывает нам город, роскошествующий во времена всеобщей нужды, город, в котором за валюту или по знакомству можно было приобрести все изыски мира. Бросим взгляд в меню "Дома Грибоедова", где значидись стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой, яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках, филейчики из дроздов с трюфелями, перепела по-генуэзски, суп-прентаньер, Дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы и минеральная вода нарзан. В "Доме Грибоедова" можно без труда распознать аристократический дворец дореволюционной поры, который впоследствии стал резиденцией Союза писателей - "МАССОЛИТА" - и местом размещения в высшей степени специфического советского биотопа. "Старинный двухэтажный дом кремового цвета помещался на бульварном кольце в глубине чахлого сада, отделенного от тротуара резною чугунного решеткой. Небольшая площадка перед домом была заасфальтирована, и в зимнее время на ней возвышался сугроб с лопатой, а в летнее время она превращалась в великолепнейшее отделение летнего ресторана под парусиновым тентом... Всякий, входящий в Грибоедова, прежде всего знакомился невольно с извещениями разных спортивных кружков и с групповыми, а также индивидуальными фотографиями членов МАССОЛИТа, которыми (фотографиями) были увешаны стены лестницы, ведущей во второй этаж". На втором этаже можно было получить информацию и записаться в рыбно-дачную секцию, подать заявку В. М. Подложной на "однодневную творческую путевку" и записаться в очередь на бумагу у Поклевкиной.

Булгаков фиксирует даже шумы вечернего города. "Город уже жил вечерней жизнью. В пыли пролетали, бряцая цепями, грузовики, на платформах коих, на мешках, раскинувшись животами кверху, лежали какие-то мужчины. Все окна были открыты. В каждом из этих окон горел огонь под оранжевым абажуром, и из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен, с крыш и чердаков, из подвалов и дворов вырывался хриплый рев полонеза из оперы "Евгений Онегин"".

Взгляд, движимый мечтой или кошмаром, даже проникает в самые дальние уголки пространства, где в лагере или ссылке живет Мастер. "Приснилась неизвестная Маргарите местность - безнадежная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка, безрадостные, нищенские, полуголые деревья, одинокая осина, а далее, - меж деревьев, - бревенчатое зданьице, не то оно - отдельная кухня, не то баня, не то черт знает что. Неживое все кругом какое-то и до того унылое, что так и тянет повеситься на этой осине у мостика. Ни дуновения ветерка, ни шевеления облака и ни живой души. Вот адское место для живого человека! И вот, вообразите, распахивается дверь этого бревенчатого здания, и появляется он. Довольно далеко, но он отчетливо виден. Оборван он, не разберешь, во что он одет. Волосы всклокочены, небрит. Глаза больные, встревоженные. Манит ее рукой, зовет. Захлебываясь в неживом воздухе, Маргарита по кочкам побежала к нему и в это время проснулась".

Мы становимся даже свидетелями вымышленного процесса против мнимого валютчика - Никанора Босого, председателя жилищного товарищества и заведующего диетической столовой, со всеми атрибутами показательного процесса тех лет. "Удивившись крайне, Никанор Иванович увидел над собой черный громкоговоритель.

Затем он почему-то очутился в театральном зале, где под золоченым ПОтолком сияли хрустальные люстры, а на стенах кенкеты. Все было как следует, как в небольшом по размерам, но богатом театре. Имелась сцена, задернутая бархатным занавесом, по темно-вишневому фону усеянным, как звездочками, изображениями золотых увеличенных десяток, суфлерская будка и даже публика". По ходу действия имеют место разоблачения, признания, просвечивания и пытки, от которых жертву избавила только инъекция.

Кульминацию представляет бал у Сатаны, на котором Маргарита, провозглашенная королевой, жертвует собой, чтобы освободить Мастера. Это апогей черной магии, место фантастического действия с оргиями, экстатической музыкой, торжественным шествием легендарных преступников былых времен. Все они восстают из своих гробов, которые через горящий камин попадают на бал. Бассейны с пенящимся шампанским, чернокожие слуги, нагие женщины в парках и на большой наружной лестнице создают мрачную сцену, на которой разворачивается действо. Похожие действа Булгаковы знали по шумным и экзотическим приемам в Спасо-хаузе, резиденции американского посла Уильяма Буллита17. "Но тут вдруг что-то грохнуло внизу в громадном камине, и из него выскочила виселица с болтающимся на ней полурассыпавшимся прахом. Этот прах сорвался с веревки, ударился об пол, и из него выскочил черноволосый красавец во фраке и в лакированных туфлях. Из камина выбежал полуистлевший небольшой гроб, крышка его отскочила, и из него вывалился другой прах". Мимо королевы бала по очереди проходят: убежденный фальшивомонетчик и государственный изменник, недурной алхимик, безголовый, с оторванной рукой скелет, три гроба, из которых появляются убийцы, множество мужчин во фраках, со своими спутницами, нагими женщинами с цветными перьями на головах, одетыми только в туфли. "Голые женские тела поднимались между фрачными мужчинами. На Маргариту наплывали их смуглые, и белые, и цвета кофейного зерна, и вовсе черные тела... Снизу текла река. Конца этой реке не было видно. Источник ее, громадный камин, продолжал ее питать. Ни Гай Кесарь Калигула, ни Мессалина уже не заинтересовали Маргариту, как не заинтересовал ни один из королей, герцогов, кавалеров, самоубийц, отравительниц, висельников и сводниц, тюремщиков и шулеров, палачей, доносчиков, изменников, безумцев, сыщиков, растлителей. Все их имена спутались в голове, лица слепились в одну громадную лепешку, и только одно сидело мучительно в памяти лицо, окаймленное действительно огненной бородой, Лицо Малюты Скуратова" - палача Ивана Грозного. Дирижировал оркестром король вальсов, играл джаз-банд, состоявший из обезьян, купающиеся гости развлекались в бассейнах с шампанским; в какой-то момент появилась отрезанная голова Берлиоза и, наконец, известный на весь город барон Майгель, с которым маг Воланд завел разговор о его "чрезвычайной любознательности" и "не менее развитой разговорчивости... более того, злые языки уже уронили слово - наушник и шпион". Барона и шпиона убивает пистолетный выстрел - происходит нечто вроде казни на месте. И тут же все рассыпается в прах, гаснет свет, исчезают фонтаны, букеты камелий, тюльпаны. Бал Сатаны и шабаш ведьм, точно возникшие из ниоткуда, растворяются, превращаясь в ничто. На сцене таинственных событий остается только то, "что было - скромная гостиница ювелирши", квартира, в которой Маргарита приходит в себя. Наваждение прошло, правда, ввергнув в изрядное замешательство всю Москву, ее граждан и "ведомство", отвечающее за порядок и безопасность.

Люди и их двойники

В неразберихе событий Москва становится полигоном для экспериментов над формами человеческого поведения и провоцирует большие изменения, происходящие с людьми. Здесь оказывается весьма кстати близкое знание Булгаковым московской жизни, прежде всего той, частью которой он был и сам, жизни, включавшей директоров театров, актеров, литераторов, редакторов, представителей старой интеллигенции - тех, кому трудно приходилось в новых условиях, маленьких людей, стремившихся улучшить свою скромную жизнь всякого рода деятельностью, дам, околдованных демонстрациями мод, Маргариту, представленную в виде избалованной супруги "очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения", которая могла купить все, что ей понравится, и не знала ужасов житья в коммунальной квартире; а сверх того профессоров, которые не могли работать по специальности, работников учреждений культуры, необычных иностранцев, шахматные кружки и дамские междусобойчики, союзы альпинистов и туристов, кружок по изучению творчества Лермонтова, людей, которых помещали в психиатрические больницы. Мы не найдем у Булгакова представителей рабочего класса или крестьянства. Представляется, что наблюдение за большим изменением, происшедшим с москвичами, - главный мотив появления Воланда, который был хорошо знаком с историей гомункулуса из "Фауста" и с риторикой времени "нового человека". "Как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?... - Ты прав. Горожане сильно изменились... внешне. О костюмах нечего уж и говорить, но появились эти.- как их- трамваи, автомобили... - Автобусы, - почтительно подсказал Фагот". Однако Воланд меньше интересуется техническими достижениями - автобусами, телеграфом, электричеством, - нежели внутренней жизнью людей: "Меня интересует гораздо более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренне?". Идеальное место для такого изучения людей - театр. "Дорогой мой! Я открою вам тайну: я вовсе не артист, а просто мне хотелось повидать москвичей в массе, а удобнее всего это было сделать в театре. Ну, вот моя свита, - он кивнул в сторону кота, - и устроила этот сеанс, я же лишь сидел и смотрел на москвичей".

Большинство персонажей Булгакова - совершенно обычные люди: обитатели коммунальных квартир, "бывшие" и те, кто сумел сделать карьеру. Словом, мелкая буржуазия Москвы в разрезе. Но с горожанами происходит нечто необычное. Поэтому само место действия населяют вполне заурядные люди, живущие в необычное время. С ними происходит нечто, но они не могут сказать, что именно. Случается то, что не поддается определению. Надо всем довлеет атмосфера неопределенности, неуверенности, предубежденности и подозрений. Никто больше не может точно сказать, где начинается действительность, а где - фантастика. "Были ли эти силуэты или они только померещились пораженным страхом жильцам злосчастного дома на Садовой, конечно, с точностью сказать нельзя". Город полон слухов. Маргарита стала их свидетельницей: "А те, изредка оборачиваясь с опаской, не слышит ли кто, перешептывались о какой-то ерунде".

Тот факт, что Воланд хорошо говорит по-русски, вызывает лишь подозрения. "Он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам... Он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит?" К Во-ланду обращаются без обиняков: "Вы не немец и не профессор! Вы - убийца и шпион! Документы!". Даже Канта за его доказательство бытия Божия следовало бы отправить "года на три в Соловки". Кто-то попадает под подозрение, ка# "кулак", за то лишь, что у него "недовольная морда". И даже среди масс, спешащих на праздник, оказываются "маги, астрологи, предсказатели и убийцы".

Учреждение под названием НКВД

Самую большую идентифицируемую группу представляют собой, за исключением возмутителей спокойствия вокруг сомнительного мага Воланда, сотрудники одного учреждения, которое поистине вездесуще и непрестанно вмешивается во все происходящее. С самого начала в романе присутствует мотив НКВД. Весь текст проникнут его присутствием. Где размещалось данное учреждение, понять нетрудно - это Лубянка на площади Дзержинского. "Но в это время, то есть на рассвете субботы, не спал целый этаж в одном из московских учреждений, и окна в нем, выходящие на залитую асфальтом большую площадь, которую специальные машины, медленно разъезжая с гудением, чистили щетками, светились полным светом, прорезавшим свет восходящего солнца. Весь этаж был занят следствием по делу Воланда, и лампы всю ночь горели в десяти кабинетах". В конце романа описывается задача данного учреждения - раскрытие заговора: "Теперь следствию по этому странному делу, отдающему совершенно явственной чертовщиной, да еще с примесью каких-то гипнотических фокусов и совершенно отчетливой уголовщины, надлежало все разносторонние и путанные события, происшедшие в разных местах Москвы, слепить в единый ком". Организация всякий раз появляется в связи с какой-либо угрозой и уж вовсе не как "друг и помощник". В более ранних версиях романа ГПУ еще было названо своим именем, позже данное название было табуировано и упоминалось лишь намеками, как то: "куда следует сообщать" или "куда звонят". Структура символизируется своей анонимностью и вездесущностью, таинственностью и тотальным всеведением, защититься от которого не может ни один человек, способностью проникать в любое помещение в любое время дня и ночи. У следователей нет имен - это просто "они"18. Слово "арест" заменяется фразой "Мы должны кое-что урегулировать" или "Здесь надо кое-что подписать". Организация действует и в том случае, если "корректный милиционер в белых перчатках" просит кого-то "пойти с ним на минуту"19. Представители тайного учреждения даже после длительного знакомства с ними все еще остаются людьми "неопределенной" профессии. Их можно узнать по характеру поведения и внешнему облику. "Плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами". Агенты секретного ведомства появляются, как правило, вдвоем или втроем, ведут себя "деятельно" и дают указания "не разжимая губ". Они могут выступать "в сшитых блузах с маленькими браунингами за поясами", "с туго перетянутыми ремнями талиями, в крагах и с револьверами в руках", "с ромбами на петлицах", "официально, в русской рубахе с воротником или единообразно одетыми". Кажется, что речь идет о совершенно специфическом фенотипе20. Об учреждении говорят косвенным образом и к тому же как об анонимной величине. "Его быстро найдут", "они все обнаружили", "все было расшифровано", "все это выяснено, к тому же очень быстро". Все знают о его существовании и страдают от его вездесущности. Люди боятся и бледнеют, когда появляются его представители. Тайное ведомство забирает людей, конфискует рукописи и опечатывает квартиры.

Сотрудничество с органами, донос - повседневное явление. Доносчик в романе Булгакова - массовая фигура и, подобно Алоизию Могарычу, производящему благодаря своему образованию сильное впечатление на Мастера, - вовсе не чудовище. Доносчиком часто движут высокие мотивы, а не одни лишь низменные эгоистические, как в том случае, когда речь идет о том, чтобы с помощью доноса завладеть квартирой соседа. И поэт Бездомный тоже доносит, руководствуясь чувством гражданского долга, обращаясь к учреждению с просьбой арестовать подозрительного незнакомца. Что же касается Барона Майгеля, то он - ответственный член театральной комиссии, занятый обслуживанием иностранцев, которым он показывает достопримечательности столицы. Барон в высшей степени любопытен и воспитан - и тем не менее он профессиональный шпион и "шпик", который наблюдает за Воландом21.

"Люди бесследно исчезали из квартиры"

Там, где начинает действовать "учреждение", происходят аресты, исчезают люди. Булгакову также пришлось пережить допросы и аресты, при обысках у него были изъяты рукописи. В его набросках встречаются многочисленные подробные сцены арестов. Очень точно описана попытка ликвидации "преступной банды" в квартире № 50, начиная с прибытия автомобиля с агентами и вплоть до занятия квартиры. В параллельном действии, место которого - Иерусалим, в образах Афрания и кентуриона Марка по прозвищу Крысобой мы видим работу античной версии тайной полиции. Писатель позволяет себе здесь даже задать вопрос о том, почему этот представитель тайной полиции "стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил".

Люди в романе исчезают постоянно. Степень исчезновения сгущается в квартире № 50. "И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать. Однажды в выходной день явился в квартиру Милиционер, вызвал в переднюю второго жильца (фамилия которого утратилась) и сказал, что того просят на минутку зайти в отделение милиции в чем-то расписаться. Жилец приказал Анфисе, преданной и давней домашней работнице Анны Францевны, сказать, в случае если ему будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушел вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер". Исчезали и другие жильцы. "Ну, а колдовству, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь. Второй жилец исчез, помнится, в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился Беломут, но, правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась. Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна Францевна почему-то спешно поехала, она не застала уже гражданки Беломут в квартире. Но этого мало: двери обеих комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались запечатанными. Два дня прошли кое-как. На третий же день страдавшая все это время бессонницей Анна Францевна опять-таки спешно уехала на дачу... Нужно ли говорить, что она не вернулась! Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но рассказывали жильцы других квартир, что будто бы в № 50-м всю ночь слышались какие-то стуки и будто бы до утра в окнах горел электрический свет. Утром выяснилось, что и Анфисы нет!

Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие легенды".

Внезапные смерти, казнь как спектакль

В самом начале романа чиновник от литературы Берлиоз попадает под трамвай. Воланд предрекает Берлиозу скорую смерть, но все-таки она приходит вдруг, неожиданно, внезапно. Внезапность и неожиданность гибели неотъемлемы от основного тона романа Булгакова. Наступление чего-то непредвиденного, ошеломление случившимся в том и состоит, что Берлиоз, оказавшись под колесами трамвая, все еще продолжает думать, хотя его голова уже слетела с плеч. "Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: "Этого не может быть!.." Но это, увы, было". Внезапная смерть стала, по-видимому, чем-то нормальным. "Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер". Иногда смерть представляется своего рода меньшим злом, если возникает оборот вроде такого: "Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану". Булгакова, современника событий, о которых он повествует, окружали неожиданные смерти. Странная смерть, обстоятельства которой не были до конца выяснены, постигла видных советских руководителей, например, бывшего председателя ОГПУ Вячеслава Менжинского в 1934 г., председателя Госплана Валериана Куйбышева, писателя Максима Горького в 1936 г., а 18 февраля 1937 г. - Серго Орджоникидзе, одного из ближайших соратников Сталина. Москва была полна слухов о "медицинских убийствах". Маргарита оказалась свидетельницей похорон, церемониал которых начинал врезаться в память москвичей. "Сквозь шум города все отчетливее слышались приближающиеся удары барабана и звуки немного фальшивящих труб. Первым показался шагом следующий мимо решетки сада конный милиционер, а за ним три пеших. Затем медленно едущий грузовик с музыкантами. Далее - медленно двигающаяся похоронная новенькая открытая машина, на ней гроб весь в венках, а по углам площадки - четыре стоящих человека: трое мужчин, одна женщина. Даже на расстоянии Маргарита разглядела, что лица стоящих в похоронной машине людей, сопровождающих покойника в последний путь, какие-то странно растерянные. В особенности это было заметно в отношении гражданки, стоявшей в левом заднем углу автодороги. Толстые щеки этой гражданки как будто изнутри распирало еще больше какою-то пикантной тайной, в заплывших глазах играли двусмысленные огоньки. Казалось, что вот-вот еще немного, и гражданка, не вытерпев, подмигнет на покойника и скажет: "Видали вы что-либо подобное? Прямо мистика!" Столь же растерянные лица были и у пеших провожающих, которые, в количестве человек трехсот примерно, медленно шли за похоронной машиной".

Точная картина разнузданной деструктивноеT - это и неистовое разрушение Маргаритой обстановки в квартире ненавистного ей культурного функционера при помощи молотка, начинающееся с методичного уничтожения рояля - символа статуса новых удачливых карьеристов. "Внимательно прицелившись, Маргарита ударила по клавишам рояля, и по всей квартире пронесся первый жалобный вой. Исступленно кричал ни в чем не повинный беккеровский кабинетный инструмент. Клавиши на нем провалились, костяные накладки летели во все стороны. Со звуком револьверного выстрела лопнула под ударом молотка верхняя полированная дека. Тяжело дыша, Маргарита рвала и мяла молотком струны. Наконец, уставши, отвалилась, бухнулась в кресло, чтобы отдышаться".

Пассажи неслыханной точности, создать которые мог только врач-профессионал Булгаков, местами превращают роман в "театр жестокостей". Это образы избитых, подвергнутых пыткам, казненных. Гибель Берлиоза под колесами трамвая - не просто смерть в результате падения. "Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза". Еще точнее демонстрируется труп, выставленный на обозрение в морге: "На первом (столе. - К. Ш.) - обнаженное, в засохшей крови, тело с перебитой рукой и раздавленной грудной клеткой, на другом - голова с выбитыми передними зубами, с помутневшими открытыми глазами, которые не пугал резчайший свет, а на третьем - груда заскорузлых тряпок". На параллельном уровне, в Иерусалиме, мы также находим подробные картины жестокости. Иешуа - "арестант с обезображенным побоями лицом на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке", у него "измятые и опухшие багровые кистирукь. Кровавая сцена разыгрывается на глазах завороженной и шокированной публики в зале театра Варьете, где кот Бегемот отрывает голову конферансье Бенгальскому. "Две с половиной тысячи человек в театре вскрикнули как один. Кровь фонтанами из разорванных артерий на шее ударила вверх и залила манишку и фрак. Безглавое тело как-то нелепо загребло ногами и село на пол. В зале послышались истерические крики женщин". Несколько позже на конферансье снова надевают голову. Виды умерщвления ограничены и имеют прямо-таки механический характер. "Верите - раз! Голова - прочь! Правая нога - хрусть, пополам! Левая - хрусть, пополам!".

В сценах осуждения Иешуа и последующего распятия видимая власть достигает кульминации. Первая сцена воспроизводит выступление фанатично настроенных масс на большой площади, требующих смерти предателя, вторая - казнь, проведенная с величайшей точностью. "Площадь перед гипподромом", то есть публичное пространство в городе, превращается в место, где развертывается грандиозная массовая сцена, "народный суд", чей приговор не может игнорировать даже представитель императорской власти. "Прокуратор понял, что там, на площади, уже собралась несметная толпа взволнованных последними беспорядками жителей Ершалаима, что эта толпа в нетерпении ожидает вынесения приговора и что в ней кричат беспокойные продавцы воды". Смертный приговор утвержден, но у народа был выбор ввиду приближавшегося праздника Пасхи - отпустить кого-то одного, Вар-раввана или Иешуа. Пилат выходит на помост. "Лишь только белый плащ с багряной подбивкой возник в высоте на каменном утесе над краем человеческого моря, незрячему Пилату в уши ударила звуковая волна: "Га-а-а..." Она началась негромко, зародившись где-то вдали у гипподрома, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать". Теперь Пилат передает Дисмаса, Гестаса, Вар-раввана и Иешуа Га-Ноцри на суд народа. "Тут ему показалось, что солнце, зазвенев, лопнуло над ним и залило ему огнем уши. В этом огне бушевали рев, визги, стоны, хохот и свист". Вместе с этим ураганом массовой истерии и решается судьба Иешуа. Казнь должна совершиться на Голгофе. Никто и не пытался освободить его ни в Иерусалиме, наводненном войсками, ни во время казни - на холме с двойным оцеплением. Обливающиеся кровью тела висят на перекладинах, группа палачей в капюшонах делает свое дело. Распятые потеряли сознание, обессилели, их лица так плотно покрыты мухами и слепнями, что буквально исчезают "под черной шевелящейся массой". Палач убивает Иешуа и других, по очереди пронзая им сердце копьем. Человек в капюшоне подтверждает смерть всех троих, чьи залитые кровью тела висят на крестах. Эта незабываемая картина будет долго хранить в памяти воспоминание о казни, а значит, и обо всем случившемся. Много времени спустя после того, как Воланд со своей свитой покинул город, и много времени спустя после того, как Мастер и Маргарита обрели свободу, сотрудник института истории и философии, профессор Иван Понырев, выступающий в эпилоге, будет, мучимый кошмарами, вспоминать эту сцену. "Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых катастроф".

"Этого не может быть"

Итак, речь идет о "неестественном освещении", о настроении, Контексте, в котором происходят все эти события. Что остается в итоге, так это не сами события, а их загадочность, взаимосвязь друг с другом или отсутствие таковой. Роман Булгакова открывает взгляд На состояние, в котором все становится возможным. Никто не понимает, что происходит. Так обстоят дела не только с героями романа. К примеру, администратор Варьете Варенуха на протяжении своей Деятельности "видал всякие виды, но тут он почувствовал, что ум его застилается как бы пеленою, и он ничего не сумел произнести, кроме житейской и притом совершенно нелепой фразы: "Этого не может быть!"" Другой персонаж, финдиректор Варьете Римский, может только воскликнуть: "Не понимаю! Не по-ни-ма-ю!" и размышляет о том, что необходимо "тут же, не сходя с места, изобрести обыкновенные объяснения явлений необыкновенных". Многочисленны попытки объяснений: гипноз, массовый гипноз, волшебные трюки гениальных соблазнителей и магов или душевного состояния москвичей - "двигательное возбуждение", "шизофрения", "спутанное сознание", "галлюцинация".

Положение таково, что необычное перестает восприниматься чем-то чрезвычайным. Окружающие привыкают к фантастическому, к тому, например, что кот, "громадный, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами" садится в трамвай и покупает билет: "Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела: не то, что кот лезет в трамвай, в чем было бы еще полбеды, а то, что он собирается платить! Кот оказался не только платежеспособным, но и дисциплинированным зверем". Другой констатирует: "Что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку". Конечно, "все было сделано не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы объяснить все то, что они натворили. И все это было объяснено, и объяснения эти нельзя не признать и толковыми, и неопровержимыми". И тем не менее оставалось нечто необъяснимое. "В городе в это время возникали и расплывались совершенно невозможные слухи, в которых крошечная доля правды была изукрашена пышнейшим враньем". "О том, что в течение долгого времени по всей столице шел тяжелый гул самых невероятных слухов, очень быстро перекинувшихся в отдаленные и глухие места провинции, и говорить не приходится, и слухи эти даже тошно повторять". Многие и по окончании сеанса "черной магии" еще долго пребывали в травматическом состоянии, не могли приступить к работе, словно отмеченные печатью событий, другие начисто забывали, что с ними случилось, а были и такие, которые убедили себя в том, будто и вовсе ничего не было. "Ну, а с теми-то что же случилось? Помилуйте! Ровно ничего с ними не случилось, да и случиться не может, ибо никогда в действительности не было их".

Close reading (внимательное чтение. - Примеч. пер.) романа Михаила Булакова дает нам больше, нежели только понимание литературного процесса. Рассматриваются почти все темы, в которых состояла та самая загадочность 1937 г.: ужас беспорядка, исчезновение ясных различий, вторжение анонимных сил в жизнь обычных людей, напоминающее нападение и вызывающие шок; страх и отчаяние. Роман ка-

сается едва ли не всех тем, из которых состоит главная сцена под названием "Москва 1937 года" - великолепный город и убожество жилищ, площади, заполненные хорами истерической общественности, сцена, на которой инсценировались показательные процессы, место казни, но также и убежище, где хранилось индивидуальное счастье.

Примечания

1 Булгаков М. А. Мастер и Маргарита. М.: Художественная литература, 1983. С. 363.

2 Цит. по: Ирина Белобровцева, Светлана Кульюс. Роман Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита": комментарий. Таллин, 2004. С. 49-50.

3 Там же. С. 50.

4 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. М., 2001. С. 142.

5 Этот огромный самолет часто был сюжетом картин, а его падение отмечалось большинством авторов дневников тех лет как катастрофа.

6 Lyndal Roper, Hexenwahn. Geschichte einer Verfolgung, Munchen 2007, 149.

7 Эткинд A. M. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб. 1993. С. 347-352.

8 Ирина Белобровцева, Светлана Кульюс. Роман Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита". С. 26.

9 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. С. 312.

10 Там же. С. 330.

11 Там же.

12 "Москва", 1966, № 11 и 1967, № 1.

13 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. С. 306.

и Цит. по: Ирина Белобровцева, Светлана Кульюс. Роман Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита". С. 26

15 Составлено по: Яновская Л. М. Творческий путь М. Булгакова. М., 1983; Воспоминания о М. Булгакове. М., 1988; Мягков Б. С. Булгаковская Москва. По следам булгаковских героев. М., 1993; Статья "Булгаков". - Москва. Энциклопедия. М., 1997. С. 146.

16 См. Стародуб К. В. "Булгаковская квартира", словарная статья. - Москва. Энциклопедия, М., 1997. С. 146-147; Соколов Б. В. Энциклопедия "Булгаковская Москва" М.,,1996; Михаил Булгаков. Жизнь и творчество. М., 2006.

17 Эткинд А. М. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб., 1996. С. 358-376.

18 Ирина Белобровцева, Светлана Кульюс. Роман Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита". С. 92.

19 Там же.

20 Там же. С. 93. ' Там же. С. 95.

МОСКВА - ОГРОМНАЯ СТРОЙПЛОЩАДКА. СТАЛИНСКИЙ ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПЛАН В ДЕЙСТВИИ

Ни одно средство массовой информации не соответствовало неслыханному темпу развития событий в такой мере, как фильм. И нигде события не развивались так быстро, как в Москве. В строительных проектах первой и второй пятилеток Москва превратилась в сплошную стройку. Для авторов фильмов, режиссеров и операторов, еще в 20-е гг. пытавшихся преследовать время по пятам, это был заманчивый вызов. Москва уже бывала декорацией и местом действия в фильмах известных режиссеров - Ильи Копалина и Михаила Кауфмана, Виктора Кулешова, Бориса Барнета и Абрама Роома1. Сергей Эйзенштейн планировал к юбилейному году большой фильм о Москве под названием "Бег времени"2.

Однако фильмом, в котором тема превращения Москвы была доведена до крайности и который сразу же после своего создания в 1938 г. был изъят из проката и стал доступен широкой публике лишь десятилетия спустя3, стала работа Александра Медведкина "Новая Москва". Благодаря гениальному озарению он дает представление или, точнее, образ того, что вызывает головокружение и низвергает все существовавшее прежде.

Фильм Александра Медведкина "Новая Москва"

В фильме Медведкина молодой архитектор Алеша едет на поезде из провинции в столицу. В купе царит бодрое настроение. Снаружи проносятся просторы страны - без задворок и захолустий, уже модернизированные на советский лад. В багаже у Алеши проект переустройства Москвы. В фильме есть и любовная история - молодой архитектор хочет снова вернуться в провинцию, чтобы там возобновить строительство, а его невеста из столицы также не отстает в борьбе за социализм. Становится ощутим темп жизни столицы: в ней есть такси и другие автомобили, автобусы, метро. Но, прежде всего, продемонстрирована новая Москва - возведенные высотные здания, магистрали, площади и каналы, но вместе с тем и обманчиво точные имитации сооружений, которым только предстоит быть реализованными. Зрителя проводят по гигантской стройплощадке, он видит строения, еще стоящие в лесах, пересекает новые мосты, едет по проспектам и магистралям. Вокруг башни имитированного Дворца Советов кружат самолеты. В фильме мы слышим: "Выполняя сталинский план реконструкции Москвы, московские большевики проделали большую работу. Старые дома были снесены, и открылись будущие широкие проспекты. И вот Москва - огромная стройплощадка. А теперь посмотрите, товарищи, что большевики сделают с Москвой завтра: новая магистраль, соединяющая вокзалы, проспект Академии Наук, площадь Маяковского. Набережные Москвы-реки превратятся в красивейшее украшение столицы. Чудесные здания превратят нашу Москву в город необычной красоты. Ленинский проспект, Дворец Советов - символ величия и силы нашей Родины"4. Город не только полон движения, он и сам пришел в движение. В одном из эпизодов фильма художник Федя, стоя на балконе, пытается зафиксировать на картине исчезающую Москву. Но город исчезает даже быстрее, чем он успевает рисовать. Федя капитулирует перед этим темпом. В другом случае на протяжении ночи исчезает место встречи, на которое он условился прийти, чтобы увидеться с подругой. Мимо окон квартиры, в которой две москвички пьют чай, прокатываются дома, и это не просто порождение фантазии сценариста. "Во время реконструкции улицы Горького более пятидесяти домов были буквально передвинуты в соответствии с директивами Генерального плана, чтобы сделать возможным расширение улицы и создание единого фасадного фронта. Внимание общественности, которое привлекли к себе эти перемещения, было беспримерным, ибо они демонстрировали способность сталинской России сотворить мир буквально заново и создать новый пейзаж"5. Напрасно дамы поднимают по тревоге милицию и пожарных: им объясняют, что сегодня перемещение домов - вполне обычное, нормальное дело. Однако Медведкин может увеличить и этот темп перестройки. В конце фильма Алеша и его сотрудники демонстрируют избранной публике киноверсию своего проекта Москвы. При этом происходят неполадки. "Пленка неправильно вложена в проектор, и вместо славных достижений социализма, возникающих Из руин старой Москвы, публика видит, как рушатся эти большие здания и возвращается старая Москва. Публика разражается истерическим смехом. Алеша в отчаянии. Наконец, положение удается спасти - пленку устанавливают правильно"6. В конце концов демонстрируется новый город, проектируемый в сталинском Генеральном плане 1935 г., частично ставший реальностью, частично - в виде чертежей и моделей.

Медведкин сформировал опыт, о котором сообщают гости тогдашней Москвы, в том числе и иностранцы. Газеты ежедневно рассказывают об открытии новых строек, закладке фундамента или окончании строительных работ. В специальных журналах профессиональных объединений - "Строительство Москвы" или "Архитектура СССР" - детально представлялись и обсуждались соответствующие проекты. Научно-популярный журнал "Вокруг света" еженедельно печатал новый рассказ о перестройке Москвы. Радио сообщало об успехах в строительстве и стремилось тем самым сделать Москву застрельщиком перестройки, которая должна была охватить весь Союз. Генеральный план выходил за пределы Москвы - он касался всей страны и способствовал внедрению новой иконографии в городской пейзаж7.

В действительности же речь шла о гораздо большем, нежели только физическое, архитектурное переустройство большого города. В Москве концентрировались все проблемы, порожденные торопливой и насильственной индустриализацией. Стройплощадка по имени Москва также называлась и социальной лабораторией, melting pot (плавильным котлом. - Примеч. пер.), центрифугой для испытаний и тренировок. Здесь перекрещивались силовые линии и кривые давления исторически беспрецедентного процесса урбанизации с различными культурами, людьми и привычками. В конфликте между реально существовавшей старой Москвой, вышедшей из революции, и новой, которая была кодифицирована в Генеральном плане 1935 г. и представлялась нынешним властителям, очарованным передовыми столицами мира - Лондоном, Парижем, Нью-Йорком и Берлином, - разыгрывается не просто драма архитектуры или планирования города. Речь идет о драме советской модернизации как таковой. В том, что происходило в 1937 г., невозможно будет разобраться, если не создать следующий образ: "Москва - котел: в нем варят новую жизнь". Михаил Булгаков назвал город котлом в фельетоне "Золотой век"8.

Новый ландшафт города:

сталинский Генеральный план реконструкции Москвы

В 1937 г. реализация Генерального плана, принятого партией и государственным руководством в 1935 г., шла полным ходом и уже можно было видеть очертания первых проектов. Ориентиром для его окончания служил 1945 г. Два документа свидетельствуют о том, что намеревались сделать инициаторы Генерального плана, принимаясь за его осуществление, и что должны были подразумевать под ним современники. Первый документ - это сам Генеральный план реконструкции города Москвы9, а второй - том, документирующий и иллюстрирующий реализацию плана до 1937 г. Речь идет об альбоме большого формата с многочисленными иллюстрациями, графиками, диаграммами и статистическими данными, который 17 ноября 1937 г. был сдан в печать и за оформление которого отвечали самые выдающиеся мастера своего времени: Виктор Шкловский - за текст, Александр Родченко и Варвара Степанова - за графики и иллюстрации10. Том был выпущен тиражом в 5 500 экземпляров и одним своим появлением выражал намерение запечатлеть момент реконструкции. Создатели альбома систематически работали с противопоставлениями - старой и новой Москвы, природного и индустриального пейзажа, образа капиталистического и социалистического города. Большую роль играют основанные на контрастах суггестивные диаграммы и статистические материалы. Лицо новой Москвы характеризуется образцовыми зданиями, которым было суждено позже стать иконами сталинской Москвы. Родченко, Шкловский и Степанова создали в виде книги то, что попытался сделать и Медведкин с помощью средств кино - визуально охватить волнующий момент быстрого преобразования Москвы. Для Шкловского и Родченко работа такого рода была не первой, так как оба уже участвовали в коллективной легендарной работе о строительстве Беломоро-Балтийского канала им. Сталина, создавая текст и иллюстративные материалы11. Разумеется, в предисловии упоминалось о том, что положение обострилось. Речь шла о "троцкистско-бухаринских наймитах фашизма", которые "засели в некоторых строительных организациях и в ряде управлений Моссовета и тормозили жилищное строительство, пытались сорвать выполнение программы реконструкции Москвы. Славная советская разведка разоблачила гнуснейших изменников и нанесла им сокрушительный удар"12.

При всей грандиозности Генерального плана реконструкции Москвы и его далеко идущем" характере этот документ не упал с неба, а возник в результате многолетних коллективных усилий многочисленных авторов и комиссий. Он являлся результатом необходимых и давно назревших мер по модернизации советской столицы. Со времен революции, не считая нескольких образцовых конструктивистских строений и отдельных вмешательств в структуру города, не Принималось никаких действительно больших решений, так же как Не возводились и подлинно великие строения. Город, скорее, существовал за счет того, что было создано ранее. На многих зданиях еще виднелись места попадания снарядов во время боев в октябре 1917 г., старые, в особенности деревянные, строения обветшали, разрушились или были разобраны на топливо. Население города наполовину уменьшилось в ходе смут и неурядиц Гражданской войны.

Однако уже в 1926 г., десятилетие спустя после переворота, в конце удивительно быстрого экономического подъема в ходе нэпа и начавшегося массового притока людей из села, ситуация стала драматической. Потоки иммигрантов, вызванные насильственной коллективизацией и бегством из деревни, ужасающая нехватка рабочей силы в ходе быстрой и подстегивавшейся с помощью насилия индустриализации - все это обострило положение в Москве и, более того, сделало его невыносимым. Надлежало решать элементарные проблемы снабжения. Где разместить бурно разросшееся население? Как обеспечить население водой и электричеством? Как создать общественный транспорт? Городские власти годами сталкивались с этими проблемами, но в принципе имело место только возобновление проектов модернизации, оставшихся с дореволюционных времен: перенесение транспорта под землю, развитие системы каналов как средства против постоянных паводков, расширение и выпрямление уличной сети, но прежде всего создание инфраструктуры современной столицы со всеми ее элементами - школами, больницами, высшими учебными заведениями, библиотеками, товарными складами и портовыми сооружениями. Война и революция прервали процесс модернизации. Теперь же он стал совершенно неизбежным и явился в образе грандиозного мастер-плана, не лишенного утопических черт, где в действительности речь шла о том, чтобы сделать советскую столицу жизнеспособной и работоспособной для нового времени. Качественно новое и, конечно, утопическое заключалось в интегральном подходе ко всем проблемам города, подобном полному собранию художественных произведений, оснащенном административными и политическими полномочиями, а также механизмом принятия и реализации решений, который еще нигде не был представлен в такой форме. Москва снимала мерку с других крупных городов - Лондона, Нью-Йорка, Парижа и Берлина, - но находилась при этом в совершенно другом исходном положении. Она научилась реорганизации, дав пример тому, с чем пришлось десятилетия спустя справляться городам третьего мира - под давлением массовой иммиграции и "гипер-урбанизации" (Моше Левин)13. Гигантские объемы проекта заключались еще и в том, что он порождал свои собственные формы, свою собственную эстетику, свой собственный язык, так как речь шла не менее чем о перестройке мира, формировании нового монолитного пейзажа городов и людей. Подготовительные концептуальные работы, сотрудничество между ведущими архитектурными, плановыми и финансовыми комиссиями показывают, что решение Совета Народных Комиссаров и ЦК ВКП(б) от 10 июля 1935 г. не являлось волюнтаристским актом произвола. Слишком велика была численность участвовавших лиц и институтов, слишком велик объем инвестированного ноу-хау, слишком впечатляющим представление, формулировке которого способствовали лучшие умы - инженеры, историки, архитекторы. Генеральный план с вызванными коллективизацией волнами шока, план, привлекаемый образом мощного и функционирующего крупного города, фокусирует значительные, более того, очевидные мотивы проекта модернизации Москвы14.

План начинается с описания ситуации, из чего делается вывод о необходимости коренной реконструкции: "Стихийно развивавшаяся на протяжении многих веков Москва отражала даже в лучшие годы своего развития характер варварского российского капитализма. Узкие и кривые улицы, изрезанность кварталов множеством переулков и тупиков, неравномерная застройка центра и периферии, за-громожденность центра складами и мелкими предприятиями, низкая этажность и ветхость домов при крайней их скученности, беспорядочное размещение промышленных предприятий, железнодорожного транспорта и других отраслей хозяйства и быта - мешают нормальной жизни бурно развивающегося города, в особенности городскому движению, и требуют коренного и планомерного переустройства"15. План разрабатывался в резком отличии от образца крупного капиталистического города. В то же время формулируется генеральная линия обращения с уже имеющимися историческими городами, которая окончательно покончит с ожесточенными многолетними разногласиями между радикальными противниками и сторонниками урбанизации, между фракцией, выступающей за снос и новое строительство, и другой, желающей оставить город в неприкосновенности. Генеральный план - это документ компромисса между сохранением и дальнейшим строительством, своего рода "критическая реконструкция" большого стиля. "ЦК ВКП(б) и СНК СССР отвергают проекты сохранения существующего города как законсервированного музейного города старины с созданием нового города за пределами существующего. ЦК ВКП(б) и СНК СССР отвергают также предложения о сломке сложившегося города и постройке на его месте города по совершенно новому плану. ЦК ВКП(б) и СНК СССР считают, что при определении плана Москвы необходимо исходить из сохранения основ исторически сложившегося города, но с коренной перепланировкой его путем решительного упорядочения сети городских улиц и площадей. Важнейшими условиями этой перепланировки являются: правильное размещение жилых домов, промышленности, железнодорожного транспорта и складского хозяйства, обводнение города, разуплотнение и правильная организация жилых кварталов с созданием нормальных, здоровых условий жизни населения города". При этом следует принимать во внимание "целостное архитектурное оформление площадей, магистралей, набережных, парков, с использованием при строительстве жилых и общественных зданий лучших образцов классической и новой архитектуры, а также всех достижений архитектурно-строительной техники. Холмистый рельеф Москвы, Москва-река и Яуза, разрезающие город в разных направлениях, богатейшие парки города - Ленинские горы, парк им. Сталина, Сокольнический, Останкинский, Покровско-Стрешневский с Химкинским водохранилищем - все это позволяет объединить все разнообразие отдельных частей города, создать подлинно социалистический город"16.

План предназначен для города, численность населения которого к концу реализации проекта не должна превысить 5 млн человек17. Он касается территории, которую предстоит расширить посредством включения в свой состав других населенных пунктов. В результате договоренностей с окружающей город Московской областью должны быть сохранены в долгосрочной перспективе большие лесопарковые массивы - на берегах Москвы-реки, в Кунцево и Царицыно. Для решения проблемы водоснабжения подводится вода из Волги и канала Москва - Волга. Сама Москва-река в результате укрепления берегов гранитом и создания широких набережных, а также установки памятников превращается в "магистраль столицы". Складывавшаяся веками радиальная структура центра сохраняется, но с помощью прокладки новых дорог и расширения существующих, а также закладки новых проспектов она делается проницаемой для транспорта и тем самым более доступной. Главная ось будет вести от площади Дзержинского через Манежную площадь ко Дворцу Советов и дальше - по туннелю, проложенному в Ленинских горах в новый жилой квартал - Юго-Западный. При этом принимались во внимание значительные масштабы сноса и ликвидация целых кварталов для строительства больших зданий политического и представительского характера. Красную площадь предстояло расширить вдвое, Китай-город снести за исключением нескольких зданий. Холмистый высокий берег в Зарядье должен был быть освобожден от старой застройки и подготовлен для возведения монументального Дома индустрии. В точках пересечения радиальных и кольцевых улиц надлежало возвести новые заметные угловые здания, по-новому структурирующие городской пейзаж. На протяжении будущего десятилетия предстояло проложить три магистрали, проходящие через весь город: первая - от Измайловского парка до Ленинских гор, вторая - от Ленинградского шоссе к Автозаводу им. Сталина, третья - от парка в Останкино на северо-востоке к Серпуховскому шоссе на юге. Центральные новостройки по-новому задают конфигурацию прежних кварталов; резко разнящиеся кварталы с изломами своей конфигурации связывались друг с другом, создавая единый и внутренне расчлененный городской пейзаж.

Вокруг центра прокладывались кольцевые магистрали, отчасти уже существующие, а теперь - расширенные проспекты. Наиболее отчетливо это видно применительно к Садовому кольцу, которое в стиле американской парковой автомагистрали связывает д^уг с другом парки столицы. Москва как центральный железнодорожный узел продолжает развиваться и по-новому структурироваться. Несколько вокзалов, прежде всего товарных станций, переносятся за границы города, некоторые вокзалы связываются туннелями, проходящими под центром города - например, Белорусский и Казанский, Ленинградский и Курский. Центральный проект для решения транспортной проблемы - строительство'метро, первая линия которого ведет через центр города - из парка Сокольники до Парка им. Горького, вторая линия, ведущая от района Сокол и стадиона "Динамо" к Курскому вокзалу, уже строится, а третья в будущем протянется с северо-запада города на юго-восток к автозаводу им. Сталина. В то же время расширяется трамвайная сеть, вводятся в эксплуатацию новые транспортные средства - автобусы и троллейбусы, чтобы, прежде всего, связать пригороды с вновь созданными в годы первой и второй пятилеток предприятиями и деловым центром.

Основная линия в жилищном строительстве, которое представляло собой самую неотложную проблему, заключалась в "разуплотнении" центра и более равномерном распределении населения - в 1935 г. на 1 гектаре внутри Садового кольца проживали 1 ООО человек, а позже плотность населения должна будет составить только 500 человек на гектар. Предполагалось достичь этого с помощью новостроек и Увеличения численности этажей до семи, одиннадцати и четырнадцати. Наконец, строительство канала Москва - Волга не только покончит с опасностью ежегодных наводнений, но и решительным образом Улучшит водоснабжение и транспортную ситуацию. В соответствии с этим планированием Москва окажется не только лидером по поверхности водоемов на душу населения - 4000 га, и только 239 га ча душу населения в Париже, - но и в потреблении воды. Благодаря строительству канала Москва станет "портом пяти морей". В следующие десять лет вся столица должна быть обеспечена водопроводом и канализацией, в центре при помощи тепловых электростанций будет работать отопление и электричество. Новая инфраструктура социального обеспечения - больницы, детские сады, школы, технические училища, техникумы и кинотеатры - должны расти как на дрожжах.

В крупном городе, где уже нет частной собственности, которая могла бы препятствовать планированию, где едва ли надо обращать внимание на "историческое наследие", планирование представляет собой почти эксперимент на tabula rasa (чистый лист. - Примеч. пер.), как моделирование на сколь угодно пластичном материале. Исполнительная власть, в распоряжении которой находилось все, включая труд сотен тысяч подневольных рабочих, как, например, на строительстве канала Москва - Волга, которому содействовал коллектив выдающихся знатоков проблемы, пребывающих под громадным временным давлением, связанным с необходимостью максимально быстро представить зримые результаты, - действовала как творец полного собрания художественных произведений. В Комиссию по Генеральному плану входили не только представители политического руководства Москвы, члены политического руководства Л. М. Каганович, Н. С. Хрущев, Н. А. Булганин, Л. И. Коган, Н. Мельбарт, но и ведущие архитекторы: Борис Иофан, Каро Алабян, Виктор Веснин, академики Иван Жолтовский и Алексей Щусев, а также видные представители московского конструктивистского направления - Николай Ладовский и немецкий архитектор Курт Майер18.

Их план характеризуется бескомпромиссностью и нацелен на трансформацию целого города. В итоге должен возникнуть новый городской ландшафт, в котором будет изменено и включено в новую общую гидравлическую систему даже движение рек. В него вписываются парковые ландшафты, образ которых разовьется не в ближайшие нескольких лет, а лишь на протяжении поколений. Смело рисуется новый силуэт города и целые кварталы, перестраиваются улицы и площади, заново создаются их наброски. Все это предпринимается в городе, который, и сам оглядываясь на уже почти 800-летнюю историю, во всей своей массивной компактности сопротивляется волюнтаристскому вмешательству.

Фантастическое в этом нарисованном заново городском ландшафте, - а лучше всего окинуть его взглядом с Ленинских гор или с высоты Дворца Советов, - могло бы легко заставить забыть, что речь здесь идет не о чем ином, как о создании почти полной новой городской инфраструктуры. Конструируется новая городская машина со всем, что характеризует современный, хорошо функционирующий крупный город. Москва в течение ночи превращается из старой столицы Российской империи, в которой короновались ее монархи, в современную столицу. При всех пропагандистских преувеличениях, касающихся цифр и диаграмм, создание новой инфраструктуры впечатляет и в более скромных вариантах: в течение десяти лет должны быть построены около 2500 жилых домов, что означало 15 млн м2 жилой площади. На протяжении трех лет должны быть возведены 6 новых больших гостиниц с 4000 номерами. Одна только длина канализационной сети, составлявшая в 1913 г. 44,6 км, возрастет в 1937 г. до 800 км. В 1937 г. почти все дома внутри Бульварного кольца будут обеспечены канализацией. Водопроводная сеть составляла в 1913 г. еще 537,3 км, а в 1937 г. она достигла уже 1043,6 км. Все городские подземные коммуникации - телефон, электропроводка, газ, вода и канализационные трубопроводы - прокладывались заново. Отопление должно быть переналажено с частных нагревательных устройств на центральные теплоэлектроцентрали. Москва будет иметь в 1938 г. столько электричества, сколько было у всей России в 1913 г. В то время в Москве было 13 больниц, но в 1936 г. их'долж-но быть уже 97. В 1930 г. в яслях и детских клиниках насчитывалось 6700 коек, а в 1937 г. будет вдвое больше. В 1913 г. в Москве имелось 107 детских садов, а в 1937 г. их будет уже 1 052. Скачкообразно возрастала численность общеобразовательных школ: в 1934 г. их было 388, а в 1937 г. уже 652. В 1929 г. было 52 профессионально-технические школы с 7500 учащимися, а в 1936 г. их будет уже 100 с более чем 350000 студентами. Для улучшения продовольственного снабжения населения построены девять крупных государственных магазинов, пять холодильников мощностью 50000 т, подземные склады, три элеватора, шесть хлебозаводов и хлебокомбинатов. К 52 кинотеатрам, существовавшим уже в 1936 г., должны добавиться в ближайшие десять лет еще 50, а кроме этого и дома культуры, публичные библиотеки, стадионы, закрытые плавательные бассейны. В ходе двух пятилеток модернизируются старые московские предприятия, но еще большее число будет построено заново. Возникают новые предприятия - автозаводы, шарикоподшипниковый завод, часовые заводы, электрозавод, машиностроительные заводы "Фрезер" и "Калибр", а также крупные предприятия легкой и пищевой промышленности - мясокомбинаты, маргариновые заводы и предприятия по выпуску швейных машинок. Не было ни одного района, в котором не построили бы нового предприятия. Реконструировались и получали новые имена старые предприятия: завод Гужона стал "Серпом и молотом", "Бром-лей" - "Красным пролетарием". Москва, где ежедневно забиваются 5000 коров, располагает вторым, после Чикаго, холодильником19. В столовых могут ежедневно кормиться 2,2 млн москвичей20.

Новая Москва немыслима без новых путей и транспортных средств. Кривые закоулки и улочки Москвы внутри Бульварного кольца были расширены a la Осман [Осман Жорж Эжен, барон, префект департамента Сена (1853-1870), перестроивший Париж в значительной степени для борьбы с революционным движением. - Примеч. пер.] и открыты для свободного прохода. Век дрожек и саней, темп и специфический шум которых определяли дореволюционную Москву, город кануна модерна, сменен эрой новых транспортных средств и транспортных потоков. В 1913 г. было проложено только 305,9 км трамвайных путей, а в 1937 г. их уже 514 км. В старой Москве трамвайные пути концентрировались в центре, но 20 лет спустя они уже связывают с центром пригороды. В 1913 г. трамваи перевозили около 257,4 млн пассажиров, а в 1937 г. уже 1791,0 млн. Особенно быстро разрастается автобусная сеть: в 1934 г. она насчитывала только 33 автобуса, а в 1937 г. их было уже 339.

Однако важнейшим проектом развития и увеличения скорости транспорта остается метро, с которым в столицу вступает новое средство передвижения, новый темп и новая эстетика. За 16 минут можно доехать от Сокольников на северо-востоке города до Парка им. Горького на юго-западе. Со станциями метро возникает и новое пространство транспорта, а значит, и новое пространство города21. Новое наземное средство передвижения par excellence (предпочтительно. - Примеч. пер.) - это автомобиль. "Автомобиль изменил лицо улиц и площадей Москвы", - говорится в альбоме Родченко о перестройке города. Город кажется теперь построенным для автомобиля и взгляда из него, автомобиль же вовсе не предстает противником общественного транспорта. Не случайно в центре нового восприятия города не фланёр, а автомобилист. Автомобиль принимают во внимание не только конструкторы и автозаводы, но и те, кто планируют город, те, кто думают о строительстве гаражей, улицах без перекрестков, парковых автомагистралях, волшебство которых раскрывается только автомобилисту - как раньше ездоку на пролетке или в санях.

Москва как стройплощадка: между сносом и новостройкой

На картине Юрия Пименова "Новая Москва" (1937 г.) мы видим женщину, которая едет в открытой машине вниз по расширенной магистрали с площади Дзержинского между только что законченным

зданием Госплана и гостиницей "Москва", которая еще строилась. Картина схватывает реальность и одновременно предвосхищает то, что должно быть реализовано в последующие годы - город будущего. Повсюду новостройки являли новые масштабы и пропорции. Улица Горького была расширена с 18-20 до 60 м, для Новослободской улицы было предусмотрено расширение с 40 до 60 м, а для Кузнецкого моста с 17 до 35 м. Высота новостроек соотносилась с отдельными новыми зданиями, в частности жилым комплексом Дома правительства с его 12 этажами. Возникли новые точки отсчета для формирования городского ландшафта, например новый силуэт на Ростовской и Смоленской набережных. Мосты были теперь уже не просто дорогами через реку - они стали сооружениями, придававшими главной магистрали города, Москпа-реке, элегантность и красоту. Благодаря новым высотным характеристикам и этажности возникают "улицы-ущелья". Высотные дома, чем дальше, тем больше, аннулируют преобладание церквей и колоколен. За большими, выдержанными вполне в духе конструктивизма комплексами - редакцией "Известий" на Страстной площади, газетным комбинатом "Правды" работы Ильи Голосова или зданием Наркомата сельского хозяйства па Садовом кольце, созданными в начале 30-х гг., - следует новое поколение зда-

ний, представленное гостиницей "Москва" на Манежной площади (архитектор Алексей Щусев), комплексом Библиотеки им. Ленина (архитектор Владимир Щуко), монументальным зданием Академии им. Фрунзе на Большой Пироговской улице (архитектор Лев Руднев) и театром Красной Армии (Каро Алабян). Еще более впечатляющи высотные здания, существовавшие до тех пор только на чертежной доске - комплекс Наркомата тяжелой промышленности (на продольной стороне ГУМа), комплексы Академии Наук, Академия коммунального хозяйства, Дворец культуры, Дом радио, Дом грампластинки, Дом книги и как центр нового, устремленного ввысь силуэта Москвы - Дворец Советов, сочетание возвышающегося более чем на 400 м высотного здания и скульптуры к западу от Кремля.

Эти яркие бриллианты архитектуры, связанные с новым дизайном общественных зданий - вестибюлей и фойе метро, въездов на мосты, насосных станций, электростанций и трансформаторных подстанций, - формировали новый облик города, наложенный на старую Москву.

Что бы ни подразумевали планировщики под реконструкцией, то есть под главной линией, сохраняющей в Генеральном плане неразрывную связь с историческим прошлым города, нельзя было обойтись без насильственных и жестоких разрушений, без прорубания просек и широкомасштабных сносов и взрывов. Более того: задача власти заключалась в перекодировке внутренней структуры города, в советизации, хотя здесь лучше подходит слово "сталинизация", российской столицы. Власть намеревалась уничтожить особенно важные с культурно-исторической и политической точки зрения места или придать им новое значение, будь то с помощью переименования улиц и площадей или разрушения представительных сооружений старого режима и создания новых важных сооружений. В городе, который считал себя "третьим Римом" и был городом "сорока сороков" церквей, это касалось, прежде всего, культовых сооружений, церквей, колоколен, кладбищ и монастырей. Москва была к тому же городом аристократических дворцов, банков и особняков купцов и предпринимателей22.

Если в десятилетие после 1917 г. крупные проекты едва осуществлялись, то "социалистическая реконструкция", индустриализация в годы первой пятилетки принесла с собой беспощадную атаку на символы старой власти. Уже с волной сносов и взрывов в 1928-1932 гг. погиб целый слой старой Москвы. Были закрыты и разрушены сотни церквей, и прежде всего Храм Христа Спасителя, формировавший облик города, который в декабре 1931 г. взорвали с помощью семи тонн аммонала и 1500 взрывателей23.

Почти все места, предусмотренные для заметных новостроек, были - да и могло ли быть иначе? - заняты церквами и колокольнями. Словом, грандиозной программе строительства и реконструкции предшествовала оргия разрушения, сноса и разборки зданий. Десятки монастырей были превращены в квартиры, приюты, детские дома и тюрьмы, церкви служили складами и мастерскими. Трапезные превращались в мастерские, некоторые монастырские кельи, как в слу-

чае Андроникова монастыря, становились общежитиями для рабочих, тогда как колокольня была разобрана из-за ценного кирпича24. Сносились целые улицы и городские кварталы, как, например, между храмом Василия Блаженного и Москворецким мостом, чтобы создать подъем к Красной площади. Взорваны были Иверские ворота, чтобы пропускать колонны демонстрантов к Красной площади. Были снесены такие символы ancien regime (старый режим. - Примеч. пер.), как Триумфальные ворота, воздвигнутые в 1827-1834 гг. в память о победе над Наполеоном (архитектор Осип Бове; позже снова были установлены на Кутузовском проспекте), или Красные ворота25. В 1934 г. была снесена созданная в XVI в. городская стена, окружавшая Китай-город. Был стерт с лица земли и весь плотно застроенный квартал вокруг Охотного ряда - "чрево Москвы", - чтобы освободить место для здания Госплана и гостиницы "Москва". Страстной монастырь был также разрушен, чтобы расширить улицу Горького и создать новую площадь (площадь Пушкина). Снесли и одно из наиболее па

Сиена из фильма Александра Медведкина "Новая Москва", на заднем плане - Дворец Советов

"Эти яркие бриллианты архитектуры формировали новый облик города, наложенный на старую Москву".

мятных зданий старой Москвы - башню на Сухаревской площади с когда-то легендарным местным базаром и черным рынком, так как башня якобы препятствовала транспортному потоку. Был уничтожен Симонов монастырь, чтобы создать место для Дворца культуры Автозавода им. Сталина. Численность зданий, которые защищало государство, неуклонно снижалось, а количество действующих церквей уменьшалось - с 224 в 1930 г. до 40 в 1937 г. и 16 в 1938 г. 11 из 25 монастырей города были снесены в 1937 г.26

Все это планомерно осуществлялось на протяжении очень краткого отрезка времени. Исчезали не только отдельные ценные строения, но с ними и ориентиры, масштабы величин и, в конце концов, целый горизонт. Исчезали не только колокольни, но и звук колоколов, без которого нельзя было представить себе старую Москву. И наоброт: город, едва освещавшийся по ночам, теперь был ярко освещен. Его затопили светом почти 39170 уличных светильников и прожекторов, которых в 1913 г. было только 20842. Освещались парки, были иллюминированы парашютная вышка в Парке им. Горького и гостиница "Москва", над входами в кафе и кинотеатры горели неоновые надписи - признаки современного города. Со старой Москвой исчезли экипажи, место которых заняли трамваи, автобусы и троллейбусы, даже если они едва могли что-либо изменить в хаотическом потоке людей на столичных улицах.

Не обходилось и без сопротивления разрушению старой Москвы. Историки и защитники исторических памятников взялись за оружие, в редакции газет шли письма протеста27. Петр Барановский, главнейший в Москве защитник памятников, протестовал против планировавшегося и обсуждавшегося в октябре 1931 г. сноса храма Василия Блаженного; в октябре 1933 г. он был арестован за мнимую попытку покушения на Сталина, осужден и сослан в Сибирь. Владимир Невский, напрасно пытавшийся защитить кремлевские соборы от сноса, был в 1935 г. арестован и в 1937 г. расстрелян28.

Подобающее представление о реконструкции Москвы можно получить только в том случае, если думать о стройплощадке как сносе одновременно с новостройкой, если принять во внимание большие незастроенные участки наряду со строительными лесами и бригады каменщиков рядом с командами подрывников. Стремительное изменение облика города, изображению которого стремился содействовать своим фильмом Александр Медведкин, должно было стать опытом всех гостей Москвы того времени. Все они сообщают о фасадах в лесах, вскопанной земле, бараках строителей, о бригадах, день и ночь работающих при свете прожекторов, о городе, в котором строительство простиралось к воде, углублялось в землю и поднималось высоко в воздух. Среди этих гостей была Рут фон Майенбург, остановившаяся в гостинце "Люкс" на улице Горького, где в 1937 г. Аркадий Мордвинов не только воздвиг первые образцовые жилые дома, но и произошло перемещение многочисленных домов. "Превращение древнерусского центра мировой революции в современный мирового значения город социализма шло полным ходом, делало удивительные успехи. Каждый приехавший мог видеть, какая железная воля стояла за пятилетним планом, теперь уже вторым, кто привел в движение метро, воздвиг новые роскошные монументальные сооружения, лучше накормил и лучше одел население. Это Сталин. Его портрет красовался на кранах и лесах, на дощатых заборах, ограждавших котлованы, в витринах новых магазинов, над входом в зоопарк. Его портрет, размещенный на передней стенке троллейбусов, ехал с ними по широким бульварам, украшал витрину деликатесов в "Елисееве", как москвичи все еще называют большой продовольственный магазин в квартале от "Люкса", хотя теперь он, расширенный и модернизированный, носит социалистическое название "Гастроном № 1"; и портрет лежал, вставленный в рамку, в витринах книжных магазинов между книгами и брошюрами, которые их автор тем временем превратил в обязательное чтение. Куда ни глянь - повсюду Сталин, гениальный строитель социализма, великий вождь советского народа!"29

Правда, в большинстве сообщений иностранцев не упоминаются сцены невидимой Москвы.

Москва по ту сторону магистралей

Москва Генерального плана - это не вся перестройка, а лишь ее начало. При более внимательном взгляде перестройка представляется отчаянной попыткой при помощи всех средств, которые мастер-план предоставляет неограниченной власти - государственных финансов, ноу-хау планировщиков, инженеров, архитекторов, Grand Design, - противиться элементарному стихийному росту города, обрести твердую почву под ногами и найти опору в движении, которое никто не мог контролировать. Что бы ни было сделано с жилой площадью во время первой и второй пятилеток, она тотчас же заполнялась переселенцами, приезжающими в город в те годы. Несмотря на проекты нового строительства, объем жилой площади на душу населения снижался наполовину - на 4,2 квадратных метра30. Какая бы ни была создана новая инфраструктура, она едва ли выдерживала давление, порожденное требованиями и запросами населения, удвоившегося на протяжении десятилетия. Скорость роста города превосходила сколь угодно смелые идеи Генерального плана. Представление о том, что можно сократить плотность населения в центре города, оказалось иллюзией. Старые доходные дома и наемные квартиры были превращены в коммунальные, которые во время Гражданской войны и в 20-е гг. рассматривались как нечто временное, но на целые десятилетия стали средой обитания, средоточием жизни поколений. Несколько семей, делящих квартиру, первоначально предназначенную для одной семьи, комната на семью с совместным туалетом, ванной, кухней и коридором - пространство, в котором жили наспех поселенные люди, - все это на целую эпоху стало центром московской жизни. И тот, кому так повезло, мог причислять себя к счастливцам, ведь у него было жилье с отоплением, газом, электричеством, водой и к тому же вблизи от центра31.

Масса жителей города, прежде всего мигранты, стекавшиеся из деревень, бросали якорь в районах, далеких от центра и близких к предприятиям или в пригородах - Коломенское, Нагатино и Новинки, а также в городах за пределами Москвы - Перово, Люблино, Люберцы32. Возник новый тип поселения - рабочий поселок - наполовину деревня, наполовину город. Если крестьянским мигрантам везло, то они размещались в бараках, которые в течение непродолжительного времени строила их фабрика. Вообще же важнейшими застройщиками в городе были крупные предприятия, фабрики, комбинаты - в качестве заказчиков на строительство бараков и фабричных общежитий, одно- или двухэтажных, с комнатами, отходящими от коридора, заполненными двухъярусными кроватями, где в узком одностворчатом шкафу укладывались пожитки и с помощью простыни можно было ограничить свое частное пространство. Тот, кому удавалось получить здесь жилье, избавлялся от худшего. Для массы приезжих было важнее всего получить квартиру, в которой удавалось найти хоть сколько-нибудь сухой клочок площади: подвальные квартиры, собственноручно сооруженные пристройки, кельи в бывших монастырских зданиях, помещения церквей, переоборудованные с помощью встроенных предметов. Немало было и тех, кто ночевал на фабриках, лежа буквально под станками, у которых им приходилось работать днем. Другие устраивались в туннелях и шахтах метро или выкопанных землянках.

А вот и другая сторона советской столицы. Преобладающая масса Жителей столицы обитала не в каменной Москве Генерального плана, а в деревянных домах, бараках и квартирах в подвальных помещениях, которые строились стихийно и большей частью без разрешения властей. Гораздо больше москвичей жили в разраставшихся предместьях, чем в центре города. Прошли годы, пока были построены трамвайные линии, перевозившие их оттуда на фабрики и обратно. Многочасовой пеший путь на работу, проезд на расстояние от 40 до 60 км не были чем-то необычным. Так возник город вне города Генерального плана, а точнее на краю города, целиком и полностью состоявший из деревенских иммигрантов: часто, если позволяли условия, эти люди держали кроликов, кур, свинью или корову для самообеспечения или на продажу, что хотя и не разрешалось, но было незаменимо для повседневного снабжения населения продуктами.

Эта деревня в городе не была для Москвы чем-то непривычным. Уже на пике индустриализации в конце XIX и начале XX в., когда крестьяне потянулись в города, сначала на сезонную работу, а затем на постоянное проживание, Москва стала крестьянским городом. Однако масштабы и шоковый характер индустриализации начала 30-х гг. оставляют в тени все происходившее до сих пор. В течение десятилетия в город перебралось два миллиона человек, исключительно крестьян-мигрантов. Для "аборигенов" столицы и иногородних такое окрестьянивание Москвы, крестьянская инфильтрация, было повседневным опытом. На больших строительных площадках столицы встречались мигранты из деревни и из всего СССР - десятки тысяч на строительстве метро, на Автозаводе им. Сталина или на строительстве Дворца Советов. В Москве, как "крестьянской столице", важную роль играли вокзалы, а также парки, в которых иммигранты, часто разделившись в зависимости от происхождения или землячества, встречались для совместного пения и танцев или кулачных боев. Так немного старой родины сохранялось внутри новой. Они как бы оставались среди своих. Обитатели новых мигрантских кварталов жили по собственным обычаям, порядок поддерживался скорее группами на основе самоорганизации, чем милицией, присутствие которой едва ощущалось33. Но Москва и многое компенсировала. Иван Гомозенков, приехавший в город в 1937 г., вспоминал о своем волнении, когда впервые "увидел электрические огни в каждом здании вдоль улицы. Никогда раньше я не видел такого освещения, и оно мне очень нравилось. Я так полюбил Москву, что душу отдал бы, лишь бы остаться в Москве"34.

Ввиду притока и наплыва новых горожан Генеральный план реконструкции столицы представляется не столько грандиозным видением всемогущего государства, отдающего приказания и планирующего по собственной воле, сколько почти чрезвычайным проектом, вызванным безусловной волей к самоутверждению в стране, в которой все пришло в движение. Каменная Москва противостоит деревянной, центр - пригороду, словом, иерархия аморфности, фиксация определенных отправных точек флуктуации, ставящей все под вопрос.

Тем самым Генеральный план реконструкции Москвы является актом самоутверждения городской власти против стихийной силы того, что Моше Левин с непревзойденной точностью охарактеризовал как "общество наносного песка". Подлинный смысл Генерального плана по созданию нового городского ландшафта будет верно раскрыт только в том случае, если его дешифруют, как ландшафт человеческий.

Человеческое многообразие, борьба за выживание

С принятием закона о паспортах от 27 ноября 1932 г. правительство попыталось воспрепятствовать стихийному перемещению и иммиграции в стране, особенно в крупные города, и как-то справиться с этими процессами35. С 1926 по 1939 гг. по меньшей мере 23 млн советских крестьян переместились из деревни в город. Имело место такое массовое движение, которого не было еще в мировой истории. Крестьянская иммиграция была столь быстрой, что в конце 30-х гг. 40 % советского городского населения появилось в городе всего на протяжении одного десятилетия36. Новый закон о паспортах, а также высылке "асоциальных элементов", "бывших" из городов в 1935 г. смогли привести только к краткосрочному застою, но не к повороту. Тем самым, в ситуации гиперурбанизации ничего кардинальным образом не изменилось. Москва, как и другие крупные города, стала сценой нового формирования общества. В годы первой пятилетки численность населения Москвы увеличилась с 2,2 до 3,7 млн человек, а в течение только двух лет, с 1930 по 1932 гг., количество москвичей выросло почти на миллион. Хотя процент увеличения снизился в годы второй и третьей пятилеток, в 1939 г. город насчитывал все же 4,1 млн жителей. Если рассмотреть всю территорию столицы, то население города увеличилось на 3,2 млн, достигнув примерно 4,5 млн человек37. Москва была между 1929 и 1939 гг. конечным пунктом бегства или миграции - движения, охватившего около 2 млн человек. Они пустились в путь, надеясь на лучшую жизнь, но в еще большей степени потому, что просто не имели другой возможности выжить. Москва была местом, где выжить было можно. Сотни тысяч человек, прежде всего молодежи и женщин, двинулись в город, так как там Для них было будущее - со школами, работой, кинотеатрами. Сотни тысяч потянулись в город, движимые страхом перед принудительной Коллективизацией и следующей за ней голодной смертью, жертвами Которой стали миллионы крестьян. Сотни тысяч бежали в города, так как только этим способом они могли ускользнуть от грозивших преследований и депортации. Трудно решить, где кончается перемещение и начинается бегство. Для тысяч людей город был единственным местом, позволявшим избежать преследования, скрыться и начать новую жизнь. В числе мигрантов были также люди, видевшие и испытавшие нечто ужасное, державшие в памяти картины смертей и убийств, травмированные или преисполненные дикой решимости забыть все и отважиться на то, чтобы жить дальше. Перемещение измученных, отчаявшихся, переполненных ненавистью и, быть может, замышляющих месть и реванш, во всяком случае, не мигрантов в обычном смысле, а беженцев, изгнанников sui generis (своего рода. - Примеч. пер.).

В больших городах существовала неутолимая потребность в рабочей силе, предприятия, росшие как на дрожжах, принимали соискателей, не спрашивая, откуда или почему они пришли. Часть мигрантов прибыла из окрестностей - в Московской области, как и повсюду, коллективизация была проведена "на раз-два"; другие явились издалека. Рабочие со всего Союза рекрутировались в первую очередь на большие стройки - таджики, узбеки, украинцы, татары, грузины, армяне, башкиры. В город стремилась молодежь, желавшая социального продвижения и готовая к самоограничениям и жертвам, сознававшая необходимость карьеры, особенно из бывшей черты еврейской оседлости38. Так на протяжении двух послереволюционных десятилетий, особенно во время пятилеток, изменился этнический, конфессиональный и демографический состав города. Оставаясь на 85 % русским городом, Москва была в то же время мегаполисом, перемешанным в этническом, религиозном и культурном отношении. Удельный вес русских снизился и составлял 87,4 %, в числе относительно самых больших групп были евреи, на долю которых приходилось 6 %, а также литовцы, латыши, эстонцы, немцы, белорусы и все в большей степени украинцы39. Возникла арена, на которой (было бы желание!) легко могли проявиться настроения ксенофобии и ненависти. Речь идет о населении, утратившем свои корни, чрезвычайно разнородном, пребывающем в постоянном движении, о таком, которое едва было объединено общими культурой, языком, религией. О населении, вышедшем из переломов и переворотов времен Первой мировой и Гражданской войн и, конечно, прошедшем едва ли не все ужасы, которые могли выпасть на долю поколения40.

Крестьянская иммиграция сталкивается с городом и городским населением, ядро которого сократилось и ослабло в результате насилия, бегства, эмиграции, экспроприации. Его структуры и привычки оказались более или менее сломанными или разрушенными, а именно в них длительное время и существовал двухмиллионный город до 1914-1917 гг. По состоянию на 1920 г. Москва потеряла около 40 % своего населения 1917 г., его численность снизилась на миллион, численность рабочих упала до половины прежней. Старый город существовал, - да и что такое два десятилетия, с 1917 по 1937 гг., в жизни города! - но был фрагментирован, расщеплен, парализован, как общество "бывших", экспроприированных и лишенных власти, как массив воспоминаний, коллективный опыт, ансамбль социальных практик, как реально существующая идентичность, которую нельзя заставить исчезнуть за один день. Острота полемики, характеризующая рассуждения в Генеральном плане на тему исторического города, имеет нечто общее с присутствием этого коллективного воспоминания, которое новая власть не могла просто игнорировать. Старое общество присутствовало - с его профессиями, вкусом, взаимосвязями, в том числе и с заграницей, с его отношениями с представителями новой власти, которые часто состояли из сецессионистски и диссидентски настроенных элементов старых имущих и образованных классов. Старое общество столь же сильно присутствовало в новом, сколь и старый город - в облике новой Москвы. Оно утратило свои структуры, салоны, объединения, своих вождей и представителей, свои органы и газеты - но не исчезло бесследно. Сколь сильно и живо оно еще было, показало именно быстрое восстановление городской жизни в годы нэпа.

Столкновение старого парализованного и расщепленного московского общества с новым, из месяца в месяц пополнявшимся сотнями тысяч приезжих, на стыке ликвидации одного общества со становлением другого - вот подлинная авантюра Москвы в период между войнами и подлинная подоплека, задний план готовящейся драмы. Эта драма разыгрывалась на всех уровнях, в каждой молекуле общества: в коммунальных квартирах, где запуганные "бывшие" жили дверь в дверь с теми, кто, работая на предприятиях, добивался социального продвижения; в метро, где иммигранты осваивали культурные навыки обращения с транспортом крупного города; на фабриках, где дисциплина машины устрашала "послушников" из деревни и предъявляла к ним требования, доходящие до предела их работоспособности. Широко раскрыв глаза и разинув рты, молодые деревенские парни смотрели на автомобили, ночные неоновые рекламы и самолеты в небе41. На предприятиях формировался новый рабочий класс, как и новый класс инженеров и техников, не имевших более ничего общего со старым рабочим классом. Тот прошел через бури революции и фактически растворился в них.

Друг перед другом внезапно оказываются силуэты церквей и небоскребов, с которых только что сняли леса. Жажда знаний и любознательность молодежи казались безграничными, а сила и энергия молодого поколения - неисчерпаемыми. Но безграничной и безжалостной оказалась и ненависть, которая через рупоры волнами пробивала себе дорогу над большими площадями города. Общество, потерявшее свою опору, структуру, сплоченность или еще не обретшее их, столица, население которой составляли миллионы людей, вытолкнутых из своей жизненной колеи и нигде больше не чувствовавших себя своими - такое общество было крайне хрупким, ему угрожал распад, и оно чрезвычайно нуждалось в сплоченности. Все было в принципе готово к тихой гражданской войне, к борьбе всех против всех, почти за каждым индивидом скрывалось давление отчаянной борьбы за выживание, и на весь город ложилось давление в тысячу атмосфер, возникающее при схождении в одной точке всех перемещений, порожденных бегством. С этими людскими потоками в большой город пришло увеличенное в миллионы раз знание, накопленное в борьбе за выживание. Там оно и хранилось в скрытом состоянии. Но что произойдет, если они внезапно столкнутся или даже набросятся друг на друга?

Ничто не скрепляло этот аморфный Maximum City так сильно, как великое видение и страх смертельных опасностей. Ничто не давало ему большей стабильности в момент кризиса, чем попытка вырваться из этой ситуации и в два счета расправиться при случае с кем следует. Ничто не давало ему большей сплоченности, чем образ общего врага. Его стабильность покоилась на непрерывности мобилизации. Сотни тысяч людей стояли наготове, проталкивались вперед, чтобы заполнить пустоту, в которой в 1937 г. исчезнут другие сотни тысяч. И ничто не показывает пустоту с более грубой наглядностью, чем котлован на том месте, где до взрыва стоял символ "третьего Рима" - Храм Христа Спасителя, и где теперь ожидалось строительство Дворца Советов, центра нового мира.

Примечания

Я благодарю Оксану Булгакову и Дитмара Хохмута, предоставивших в мое распоряжение кинодокументы Медведкина и других режиссеров. Oksana Bulgakowa. Symbolische Topographie des neuen Moskau im Film. Wie eine Stadt im Kopf entsteht. Vortrag am Historischen Kolleg. Munchen, Juli 2006 (erscheint demnachst); Oksana Bulgakova. "Spatial Figures in Soviet Cinema of the 1930s", in: Evgeny Dobrenko, Eric Naiman (Hg.). The Landscape of Stalinism. The Art and Ideology of Soviet space. Seattle/London, 2003. P. 51-76; Janina Urussowa. Das neue Moskau. Die Stadt der Sowjets im Film 1917-1941. K61n/Weimar/Wien, 2004; Emma Widdis. Visions of a

New Land. Soviet Film from the Revolution to the Second World War. New Haven/London, 2003. P. 87-88.

2 Oksana Bulgakowa, Sergej Eisensteins. Moskau-Film "Lauf der Zeit" (Vortragsmanuskript).

3 Emma Widdis. Alexander Medvedkin. London, 2004.

4 Janina Urussowa. Das neue Moskau. Die Stadt der Sowjets im Film 1917-1941. P. 344.

5 Emma Widdis. Visions of a New Land. P. 178. " Ibid. P. 179.

7 Иосиф Романовский. Новая Москва. Площади и магистрали. М., 1938; Лев Никулин. Вот Москва! Две повести. М., 1937; Москва социалистическая / под ред. И. А. Гранкина, В. П. Пронина, Т. А. Селиверстова. М., 1940; Полетаев В. Е. На путях к новой Москве. Начало реконструкции столицы (1917-1935). М., 1961; Лопатин П. Метро. М., 1937; Лопатин П. Москва. Очерк из истории великого города. М., 1939; Лопатин П. Волга идет в Москву. М., 1938.

8 Цит. по: Ирина Белобровцева, Светлана Кульюс. Роман Михаила Булгакова "Мастер и Маргарита". С. 82.

9 Генеральный план. Об истории реконструкции см. прежде всего: История Москвы. Т. VI. Период построения социализма (1917 г. - июнь 1941 г.), книга вторая. М., 1959; Vladimir Papernyj. Architecture in the Age of Stalin. Culture Two. Cambridge, 2002.

10 Москва реконструируется. Альбом диаграмм, топосхем и фотографий по реконструкции города Москвы. М., 1938 (Институт изобразительной статистики советского строительства и хозяйства ЦУНХУ Госплана СССР).

11 Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства / под ред. М. Горького, Л. Л. Авербаха, С. Г. Фирина. М., 1934.

12 Москва реконструируется. М., 1938, предисловие.

13 О послереволюционной России как стране беженцев и кочевников см. Jorg Baberowski. Der Rote Terror. DieGeschichtedes Stalinismus. Munchen, 2003; см. также Moshe Lewin.The Soviet Century. London/New York, 2005. P. 52-65.

14 По поводу градостроительства см. Harald Bodenschatz, Christiane Post (Hg.). Stadtebau im Schatten Stalins. Die internationale Suche nach der sozi-alistischen Stadt in der Sowjetunion 1919-1935. Berlin, 2003; Забелин И. E, История города Москвы. М" 1990.

15 Цит. по: Генеральный план. Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б), 10 июля 1935 г. С. 1,

16 Генеральный план. С. 2-3.

17 Timothy J. Colton. Moscow, Governing the Socialist Merpopolis. Cambridge/ Mass./ London, 1995. P. 254.

18 Генеральный план. С. 46. Москва социалистическая. С. 22.

20

Timothy J. Colton, Moscow. P. 340; подсчитано по Генеральный план.

21 Dietmar Neutatz. Die Moskauer Метро. Von den ersten Planen bis zur GroBbaustelle des Stalinismus (1897-1935). Koln/Weimar/Wien, 2001.

22 См. раздел "Юность в Москве около 1900 г." в романе Бухарина "Времена"; Забелин И. Е. История города Москвы. М., 1990.

23 Timothy J. Colton. Moscow. P. 269; см. также главу "Котлован" в настоящей книге.

24 Юрий Федосюк. Утро красит нежным светом. Воспоминания о Москве 1920-1930-х годов. М., 2003. С. 95; Он же. Москва в кольце Садовых. Путеводитель. М., 1983.

25 Timothy J. Colton. Moscow. P. 265.

26 Timothy J. Colton. Moscow. P. 267-268.

27 Правда, 22 июля 1937.

28 Timothy J. Colton. Moscow. P. 267.

29 Ruth von Mayenburg. Hotel Lux. Frankfurt/Main, 1978. S. 153.

30 David L. Hoffmann, Peasant MeTpopolis. Social identities in Moscow 1929-1941. Ithaca/ London, 1994. P. 139.

31 Julia Obertreis. Tranen des Sozialismus. Koln/Weimar/Wien, 2004; Лебина H. Б. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920-1930 годы. Санкт-Петербург, 1999.

32 David L. Hoffmann. Peasant MeTpopolis. P. 131.

33 Ibid. P. 135-136.

34 Ibid. P. 70.

35 По поводу законов о паспортах см. Mervyn Matthews. The Passport Society, Controlling Movement in Russia and USSR. San Francisco/Oxford, 1993; Nobuo Shimotomai. Moscow under Stalinist Rule, 1931-34. New York, 1991.

36 David L. Hoffmann. Peasant MeTpopolis. P. 1-2.

37 Ibid. P. 7.

38 Gabriele Freitag, Nachstesjahr in Moskau! Die Zuwanderung von Juden in die sowjetische Metropole 1917-1932, Gottingen.

39 Гаврилова И. H. Население Москвы: исторический ракурс. М., 2001. С. 121.

40 Jorg Baberowski, Anselm Doering-Manteuffel. Ordnung durch Terror. Gewaltexzesse und Vernichtung im nationalsozialistischen und im stalinisti-schen Imperium. Bonn, 2006.

41 Гомозенков И. П., цит. в: David L. Hoffmann. Peasant MeTpopolis. P. 70.

ТОПОГРАФИЯ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ: АДРЕСНАЯ КНИГА МОСКВЫ ЗА 1936 г.

Введение в новом издании адресной книги 1936 г. "Вся Москва" содержит обычные уведомления: что изменилось с последнего издания, какие добавились темы, как упростилась структура; оно призывает пользователей при необходимости вносить предложения с целью улучшения и посылать их в издательство по адресу: "Московский рабочий", Москва 9, улица Горького, 15. Редакторы, имена которых были напечатаны мелким шрифтом - А. Морин, Г. Вайнцвайг, Я. Днепровский, А. Лилье, Г. Воронежский, Д. Карпов, Я. Званкин, - не могли и подозревать, что это издание будет последним1. В нем еще были отмечены имена людей, которых годом позже арестуют или расстреляют. Личности, прежде выдающиеся, превратятся в преступников, имена которых не подлежат упоминанию. Таким образом, адресная книга становится эпитафией или списком мертвых.

Изображение статус-кво.

Адресные книги как документ своего времени

Когда были собраны данные для адресной книги на 1936 г., а заключительное заседание редколлегии состоялось весной того года, необходимо было с максимальной тщательностью и точностью обработать и возможно более наглядно представить огромное количество информации. На 680 страницах в три столбца обобщалось то, что надлежало знать о Москве. В число этих сведений входила элементарная информация на те случаи, когда необходимы первая помощь, милиция, телеграф, справки о движении поездов, услуги санитарной службы, уголовного розыска или пожарных - вплоть до детальных обзоров сложного кристаллического переплетения институтов столицы. Издатели могли опираться на давнюю традицию. Адресная книга "Вся Москва" вышла впервые в 1893 г. в издательстве Алексея Суворина и затем ежегодно перерабатывалась и значительно расширялась. Ее выход прервали революция и Гражданская война2. В 1923 г. адресная книга была издана заново объемом в 468 страниц. В 1925 и 1931 гг. вышли новые расширенные издания. "Вся Москва" представляла собой не только список адресов: наряду с кратким изложением истории столицы она содержала информацию о транспорте, торговле и культуре, а также обширный рекламный раздел, список важнейших учреждений, общественных организаций и личностей столицы. Это настоящее зеркало перемен того времени и революционных потрясений: во "Всей Москве" документируется переименование улиц, изменение местонахождения и значимости учреждений, оттуда исчезли целые слои населения, когда-то задававшие тон, в то время как борцы революционного подполья находились теперь по важнейшим адресам города. Адресная книга Москвы после 1917 г. документирует переворот - как в великом, так и в малом.

События между изданиями 1923 и 1936 гг. развивались так, что это отразилось в оформлении книги. Если тома времен нэпа с ростом экономики и частного сектора отражали также предприятия, магазины, свободные профессии, розничных торговцев, кафе и рестораны - всю бившую ключом жизнь Москвы того времени - то издания 1931 и 1936 гг. - опять-таки документы нового времени - отражали процессы вытеснения и ликвидации частных предприятий и выход на передние позиции планового хозяйства и его структурных подразделений. Данные о частных лицах, врачебных и адвокатских практиках, магазинах, мастерских и мелких предприятиях исчезли полностью3. Из 31 рубрики адресной книги на 1936 г. большая часть приходится на государственные, партийные и профсоюзные организации.

Второй большой блок посвящен национализированному или кооперативному сектору экономики - промышленности, торговле, коммунальному хозяйству.

Следующие разделы рассматривают городскую инфраструктуру - общественный транспорт, телефон и телеграф, сеть сберкасс и банков. Семь глав информируют об учреждениях культуры, образования, здравоохранения и социальной системы. Адресная книга содержит также план города, указатель улиц (с до- и послереволюционными названиями), обзор линий метро, трамвая и автобуса, указатель памятников и мемориальных досок на территории города, планы московских театров для заказа билетов и много другой полезной информации. Если сравнить издания 1923, 1927 и 1931 гг., то бросится в глаза расширение комплекса государственных институтов, а с другой стороны - устранение именного указателя. Тем самым адресная книга Москвы становится подлинным отражением переворота, происходившего в городе.

Пользователь может мгновенно охватить бюрократическую и иерархическую структуру учреждений и организаций с их президиумами, центральными комитетами, отделами, комиссиями и подкомиссиями. Читатель найдет в адресной книге руководящий персонал с указаниями телефонов и адресов. Так возникает топография власти, ее нервных центров, сетевых структур и филиалов. Но так же возникает и картина инфраструктуры и круговорота жизни в большом городе со всем, что является частью этой жизни - дорогой на работу и домой, со школой и свободным временем, посещением учреждений и кино. Московская адресная книга учит, что и во времена тотального господства города не переставали быть в высшей степени сложными организмами. Она отражает жизненный мир, не растворяющийся в политической сфере.

В послереволюционной Москве можно ориентироваться только в том случае, если знать новые названия улиц. Адресная книга приводит названия 800 улиц, переименованных с 1917 г. Речь идет о полном переписывании старого "московского текста". Так, из Александровской улицы возникла Октябрьская, из Банной - Пугачевская, Знаменский переулок стал улицей Маркса-Энгельса, а Офицерский переулок превратился в Красноармейскую улицу4. Старые московские районы вроде Замоскворечья или Хамовников тоже получили новые названия - теперь это Бауманский, Дзержинский или Октябрьский районы. Так в головах жителей города возникает его новая карта.

Топография власти и другие места действия

Адресная книга отображает иерархически и концентрически структурированные комплексы власти. Она показывает сосредоточение аппаратов власти в столице империи. Это место, куда сходятся все процессы принятия решений и откуда идут директивы по всей необъятной стране. В столице империи находятся резиденции всех важных учреждений и организаций. Здесь размещаются руководители правительства Союза Советских Социалистических Республик, представительств союзных республик и автономных областей, Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, Московской области и города Москвы. Здесь находятся все народные комиссариаты, т. е. министерства - тяжелой промышленности, легкой промышленности, обороны, внутренних дел, иностранных дел и т. д. Здесь располагаются Верховный суд, Прокуратура СССР, РСФСР, Московской области и города Москвы, а также Генеральный штаб и военные академии. Наряду с этим в Москве находятся политические и профсоюзные руководящие органы: Центральный Комитет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) - в отличие от других национальных республик у РСФСР нет собственной коммунистической партии5, - Центральный Совет советских профсоюзов - всесоюзный и РСФСР, а также руководство примерно 100 отраслевых профсоюзов.

Тем самым московская адресная книга отражает огромный бюрократический комплекс, имеющий и пространственное соответствие. Один из них - Кремль. Это не просто политическая метафора, а физическое место, где размещены органы управления, секретариаты, канцелярии, а также квартиры, дежурные автомобили, предприятия бытового обслуживания и персонал служб безопасности. В адресной книге они часто записываются с персоналом и телефоном - номера от КО-26-00 до КО-26-406. Данные о центре Советской власти, в котором также жила часть руководства, крайне скудны.

По городу распределялись так называемые "дома Советов" для членов правительственного аппарата и для других привилегированных лиц. Речь идет о gated communities, игравших большую роль как места проживания и центры неформальной политики. Самый большой среди них - "дом правительства" на улице Серафимовича, 2, ставший известным благодаря роману Юрия Трифонова "Дом на набережной". Речь идет об одном из самых больших во всем мире жилищных комплексов такого рода, о "городе в городе" с благоустройством, превосходящим средний уровень, с собственными спортивными сооружениями и зонами отдыха, театром и кино, магазинами и гаражами. Он был построен в конце 20-х гг. по проекту Бориса Иофана. Дом с примерно 500 квартирами и почти 2500 жильцами был, вероятно, элитным кварталом par excellence, в котором террор 1937-1938 гг. свирепствовал с особой силой7.

Другие привилегированные жилые комплексы находились на Садово-Каретной улице, в Божедомском переулке, 1, на ул. Грановского, 3, на Большой Пироговской, 51, на Тверском бульваре, 10, в доме на Спиридоньевской ул., 26, а также общежития на Рождественском бульваре, 21, на Малой Никитской, 16 и в здании Центрального Исполнительного Комитета на Красной площади, 3, в бывших Торговых рядах (здание ГУМ)8.

Второй узловой пункт в топографии власти - это, конечно, пространство вокруг Старой площади, где в громадных и роскошных зданиях дореволюционных гостиниц размещались центральные учреждения Коммунистической партии - всесоюзного, областного и городского уровней - с их аппаратом (Старая пл., 4, тел. от КО-28-00 до КО-28-40)9. Недалеко оттуда находились и руководящие органы коммунистического Союза Молодежи (ул. Куйбышева, Ипатьевский пер., 3, тел. от КО-28-00 до КО-28-4074)10.

Напротив, Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала находился в здании на Манежной площади, 1 (с телефоном КО-28-50 до КО-28-54)11. Важнейшее общежитие сотрудников коминтерна находилось в так называемой гостинице "Люкс" на улице Горького, на жителей которого также обрушился тяжелый удар репрессий.

Третий комплекс - это Дворец труда, бывший вдовий и сиротский дом на набережной Москвы-реки, огромное строение начала XIX в., по своему устройству едва ли не московский Эскориал, в котором находились не только Президиум советского профсоюзного объединения, но и руководства примерно 100 профсоюзов (адрес: Солянка, 12, тел. от КО-29-00 до КО-29-40)12.

На территории города располагались 15 народных комиссариатов с их аппаратами и филиалами. Наибольшее впечатление производит со всеми своими бюро, комиссиями и отделами Народный комиссариат тяжелой промышленности в современном административном и торговом здании довоенных времен на площади Ногина, 2/513. Народный комиссариат внутренних дел размещался в перестроенном конторском здании - бывшей страховой компании "Россия" на площади Дзержинского (бывшей Лубянке), 2. Между тем главное здание - только самое знаменитое и приметное строение "лабиринта террора" с многочисленными расположенными по соседству конторами, тюрьмами, гаражами и общежитиями14. Народный комиссариат иностранных дел находился недалеко оттуда в угловом доме по адресу Кузнецкий мост, 5/21. Структура и персонал различных организаций представлены с разной степенью подробности. Записи, касающиеся Наркомата тяжелой промышленности, охватывают более шести страниц, на шести же страницах достаточно подробно представлены и учреждения Академии Наук. В других случаях сообщение ограничивается лишь двумя строчками. Так, об НКВД мы узнаем только адрес - улица Дзержинского, 2 - и номера телефона КО-27-00 и КО-27-40. Ес"ли говорить о Народном комиссариате обороны, то указаны только его адрес - ул. Фрунзе, 19, телефон 1-03-40 и имя народного комиссара - маршал Ворошилов К. Е.

Город, в том числе и такой, сплошь пронизанный властными стРУктурами, как Москва, состоит не только из институтов власти. Город - нечто большее, нежели бюрократическое образование, тем более что Москва в конце второй пятилетки была городом, пребывавшим в атмосфере величайших волнений на грани неуправляемости.

По ту сторону институтов власти - вновь созданные фабрики. Наряду с учреждениями, имевшими целью насилие и устрашение, существуют учреждения досуга, развлечения и спорта. На десятках страниц отмечена сеть школ в районах столицы. Над городом растянута сеть публичных библиотек. В одной только рубрике "Клубы и дома культуры" - 280 записей. В рубрике "Издательства" мы находим 138 издательств. В Москве в 1936 г. выходило около 60 центральных и региональных газет, не считая заводских - на крупных предприятиях. В столице находились редакции более чем 540 журналов. Их спектр охватывал почти все сферы жизни: "Архив патологической анатомии", "Архитектура СССР", политические журналы "Борьба классов" и "Историк-марксист", последние располагаются рядом с такой классикой современного журнального дизайна, как "СССР на стройке". В его редакции на Спиридоньевской ул., 2 в должности ответственного редактора еще сидит будущий "враг народа" Георгий Пятаков рядом с заместителем редактора Евгенией Ежовой, женой будущего наркома внутренних дел. Особым спросом пользовались, очевидно, журналы, помогавшие справиться с проблемами повседневности - "Вопросы питания", "Вопросы материнства и детства", "Вопросы страхования", "Дорога и автомобиль", "Жизнь слепых", "Радиофронт". Широк был спектр специальных журналов, в числе которых "Вестник инженеров", "Курьер воздушного флота", "Курортология", "Физиотерапия" и "Свиноводство". В столице находились редакции учебников, в том числе школьных, а также специальных журналов: "География в школе", "Советская музыка", "Локо-мотивостроение", "Техника противопожарной защиты".

Москва - это город театров с поистине необозримым репертуаром; здесь, в многонациональном городе, были "театры национальных меньшинств" - Московский государственный еврейский театр (Малая Бронная, 2) или Государственный цыганский театр "Ромэн" (Большой Гнездниковский переулок, 10), а также латышский и татарский театры. Помимо многочисленных симфонических оркестров обращают на себя внимание: джаз-оркестр Александра Варламова при Центральном доме Красной Армии, площадь Коммуны, 28; джаз-оркестр Александра Цфасмана - ул. Дзержинского, 23; первый московский женский теа-джаз в Центральном клубе работников деревообрабатывающей промышленности (Бобров переулок, 2/20). Не следует забывать и главное учреждение в развлекательной отрасли Москвы - Большой Московский Государственный цирк по адресу Цветной бульвар, 13. Адресная книга отмечает 49 кинотеатров с такими названиями, как "Авангард", "Аврора", "Аре", "Великан", "Тиволи", "Заря", "Ударник". В их числе и очень большие, например

"Великан" с 587 местами или Театр науки и техники с 1300 местами, главное же заключается в том, они работают весь день без перерыва, чтобы удовлетворять спрос. Наконец, одна из секций адресной книги фиксирует различные общественные организации, например "Общество друзей зеленых насаждений", "Союз эсперантистов Советских республик", спортивные объединения, "Общество пролетарского туризма" или "Международное объединение революционных театров" (Петровка, 10, подъезд 36, председатель Эрвин Пискатор, телефон 2-91-12).

С учетом этого многообразия общественных, полугосударственных структур и объединений, пользуясь справочником, получаешь не только представление о том, какой бесконечно богатой была жизнь горожан, но и о том, какое насилие было пущено в ход, чтобы подчинить, нивелировать и унифицировать это общество. Можно представить себе, что, собственно, должно было случиться, чтобы сотни журналов и газет стали повиноваться единым языковым нормативам, репертуары театров приводиться в соответствие с указаниями свыше, а библиотеки и книжные магазины вычищаться от произведений писателей, не соответствующих духу времени. Что должно было случиться, чтобы придать новое направление музеям, в экспонатах и выставках которых были воплощены усилия, затраченные на протяжении длительного времени? И что должно произойти, прежде чем сотни школ и сотни тысяч учащихся почувствовали себя обязанными следовать новому канону? Адресная книга 1936 г. фиксирует такое состояние общества, в котором обвинители и обвиняемые, палачи и жертвы, исполнители смертных приговоров и будущие казнимые, еще не разделяясь, сидят бок о бок в качестве функционеров - может быть, дверь в дверь в здании Наркомата тяжелой промышленности или в редакции газеты "Известия", а может, и в секретариате Московского горкома партии или в школе.

След исчезновения

То, что Юрий Трифонов, чье детство прошло в "доме на набережной", описал в своем романе "Исчезновение", касается города как единого целого, в особенности узловых пунктов его политической жизни. "Когда-то я жил в этом доме. Нет - тот дом давно умер, исчез, я Жил в другом доме, но в этих стенах, громадных, темно-серых, бетонированных, похожих на крепость. Дом возвышался над двухэтаж-н°и мелкотой, особнячками, церквушками, колоколенками, старыми Фабриками, набережными с гранитным парапетом, и с обеих сторон его обтекала река. Он стоял на острове и был похож на корабль, тяжеловесный и несуразный, без мачт, без руля и без труб, громоздкий ящик, ковчег, набитый людьми, готовый к отплытию. Куда? Никто не знал, никто не догадывался об этом. Людям, которые проходили по улице мимо его стен, мерцавших сотнями маленьких крепостных окон, дом казался несокрушимым и вечным, как скала: его стены за тридцать лет не изменили своего темно-серого цвета. Но я-то знал, что старый дом умер. Он умер давно, когда я покинул его. Так происходит с домами: мы покидаем их, и они умирают"lj.

Какую бы страницу адресной книги мы ни открыли, повсюду найдем имена, которые исчезли в 1937-1938 гг. потому, что их носители были изгнаны, арестованы, осуждены, расстреляны или совершили самоубийство.

Адресная книга 1936 г. называет на стр. 1 в качестве председателей Президиума ЦИК СССР, размещавшегося в Кремле, М. Калинина, Г. Петровского, А. Червякова, Г. Мусабекова, Ф. Ходжаева, Н. Айта-кова, А. Рахимбаева, а секретарем - И. Акулова. Из них выжили и умерли естественной смертью только Калинин и Петровский. Червяков 16 июня 1937 г. покончил с собой. Мусабеков был арестован в июне 1937 г. и 9 февраля 1938 г. приговорен к смертной казни. Ходжа-ев приговорен к смертной казни в ходе третьего московского показательного процесса 13 марта 1938 г. Айтаков арестован 21 июля 1937 г. и 28 октября 1937 г. приговорен к смертной казни. Рахимбаев арестован в сентябре 1937 г. и 7 мая 1938 г. приговорен к смертной казни. Акулов 29 октября 1937 г. приговорен к смертной казни и вскоре после этого расстрелян.

На стр. 4 напечатан состав Совета Народных Комиссаров СССР, Председателем которого был В. Молотов. Всех заместителей Моло-това по прошествии недолгого времени уже не будет среди живых. В. Чубарь арестован 4 июля 1938 г. и 26 февраля 1939 г. приговорен к смертной казни. Я. Рудзутак арестован 25 мая 1937 г. и 28 июля 1938 г. приговорен к смертной казни. В. Межлаук арестован 1 декабря 1937 г. и 28 июля 1938 г. приговорен к смертной казни. Н. Ан-типов исключен в июне из партии, а 28 июля 1938 г. приговорен к смертной казни16. Из остальных 15 членов СНК, еще отмеченных в

1936 г., выживут только четверо. Народный комиссар тяжелой промышленности Г. Орджоникидзе - пл. Ногина, 2/5, Деловой двор, тел. 2-81-30 - покончит с собой 18 февраля 1937 г. Народный комиссар тяжелой промышленности И. Любимов будет исключен в июне

1937 г. из ЦК. Народный комиссар лесной промышленности С. Лобов в июне 1937 г. будет исключен из партии и умрет. Народный комиссар сельского хозяйства М. Чернов на третьем московском показательном процессе будет приговорен к смертной казни и казнен \5 марта 1938 г. Народный комиссар зерновых и животноводческих совхозов М. Калманович 27 ноября 1937 г. будет приговорен к смертной казни и казнен. Народный комиссар финансов Г. Гринько на третьем московском показательном процессе 13 марта 1938 г. будет приговорен к смертной казни и казнен. Народный комиссар внутренних дел и Генеральный комиссар Государственной безопасности Г. Ягода на третьем московском показательном процессе в марте 1938 г. будет приговорен к смертной казни и казнен. Народный комиссар водного транспорта будет арестован 9 апреля 1938 г. и казнен 19 августа 1938 г. Народный комиссар внутренней торговли И. Вейцер будет арестован 17 октября 1937 г., а 7 мая 1938 г. приговорен к смертной казни. Народный комиссар почты и телеграфа А. Рыков будет арестован в 1937 г., в 1938 г. на третьем московском показательном процессе приговорен к смертной казни и казнен. Народный комиссар внешней торговли А. Розенгольц будет арестован 7 октября 1937 г. и на третьем московском показательном процессе 1938 г. приговорен к смертной казни.

Под рубрикой "Центральное управление народнохозяйственного учета" (ЦУНХУ), Покровский бульвар, Большой Вузовский переулок, 2, мы находим имя статистика И. Краваля, ответственного за проведение переписи населения в январе 1937 г. Результаты переписи не устраивали партийное и государственное руководство, и в 1937 г. он был арестован как "враг народа" и уничтожен. Начальником Главного управления кинопромышленности (Малый Гнездниковский переулок, 7) назван Б. Шумяцкий. Он будет арестован в 1938 г. и приговорен к смертной казни. Председателем Центральной государственной комиссии по определению урожайности и размеров валового сбора зерновых культур, находившейся на ул. Петровка, 12, был В. Осин-ский. Он был обвинен на третьем показательном процессе 1938 г. (на этом процессе Осинский был свидетелем. - Примеч. пер.), осужден и казнен. А. Муралов, заместитель Наркома земледелия СССР и председатель Всесоюзного комитета по переселению (Орликов переулок, 1/И), арестован в июле 1937 г. В качестве председателя Комитета по стандартизации (улица Разина, 12) адресная книга называет знаменитого еще в 20-е гг. поэта-пролеткультовца и теоретика Лиги времени А. Гастева. Годом позже его ликвидируют17. В списках Народных Комиссариатов рябит в глазах от имен тех, кому предстоит погибнуть Немногим позже. В Народном комиссариате тяжелой промышленности это, кроме Г. Орджоникидзе, его заместитель Ю. Пятаков, приговоренный к смертной казни на втором показательном процессе в Феврале 1937 г. Еще один заместитель, Михаил Каганович, брат члена Политбюро и соратника Сталина Лазаря Кагановича, встретит смерть в 1941 г. в лагере. М. Рухимович, также входивший в руководство Наркомата, будет обвинен и расстрелян. А. Серебровский и С. Ратайчак, также указанные в рубрике, будут обвинены на втором показательном процессе 1937 г. и расстреляны.

В Народном комиссариате путей сообщения (НКПС) (ул. Новая Басманная, 2, время приема ежедневно с 10 до 16.30), который возглавлял Лазарь Каганович, в 1936 г. еще работал Я. Лифшиц, который затем был обвинен и осужден на втором показательном процессе.

О Народном комиссариате обороны (ул. Фрунзе, 19, телефон для справок 2-54-31) детальных данных нет, но это то место, куда приходили и откуда уходили генералы и офицеры, казненные в 1937 и 1938 гг.

Заместителем народного комиссара иностранных дел (Кузнецкий мост, 5/21, тел. 1-82-39) в адресной книге 1936 г. назван Николай Крестинский. В 1938 г. он был обвинен на третьем показательном процессе, приговорен к смертной казни и казнен. Другой заместитель наркома, Борис Стомоняков, умрет в 1941 г. в тюрьме.

В рубрике "Совет Народных Комиссаров РСФСР" названы, в частности, нарком местной промышленности К. Уханов, нарком юстиции Н. Крыленко, нарком просвещения А. Бубнов. Они исчезнут точно так же, как и заместитель наркома юстиции В. Антонов-Овсеенко.

Самую скудную информацию дает адресная книга о Коминтерне, партийных организациях, НКВД и Народном комиссариате обороны. Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала (ИККИ) упоминается только с адресом и телефоном: Манежная площадь, 1, тел. 0-28-50. Точно так же и ЦК ВКП(б) - только с адресом и телефоном: Старая пл., 4, тел. 0-28-50. Ведущие партийные лидеры фигурируют в совершенно незначимом месте. Например, Сталин возникает только один раз на почти 700 страницах - в качестве члена Совета Труда и Обороны. Только половина членов этого органа переживет чистки. Николай Бухарин тоже возникает в 1936 г. на второстепенной должности - в качестве члена советско-германского общества "Культура и техника" и как академик АН СССР. Президиум Академии находится на Большой Калужской улице, д. 2418. Центральная фигура в контактах Советского Союза с деятелями культуры и fellow travellers (попутчиками. - Примеч. пер.), А. Аро-сев, появляется в записи "ВОКС" - "Всесоюзное общество культурной связи с заграницей" (Большая Грузинская ул., 17, тел. Д1-65-03)19. Он также арестован НКВД и 8 февраля 1938 г. приговорен к смертной казни. В Доме советского писателя (улица Воровского, 50, телефон ресторана 4-84-97) мы не встретим в 1936 г. ни одного из значительных имен литераторов тех лет, но зато столкнемся с литературным чиновником В. Ставским, который в 1938 г. будет смещен на краткое время, а позже погибнет на фронте20. По адресу Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР - ОСОАВИАХИМ СССР (Раушская наб., 22) - мы найдем его знаменитого председателя Р. Эйдемана. Он будет казнен 11 июня 1937 г., как один из участников военного заговора21. Под рубрикой "Спортивное общество "Спартак"" мы находим в качестве секретаря его московской организации (Большой Черкасский переулок, 13) имя Н. Старостина, популярного футболиста, который также не избежит репрессий22. Среди членов Академии Наук мы видим имена многочисленных видных ученых, например генетика Н. Вавилова, который позже будет арестован и умрет в тюрьме23. В Институте советского государства и права нас еще встретит в 1936 г. директор - профессор Е. Пашуканис, который в январе 1937 г. будет арестован и 4 сентября 1937 г. приговорен к смертной казни24. В Театральной школе при театре им. Вс. Мейерхольда (ул. Горького, 15) директором в 1936 г. все еще работает Всеволод Мейерхольд, который будет арестован 20 июня 1939 г. и в феврале 1940 г. приговорен к смертной казни25. В Московском коммунальном музее (Новая площадь, 12) в 1936 г. работает историк и краевед Николай Анциферов, который год спустя будет отправлен в лагерь на Дальний Восток26.

След исчезновения тянется, как выяснится позже, из списков арестованных и расстрелянных, в том числе по рабочим и заводским поселкам с их общежитиями и бараками. В адресной книге эти периферийные поселения появляются сплошь на границе города: Черкизово, Фили, Лефортово, Авиамоторная, Петровский поселок, Поклонная гора27.

В 1936 г. никто не мог и предположить, как сплетение учреждений и имен, отраженное в данной адресной книге, изменится всего лишь через год. Позже историки обнаружат, что в начале 1939 г. было арестовано НО из 139 членов и кандидатов в члены Центрального Комитета, избранных на эти посты в 1934 г. на XVII съезде ВКП(б)28, и что в середине 1939 г. в Москве и Московской области останется на своих постах только семеро из 139 секретарей парторганизаций, все же остальные - арестованы и расстреляны, а многие покончили с собой29. Они установят, что многие тысячи погибли по ложным и абсурдным обвинениям, что руководящие уровни и аппараты государства, хозяйственных организаций, комбинатов, институтов и, прежде всего, Красной Армии были истреблены радикально, чего никогда Прежде не наблюдалось во время войн против внешнего врага, тре-

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ СССР

Прокуратур*. Веряеуд СССР в Госарбитраж-см, гл. 3.

Президиум ЦИК СССР-стр. 1. Коинссии ЦИК СССР-стр. 2. Ком иен и н учреждения при Президиуме ЦИК СССР-стр. 2. Комитеты при Пре-янднуме Совета национальностей-стр. 4. Совнарком СССР-стр. 4. Комиссии; н учреждения при Совнаркоме СССР-стр. Б. Комитеты - н учреждения при СТО-стр. 8. Представительства союзных ССР-стр. 8. Наркоматы СССР- стр. 9. Алфавитный указатель - стр. 34.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК (ЦИК СССР)

Кремль, uibh6 Рабоче-крестьянского правительства) т. хоннуи с ручной стаяцни вызываете! без номера .Кремль", с автонатяч. от KD-26-00 до КО-26-40; т. ыа справок 3-97-40

ПРЕЗИДИУМ ЦИК СОЮЗА ССР

Председатели ЦИК Союав ССР: Кядавят Михаил Иванович. Петровсий. Григорий Иванович. Червяков Александр Григорьевич.

' Секретарь ЦИК Сою а а ССР

?-in "-? ---------. " 3-0641,

Кремль 1 я 2-30.

Члены Президиума: AtmoiR, Двввяев 1м А, Атябаев К. С. Ахув-Ба-баел Ю, Берия Л. П., Ворошим К. Е., • " Жданов I I) Мг-

__Неравное г.

_. ." • Шапошников Л. К, Швсраля Н. М., Шотемор Ш.

Кандидаты: Абрвмое К. А, Будете" 3. Гч Вулганш Н. А., Василенко М. С, Вейнберг Г. Д., Войцехоаомв Ю. А., ГуЛоян Далгат М. А.. Ербанов М. Н., Затгаовлй В. П.. ШштшшЛш^лшщ Киселев А. С. Мяхаралде Ф. Я., Никола ове К. И., афрвмававь^ашсявв^Уравбсяаа А. К., Хацхевяч А. И, Хрущев К С, Цуцкап С Е., Шощущ С К, Шслехсс И. С.( Эфендиев М. М.

ПРЕЗИДИУМ СОЮЗНОГО СОВЕТА

Секретарь Соки ног о совета I'-MMifi || " - 2-67-36 я Кремль 1-00.

Атабаеа

Члены Президиума. -----

С, Аяун-Бабаеа Ю.р 6e^0fDM0ji К. Е.,

К. -......,_______.... -----

Жданов А. А., Кагаковнч Л М., шва Л. П., Штили "' С=. "Двц Шверник rH. М.

. Кандидаты: Васи лета о М. Вейяберг Г. Д., Гулояя А. А., К Чщ Киселев А. С, П|1рИ|вввя U В Чуцкяев С. ?, Шелехес И. С.

С,

ПРЕЗИДИУМ СОВЕТА НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

Секретарь Совета нацко-нлльяостеА Хашевяч А. И, тел. 4-66-40 я Кремль 73. Члены Преяидиуна: Берна Л. П., '.....-11 -"-^- °- Уевя-

_,_____вхмвноа У,

Фадатов К А., Шапошников Л. К., Шо-темор Ш-

Квидидаты: Далгат М. А, Эатон-скиА 6. ГЦ Мвхарадае Ф. Я, Николш К. И. Хрущев Н. С, Хацяевнч А. И, Шалуны, С гС, Эфенднеа М. М-

СЕКРЕТАРИАТ ПРЕЗИДИУМА ЦИК СССР

Кремль, ад, Рабоче-крестъвнского правительства, н 1-й Дом ЦИК СССР, ул. Серафимовича, 2. подъезды 1 я 2.

Зав. секретариатом Козлов Н. К. (ад. лраант.), т, 2-04-43 и Кремль 3-13: вам. авв. секретариатом Баб "ков И. М. (ад. правят.), т. З-Ов-Чб и Кремль 2-26; вам. зав. секретариатом Акимов И. Ф. (1-й дом ЦИК СССР), т. 6-34-00 и Кремль 0.45; оаы. an. секретариатом по протокольной части Хатукцеа А. А. См. орв-ант.), т. 2-06-28 и Кремль 6-84.

Общая часть-дам. Чкасков А. И. О-й дом ЦИК ССОР), т. 3-96-41 " Кремль 3-Я; "оясульт. часть-ст. консулы. Ершов, т. Кремль 3-74; наградной сект. - в вв. Павлов Л- в., т. 3-99-27 в Кремль 3-42; декретно-сирввочное бюро - аа". Моровов И. Я" т. 4-10-82 и Кремль 4-96; вкспеднцна и прием телефонограмм (по КремлюЬ-г. 3-97-40 а Кремль 1-30; вас ледхшя к прием телефонограмм (1-й дом ЦИК СССР>-т. 4-88-44 в Кремль 1-63; общее деиощкжэводспо - тел. Кремль 2-94; стол анчиого состава - т. 3-98-41 н Кремль 3-В6.

Секретариат председателя ЦИК CCCPi Моховая, 4/7; аав. Мвгсин В. А, тех Кремль 3-17; общий сект, (для сира-век)-". А-хрлнднц Р. К, т. 3-20-20 в Кремль 3-18.

ОРГАНИЗАЦИОННЫЙ ОТДЕЛ

Ул. Серафимовича, 2, 1-е "ом ЦИК СССР, 1-й подъеад.

Зав. Туманив П. В., т. 1-44-88 * Кремль 3-32.

ФИНАНСОВОЕ УПР-НИЕ

Зд. ЦИК СССР (б. Гун), Красная пл., 3.

Зав. Никита Н. И, т. 3-20-02 л Кремль 1-33; вам. Коастввтшов Д. К., т. Кремль 1-03; гл. бухг. Киселев 6. И, т. 640-М; сметнгмиан. сект.-рук. Гат-чир Г. А-, т. 3-20-02; сект, контроля - рун Гурвш М. Ф-, т. 5-4044 ? Кремль 348.

ХОЗЯЙСТВЕННОЕ УПР-НИЕ

Краевая пл., 3; т. для овриок 6-21-QP в 1-37-91.

Зав. Пахонов Н. И. т. Кремль 2-26 я 3-10. ваш.: РЯВДНИ Е. И, т. Кремль 6-9*; вам. Рыдлав М. В., т. Кремль 6-94; дам. Леша А. П., т. 2-14-00 в Кремль 2-14; север, т. Кремль 3-10.

Обвив часть-т. 6-21*08: секторы: ai-городн. владения - т. Кремль 8-37 н Э-13-85; снЁбяеняя-т. 2-14-00 я Кремль 2-U; 1-27-26; проеаство-строит.-2-86-82 н Кремль 6-67 в 6-86; город, "лишив- Т. Кремль 6-М к 2-48:23.

Донв ЦИК СССР; 1-й дон ЦИК СССР-ул. Серафнм'овячв, 2, т. Кремль 2-36 я В1-74-00; 3-й дом ЦИК СССР- Салоаав-Каретная V* . Божедомскяй п.. 1, т. Крешь 5-33 я 3-79-4G; 6-й дом ЦИК СССР - ул. Грановского, 3, т. Кремль 7-53 и 1-67-28; 6-й дом ЦИК СССР - Б. Пироговская ул.. 31, т. Г3-7и-61 н ГЗ-и"-09: 7-й дом ЦИК СССР-Тверской бул., 10, т. 4-89-09; 26-й дом ЦИК СССР-Спмридокьеясшаа, 28, т..ДЗ-27-31; общежитие-Ровщестяевлий будч 21, т. 1-14-69; РЖСКТ сКренлповкй работ-иак>-М. Нймлтскав, 16, т. 6*73-19; вд, ЦИК СССР (б. Гум) - Краснея пл.. 3. Т. Крешь 7-08 ? 2-60-80.

Страница из Московской адресной книги 1936 г. с зачеркнутыми задним числом фамилиями умерших в 1937-1938 гг.

"В 1936 г. никто не мог и предполагать, как сплетение учреждений и людей, отраженное в этой адресной книге, изменится всего лишь через год".

бовавших сколь угодно больших жертв. Волна самоубийств прокатилась по городу и деревне.

И все же главными жертвами были в количественном отношении рядовые члены партии и, в первую очередь, простые люди, вообще не принадлежавшие ни к одной партии - ни к правящей, ни к контрреволюционной. На одном лишь "Электрозаводе", крупнейшем и современном предприятий Москвы, 1 ООО представителей коллектива были затронуты репрессиями, сотни служащих и рабочих арестованы в конторах и на стройплощадках Метростроя. Ни одна профессия, ни одна отрасль не остались не затронутыми штормом, вот почему один исследователь мог резюмировать: "Сюрреалистическое изменение в местных партийных организациях дает представление о воздействиях на местные учреждения. Из 63 лиц, избранных в мае 1937 г. в Московский городской комитет партии, в июне 1938 г. на своих постах оставались только 10, и я нашел восьмерых, занятых новой деятельностью; остальные 45 (71,4 %) вычеркнуты из списков, а значительная часть, вероятно, погибла. Из 64 членов Обкома партии по состоянию на 1937 г. восемь были переизбраны, десять нашли работу в других местах, а 64 (71,9 %) исчезли. В Дзержинском районе на протяжении нескольких месяцев 1937 г. были арестованы друг за другом три секретаря Райкома"30. На волне арестов и расстрелов другие люди начинали свой путь наверх, к постам, освободившимся в результате чисток. Одним из тысяч был приехавший с Донбасса молодой шахтер Никита Хрущев, занимавший в 1935-1938 гг. должность первого секретаря Московского горкома партии, то есть фактически мэра города.

Списки расстрелянных и посмертная реконструкция адресов

Подлинная топография насилия раскроется лишь в том случае, если будут отмечены все места исчезновения. Тюрьмы - Лубянка, Бутырская, Лефортово, Сухановка, пересыльная тюрьма на Красной Пресне, внутренняя тюрьма в Фуркасовском переулке, расстрельный Подвал в здании Военной коллегии Верховного Суда - конечно, названия этих мест не появятся в адресной книге. Еще не исследованы захоронения - в Донском и Новоспасском монастырях, на Калитниковском, Рогожском, Ваганьковском и Армянском кладбищах, в ме-Стах казни на полигонах Бутово и Коммунарка и под Дмитровом на Канале Москва - Волга. В Бутово покоятся около 25000 жертв, казненных с 1937 по 1939 гг., а в общих могилах в Коммунарке - около 14 тыс. расстрелянных31.

Самая точная карта террора и насилия будет результатом реконструкции документов тайной полиции. Это ведомство обследовало район за районом, улицу за улицей, дом за домом, насколько это вообще возможно в городе с огромной миграцией и текучестью населения. Списки, в которых фиксировались анкетные данные, социальное и национальное происхождение, ступени профессионального и политического становления, становились основой списков лиц, подлежащих аресту. НКВД систематически обеспечивал себя адресами в адресном бюро или в паспортном столе и ЗАГСе32. Сотрудник НКВД, проводивший в 1937-1938 гг. многочисленные аресты и допросы и сам допрошенный в 1956 г., так описывал метод работы: "...По указанию (приказанию) руководства отдела мы ходили по домоуправлениям города Москвы, просматривали там домовые книги и выписывали из этих домовых книг всех лиц на список, которые имели иностранные фамилии. Списки с такими лицами представлялись руководству Особого отдела, и оно давало распоряжение оперативным работникам выносить на этих лиц справки на арест"33. Важный адресный материал содержится, например, в личных делах Коминтерна, который для проверки политэмигрантов сверял адреса34. Самый полный и наиболее точный список адресов дают следственные и судебные дела арестованных и осужденных. "География арестов очень красноречива. Больше всего опустели дома, где жили политэмигранты, сотрудники Коминтерна и приглашенные советским правительством квалифицированные иностранные рабочие. Например, дом № 3 по улице Обуха (ныне вновь ул. Воронцово Поле), где ютились в общежитиях политэмигранты, опустел до последнего человека. После выселения семей арестованных дом перешел в собственность НКВД. Также полностью опустели жилые квартиры дома № 3-5 по Смоленскому бульвару, принадлежавшие в 20-30-е гг. просветительскому обществу "Прометей" и выстроенные на его средства... После разгрома латышских организаций в 1938 г. дом был передан Главлиту и принадлежал ему до 1957"35.

На Кузнецком мосту в доме 22 на 2-м этаже находилось общежитие немецких студентов Института кинематографии. После их ареста дому нашли новое применение. Теперь там расположен читальный зал Федеральной службы безопасности (ФСБ); вместе с исследователями родственники арестованных также могут здесь изучать следственные дела дорогих им людей36.

Больше всего аресты затронули "дома Советов", прежде всего "дом правительства", который в 1937-1938 гг. был словно опустошен и заново заселен37. Удар пришелся и по центральным улицам города - улице Горького и Арбату, где имелись прекрасные отдельные квартиры представителей элиты, на которые особенно целились завистники и доносчики. Много арестованных было также в привилегированных кварталах с великолепными квартирами в старых домах на улицах Кропоткинской, Кирова, Большой Бронной, Покровке и Плющихе. Некоторые квартиры в Варсонофьевском переулке несколько раз меняли съемщиков.

В старом квартале Замоскворечье особенно пострадали квартиросъемщики, жившие на улицах Большая Полянка, Большая Ордынка, Пятницкая, Якиманка, Новокузнецкая, которые были застроены на рубеже веков. По ту сторону Садового кольца прокатились аресты по улицам Бакунинской и Ново-Басманной, как и по трех Мещанским улицам, где жило немало сотрудников НКВД. Существовал и длинный список адресов на Ленинградском шоссе. Там жили специалисты, которые работали на крупных стройках и объектах канала Москва - Волга на севере столицы. Среди территорий, находившихся на окраинах Москвы, аресты больше всего затронули Кунцево, излюбленный дачный пригород и жилой район советских элит. По конкретным адресным данным можно установить степень плотности населения города и крайней нехватки жилья. Аресты осуществлялись в бараках, железнодорожных депо, на фабриках, в больницах, портах, кладбищенских зданиях, караульных помещениях предприятий, покинутых зданиях монастырей, колокольнях, ставших тем временем обитаемыми38.

Дополнительный вклад в картографирование московской топографии насилия вносит внешний враг. При подготовке военного нападения на Советский Союз немцы, опираясь на советский материал и собственные исследования на местах, изготовили карты и разыскную книгу, где указывались имена и адреса тех, кого они в любом случае намеревались арестовать. Карта и список разыскиваемых по состоянию на 1941 г. указывают сотни объектов на очень точной карте Москвы и называют 5256 лиц, которые должны были быть арестованы после нападения на СССР. В их числе Сталин-Джугашвили, писатели Илья Эренбург й Алексей Толстой, пианист Эмиль Гилельс, но главное - руководители партии, сотрудники государственной безопасности, немецкие политэмигранты и антифашисты, нашедшие убежище в СССР39.

Все это - массовые аресты и расстрелы, опустошение целого города и страны ураганом террора - пребывают еще по ту сторону горизонта редакторов, издававших адресную книгу "Вся Москва" в 1936 г. Ураган сделал невозможным продолжение этой книги. Ни одна редакция не смогла бы придерживаться того стремительного темпа, в котором одних людей сметали с постов и уничтожали, а других поднимали к высотам власти. Гибель адресной книги как института, символизировавшего заведенный порядок и прозрачность городской жизни, свидетельствовала о наступлении нового времени.

Примечания

1 Вся Москва. Адресно-справочная книга на 1936 г. М., 1936.

2 Karl Schlogel. "Wsja Moskwa", in: Karl Schlogel. Moskau lesen. Berlin, 1984. S. 101-113. Systematischer zu diesem Quellengenre: Karl Schlogel. Im Raume lesen wir die Zeit. Uber Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. Munchen, 2003. S. 329-346.

3 J. Arch Getty. "Soviet City Directories*, in: A Researchers Guide to Sources on Soviet Social History in the 1930s. Edited by Sheila Fitzpatrick and Lynne Viola. Armonk/N. Y./ London, 1990. P. 202-214.

4 Вся Москва. Адресно-справочная книга на 1936 г. С. 603 и сл.

5 Отсутствие российских партийных организаций и государственных органов в советской Москве стало центральной темой в книге Geoffrey Hosking. Rulers and Victims. The Russians in the Soviet Union. Cambridge/ Mass. 2006.

6 Вся Москва. Адресно-справочная книга на 1936 г. С. 1.

7 Трифонов Ю. Дом на набережной. М., 1976; Коршунов М., Терехова В. Тайна тайн московских. М., 1995, но прежде всего Wladislaw Hedeler. Die Prasenz staatlicher Gewalt inmitten einer urbanen Umwelt. Das Beispiel Moskau (доклад в курсе лекций в Мюнхене, июль 2006).

8 Ibid.S. 1.

9 Ibid. S. 73.

10 Ibid.S. 75.

11 Ibid. S. 73.

12 Ibid. S. 77f.

Народные комиссариаты рассматриваются по очереди в книге Вся Москва.

Адресно-справочная книга на 1936 г. 8ff. См. главу "Бутовский полигон".

15 Трифонов Ю. В. Исчезновение. М., 1987.

16 Вся Москва. Адресно-справочная книга на 1936 г. С. 4; все данные приведены по: Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. В., 2003.

17 Медведев P. А. К суду истории. О Сталине и сталинизме. // Ж. А. Медведев, Р. А. Медведев. Избранные произведения. Т. 1. М., 2002. С. 316. Вся Москва. Адресно-справочная книга на 1936 г. С. 92, 325.

19 Там же. С. 94.

20 Там же. С. 93.

13

14

18

21 Там же. С. 95.

22 Там же. С. 97.

23 Там же. С. 328.

24 Там же. С. 329.

25 Там же. С. 379.

26 Там же. С. 453.

27 Там же. С 15.

28 Roy A. Medwedew. Die Wahrheit ist unsere Starke. S. 220-221.

29 ibid. S. 227.

30 Timothy J. Colton. Moscow. Governing the Socialist Metropolis. Cambridge/ Mass., 1995. P. 289.

31 TimothyJ. Colton. Moscow. S. 287.

32 Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба: Кунцево. // Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Выпуск 5. М., 2001. С. 13-21; Alexander Vatlin. Tatort Kunzewo. Opfer und Tater des Stalinschen Terrors 1937/38. В., 2003.

33 Из показаний свидетеля Тихачева. // Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Выпуск 3. М., 1999. С. 352-354.

34 William J. Chase. Enemies Within the Gates? The Comintern and the Stalinist Repression, 1934-1939. New Haven/London, 2001. S. 163-174.

35 Составлено по: Арестованы в Москве. // Бутовский полигон. 1937- 1938 гг. Книга памяти жертв политических репрессий. Выпуск 7. М., 2003. С. 318-319.

36 Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Выпуск 7. М., 2003. С. 318.

37 См. обстоятельное исследование Владислава Хеделера "Дома на набережной": Die Prasenz staatlicher Gewalt inmitten einer urbanen Umwelt. Das Beispiel Moskau (Vortrag am Historischen Kolleg in Munchen im Juli 2006).

38 Арестованы в Москве. // Бутовский полигон. 1937-1938 гг. Выпуск 7. М., 2003. С. 318-319.

39 См. главу "Только для служебного пользования!".

КАК СОЗДАВАЛИ ВРАГОВ: УГОЛОВНОЕ ДЕЛО ТРОЦКИСТСКО-ЗИНОВЬЕВСКОГО ТЕРРОРИСТИЧЕСКОГО ЦЕНТРА (19-24 АВГУСТА 1936 г.)

Показательные процессы являлись не столько юридической процедурой, сколько событиями, предназначенными для средств массовой информации. Сама риторика свидетельствует о том, что в данном случае задача заключалась не в поиске истины и справедливом наказании. "Ужасна и чудовищна цепь этих преступлений, направленных против нашей социалистической родины, преступлений, каждое из которых достойно самого сурового осуждения и самой суровой кары. Ужасна и чудовищна вина этих преступников и убийц, поднявших руку против руководителей нашей партии... Чудовищны преступления этой банды людей, не только подготовивших террористические акты, но и убивших одного из лучших сынов рабочего класса... незабываемого Сергея Мироновича Кирова"1.

А. Я. Вышинский, прокурор СССР и государственный обвинитель в процессе над троцкистско-зиновьевским центром, четырежды берет риторический разбег, чтобы подняться к пику своей заключительной речи. Сидящих перед ним обвиняемых он поносит как "кучку предателей и авантюристов, мосек и шавок, взъярившихся на слона", "не политиков, а банду убийц и уголовных преступников". Речь же, произнесенную на утреннем заседании процесса 22 августа 1936 г., он заканчивает словами: "Взбесившихся собак я требую расстрелять - всех до одного!"2 Военная коллегия Верховного суда СССР после того, как обвиняемые выступили с последним словом, поддержала это требование и следующим утром в 2 часа 30 минут приговорила всех 16 обвиняемых "к высшей мере наказания - расстрелу, с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества"3. Еще до истечения срока подачи кассационной жалобы, составлявшего 72 часа, приговор был приведен в исполнение в подвале здания на Лубянке - всего в пяти минутах хода от зала суда, находившегося в Доме Союзов.

После пяти дней заседания публика осталась озадаченной, растерянной, шокированной или, по меньшей мере, пребывавшей в величайшем неудовольствии, не понимающей, как взять в толк то, что происходило у нее на глазах. Обвиняемые не были "врагами советской власти", как те, кого представляли на прежних показательных процессах - инженеры, директора предприятий, "бывшие", - а революционерами, соратниками Ленина, известными вождями партии, до тех пор, пока они не оказались в оппозиции к Сталину. Всем им предназначалась роль убийц, заговорщиков, террористов, планировавших насильственно, да что там, собственноручно устранить советское руководство. Еще большую растерянность общественности вызывали самообвинения и признания людей, которые до революции боролись в подполье, провели многие годы в ссылке, изгнании и даже в самых тяжелых условиях сопротивлялись отказу от своих идей. При этом разброс реакций был велик. Делегация британских юристов признала за процессом корректный ход. Для французского же писателя Андре Жида, который уехал из СССР в день объявления приговора, этот процесс стал одной из главных причин, по которой он дистанцировался от Советского Союза. Им владели смешанные чувства - ужас и растерянность4. Так дело обстоит и по сей день, несмотря на все разъяснения, которыми мы теперь располагаем относительно скрупулезной подготовки хода процесса, о всей его организации и инструментализации5. Как бы подробно мы ни говорили сегодня о допросах перед процессами, о пытках и принуждении, об ответственности всех членов семей, о ложных обещаниях сохранить жизнь обвиняемых и о том, как обрабатывали иностранных наблюдателей и корреспондентов, остается момент изумления перед чем-то призрачным и непостижимым. Как правило, усилия, имеющие целью понимание этого, а также следующих "московских показательных процессов", направлены на то, что происходило "за фасадом"; это стало в значительной степени очевидным благодаря опубликованию внутренней корреспонденции руководства на основе протоколов очных ставок и допросов6. При этом не менее содержателен и анализ того, о чем шла речь на открытой сцене Октябрьского зала Дома Союзов, бывшего Дома Благородного собрания. Вышинский не сам сочинил "пьесу", сыгранную в августе 1936 г. Это произошло гораздо раньше - на заседаниях Политбюро, в ходе которых составлялся сценарий процесса, во время Допросов и очных ставок, а также вплоть до последнего мгновения в ходе самого процесса - в телеграммах и телефонных разговорах7 Между Москвой и Сочи. Вышинский был опытным специалистом, которому можно было доверить пьесу со столь знаменитыми участниками; он был виртуозом, владевшим всеми регистрами, которые требовались, чтобы показать стране, в каком направлении развивались события.

Всемирно-исторические уголовные истории: о риторике первого московского показательного процесса

Андрей Януарьевич Вышинский (1883-1954) не позволял себе промахов. Для этого он был слишком образованным, слишком квалифицированным и опытным специалистом. Выросший в состоятельной семье польского происхождения в Одессе, он в 1913 г. закончил юридический факультет Киевского университета, присоединился к меньшевистскому крылу российской социал-демократии и только после революции (в 1920 г.) - к большевикам. В 1925-1928 гг. он был ректором Московского университета, а в годы Первой пятилетки работал в Народном комиссариате просвещения.

В 1927 г. Вышинский выдвинулся в качестве автора "Курса уголовного процесса"; с 1935 по 1939 гг. он был Прокурором СССР, а позже, до конца жизни, занимал видные посты в Наркомате иностранных дел и международных организациях. К моменту представления в 1936 г. государственного обвинения на первом московском показательном процессе он уже провел аналогичные показательные процессы: против инженеров из Шахт, инженеров фирмы Метро-Виккерс, меньшевиков, Промпартии8. Так как постановка задач и результаты процессов были уже предрешены, речь шла лишь о достижении возможно большего пропагандистского эффекта, способствующего мобилизации масс. Задача заключалась в данном случае в том, чтобы группу бывших и видных большевиков, в 1925-1926 гг. принадлежавших к объединенному оппозиционному блоку, объединить со второй группой, состоявшей в основном из молодых членов КПГ, эмигрировавших в СССР, и уличить их в террористической деятельности9. Самые видные среди них - Зиновьев и Каменев - были уже в 1935 г. обвинены и осуждены в ходе процесса против московского центра ввиду их мнимой ответственности за покушение на первого секретаря Ленинградского горкома и обкома ВКП(б) С. М. Кирова. Теперь же им надлежало быть привлеченными к ответственности не только морального или политического свойства, но и ответить за непосредственное, личное участие в убийстве Кирова и подготовку покушений на советское руководство, а именно Сталина, Ворошилова, Жданова, Кагановича и Орджоникидзе. Обе группы, как утверждало обвинение, уже в 1932 г. связали друг с другом в Берлине Троцкий и его сын. Поэтому на скамье подсудимых, а затем и в приговоре, все время находились в качестве главных обвиняемых in absentia также Лев Троцкий и его сын Лев Седов. На всем протяжении процесса не было документов, не было доказательств. Все письма и "директивы", якобы написанные Троцким, цитировались по памяти, но не представлялись. Суд придерживался мнения о том, что высшая форма обнаружения истины - не материальное доказательство, а признание обвиняемых, взгляд, разделявшийся рядом наблюдателей, которые не могли вдоволь надивиться "свободному и естественному поведению обвиняемых перед судом". Все дело было не в доказательствах, а также не в возражениях и постоянно возникающих противоречиях, в особенности со стороны Ивана

Раю. xjt, НУНРЫНИНСЫ.

Троцкий и сын, представители фирмы Гестапо [Карикатура П. Н. Крылова ("Кукрыниксы"), "Правда", 26 августа 1936 г.]

"На всем протяжении процесса не было документов, не было доказательств. Все письма и "директивы", якобы написанные Троцким, цитировались по памяти, но не представлялись".

Смирнова, многолетнего спутника Троцкого. Смирнов отказывался признать, что он лично и собственноручно готовил террористические акты. Однако значение или смысл процесса с самого начала заключался вовсе не в представлении доказательств, а в изложении фантастических историй, которые должны были вызвать страх и замешательство. Обилие противоречивых, фантастических деталей безо всякой попытки опровержения этих противоречий превращали сухой политический процесс в захватывающий дух спектакль, который завладевал вниманием публики и ввергал ее в ужас. Вышинский - великолепный рассказчик и режиссер уголовных дел. В его распоряжении была безграничная фантазия теоретика заговора, да к тому же и весь аппарат НКВД в придачу со специалистами по допросам и пыткам, которые были способны ad libitum (по своему усмотрению. - Примеч. пер.) создавать целые истории, жизнеописания, события и связи. Преимущество историй, которые рассказывал Вышинский, заключалось в том, что не было необходимости ничего доказывать. Они связывали маленький мир, находящийся непосредственно за стенами зала суда, со всемирно-исторической борьбой на международной арене, в ходе которой дело доходит до головокружительных трансформаций, где революционеры внезапно становятся контрреволюционерами, где происходят неожиданные инциденты, в которых следует разобраться, и где мы, видевшие и слышавшие великий разоблачительный процесс, запредельно быстрыми темпами перемещаемся с одного места действия к другому. За встречей с Троцким в копенгагенской гостинице "Бристоль" следует тракторный завод в Челябинске, после встречи в кафе на Лейпцигер-штрассе в Берлине - таинственные встречи в Славянской библиотеке в Праге, где одному из соучастников передаются паспорт и дальнейшие указания. Места действия сменяются с бешеной скоростью. Действующие лица ездят в поездах, - там, например, происходит заговорщическая встреча между обвиняемыми Мрачковским и Евдокимовым в особом купе10, - другие договариваются, посещая знакомые уголки Москвы или на Нюрнбергер-плац в Берлине. Один из обвиняемых, Пикель, уезжает даже на Шпицберген, чтобы исчезнуть на время11. Маршруты и обстоятельства фантастичны, просто невероятны. Например, обвиняемый Валентин Ольберг, рижанин, совершает поездку из Берлина в Москву, по дороге в качестве лица без гражданства обзаводится в Праге паспортом и, наконец, исчезает в Москве, чтобы подготовить покушение на Сталина. Затем он едет дальше, в Сталинабад, чтобы некоторое время работать там учителем истории. Но путешествие на этом не кончается. Он возвращается в Прагу, где при поддержке брата знакомится с агентом гестапо, который за 13 тыс. чешских крон достает ему паспорт Республики Гондурас12. Еще один обвиняемый, Натан Лурье, работает хирургом в Челябинске, где готовит террористический акт против Кагановича и Орджоникидзе, но позже предпринимает террористический акт в Ленинграде против Жданова13. Главный обвиняемый Зиновьев лично подбирает свои "террористические кадры" и подвергает их индивидуальным проверкам. Его сообщники по заговору владеют всем репертуаром предательства, конспирации и маскировки. Они пишут письма химическими чернилами, закладывают лист между определенными страницами книги, подключаются к официальным инстанциям, чтобы иметь возможность финансировать свою конспиративную деятельность. Они хитростью добиваются доверия ничего не подозревающих граждан, которых используют в своих темных целях. Одних обвиняемых суд счел сломленными личностями, "обанкротившимися типами". Других - безответственными людьми, которые вели себя опрометчиво, в результате чего покатились по наклонной плоскости, с которой их увела солидарная помощь коммунистической партии или внимательных граждан.

Был выставлен напоказ "ансамбль" совершенно различных индивидов и характеров, объединенных безусловной ненавистью к советской власти, прежде всего к Сталину, и преследующих цель свержения советской власти. Вышинский вводит нас в скрытый и волнующий мир заговоров и конспиративных кружков; разумеется, он оспаривает, что они имеют какое-то отношение к конспиративной традиции российского движения за свободу или террористической организации "Народная воля". В сравнении с этими идеалистами и героями обвиняемые 1936 года - просто банда убийц. Будучи членами подобного сообщества, они усердствовали в использовании тайного языка - почти так же, как об этом говорится в бульварных романах или детективах. Пароль заговорщиков, например, мог быть таким: "Я должен передать вам привет от Гали". В качестве опознавательного знака они передавали также определенные страницы из тома сказок "Тысяча и одна ночь". Обвиняемые Гольцман и Седов узнавали друг друга на конспиративных встречах неподалеку от зоосада в Берлине по последним номерам газет "Берлинер Таге-блатт" и "Форвертс"ы. Заговорщики договаривались на частных квартирах - например, у Каменева в Карманицком переулке, дом 15 Или на даче Зиновьева в Ильинском. Между тем ни одно из покушений не было успешным. Обвиняемый Берман-Юрин должен был из своего браунинга стрелять в Сталина на XIII Пленуме исполкома Коминтерна, чтобы покушение вызвало соответствующий резонанс в мировой политике. Один раз, однако, вышла промашка с входными билетами, которые следовало достать, другой раз покушавшемуся было трудно рассмотреть жертву, так как в ложе набилось слишком много народа15. Другое покушение должен был осуществить в секретариате ЦК секретарь Зиновьева Богдан, но это не удалось. Сам же Богдан не мог ничего сказать по поводу этого обвинения, так как совершил самоубийство, которое, в действительности, как говорят, было убийством16. Еще одно покушение на Сталина, по словам Вышинского, планировалось в Академии Наук. Натан Лурье подкарауливал товарища Ворошилова, готовя на него покушение по поручению фашистской тайной полиции, но план в очередной раз не удался. "Мы видели машину Ворошилова, когда она проезжала по улице Фрунзе, но проезжала она слишком быстро. Стрелять по быстро идущей машине безнадежно; мы решили, что это не имеет смысла"17. Натан Лурье, как утверждает государственный обвинитель, хотел во время демонстрации 1 мая на площади Урицкого в Ленинграде выстрелить из своего браунинга в Жданова, но тот прошел слишком далеко18. При необходимости обвиняемые делали и обстоятельные политические заявления, которые можно было бы прочитать в любой передовой статье или учебнике, как например, Каменев, который невозмутимо и без единого движения отвечает "да" на вопрос Вышинского: "Убийство Кирова - это дело непосредственно ваших рук?"19. Пункты обвинения настолько сюрреалистичны и странны, что даже сам обвинитель задается вопросом: "Может быть, все это - выдумка? Может быть, Фриц Давид и Берман-Юрин пустились здесь в фантастические измышления? Может быть, это все - выдумка, вымысел, безответственная болтовня подсудимых, которые пытаются возможно больше сказать против других, чтобы облегчить свою собственную судьбу? Нет! Это не выдумка, не фантазия! Это истина!.. За одну такую "программу" (внешнеполитическую. - К. Ш.) наш советский народ повесит изменников на первых же воротах. И поделом!"20.

Следовательно, согласно этому сценарию, существовала сеть заговорщиков, действовавших во всесоюзном, более того, во всемирном масштабе - между Москвой, Копенгагеном, Прагой и Берлином, - менявших свою личность, перемещавшихся с места на место ради того лишь, чтобы совершать террористические акты. Правда, ни одна из этих попыток, кроме убийства Кирова, не удалась. Обвиняемые были неузнаваемы, ибо отлично маскировались, выступая не как контрреволюционеры, а как члены и активисты партии.

Эхо насилия: как обсуждали скрытую гражданскую войну

Вышинский владел и другим регистром. Наряду с миром конспирации и терроризма он взывает к безвкусным образам Советского Союза: "Цветет, радостно растет наша великая родина. Богато колосятся золотом хлебов бесчисленные колхозы, полной грудью дышат тысячи новых социалистических стахановских фабрик и заводов. Дружно и чудесно работают на благо своей родины железные дороги, по бесконечно сверкающим стальным лентам которых из конца в конец мчатся кривоносовские поезда (речь идет о П. Ф. Кривоносе, зачинателе стахановского движения на железнодорожном транспорте. - Примеч. пер.) и маршруты"21. Но главное в его судебных речах - все же мрачный тон неслыханной угрозы и опасности. Конечно, проникнутый предчувствием катастрофы тон, которого придерживался прокурор, порожден не страхом перед действиями полностью изолированной, отчаявшейся и скрывающей свои подлинные намерения кучки заговорщиков. Он продиктован чувством, что абсолютно все будет поставлено на карту, если заговорщиков не арестуют.

Насилие, о котором говорил Вышинский, действительно имело место, причем не только в момент покушения, жертвой которого стал руководящий функционер правящей партии - Киров. Надо только представить себе следующее: не прошло и шести лет с тех пор, как огромную страну сотрясали серьезнейшие волнения, справиться с которыми войска ГПУ смогли лишь с большим трудом. Всего пять лет назад сотни тысяч крестьян были силой изгнаны из своих домов и депортированы на Крайний Север. В некоторых местностях едва существовавшее на селе господство партии рухнуло, но затем было снова восстановлено в ходе своего рода реконкисты с помощью специальных оперативных групп, действовавших из городов. Поначалу в ходе бунтов и восстаний крестьяне сопротивлялись насильственной конфискации зерна, а затем своему насильственному объединению в коллективные хозяйства. Отчеты ОГПУ и НКВД фиксировали тысячи нападений, поступков, продиктованных местью, малых и больших акций сопротивления. Во многих местах обычным явлением были "бабьи бунты". Крестьяне нападали на местных функционеров партии или комсомола и убивали их. Они предпочитали закалывать свой скот, нежели отдавать его в колхозы или совхозы. Зарегистрированные беспорядки свидетельствовали о том, что страна находится в состоянии брожения, волнения, переживает то скрытую, то открытую крестьянскую войну. В январе 1930 г. сообщалось о 400 массовых выступлениях по всему СССР, в феврале - о 1048, в марте - о

6528 массовых выступлениях, пока наконец в марте 1930 г. не началось отступление от прежней политики и ответственность за "перегибы" при проведении коллективизации не была возложена на местных функционеров. В конце марта 1930 г. начинаются массовые выступления крестьян на Северном Кавказе, причем против мятежного крестьянства применяются регулярные войска. На протяжении всего 1930 г. было зарегистрировано 13755 массовых акций. Сотни тысяч крестьян подверглись депортации. В 1930 г. специальные комиссии приговорили в деревнях к смертной казни 20201 человек. В то же время многие миллионы крестьян бежали из деревень в города и на новые стройки. Это означало, что с каждым бежавшим из деревни и мигрантом-крестьянином в города просачивались картины казней, депортаций целых деревень, обысков и расстрелов.

"В мирное время, более чем через десять лет после завершения кровопролитных войн, Советский Союз оказался в положении, напоминавшем военную разруху"22. Страна находилась в таком состоянии, когда даже самых стойких охватывали сомнения в том, возможно ли выдержать этот кризис. Бастовали рабочие, прокатывались студенческие волнения, верующие протестовали против преследования церкви и сноса храмов.

Как бы ни разрядилось это крайне напряженное положение в последующие годы, - в 1934 г. состоялся так называемый "съезд победителей", речь шла об отмене карточной системы и нормирования, частичном допущении частных посевных площадей и колхозных рынков, поговаривали даже о "нео-нэпе", - в основе своей едва ли что-то изменилось23. Волна террора, последовавшая за покушением на Кирова в декабре 1934 г., судебный процесс против "Московского центра" в 1935 г., депортация "социально чуждых" из столиц, фразы вроде "было бы лучше, если бы вместо Кирова убили Сталина" или "был бы Ленин жив, такого бы не случилось" - все это указывает не на умиротворенную страну, а на страну в чрезвычайном положении24. Тысячи бывших оппозиционеров - приверженцев Троцкого, Зиновьева, "рабочей оппозиции" и других фракций - были арестованы после 1934 г. и отправлены в ссылку. Таково было направление удара профилактической и целенаправленной репрессии, в ходе которой речь шла о чем-то большем, нежели об обезвреживании небольших рассеянных оппозиционных групп. Международное положение вносило свой вклад в наращивание страха перед возможным началом войны. В Германии к власти пришли национал-социалисты, в чьей воинствующей ненависти к большевизму сомневаться не приходилось; для одних было случайным совпадение ремилитаризации Германии с началом процесса против "троцкистско-зиновьевского центра" 19 августа 1936 г., для других имелась очевидная связь: внутренний враг был тесно связан с внешним.

В риторике первого московского показательного процесса отражались силовые эксцессы, пронесшиеся над страной в прежние годы. Страна созрела для всплеска насилия против всех тех, кого в глазах ее сограждан можно было бы обвинить за все, что ей было причинено25. Потребность во враге была практически неизмерима, но правящая партия не могла воспользоваться стихийным всплеском насилия, ибо он мог обернуться и против нее самой и, следовательно, покончить с диктатурой партии, тайной полицией и армией. Вышинский, как он сам объяснял в своих более ранних работах и как будет поступать и впредь, в столь же малой мере, как и Сталин, был "правовым нигилистом" и настаивал на "придании террору юридической формы"26.

Образ "двурушника"

Образ "двурушника", фигурировавший на авансцене в показательном процессе 1936 г., подразумевал тех, кто внешне отказался от своей оппозиционности, чтобы снова быть принятым в партию, но в действительности остался верен своим старым оппозиционным взглядам27. Двурушничество было иным обозначением лицемерия, неискренности. Когда в начале пятилетнего плана руководство партии взяло курс на индустриализацию и коллективизацию, многие сторонники бывшей "левой оппозиции" заключили мир с партией, так как они усмотрели в этом повороте осуществление своей программы. Видные "левые" присоединились к сталинскому руководству, получившему тем самым новую легитимацию против "право-оппортунистического уклона" Бухарина, отвергавшего фронтальное наступление на крестьянство. Двурушничество стало клеймом для всех, независимо от того, были ли они ориентированы "влево" или "вправо", склонялись ли к позиции Троцкого или Бухарина - то есть Для всех, кто еще сохранил остатки независимости по отношению к сталинскому руководству и. не утратил способности самостоятельно размышлять. Таких людей было более чем достаточно в стране, пережившей почти два десятилетия беспорядка и самоутверждения, в том числе в партии и вокруг нее. Времена революций - это времена "необузданной мысли" и "своенравия", и в этом смысле вокруг Российской коммунистической партии собралось немало индивидов, сохранивших свободу мысли. Другими словами, двурушничество, смесь Приспособленчества и своенравия, оппортунизм повседневности, само по себе не являлось оригинальной позицией, ограничивавшейся политической сектой, а, скорее, душевным состоянием, way of life (образ жизни. - Примеч. пер.) внутри партии, в ее ближайшем окружении и, вероятно, повсюду, где обычные граждане сталкивались с далекой и слепой по отношению к реальной жизни властью. Двоемыслие было в эпоху перелома не эксцентрической и маргинальной точкой зрения, а позицией мэйнстприма, которая пыталась расположить на одной линии своенравие и компромисс.

В отличие от морализирующе узкого истолкования термина "двурушничество" это более широкое понимание открывает взгляд на ситуацию, в которой становится отчетливой вся безнадежность попытки большевиков справиться с данным явлением, пригвоздив его к позорному столбу. При таком рассмотрении двурушничество является практикой вступления в колхоз под принуждением, когда вступивший крестьянин в действительности продолжает свою частную деятельность; двурушничество имеет место и в том случае, когда член партии содействует проведению генеральной линии, в нежизнеспособности которой он более или менее убежден; двурушничество заключается и в том, чтобы на публичных собраниях - в институте или на фабрике - поддерживать тезисы, детскость которых в глубине души вызывает смех. Правящая партия, намеревающаяся сразиться с двурушничеством или даже выкорчевать его, обречена на поражение. Таким образом, двурушник - массовый образ, и если в ходе показательного процесса главный удар наносится по нему, то речь идет об исключении не только пребывающей в меньшинстве или сектантской оппозиционной группы, а о мерах по исправлению рядовых членов общества, более того, самого общества, в особенности тех его членов, которые действовали в непосредственной близости к партии: сотни тысяч людей в 1934-1935 гг. в ходе акций по проверке партийных документов были подчинены мучительной критике и самокритике28. Говоря о двурушничестве, Вышинский имел в виду не только преступление маленькой группы - "вползти на брюхе в партию и завоевать доверие партии, в частности Сталина" и параллельно с этим работать против партии29, но и общественное настроение, общественную позицию, распространенное духовное состояние. ^

Рождение показательного процесса в духе суда Линча

Юридическая форма процесса, состоявшегося в августе 1936 г., легко вводит в заблуждение относительно исторических корней показательных процессов. Конечно, был суд, а также и председатель суда, обвинитель, защитник (в ходе процесса все обвиняемые отказались от защитника), была публика, велся протокол и т. д. Однако суд, обвинение, защита и публика не являлись независимыми друг от ДРУга инстанциями, а, напротив, составными частями единственного и единого ансамбля, и по этой причине речь могла идти лишь о псевдосуде, задачей которого вовсе не являлось обнаружение истины и осуществление правосудия. На это указывает история возникновения показательных процессов. Подобные процессы существовали с первых дней советской власти, всецело основываясь на "нигилистическом понимании права" и являясь "скорее средством для продолжения гражданской войны другими способами"30. В ходе процесса демонстрировались власть и сила пролетариата, выражавшиеся не в сохранении определенных процессуальных норм, а в классовом инстинкте, в решительной партийности, различавшей, кто совершил преступление - "социально чуждый", "бывший" или пролетарий, трудящийся; это имело последствия для оценки правонарушения, а также определения меры наказания. Гораздо значимее функции наказания была демонстрация: социальный фон преступления, преступника и связанного с этим намерения, исправления и устрашения. В то время как представителям эксплуататорских классов демонстрировалось отсутствие снисходительности, по отношению к "своим людям" делалась ставка на исправление и перевоспитание. Признание ошибочных действий, готовность к "мужественному, открытому признанию собственных ошибок" были предпосылками для возвращения к равноправному сотрудничеству и полной реабилитации. "Честное признание вины", достигнутое с помощью разъяснения, увещевания, критики со стороны коллег и товарищей по партии, проникнутых желанием помочь, самокритики, в ходе которой обвиняемые проявляли понимание своей ответственности и вины, одним словом, те процедуры и та практика, которые были чем-то вполне привычным внутри большевистской партии, стали обычным явлением и среди общественности, все в большей степени подчинявшейся доминированию со стороны партии. Готовность воспринять критику со стороны окружающих, подвергнуться общественному обсуждению создала такое коммуникационное пространство, в котором собственное поведение рассматривалось глазами других и другими же комментировалось. Так возникла не лишенная некоторой курьезности изначальная сцена, которая представляет собой основу исправления и самоисправления31.

К августу 1936 г. уже сложилась история показательных процессов, включавшая в особенности Шахтинский процесс 1928 г., а также судебные разбирательства в отношении Промпартии в 1930 г. и Союзного бюро меньшевиков в 1931 г. (процесс против Трудовой крестьянской партии не состоялся)32. В ходе Шахтинского дела речь шла о том, чтобы "разоблачить, пригвоздить к позорному столбу и придать проклятию" образ мыслей определенной общественной группы, а именно старых специалистов, инженеров и техников. Тогда еще звучали выступления защиты в пользу оправдательного приговора. Процесс Промпартии был обращен не только против технической интеллигенции, но интеллигенции вообще и заграницы. Он закончился вынесением смертных приговоров, которые, однако, были заменены лишением свободы. В процессе против Союзного бюро меньшевиков приговоренные получили по десять лет тюремного заключения. В ходе всех процессов обвиняемые признавали себя виновными, заявляя, что получат время для размышлений о происшедшем, и просили позволить им применить свои знания и труд на пользу советского государства33. Таким образом, в 1931 г. наличествовали все "передвижные декорации" показательных процессов: постановка морально-политической задачи, фабрикация составов преступления и признаний, практика признаний вины. Новым на первом показательном процессе 1936 г. было нечто другое: речь шла о первом суде над представителями революционного руководства, и от них следовало уже добиваться не только признания общей политической и моральной ответственности, но и непосредственного участия в совершении соответствующих преступлений. Кроме того, впервые было предложено вынести смертные приговоры "своим людям", которые затем привели в исполнение. Рубикон был перейден по всем трем аспектам.

Идеальный враг

Новых фактов, которые привели к процессу против Каменева, Зиновьева и других, больше не было. Уже и ранее было известно о контакте между сторонниками Троцкого в стране, например И. Н. Смирновым и Троцким в 1932 г. Не появились новые факты и в связи с покушением на Кирова. Решение о проведении процесса обусловлено, как в своей обвинительной речи Вышинский ложно приписал это оппозиции, ее намерением нанести "оглушительный удар" и "вызвать полную растерянность в партии и стране"34 (в действительности это цитата из обвинительного заключения. - Примеч. пер.).

Вышинский прямо-таки измышляет вспышку насилия: "В мрачном подполье Троцкий, Зиновьев и Каменев бросают подлый призыв: убрать, убить! Начинает работать подпольная машина, оттачиваются ножи, заряжаются револьверы, снаряжаются бомбы, пишутся и фабрикуются фальшивые документы, завязываются тайные связи с германской политической полицией, расставляются посты, тренируются в стрельбе, наконец, стреляют и убивают. Вот в чем главное! Контрреволюционеры не только мечтают о терроре, не только строят планы террористического заговора или террористического покушения, не только подготовляются к этим злодейским преступлениям, но и осуществляют их, стреляют и убивают!"35. Каменев признает, что он "применял все средства борьбы, открытую политическую дискуссию, попытки внедриться на фабрики и заводы, нелегальные призывы, нелегальные типографии, обман партии, улицу и организацию уличных демонстраций, заговор и, наконец, террор"36.

Обвиняемые, когда-то всемирно известные люди, а в первые годы советской власти даже популярные, давно утратили свой блеск, поистратились в различных оппозициях и утеряли доверие даже своих сторонников. Они потерпели поражение и оказались осужденными и сломленными. В ходе процесса именно они и должны были доказать, что в качестве "двурушников" представляют собой не политическую оппозицию, а преступное объединение, которое для достижения своих целей прибегает к помощи извне и зависит от mastermind (тайный лидер. - Примеч. пер.) Троцкого, который, в свою очередь, связан с фашизмом. Тот, кто когда-либо принадлежал к оппозиционному направлению, отныне является "троцкистом". А это понятие в сталинском пространстве означало всемирное зло, совершенно не зависящее от конкретных политических позиций (подобно "кулакам" или "буржуа" и т. д.). Те, кто находились на скамье подсудимых, были разношерстны, их биографии полны авантюр, они безродны, бесхарактерны и бессовестны. Их имена звучат как иностранные или еврейские. Совершенно спокойно они - подумать только, евреи Каменев, Зиновьев и многие другие обвиняемые по тому же делу - сообщали о своих контактах с гестапо, личным сотрудником Гиммлера Францем Вайцем и о том, как готовились к покушению с использованием браунинга. Их мир - это не мир рабочих-стахановцев и трактористов, к которому Вышинский взывает в ходе процесса37. Во время судебных заседаний обвиняемые говорят фразами, едва ли Не годными для учебников, о своем последнем служении строительству социалистической родины. Рейнгольд в заключительном слове сказал: "В политическом отношении мы уже расстреляны... Круг замкнулся! С политическим маскарадом, с маскарадом оппозициий, дискуссий, платформ покончено! Место оппозиции занял заговор против государства, место дискуссии и платформы - пули и бомбы"38. Но и сколь угодно большое самоуничижение не может их спасти. "Если руководство партии подобно католической церкви, которая на смертном одре вынуждает атеиста вернуться к католицизму, вымогает у оппозиционера признание мнимых ошибок или отказ от их ленинских взглядов, теряя в результате этого право на самоуважение, то и оппозиционер, изменяющий в течение ночи своим убеждениям, заслуживает просто презрения", - писал в своем комментарии к процессу Христиан Раковский, бывший оппозиционер и в скором времени - жертва еще одного показательного процесса39.

В ходе процесса звучали имена и других оппозиционеров, сеть врагов и предателей растягивалась во все стороны. В обстановке хаоса и отсутствия ясности ситуации появлялись все новые имена виновных. Иногда казалось, что только угроза и опасность могли гарантировать подобную непрерывность. Уверенность в существовании врага давала направление отчаянию и абстрактной ненависти к тому, что было причинено людям. Чем фантастичнее была угрожающая опасность, тем прочнее оказывалось единство. Торжествуя, Вышинский обратился к залу: "И разве не служат ярким доказательством этого единства и те могучие волны народного гнева против гнусных убийц, которые перекатываются сейчас из конца в конец нашей страны!"40. Таким образом, было положено начало радикальной дегуманизации отношения к исключенным. Сотни тысяч рабочих собирались на фабриках и стекались на площади, чтобы потребовать смерти обвиняемых. Подлинный успех показательного процесса как "ритуала ликвидации"41 проявился только теперь, в ходе собраний и митингов, сотни тысяч участников которых превратились в "мобилизованную массу травли" и маршировали к Красной площади ради "плебисцита об умерщвлении"42.

Примечания

1 Вышинский А. Я. Обвинительная речь на процессе троцкистско-эиновьевского террористического центра. М., 1936. С. 7-8. В отличие от двух последующих показательных процессов, этот отражен только в отчете, но не в протоколе.

2 Там же. С. 63.

3 "Правда", 24.08.1936. С. 1.

4 Andre Gide. "Zuriick aus SowjetruBland. Retuschenzu meinem Ru61andbuch", in: Andre Gide. Gesammelte Werke VI. Reisen und Politik, Bd. 2, hg. von Peter Schnyder, Ubers. v. Johann Borek, Ralph Schmidberger und Raimund Theis. Stuttgart, 1996. S. 41-116, 117-210. c DVA, Munchen, in der Verlagsgruppe Random House GmbH.

5 Этот показательный процесс, как и следующие, подробно представлены и проанализированы. См. Роберт Конквест. Большой террор. Кн. 1-2.

Рига, 1991; Nicolas Werth. Le Proces de Moscou. 1936-1938. Bruxelles, 1987; William J. Chase. "Stalin as Producer: the Moscow show trials and the construction of mortal threats" in: Stalin. A New History, Edited by Sarah Davies, James Harri. Cambridge, 2005.

6 О подготовке процессов с 1936 по 1938 гг. см Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936,1937 und 1938. Planung, Inszenierung und Wirkung. Mit einem Essay von Steffen Dietzsch. Berlin, 2003; Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996.

7 Oleg Chlewnjuk, Lars Т. Lih, Oleg Naumow (Hg.). Stalin. Briefe an Molotow 1925-1936. Berlin, 1996.

8 О биографии Вышинского см. Arkadij I. Vaksberg. Gnadenlos: Andrej Wyschinski - Morder im Dienst Stalins. Bergisch-Gladbach, 1991. О предыдущих показательных процессах см. Jorg Baberowski. Der Rote Terror. Die Geschichte des Stalinismus. Munchen, 2003.

9 J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (Hg.). The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven/London, 1999.

10 Prozessbericht iiber die Strafsache des trotzkistisch-sinowjewistischen ter-roristischen Zentrums, verhandelt vor dem Militarkollegium des Obersten Gerichtshofes der UdSSR 19.-24. August 1936. Moskau, 1936. S. 47.

11 Ibid.S. 64.

12 Ibid. S. 87-89.

13 Ibid. S. 103.

14 Ibid. S. 100.

15 Ibid. S. 96.

16 Ibid. S. 59, 64.

17 "Правда", 22.08.1936. С. 3.

18 Ibid. S. 103.

19 Prozessbericht iiber die Strafsache des trotzkistisch-sinowjewistischen ter-roristischen Zentrums, verhandelt vor dem Militarkollegium des Obersten Gerichtshofes der UdSSR 19.-24. August 1936. Moskau, 1936, hg. vom Volkskommissariat fur Justizwesen der UdSSR. S. 67.

20 Вышинский А. Я. Обвинительная речь... С. 24-25.

21 Там же. С. 11.

22 Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М.: РОССПЭН, 1996. С. 60.

23 Роговин В. 3. Сталинский неонэп. Б. м., 1995.

24 Хлевнюк О. В. Политбюро. Гл. 4. С. 141-186.

25 По поводу этого переосмысления см. также Gabor Tamas Rittersporn. Stalinist Simplifications and Soviet Complication Social Tensions and Political conflicts in the USSR 1933-1953. Chur, 1991 и Gabor Tamas Rittersporn. "The Omnipotent Conspiracy: On Soviet Imagery of Politics and Social Relations in the 1930s", in: Stalinism: ItsNatureand Aftermath. Essays in Honour of Moshe

Lewin, edited by Nick Lampert and Gabor Tamas Rittersporn. Basingstoke, 1992. P. 101-120.

26 Lorenz Erren. Selbstkritik und Schuldbekenntnis. Munchen, 2008; auch bei Solomon konservative Wendung ins Recht.

27 Важнейшее исследование по приписыванию идентичности, маскировке и демаскировке принадлежит Sheila Fitzpatrick. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Oxford, Princeton, 2005.

28 О ритуалах партийных чисток см. Lorenz Erren. Op. cit. und Nathan Leites, Elsa Bernaut. Ritual of Liquidation. The Case of the Moscow Show Trials. Illinois, 1954.

29 Правда, 21.08.1936. С. 2

30 Lorenz Erren. Op. cit. S. 371; zur Geschichte des Schauprozes ses vgl. Elizabeth A. Wood. Performing Justice. Agitating Trials in Early Soviet Russia. Ithaca/ London, 2005.

31 Lorenz Erren. Selbstkritik und Schuldbekenntnis. S. 146-147.

32 Ibid.S. 381.

33 Ibid.S. 388.

34 Правда, 20.08.1936. C.3.

35 Вышинский А. Я. Обвинительная речь... С. 22.

36 Prozessbericht... S. 173.

37 Вышинский А. Я. Обвинительная речь... С. 12.

38 Правда, 24.08.1936. С. 2.

39 Lorenz Erren. Op. cit. S. 82.

40 Вышинский А. Я. Обвинительная речь... С. 12.

41 Nathan Leites, Elsa Bernaut. Ritual of Liquidation. The Case of the Moscow Show Trials. Illinois, 1954.

42 Lorenz Erren. Op. cit. S. 396.

"УСТАЛЫЙ И ВОЗБУЖДЕННЫЙ ВИДЕННЫМ И СЛЫШАННЫМ": "МОСКВА 1937" ЛИОНА ФЕЙХТВАНГЕРА

Какой образ Москвы 1937 г. сформировал внимательный и заинтересованный европейский интеллектуал? Чтобы реконструировать это, следует познакомиться с тем, какую позицию он занимал, и с его восприятием окружающего мира. Это расскажет нам не только о том, что он видел, но и о том, как и почему он видел одни вещи, а другие игнорировал. Следовательно, речь идет более чем об условиях, в которых возможно обрести опыт и сформировать оценки современниками в Москве 1937 г. и менее о том, чтобы поставить им в упрек нечто такое, чем новые поколения располагают без собственного участия, а всего лишь в силу более позднего рождения. Речь идет о большем знании ими истории, чем то, что выпало на долю тех, кто непосредственно был в нее вовлечен1.

Едва ли какой-либо другой путешественник по Советскому Союзу в 30-е годы знал с такой же точностью, как Лион Фейхтвангер, на что он шел. Его самая большая забота заключалась в том, чтобы не пасть жертвой великой иллюзии и не превратиться в непроизвольного участника инсценировки, режиссура которой находилась в чужих руках. За полгода до него в Советском Союзе побывал Андре Жид, который выступил, стоя на Мавзолее, окруженный членами Политбюро, со своей траурной речью в память только что умершего Максима Горького. Вернувшись во Францию, писатель опубликовал наблюдения, сделанные им во время поездки. Они вызвали резкие нападки на него со стороны просоветских левых2.

Фейхтвангер неоднократно слышал в свой адрес упреки в том, что °н позволяет использовать себя коммунистам. Со времен Мюнхенской Советской республики он поддерживал дружеские связи с некоторыми ее представителями, например Эрихом Мюзамом, Эрнстом Толлерм и Куртом Эйснером. Во всяком случае, ему была неведома °°язнь контактов. В качестве писателя, снискавшего всемирную сла-ВУ> автора романов "Успех", "Еврей Зюсс" и "Семья Опперман", временами более известного, чем Томас Манн, он не мог сказать ни слова, не опубликовать ни единого текста без того, чтобы все сказанное им не подверглось скрупулезному взвешиванию. Его отчет внимательно читали и в Советском Союзе. "Книга произвела на М. А. неприятное впечатление", - записала Елена Сергеевна Булгакова 6 декабря 1937 г. о реакции своего мужа3.

Фейхтвангер был символом писателей и интеллектуалов, изгнанных нацистами из Германии. Он знал, что значит слава и тщеславие, которые могли сделать человека нечувствительным и слепым. Хотя писателя и захватил восторженный прием, устроенный ему на Белорусском вокзале в Москве 1 декабря 1936 г., он сразу же написал Арнольду Цвейгу: "В Москве меня приняли так торжественно, что трудно было не впасть в манию величия"4. Он старался быть сдержанным, стремясь полностью ограничиться вслушиванием, наблюдением, изучением. "Итак, к границам Советского Союза я подъезжал, полный любопытства, сомнений и симпатий. Почетная встреча, оказанная мне в Москве, увеличила мою неуверенность. Мои хорошие знакомые, люди обычно вполне разумные, совершенно теряли здравый ум, когда оказывались среди немецких фашистов, окружавших их почестями, и я спрашивал себя, неужели и я позволю тщеславию изменить мой взгляд на вещи и людей. Кроме того, я говорил себе, что мне, несомненно, будут показывать только положительное и что мне, человеку, не знакомому с языком, трудно будет разглядеть то, что скрыто под приукрашенной внешностью"5. Фейхтвангер был писателем, и, следовательно, "это означает, что я испытываю страстную потребность свободно выражать все, что я чувствую, думаю, вижу, переживаю, невзирая на лица, на классы, партии и идеологии, и поэтому при всей моей симпатии я все же чувствовал недоверие к Москве"6. Фейхтвангер был совершенно независим от контролирующего взгляда мировой общественности - скептически настроенный, размышляющий писатель par excellence (в полном смысле слова. - Примеч. пер.). "Усталый и возбужденный виденным и слышанным", он поначалу решил "молчать и ждать, пока пережитое не воплотится в образы, которые можно запечатлеть"7, и в конце своей поездки пришел к смешанному итогу, хотя и увидел в целом "больше света, чем тени"8.

Фейхтвангер, встретившийся со Сталиным 8 января 1937 г. для трехчасовой беседы, не был идеологом, а весьма опытным и проницательным наблюдателем, скептиком, происходящим из подлинно буржуазной среды.

Ключевая сцена европейской истории духа: встреча Фейхтвангера и Сталина

8 января 1937 г. с 15 ч. 30 мин. до 19 ч. Сталин принимал в Кремле Лиона Фейхтвангера. Фотография на первой полосе номера "Правды" следующего дня показывает их, стоящих рядом на фоне стены, обшитой панелями. Кроме Фейхтвангера и Сталина, запечатлен Борис Таль, выполнявший обязанности переводчика, и Миронов, ответственный за международные связи. Судя по всему, изображенные на снимке вполне осознают значение своей встречи. Они смотрят в сторону фотографа несколько официально и напряженно9. Фейхтвангер подробно рассказал о ходе беседы. Это, так сказать, текст к фотографии: "Когда я встретился со Сталиным, процесс против первой группы троцкистов - Зиновьева и Каменева - был закончен, обвиняемые были осуждены и расстреляны, а против второй группы троцкистов - Пятакова, Радека, Бухарина и Рыкова - было возбуждено дело; но никому еще не было известно в точности, какое обвинение им предъявляется и когда и против кого из них будет начат процесс. Вот в этот промежуток времени, между двумя процессами, я и увидел Сталина"10.

Фейхтвангер указывает на различие между снимком и реальным событием: "На портретах Сталин производит впечатление высокого, широкоплечего, представительного человека. В жизни он скорее небольшого роста, худощав; в просторной комнате Кремля, где я с ним встретился, он был как-то незаметен. Сталин говорит медленно, тихим, немного глухим голосом. Он не любит диалогов с короткими, взволнованными вопросами, ответами, отступлениями. Он предпочитает им медленные обдуманные фразы. Говорит он очень отчетливо, иногда так, как если бы он диктовал. Во время разговора расхаживает взад и вперед по комнате, затем внезапно подходит к собеседнику и, вытянув по направлению к нему указательный палец своей красивой руки, объясняет, растолковывает или, формулируя свои обдуманные фразы, рисует цветным карандашом узоры на листе бумаги.

Тема моего разговора со Сталиным не была заранее согласована. Никакой темы я и не подготовлял, я ждал, что она возникнет сама собой под впечатлением человека и момента. Втайне я боялся, что наш разговор превратится в более или менее официальную, приглаженную беседу, подобную тем, которые Сталин вел два-три раза с западными писателями. Вначале действительно беседа направилась по такому руслу. Мы говорили о функции писателя в социалистическом обществе, о революционном воздействии, которое иногда оказывают Даже реакционные писатели, как, например, Гоголь, о классовой принадлежности или бесклассовости интеллигенции, о свободе слова и литературы в Советском Союзе. Вначале Сталин говорил осторожно, общими фразами. Однако постепенно он изменил свое отношение, и вскоре я почувствовал, что с этим человеком я могу говорить откровенно. Я говорил откровенно, и он отвечал мне тем же.

Сталин говорит неприкрашенно и умеет даже сложные мысли выражать просто. Порой он говорит слишком просто, как человек, который привык так формулировать свои мысли, чтобы они стали понятны от Москвы до Владивостока. Возможно, он не обладает остроумием, но ему, несомненно, свойствен юмор; иногда его юмор становится опасным. Он посмеивается время от времени глуховатым, лукавым смешком. Он чувствует себя весьма свободно во многих областях и цитирует, по памяти, не подготовившись, имена, даты, факты всегда точно.

Мы говорили со Сталиным о свободе печати, о демократии и, как я писал выше, об обожествлении его личности. В начале беседы он говорил общими фразами и прибегал к известным шаблонным оборотам партийного лексикона. Позднее я перестал чувствовать в нем партийного руководителя. Он предстал передо мной как индивидуальность. Не всегда соглашаясь со мной, он все время оставался глубоким, умным, вдумчивым.

Он взволновался, когда мы заговорили о процессах троцкистов. Рассказал подробно об обвинении, предъявленном Пятакову и Ра-деку, материал которого в то время был еще не известен. Он говорил о панике, в которую приводит фашистская опасность людей, не умеющих смотреть вперед. Я еще раз упомянул о дурном впечатлении, которое произвели за границей даже на людей, расположенных к СССР, слишком простые приемы в процессе Зиновьева. Сталин немного посмеялся над теми, кто, прежде чем согласиться поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов; опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы в открытом месте. Потом он заговорил о Радеке - писателе, наиболее популярной личности среди участников второго троцкистского процесса, - говорил он с горечью и взволнованно; рассказывал о своем дружеском отношении к этому человеку. "Вы, евреи, - обратился он ко мне, - создали бессмертную легенду, легенду об Иуде". Как странно мне было слышать от этого обычно такого спокойного, логически мыслящего человека эти простые патетические слова. Он рассказал о длинном письме, которое написал ему Радек и в котором тот заверял в своей невиновности, приводя множество лживых доводов; однако на другой день, под давлением свидетельских показаний и улик, Радек сознался"11.

Беседа со Сталиным, ради которой Фейхтвангер отказался от встречи с Бухариным, находившимся с декабря под домашним арестом, была для Сталина столь важна, что он смирился с трехчасовым перерывом в своей основной деятельности. Сталин встретился с Фейхтвангером не просто между двумя большими показательными процессами, но следует сказать куда точнее: за несколько дней перед этим состоялись допросы и очные ставки с участием обвиняемых на показательном процессе, который должен был начаться 23 января, и Сталин непосредственно сообщил Фейхтвангеру самую последнюю информацию, полученную в ходе допросов и содержавшуюся в письме, которое ему написал Радек.

Свидетельством тому, насколько так называемый "процесс троцкистов" сбил Фейхтвангера с толку, является его обращение к Георгию Димитрову по поводу этого события. Димитров отмечает в своем дневнике 18 декабря 1936 г.:

"Фейхтвангер и Мария Остен у нас. О процессе:

1) непонятно, почему обвиняемые совершили такие преступления;

2) непонятно, почему все обвиняемые признают все, зная при этом, что им это будет стоить жизни;

3) непонятно, почему не предъявляется никаких доказательств, кроме признаний обвиняемых;

4) непонятно, почему против политических противников применены столь суровые наказания, если советский режим так силен, то ему не будет угрожать опасность от тех, кто находится в тюрьме.

Протоколы процесса составлены небрежно, полны противоречий и неубедительны. Процесс был проведен чудовищно."12

Во время второго посещения Димитрова - по окончании второго показательного процесса, 2 февраля 1937 г., Фейхтвангер еще раз возвращается к процессу:

"Фейхтвангер у меня (Коминтерн). (В сопровождении Марии Остен.) Сильнейшее впечатление произвели на него: а) образованность молодежи и свойственная ей жажда знаний, б) план строительства Москвы.

О процессе:

1) Диверсионные акты, шпионаж, террор доказаны.

2) Доказано также, что Троцкий инспирировал и руководил.

3) Соглашение Троцкого с Гессом и японцами доказано только самооговорами обвиняемых. Нет никаких доказательств!

4) Тот факт, что Радек и Сокольников не приговорены к смертной казни, за границей будет оценен как доказательство того, что они намеренно, чтобы спасти свою жизнь, давали такие показания.

5) Гнетущее впечатление производят грязные оскорбления в адрес обвиняемых. Это враги, заслуживающие уничтожения. Но они действовали не из личных интересов и не должны характеризоваться как "подлецы (sic), трусы, рептилии" и т. д.

6) Почему такой шум вокруг процесса? - Неясно. Среди населения возникла атмосфера чрезвычайного волнения, взаимные подозрения, доносы и т. д.

Троцкизм мертв, зачем же нужна такая кампания?"13.

Пожалуй, никто из тех, кто не относил себя к коммунистам, но сочувствовал и был расположен к Советскому Союзу, не мог бы более отчетливо сформулировать свое сомнение по отношению к процессу. Однако беседа между Сталиным и Фейхтвангером состоялась. Сталин пошел на это потому, что он не мог отказаться от использования реноме значимого и влиятельного европейского интеллектуала и писателя, чтобы противостоять утрате авторитета Советского Союза и его изоляции в мире; Фейхтвангер отправился на встречу потому, что не хотел обособлять представителя той силы, которая, судя по всему, была единственно решительной в противостоянии фашизму. Фейхтвангер бросил на чашу весов авторитет своей личности, проявив большую активность.

Для Сталина, диктатора, который только что изучал протоколы допросов и намеревался отредактировать окончательную версию обвинительного заключения, эта активность была непривычной: он задавал себе самые неудобные вопросы и позволил распространять описания и характеристики, данные Фейхтвангером, в газетах и журналах Советского Союза и, наконец, выпустить в свет его книгу тиражом как-никак в 200 ООО экземпляров, которая сразу же была распродана14.

Из того, что на фотографии они стоят рядом, но не смотрят друг на друга, видно, что и у Фейхтвангера, и у Сталина - свои собственные намерения: интеллектуал, которому нечего противопоставить фашизму, кроме надежды на подлинную антифашистскую силу противодействия, и который ставит на карту свои авторитет и репутацию, причем целиком. Диктатор, оказавшийся готовым к беседе с интеллектуалом, которого он, вероятно, считал полезным идиотом, но которого мог использовать в момент опасности, грозившей ему и Советскому Союзу. Эта беседа состоялась в атмосфере военной угрозы - такова была сумма обстоятельств, которая четыре года спустя с теми же смешанными чувствами приведет к коалиции против Гитлера.

Обложка оригинального издания книги Фейхтвангера "Москва 1937", вышедшей в 1937 г. в амстердамском издательстве "Кверидо"

Формирование взгляда с позиций бессилия антифашизма

Вскоре Фейхтвангер отказывается от своей решимости ограничиться одним лишь созерцанием, наблюдением и молчанием до тех пор, пока он действительно сумеет сформировать впечатления, и заявляет: "Я приехал, я видел, я буду писать!"15. В предисловии к "Отчету о поездке для моих друзей" он объясняет, почему больше не может сдерживаться, и завершает патетически: "Поэтому я и свидетельствую"16. Речь идет, совершенно очевидно, о двух мотивах: во-первых, он чувствует себя обязанным занять позицию в ведущемся на Западе споре о том, как относиться к Советскому Союзу, и делает это, выступая против "тупости, злой воли и косности", против подозрений и клеветы, едва лишь речь заходит о Советском Союзе.

В качестве писателя и драматурга он работал с субъектами истории, мог позволить себе дистанцию, которая ему, как современнику, изгнанному из-за своей веры и своего искусства, больше не дозволялась. Фейхтвангер теперь уже действовал не как историк и писатель, работающий над историческими темами, а выступал свидетелем и журналистом, интеллектуалом, который невольно стал политиком, как большинство изгнанных интеллектуалов, в том числе писателей. Лишенные своего окружения, средств и связей, они в отчаянии искали силу, которая могла бы остановить стремительное распространение фашизма в Европе. Фейхтвангер входил в число тех выдающихся личностей, которые хотели быть в первых рядах участников объединения всех сил, заинтересованных в отпоре фашизму, - тех, кто из-за многократных расколов и фракционной борьбы еще не были готовы к созданию "Народного фронта против фашизма".

Именно эта жизненно важная необходимость и казавшееся полным бессилие перед лицом поднимавшегося европейского фашизма побудили Фейхтвангера действовать и определили направление его деятельности. Он как никто другой был с самого начала глубоко убежден в том, что политика Гитлера неизбежно выльется в войну. Фейхтвангер не был политиком, но прошел на протяжении своей жизни наглядное политическое обучение - Советскую республику и попытку гитлеровского путча в Мюнхене, мировой экономический кризис 1929 г., победу над Веймарской республикой в 1933 г. в Берлине, а с лета 1936 г. - мятеж фалангистов против республики в Испании и Гражданскую войну, расширявшуюся в результате иностранной интервенции. Коммунисты, прежде всего их политические формы обращения в изгнании и гегемонистские притязания в связи с усилиями по созданию Народного фронта, были чужды Фейхтвангеру, но он не испытывал страха перед контактами. Перед лицом фащизма он защищал коммунистов от клеветы и попыток вытеснить их из такого рода союзов, чего они часто вовсе не заслуживали, так как руководствовались только своими корыстными партийными интересами и борьбой за власть.

Находясь под тягостным впечатлением дискуссии в Париже о Народном фронте, Фейхтвангер предпринял свою поездку в СССР, где оказался среди бесконечных дискуссий вокруг оценок Андре Жида. И все, что он, резюмируя и обобщая, заносит на бумагу, вновь и вновь формируется под воздействием твердого намерения - не делать ничего, что могло бы поставить под угрозу союз против фашизма, и делать все, что могло бы способствовать созданию такого союза во Франции и во всей Европе. Именно сложившиеся обстоятельства заставили Фейхтвангера, активно писавшего на исторические темы, стать политиком против его собственной воли и катапультироваться в чуждую для него сферу. Из этого непростого положения и возникает исповедальный тон. Речь не идет о чем-то видимом и описываемом, а о политической задаче. Это способ восприятия и видения людей, от которых требуется принять решение, и данное требование не отменяется сколь угодно тонкой мыслительной операцией. В этих спорах и дискуссиях один превращается в "лауреата среди немецких агентов Советов" - так о Лионе Фейхтвангере якобы говорил Леопольд Шварцшильд, а другой - в "пособника фашизма". Таково было мнение всей своры критиков об Андре Жиде17.

Фейхтвангер отдает себе отчет и в еще одном обстоятельстве, повлиявшем на его взгляд, - это перемена места жительства, выход из прочной сферы "западной жизни" и вступление в орбиту совершенно нового, неизвестного опыта. "В первом случае на меня действовал воздух Европы, во втором - Москвы, и это дало мне возможность особенно остро ощутить ту грандиозную разницу, которая существует между Советским Союзом и Западом"18. Под этим он подразумевает свое пребывание в России. С переменой места жительства смещаются все координаты и точки отсчета, возникает то сопоставление, в рамках которого чужое имеет те же права, что и привычное, хорошо знакомое, и ставит под сомнение нормы, считавшиеся универсальными. Эта открытость к новому опыту и готовность принять связанный с Ним риск входят в число сильных сторон сообщений, сделанных Столь внимательными путешественниками, как Жид и Фейхтвангер, Но они являются также и причиной радикального сомнения и создания угрозы собственной способности суждения. Фейхтвангер вполне °сознавал это сомнение, вложив в уста одного из героев романа *Иэ-гнание"(1Ш г.) такие слова: "Вам-то хорошо. Ваше мировоззрениестало частью вас самих, вы, точно сантиметром, мерите мир вашими принципами, вам все на свете ясно как дважды два - четыре, и вы чувствуете себя превосходно. Я же совсем не хорошо себя чувствую. Я понял, что ваши основные принципы верны, но в том-то и дело, что я их только понял, мозг мой признает их, а чувство с ними в разладе, сердце не говорит "да". Холодно мне в твоем мире, где все построено на разуме и математике. Не хотел бы я жить в этом мире. Мне представляется, что в нем слишком много внимания уделяют массам и слишком мало отдельной личности. Я люблю свою старомодную свободу. Борозды в моем мозгу проведены так глубоко, что мне из них не выкарабкаться. В теории я еще могу научиться чему-нибудь новому, а на практике - нет... В твоем мире я чувствовал бы себя ужасно неуютно, в этом я уверен. Мне пришлось бы отказаться от всех милых сердцу привычек, а без них я не мыслю себе свою жизнь. Все это беспомощные слова... Старое не умерло, а в новом еще нет дыхания, мы живем в мерзкое переходное время, это действительно жалкий зал ожидания"19.

Таким образом, Фейхтвангер осознает происхождение своей точки зрения, а также то, как произошло ее формирование, и здесь нет той наивности, которую критики писателя, принадлежавшие к более поздним поколениям, нередко ставили посмертно ему в упрек. В данном случае речь идет не о моральной реабилитации писателя, который пришел, конечно же, к оценке диктатуры Сталина, преуменьшающей серьезность этого явления, а о следующем вопросе: каким образом внимательный, деятельный и сознающий свою ответственность современник создал или мог создать картину Москвы в 1937 г.? Реконструкция "Москвы 1937" Фейхтвангера, нацеленная лишь на моральную оценку, совершила бы промах относительно роли чтения в формировании ясного представления о событиях. Речь идет о том, чтобы сделать видимыми горизонты мышления, в которых воспринималась Москва 1937 г., исходя не из тех условий и возможностей, которые были доступны привилегированным потомкам, а из тех, что открывались современникам, не имевшим такого выбора.

Конец фланера: поездка в тени НКВД

Программа, которую осуществил Фейхтвангер с 1 декабря 1936 по 8 февраля 1937 г., была необычайно насыщенной, так что он не смог осуществить планировавшиеся поездки в Еврейскую автономную область и в Киев. В программе стояли обязательные достопримечательности, те величайшие культурные ценности, которые были указаны в Guide Book Moscow на 1937 г., и рассуждения, о них, при-веДенные в путеводителе, - все это нашло свое отражение в отчетах Фейхтвангера и Жида20. В них речь идет о старой, но в основном о новой Москве - выставках, стройплощадках и вновь возведенных зданиях. Особое значение Фейхтвангер и его советские хозяева придавали наиболее интенсивным контактам с читателями и писателями, для чего организовывались чтения. Так, писатель выступает в Политехническом музее, в профсоюзе учителей, в литературной секции Дома ученых, на станкостроительном заводе им. Орджоникидзе, на подшипниковом заводе. Почти каждый вечер заполнен посещениями драматических театров и оперы. Фейхтвангер видит "Аристократов" Погодина, "Бахчисарайский фонтан" Пушкина, слушает "Отелло", "Кармен" и "Тихий Дон". Столь же сильно его интересует и кино. Он смотрит "Мы из Кронштадта" и, очевидно, также "Бежинлуг" Эйзенштейна - "шедевр, насыщенный настоящим внутренним советским патриотизмом"21. В гостинице "Метрополь", где остановился писатель, он непрерывно принимает посетителей. Подписывает десятки договоров, обсуждает экранизацию своих произведений, выступает с лекциями по радио, передающимися и на Германию, встречается с коллегами-писателями, в числе которых Илья Ильф и Евгений Петров, Валентин Катаев, Исаак Бабель, Всеволод Вишневский, Сергей Третьяков и Борис Таль, заместитель заведующего Отделом печати и издательств ЦК.

Эту программу можно было реализовать только с помощью соответствующей логистики, за которую отвечало прежде всего Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС). У него был необходимый опыт, и ранее ВОКС справилось с такими серьезными задачами, как посещение СССР Джорджем Бернардом Шоу, Анри Барбюсом, Роменом Ролланом и Андре Жидом. Дело обстояло совсем иначе, чем в 20-е гг., когда Вальтер Беньямин мог в качестве частного лица и фланера бродить по городу и заблудиться; теперь приглашенные имели статус гостей государства и, следовательно, оказались в заботливых руках22. Поэтому хорошо организованная поездка писателя находилась под контролем. Представление об этом дают записи Д. Каравкиной, которая сопровождала Фейхтвангера и координировала его распорядок дня. Очевидно, он Ь1л взыскательным гостем. "Он жаловался на некоторые мелкие Недостатки: освещение, мебель и т. д. Непросто держать под кон-тРолем все разнообразие его контактов: ему звонят и посещают его самые разные люди, многочисленные газеты хотят статей, интервью и т. д." "Хотя тов. Аплетин и я прилагаем все усилия, чтобы держать контакты Фейхтвангера под контролем, время от времени к нему все же проникают люди, оказывающие на него очень вредное влияние". В данном случае речь идет о подруге Эрвина Пискатора Януковой. "Она рассказывала ему всевозможные страшные истории о нашей жилищной нужде". Далее следует замечание об антисоветских анекдотах. "Сегодня он неожиданно спросил меня: "Верно ли, что Пастернак попал в опалу из-за того, что его творчество не согласуется с генеральной линией партии?" Потом он рассказал антисоветский анекдот. Когда я удивленно спросила, кто его "информирует" таким образом, он мне не ответил". Сообщается также о настроениях и нюансах. "Он иронически разъяснил мне, что уж очень хотелось бы ему посмотреть, как в СССР опубликуют его отчет, в котором наша жизнь будет представлена "настолько неуютной", насколько это соответствует его впечатлению. Как бы прекрасно ни было в Советском Союзе, он все же предпочитает жить в Европе"23.

Хотя Фейхтвангер и приехал в незнакомый город, его окружали знакомые, коллеги-писатели и друзья, даже если одного из них, которого охотно видел бы в Москве рядом с собой, Бертольда Брехта, здесь не было. Но рядом с ним были Мария Остен и Михаил Кольцов, которые передали ему приглашение в Санари-сюр-Мер и уговорили отправиться в поездку. Он встретил в Москве соиздателя журнала "Дас Ворт" Вили Бределя, авторов, знакомых ему с Парижского конгресса в защиту культуры, немецких изгнанников, бросивших якорь не в Париже, а в Москве - Эриха Вайнерта, Иоганнеса Р. Бехе-ра и Фридриха Вольфа24. Он возвращался поездом с двумя лидерами Коммунистической партии Франции - Марселем Кашеном и Полем Вайян-Кутюрье. Встречался со знаменитыми режиссерами, звездой Государственного еврейского театра Соломоном Михоэлсом, которого видел в роли короля Лира в одноименном спектакле. Фейхтвангер так и не встретился или, говоря точнее, не смог встретиться с Нико-лем Ивановичем Бухариным из-за намеченной встречи со Сталиным в Кремле. Еще полгода назад Бухарин пришел в "Метрополь" на встречу с Жидом, которая, однако, была прервана25. Теперь же Бухарин находился под домашним арестом и был вовлечен в расследования, которые месяц спустя после отъезда Фейхтвангера из Москвы закончатся его исключением из Центрального Комитета и арестом непосредственно на пленуме ЦК.

феноменология замешательства и создание определенности: credo quia absurdum

(верую, ибо нелепо. - Примеч. пер.)

Во время путешествия Фейхтвангера по всему пространству советской жизни он сталкивался с вещами, бывшими вне досягаемости тайной полиции и ее режиссуры, которые производили на него сильное впечатление и одновременно озадачивали. Это, прежде всего видимое преображение Москвы в гигантскую стройплощадку, несомненное стремление людей, в первую очередь молодежи, овладевать знаниями и получать образование. Но многое сбивало его с толку, как например: наивная самооценка и полная неосведомленность молодых людей, которые не видели ничего, кроме России и Москвы, склонность к преувеличению, доверчивость к авторитетам и культ, практиковавшийся вокруг вождей, в особенности Сталина. Фейхтвангер мирится с этим, как с издержками развития молодой страны, которую история втолкнула в модернизацию. Речь идет о наблюдениях, на удивление детальных и точных. Вообще там, где Фейхтвангер и Жид просто доносят свои наблюдения, рассказывая о том, "что происходит", разница между ними не так уж сильна. Фейхтвангер констатирует частое присутствие критических замечаний в отдельных беседах, но отсутствие критики генеральной линии как таковой. Город, по его словам, являет вопиющие недостатки, но преобладает ощущение движения вверх, несмотря на все ограничения. В магазинах можно найти только самое необходимое, а комфорта в домах и вовсе нет. Жизнь тяжела, забюрократизирована, зависима от бесчисленных одобрений и разрешений. "Однако тяжелее всего ощущается жилищная нужда. Значительная часть населения живет скученно, в крохотных убогих комнатушках, трудно проветриваемых зимой. Приходится становиться в очередь в Уборную и к водопроводу. Видные политические деятели, писатели, Ученые с высокими окладами живут примитивнее, чем некоторые мелкие буржуа на Западе", Фейхтвангер описывает скачок в жизни новых москвичей, которые еще вчера были крестьянами. Он считает "сильнейшей статьей актива Советского Союза" молодежь, Для которой делается все и которая "самым решительным образом Поддерживает Советское правительство". "С воодушевлением смо-тришь, как миллионы людей Советского Союза, которые при существовавших еще двадцать лет тому назад условиях должны были бы Прозябать в крайнем невежестве, ныне, когда перед ними открылись ^ВеРИ, с восторгом устремляются в учебные заведения". Жажда знаний, стремление к образованию - касается и новых советских читателей, серьезность которых Фейхтвангер описывает самым впечатляющим образом. "Отвечать им было не всегда легко. Они, эти молодые крестьянские и рабочие интеллигенты, задают весьма неожиданные вопросы, защищают свою точку зрения почтительно, но упорно и решительно"26. Фейхтвангер недоверчиво воспринимает информацию о тиражах классиков, газет, количестве посетителей театров и кино, но ему мешает и предпочтение "героического оптимизма". "В общем, художественная политика Советского Союза ведет к тому, что игра артистов в Москве гораздо лучше произведений, которые они играют. Советский Союз имеет великолепный театр, но драмы у него нет"27. Многочисленные ограничения в повседневной жизни компенсируются перспективой улучшения в будущем. "Клубы рабочих и служащих, библиотеки, парки, стадионы - все это богато, красиво, просторно. Общественные здания монументальны, и благодаря электрификации Москва сияет ночью, как ни один город в мире. Жизнь москвича проходит в очень значительной части в общественных местах; он любит улицу, охотно проводит время в своих клубах или залах собраний, он страстный спорщик и любит больше дискутировать, чем молча предаваться размышлениям. Уютные помещения клуба помогают ему легче переносить непривлекательную домашнюю обстановку. Однако основное утешение в своей печали по поводу скверных жилищных условий он черпает в обещании: Москва будет прекрасной"28. Конечно, в ходе строительства имеют место трения, но это не следует смешивать с актами саботажа, в существовании которых Фейхтвангер убежден. "Постепенно, однако, население охватил настоящий психоз вредительства. Привыкли объяснять вредительством все, что не клеилось, в то время как значительная часть неудач должна была быть, наверное, просто отнесена за счет неумения"29. Писатель с воодушевлением высказывается о примерах карьеры, которые стали возможны для молодых евреев в Москве30. Он констатирует, что в результате присутствия на втором показательном процессе его сомнения "растворились, как соль в воде, под влиянием непосредственных впечатлений от того, что говорили подсудимые и как они это говорили. Если все это было вымышлено или подстроено, то я не знаю, что тогда значит правда"31. Он обдумывает интерпретацию, исходящую из подлинности пунктов обвинения и подлинности признаний, и все-таки: "Я должен признаться, что, хотя процесс меня убедил в виновности обвиняемых, все же, несмотря на аргументы советских граждан, поведение обвиняемых перед судом осталось для меня не совсем ясным". И все-таки Фейхтвангер хотел бы вместе с Эрнстом рлохом оставить для себя вывод, гласящий: "То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно"32. Вот момент, когда созерцание и знание отделяются от веры и желания верить.

Прощание на Белорусском вокзале

Фейхтвангер готовится к поездке домой, и его путь, лежащий через Прагу и Париж, снова приведет его в Санари-сюр-Мер.

Попрощаться с писателем пришли и сейчас представители прессы, фотографы, коллеги по перу. Некоторые сопроводят его до границы в Негорелом, а оттуда сообщат о поездке в свои газеты. Там Фейхтвангер скажет в основном то же, что потом появится и в его отчете о поездке, который выйдет летом в амстердамском издательстве "Ке-ридо"33.

Из тех, кто пришел попрощаться на Белорусский вокзал, немногим позже будут казнены: Сергей Третьяков (арестован 26 июля 1937 г., как японский шпион, приговорен к смертной казни и расстрелян); Исаак Бабель (арестован 16 мая 1939 г. и 26 января 1940 г., как троцкист, приговорен к смертной казни); Михаил Кольцов (12 декабря 1938 г. приговорен к смертной казни и расстрелян); Мария Остен, спутница жизни Кольцова (24 июня 1941 г. арестована, приговорена к смертной казни и расстреляна за шпионаж); Борис Таль, его переводчик (2 ноября 1937 г. арестован и приговорен к смертной казни). Многие друзья писателя и знакомые мюнхенских времен были арестованы, провели много лет в лагерях или умерли: Ценцль Мю-зам - жена Эриха Мюзама (арестована в 1936 г., освобождена, снова арестована, в 1939 г. осуждена и до 1946 г. находилась в ГУЛАГе, в 1955 г. выехала в ГДР); актриса Карола Неер (арестована уже 25 июля 1936 г., как "троцкистская агентка", и 17 марта 1937 г. приговорена к 10 годам тюремного заключения, 26 июня 1942 г. умерла в лагере в Оренбурге)34. Он сам, как и многие другие, кто приезжал в Москву в 20-30-е гг., - Вальтер Беньямин, Йозеф Рот, Оскар Мария Граф, Людвиг Маркузе, Артур Кёстлер, - должны были бежать от Гитлера, и не все смогли спастись. Но, когда 10 лет спустя после вы-х°Да в свет "Москвы 1937" Фейхтвангера в том же амстердамском издательстве "Керидо" вышла "Диалектика Просвещения", написанная Друзьями писателя по калифорнийскому изгнанию - Максом Хорк-Хаимером и Теодором В. Адорно, в ней не было ни малейшего следа °т того, что постиг Фейхтвангер.

Примечания

1 О поездках западных интеллектуалов в СССР см. Robert Conquest. "The Great Error: Soviet Myths and Western Minds", in: Robert Conquest. Reflections on a Ravaged Century. New York, 2001, P. 115-149; David Caute. The Fellow-Travellers: Intellectual Friends of Communism. New Haven, 1988; Sophie Coeure. La grande lueur a 1'Est: Les frangais et l'Union sovietique 1917-1939. Paris, 1999; Paul Hollander. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba 1928-1978. New York/ Oxford, 1981; Sylvia R. Margulies. The Pilgrimage to Russia: The Soviet Union and the Treatment of Foreigners, 1924-1937. Madison, 1968; Rachel Mazuy.Croireplutot que voir? Voyages en Russie Sovietique (1919-1939). Paris, 2002; Gerd Koenen. Die groBen Gesange. Lenin, Stalin, Mao Tse-tung: Fuhrerkulte und Heldenmythen des 20. Jahrhunderts. Frankfurt am Main, 1991.

2 Andre Gide. <

3 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. С. 316.

4 Lion Feuchtwanger - Arnold Zweig, Briefwechsel 1933-1958, hg. von Harold von Hofe, Bd. 1. Berlin/Weimar, 1984. S. 122.

5 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей. Сыктывкар, 1991. С. 5.

6 Там же.

7 Там же. С. 7.

8 Там же.

9 Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Berlin, 2003, S. 135.

10 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. С. 66.

11 Там же. С. 66-68.

12 Там же.

13 Georgi Dimitroff. Tagebucher 1933-1943. S. 148.

14 Volker Skierka. Lion Feuchtwanger. S. 179.

15 "Правда" и "Deutsche Zentral-Zeitung* (DZZ), 6 февраля1937 г.

16 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. С. 7.

17 VolkerSkierka/Lion Feuchtwanger.S. 180; David Pike. DeutscheSchriftsteller im sowjetischen Exil, 1933-1945. Frankfurt am Main, 1981, S. 229 f.

18 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. С. 70.

19 Лион Фейхтвангер. Изгнание. Собрание сочинений в 12 т. М., 1965. Т. 6. С. 191-192.

20 По поводу поездок того времени необходимо ознакомление с: Guide to the City of Moscow. Handbookfor Tourist With Information on the City's Past, Present & Future. Descriptions of its Museums and Points of Interest. Including 6 Maps, Moscow 1937. Co-operative Publishing Society for Foreign

Workers in the U.S.S.R. Es gibt eine parallele Berichterstattung von einem Mitreisenden: Ludwig Marcuse, Mein 20. Jahrhundert. Auf dem Weg zu einer Autobiographie. Munchen, 1960.

21 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. С. 34.

22 Michael David-Fox. "The Heroic Life of a Friend of Stalinism: Romain Rolland and Soviet Culture*, in: Trondheim Studies on East European Cultures & Societies No. 18, August 2006. S. 8-114; Matthias Heeke. Reisen zu den Sowjets. Der auslandische Tourismus in RuBland 1921-1941. Mit einem bio-bibliographischen Anhang zu 96 deutschen Reiseautoren. Munster, 1999.

23 Сообщения Д. Каравкиной напечатаны во 2-м издании нового немецкого издания книги Фейхтвангера "Москва 1937" (Moskau, 1937. S. 143-148).

24 О немецком изгнании в Москве см. Carola Tischler. Flucht in die Verfolgung. Deutsche Emigranten im sowjetischen Exil - 1933 bis 1945. Munster, 1996; Reinhard Muller. Die Akte Wehner. Moskau 1937 bis 1941. Berlin, 1993; Reinhard Muller. Herbert Wehner - Moskau 1937. Hamburg, 2004; Reinhard Muller. Menschenfalle Moskau. Exil und stalinistische Verfolgung. Hamburg, 2001; Reinhard Muller (Hg.). Die Sauberung. Moskau 1936: Stenogramm einer geschlossenen Parteiversammlung. Reinbek, 1991.

25 Последняя встреча Бухарина с Андре Жидом состоялась 18 июня 1936 г., см. Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Berlin, 2003. S. 53.

26 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. С. 10, 15, 16.

27 Там же. С. 38.

28 Там же. С. 17.

29 Там же. С. 27.

30 Там же. С. 53.

31 Там же. С. 71.

32 Там же. С. 80.

33 Отчеты в "Правде" от 7 февраля 1937 г.

34 Все данные по: Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse.

В ОТБЛЕСКЕ ОГНЯ: ИСПАНИЯ И ДРУГИЕ ФРОНТЫ

Все, что происходит в Москве в 1937 году, происходит на фоне вой-( ны. Она вездесуща, и все события обретают контур только ввиду этой угрозы. "О войне говорят не как о событии далекого будущего, а как о факте, предстоящем в ближайшем будущем", - констатирует Лион Фейхтвангер в начале 1937 г., как впечатление от своего пребывания. Так как война считалась неизбежной, принималось во внимание то обстоятельство, "что эту войну остановить ничто не может и что она завтра уже будет действительностью... к ней готовятся". Фейхтвангер был на военной службе во время Первой мировой войны, и он чувствовал, что обстановка в Москве напоминает ему военное время. Он видел повсюду фильмы о войне, книги, плакаты, слышал стихи на соответствующую тему. "Едва ли на фронте за четыре года мировой войны можно было увидеть столько убитых, сражений и боев, сколько я видел на сценах и экранах за десять недель моего пребывания в Москве" То, что это не взгляд буржуазного пацифиста, характеризующийся преувеличением, быстро становится ясно, если только просмотреть московские газеты, их культурную программу и большие темы года. Во всем этом отражается мир, который, едва выйдя из смут Первой мировой и Гражданской войн, кажется, уже знакомится с очередной войной. Повсюду, от Маньчжурии до Испании, разгораются конфликты, во многих местах вдоль границы Союза возникают инциденты и перестрелки. Они представляются, однако, лишь предвестниками нового большого всемирного пожара. Война, и прежде всего Гражданская война в Испании, присутствует в Москве в такой степени, словно линии фронта проходят уже посреди советской столицы.

На московских картах:

Испания - театр военных действий

С 16 июля 1936 г., первого дня мятежа офицеров - сторонников генерала Франко против Испанской республики, вплоть до капитуляции республиканской Испании в конце апреля 1939 г. Испания была центральной темой всех корреспонденции. "Фронт растянулся очень далеко. Он выходит из окопов Мадрида, он проходит через всю Европу, через весь мир. Он пересекает страны, деревни и города, он проходит через шумные митинговые залы, он тихо извивается по полкам книжных магазинов. Главная особенность этого невиданного боевого фронта в борьбе человечества за мир и культуру в том, что нигде вы не найдете теперь зоны, в которой мог бы укрыться кто-нибудь, жаждущий тишины, спокойствия и нейтральности", - писал Михаил Кольцов, регулярно сообщавший новости из Испании для "Правды"2. Москва тесно связана с событиями на Иберийском полуострове, да и со всей Европой через сообщения о происходящем в Испании. То, что происходит там, связано с жизнью Москвы телеграфом, сообщениями информационных агентств, репортажами, отчетами эмиссаров Коминтерна, военных советников и сотрудников тайной полиции. Газеты сообщают об этом ежедневно - часто на целую полосу. Вновь и вновь помещаются репортажи специальных корреспондентов, например Михаила Кольцова или Ильи Эренбурга. Изображение хода войны на картах, как было и во время Первой мировой войны, имеет важнейшее значение для рассказа о том, что происходит в действительности. Таким образом, читатели могут неделя за неделей, день за днем создавать представление о движении фронта, перемещении фашистских и антифашистских сил, "Фаланги" и Республики. Мадрид, Альбасете, Теруэль, Валенсия, Барселона в те годы приобрели символическое значение в сознании целого поколения. К этому добавлялись фотографии разбомбленных дорог, групповые снимки добровольческих соединений, примеров пропагандистской и культурной работы за линией фронта. Так создаются визуальные образы, так устанавливается близость, так общественность настраивается на осознание конфликта, разыгрывающегося на другом конце Европы и все-таки являющегося конфликтом, в ходе которого речь идет о войне и мире для граждан Советского Союза. Читателей информируют о том, что грядущая война будет, прежде всего, воздушной, войной самолетов и бомбардировок. Вся гражданская жизнь обретает военные черты. Прыжки с парашкТгом - один из самых излюбленных видов организации свободного времени в столичных парках культуры и отдыха - это теперь уже не только времяпрепровождение или спорт, но и закалка на случай войны. В школах детям преподаются навыки обращения с противогазами и помощи раненным. Со времен форсированной индустриализации труд - это именно ударный труд, борьба, а тРУДовая дисциплина соизмеряется, в конечном счете, с дисциплиной военной. Реликвии прошлого извлекаются из запасников; начинается романтическое преображение героев Гражданской войны. Шокирующий опыт знакомства с картинами будущей войны, которая уже началась, превосходится только воздействием военных фотографий и документальными кадрами кинохроники.

Большая симпатия к правительству Народного фронта, которое возникло после выборов в феврале 1936 г. и должно было быть свергнуто в результате путча офицеров, начавшегося в июле того же года, существовала, подобно другим европейским странам, и в СССР. В отличие от остальной Европы, в СССР дело не ограничивалось ^частичными или не особо проявленными симпатиями к Испанской республике. Поддержка Республики стала после начального промедления частью официальной советской внешней политики. В конце августа - начале сентября 1936 г. советское правительство удовлетворило просьбы республиканского правительства о помощи и начало поставлять в Испанию гуманитарные грузы и оружие. В то же время началось хорошо организованное и толково манипулируемое движение солидарности, которое с помощью средств массовой информации доходило до каждой фабрики. Речь шла, прежде всего, не о бескорыстной помощи находившейся под угрозой демократии в Испании, а о советских позициях, о силе и влиянии в театре военных действий, где с военным вмешательством национал-социалистской Германии и фашистской Италии был сделан следующий шаг к европейской войне. Испания была прологом будущей мировой войны и ее полигоном.

Сообщения советских газет показывают, насколько война начала, что называется, проникать во все поры общественной жизни. Война становится всеобщим состоянием, с которым каждого гражданина знакомят с ней посредством деталей, точной информации. Война превращается в составную часть нормальной повседневности, сообщения о военных действиях дают ощущение сопричастности к вооруженной борьбе в дальних и все же столь близких местах. Сообщения о Гражданской войне в Испании, а позже о боях на маньчжуро-советской границе имели воспитывающий, объединяющий характер. Опыт войны формирует идентичность, картины же войны показывают, что борьба по принципу "кто кого?" еще не доведена до конца, а лишь перешла в новый этап.

Сражение разыгрывается ежедневно и на глазах у всех, достаточно лишь взгляда на карты, помещенные на первые полосы газет: наступление Франко в Галисии и захват Эль-Ферроля 21 июля 1936 г. Поддержка Франко державами "оси" начиная с 26 июля 1936 г. Захват Толедо 27 сентября. Переезд республиканского правительства в Валенсию 6 ноября 1936 г. Неудавшееся наступление Франко на

Мадрид в январе и феврале 1937 г. Захват Малаги войсками Франко 8 февраля 1937 г. Бомбардировка Герники 26 апреля 1937 г. и последовавший затем захват города. Отвоевание Сеговии республиканскими войсками в мае 1937 г. и контрнаступление республиканцев у Бруне-те Эвакуация республиканского правительства в Барселону в ноябре

1937 г. Бои за город Теруэль, заканчивающиеся 22 февраля победой Франко. Прорыв войск Франко к Средиземному морю 14 апреля

1938 г. и подготовка захвата Каталонии в ходе битвы на Эбро. Захват Таррагоны 14 января 1939 г., Барселоны 26 января 1939 г. Занятие Мадрида 28 марта 1939 г.3

Все, что связано с войной, пронизывает восприятие повседневности, пропитывает его. Война становится фоном, на котором мелочи повседневности вписываются в международные события большой значимости. Сообщения о войне часто встречаются на первой полосе, между сообщениями о награждениях орденами, театральной премьере или очерком. Сообщение о захвате советского корабля, который доставлял в Испанию гуманитарные грузы, стоит рядом с сообщением о новогоднем празднике в Центральном парке культуры и отдыха. Испания вмешивается в юбилей Пушкина, в дискуссии о новой Конституции и подготовку к открытию канала Москва - Волга; Испания обнаруживается между сообщениями о недостатках весеннего сева или литературным приложением, посвященным 110-летию со дня смерти Людвига ван Бетховена. Читатель узнает кое-что также и о мнимом саботаже и диверсиях троцкистов в рядах единого фронта4. Потопление советского судна войсками Франко стоит рядом с сообщением о собрании московских рабочих-стахановцев5.

Дело не ограничивалось только информацией и простыми изъявлениями солидарности. По городу прошла хорошо организованная волна митингов солидарности.

"С самого начала испанского конфликта советский народ твердо и решительно встал на сторону испанской демократии. Уже 5 августа 1936 г. в Москве на Красной площади под председательством главы ВЦСПС Н. М. Шверника состоялся огромный митинг сочувствия Испанской республике"6. Несколько позже работницы текстильной фабрики "Трехгорная мануфактура" направили всем членам советских профсоюзов пламенный призыв о сборе средств в помощь испанским Женщинам и детям. На протяжении короткого срока была собрана Действительно большая сумма. На эти деньги приобрели продовольствие и одежду. Подарки для Испании были погружены на корабли "Нева" и "Кубань", которые в конце сентября - начале октября лагополучно доставили их в испанский порт Аликанте7. На многих предприятиях было решено провести акции солидарности. Рабочие

ГПЗ-1, заводов "Динамо", тормозного завода "Авиахим", "Самоточка", Электрокомбината им. Куйбышева и других решили пожертвовать полпроцента своего месячного заработка для Испании8.

Они обратились ко всем трудящимся страны с призывом о сборе денег. В Госбанке был открыт счет, на который только в августе и сентябре перечислили более 2 млн рублей9. Испания была у всех на устах. Пели испанские песни, изучали испанский язык, печатали стихи испанских поэтов. Делегация Испанской республики совершила поездку по вновь построенному каналу Москва - Волга10. Испанских матросов торжественно приветствовали при их высадке в Одессе; футбольная команда страны басков проехала по Советскому Союзу и сыграла, в частности, против ленинградской команды11. В СССР заботились об испанских детях и сиротах12.

Все рассказанное указывает на то, что солидарность с Испанией означала нечто большее, нежели любую кампанию. Гражданская война в Испании была для СССР символом угрозы войны, а солидарность с Испанией - символом связи с Европой и миром, доказательством того, что Советский Союз не одинок.

Распадающийся мир, военная опасность

Военная опасность не была изобретением редакторов "Правды" или Политбюро, а реальностью. Испания же была обозначением мира, в котором хрупкая система безопасности, созданная Версальским договором, распадалась на кусочки, не будучи заменяема новой "архитектурой безопасности". На полосах "Правды" замерцали и другие "очаги кризиса": сообщения об активности немцев в Чехословакии, трениях на германо-польской границе. В центре стоит нервозность, вызванная позицией Германии: ее власти перешли от политики пересмотра условий, вытекавших из Версальского договора, к политике наращивания вооружений и пересмотра границ - по отношению к Австрии, Чехословакии, Литве, Польше. Расторжение ограничений на вооружение, наложенных Версальским договором, и восстановление всеобщей воинской повинности в марте 1935 г., морское соглашение с Великобританией в июне 1935 г., занятие демилитаризованной зоны Рейнской области в марте 1936 г., съезд НСДАП в Нюрнберге в сентябре 1936 г. с подстрекательскими антибольшевистскими речами, создание оси Берлин-Рим в октябре 1936 г., признание правительства Франко в ноябре 1936 г., Антикоминтерновский пакт с Японией в ноябре 1936 г., "аншлюс" Австрии 13 марта 1938 г., растущее давление на Чехословакию и решение о передаче Германии

0НС1 СССР-МОРАЛЬНАП Ь И ЯЫ ШОРЬЕ

ЛИ BtiLX ,tA, КТО ВЕДЕТ НЫНЕ БОРг " Ф ^ТСКь-: а.мгЗАРСТВА.

Плакат В. Корейкою (1937 г.)

Привет борцам против фашизма. Конституция СССР - моральная Помощь и реальное подспорье для всех тех, кто ведет ныне борьбу против фашистского варварства".

судетонемецких областей, принятое на мюнхенской конференции в сентябре 1938 г., вступление вермахта в оставшуюся часть Чехословакии в марте 1939 г., требование о возвращении Данцига с марта 1939 г., вступление германских войск в Мемельскую область в марте 1939 г. - такова была эта угрожающе нараставшая последовательность событий.

Мир был наполнен подрывной деятельностью, диверсиями, дипломатическими протестами, растущей пропагандой вражды. Во многих местах происходили нарушения границ, провокации, пробы того, как далеко можно зайти. Агенты и шпионы играли большую роль, чем дипломатия, парадипломатия становится важнее собственно дипломатии, и полувоенные формирования проводят подготовительную работу для военных. Летом 1937 г. произошли инциденты на маньчжурской и германо-чешской границах, усилились происки агентов гестапо в Чехословакии13, осуществлялась модернизация германских пограничных сооружений на германо-польской границе14.

В то время как Германия, Япония и Италия объединились в виде держав "оси", все попытки создания системы коллективной безопасности, которая могла бы объединить Советский Союз, Францию и Англию, окончились провалом.

На Мюнхенской конференции в сентябре 1938 г. с согласия Англии, Франции и Италии дело дошло до расчленения Чехословакии, а в марте 1939 г. была занята и оставшаяся часть Чехословакии. За капитуляцией в сентябре 1938 г. западных держав в Мюнхене 23 августа 1939 г. последовала капитуляция Сталина в Москве, которая пошла еще на шаг дальше, дойдя до временного сотрудничества с Гитлером при оккупации и разделе Восточной Европы.

Уже все это само по себе было угрожающим сценарием. Но в 1937 г. в Москве сплетались нити и узлы, в которых внешний конфликт связывался с внутренним, обычные внутренние проблемы страны превращались практически в гражданскую войну, где личности с критическими позициями получали клеймо агентов, а оппозиционеры - предателей. Линия фронта в мировой войне продолжалась внутренней линией фронта.

Советский народ как патриотическая боевая единица

Война, идущая за пределами страны, становится экраном для восприятия и урегулирования внутренних конфликтов. Здесь постоянно и исподволь учатся тому, что борьба не только не закончена, но углубляется и обостряется, превращаясь в своего рода "последний бой". Так как внутренний враг, в сущности, уже побежден и у него якобы отнята социальная база, ему не остается ничего другого, как стать на службу врагу внешнему, если он хочет найти опору и поддержку. Имеет место бросающаяся в глаза синхронность, прослеживающаяся между формированием внешнего и внутреннего фронтов. Потребность во внутреннем враге согласовывалась с образом врага внешнего. Отсюда вытекала оптимальная мобилизационная стратегия. Поэтому внешний фронт - не только объективная данность, он еще и драматизируется для создания внутренних сценариев напряженности и профилирования конкретных образов врага. Объединение народа в единый организм оказывается наиболее убедительным и мощным там, где он чувствует себя под угрозой и где требуются силы для отпора. Проще всего это реализуется против внешнего врага и его внутренних агентов - "пятой колонны".

Выполнить функцию объединения и мобилизации боевой единицы в ситуации нависшей угрозы удалось во время первого московского показательного процесса, где видные представители старой оппозиции, с которыми было уже покончено в политическом отношении, еще раз оказались вооруженными в качестве агентов фашизма. Едва ли это было случайным совпадением во времени с проводившимися с большим размахом собраниями солидарности с испанским народом и Народным фронтом, с одной стороны, и собраниями ненависти, имевшими целью подготовку к уничтожению "троцкистских агентов", с другой. В ходе второго показательного процесса мотив агентов стал уже обязательным и приспособленным к новому историческому моменту. "Вредители" действуют теперь от западной до восточной границ СССР по поручению держав оси, объединившихся в Антикоминтерновский пакт и сосредоточенных вдоль границ отечества в момент нарастающей активности нацистской Германии и империалистической Японии. Сценарии процесса предусматривали, что обвиняемые намеревались уступить значительные территории советского Дальнего Востока Японии, а Украину - Германии, которая таким образом сможет удовлетворить свой сырьевой аппетит15.

В ходе третьего показательного процесса расчленение СССР по Поручению и в интересах определенных зарубежных стран стало уже основной линией обвинения. Обвиняемым вменяли в вину "шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи СССР, провокацию военного нападения этих государств на СССР, расчленение СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, Средне-Азиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана, Приморья на Дальнем Востоке - в пользу упомянутых иностранных государств, наконец, свержение в СССР существующего социалистического общественного и государственного строя и восстановление капитализма, восстановление власти буржуазии"16. Показательный процесс совпадает с предсказуемым поражением Испанской республики и дальнейшим продвижением национал-социалистской Германии. Смертные приговоры Бухарину и другим были вынесены в тот день, когда германский вермахт вступил в Австрию и осуществился "аншлюс", присоединение Австрии к гитлеровской Германии - 13 марта 1938 г.

Не только в ходе этого процесса пункты обвинения все сильнее учитывают международное положение. Обвинение, индуцированное внешнеполитической ситуацией, касалось не одних лишь видных обвиняемых на показательных процессах. Целевые группы 1937 года, "национальные контингенты", отобранные для преследования, представляются как этнические группы на советской территории, действовавшие по указанию своей родины. Это немцы - фольксдойче, эмигрировавшие граждане Германской империи, немцы в статусе лиц без гражданства; это также австрийцы, относящиеся теперь к Великогерманскому рейху; венгры, идущие в кильватере Велико-германского рейха; поляки, которые могли бы агитировать поляков, белорусов и украинцев, проживавших на советской стороне границы. Латыши, литовцы, эстонцы, финны, которые как граждане "лимитрофов" могли бы подорвать пограничный режим СССР. Корейцы, которые, поселившись в пограничных районах, позволили бы использовать себя в интересах японской агрессии. Образ врага проникнут национализмом и ксенофобией, так как речь идет не об индивидах и индивидуальной ответственности, а о коллективной стигматизации целых национальных групп17. Новое боевое сообщество и идентичность "советского народа" формировались в процессе размежевания с врагами, которые находились не только по ту сторону границ, но и внутри собственной страны. Час рождения советского патриотизма пробил задолго до начала Великой Отечественной войны18. Важнейший материал для его формирования - не имперская ностальгия, не римейк старой святой Руси или царской России, а самоутверждение страны, ввергнутой в процесс модернизации среди мира, потрясаемого военными осложнениями и агрессией. Ничто не сплачивает новую нацию, вышедшую из Первой мировой и Гражданской войн, прочнее, чем могущественный и дисциплинирующий страх перед возвращением в "смутное время", а, кроме того, легче всего распознать врага, в образе которого сгущаются все расплывчатые угрозы и страхи. Простой гордости уже достигнутым во время восстановления и за годы пятилеток теперь было недостаточно для того, чтобы создать ллй сохранить ту сплоченность, которая могла бы преодолеть разобщенность страны. Совершенно очевидно: не будь военной динамики и опасности войны, сталинскому руководству следовало бы их вьщумать. Хотя это и парадоксально, но вполне объяснимо, почему власть, во всех и каждом видевшая действия вражеских агентов, в тот момент, когда национал-социалистский вермахт развернулся на государственных границах, была слепа на грани предательства в том, чхо касалось распознавания врага, в то время как народ, столкнувшийся с противником превосходящей уничтожающей силы и полным радикальной решимости, наконец, увидел реального врага, а не измышления на эту тему, которые были так необходимы правящей клике для сохранения своей власти. Без учета страха перед началом новой войны и без эскалации этого страха бессовестной властью, невозможно понять, откуда взялись демоны насилия внутри советского общества.

Метастазы: показательный процесс в Барселоне, экстерриториальность НКВД

В Испании целое поколение было сконцентрировано на страстной борьбе между свободой и угнетением, добром и злом, самопожертвованием и хладнокровной политикой насилия и диктата. Симпатии мира были на стороне Республики, добровольческих соединений интернациональных бригад, и Советский Союз, поддерживавший Республику, извлекал из этого немалую выгоду. И кто бы мог возразить против программы, которую Коммунистический Интернационал, корректируя свою самоубийственную и раскольническую политику, принял в 1935 г.: теперь имели значение не партийный эгоизм и интересы фракций, речь шла не об установлении социализма или "диктатуры пролетариата", а в первую очередь об отпоре фашизму и установлении демократии.

В то же время в Испании обнаружилось, и для многих впервые, что столь приемлемый лозунг, единства всех антифашистов, независимо от их партийной принадлежности и мировоззрения, был с само-Го начала дискредитирован обращением коммунистов с этим союзом, продиктованным тактическими соображениями, и беспощадным осуществлением их притязаний на власть. Так, благодаря гуманитарным гРУзам и оружию Москва 1937 г. в какой-то степени достигла театра в°енных действий на Иберийском полуострове. СССР отправлял не только гуманитарные грузы и пожертвования, собранные советскими л,0Дьми, но и персонал, силами которого мог контролировать события, происходившие в Испании, - военных советников, агентов, сотрудников тайной полиции, киллеров. Испанское правительство уже 25 июля 1936 г. попросило Советский Союз о помощи.

В августе и сентябре в Испанию прибыли первые военные советники.

В конце ноября 1937 г. там находилось более 700 советских военных советников, агентов НКВД, экономических экспертов19.

В отличие от отечественной территории, здесь все еще были журналисты, которые смогли избежать цензуры, корреспонденты - как, например, Джордж Оруэлл, - имели возможность обратиться к общественности, рассказывая о том, что видели. Советские советники и агенты очень скоро взяли под контроль властные структуры Республики, прежде всего в армии и службах безопасности, и вскоре на территориях, контролировавшихся ими, распространилась та же атмосфера, которая господствовала и в Москве в годы Ежова. Джордж Оруэлл изумленно наблюдал формирование этого мира и констатировал: "Постоянно испытываешь гнусное чувство из-за того, что прежний друг может теперь выдать кого-то тайной полиции" 20. Оруэлл описывал настроение весны 1937 г., когда коммунисты в Барселоне пришли к власти и жестоко подавили ПОУМ (Рабочую партию марксистского объединения), ориентировавшуюся на синдикалистов, и анархистов: "В течение последних недель, которые я провел в Барселоне, в воздухе висело странное, злое чувство - атмосфера недоверия, страха, неуверенности, затаенной ненависти... Тем не менее ощущалась постоянная, неопределенная опасность, предчувствие предстоявшего мрачного события. Хотя в действительности и не было участия в заговоре, атмосфера все же заставляла человека чувствовать себя заговорщиком. Казалось, будто проводишь время в беседах шепотом по углам кафе, тогда как одновременно спрашивали друг друга, не полицейский ли шпик тот, кто сидит за соседним столом"21. При всей абсурдности обвинений в адрес некоммунистических левых всегда существовал и здравый человеческий рассудок, который мог заставить услышать себя, например в связи с выпадами в адрес леворадикальной ПОУМ. Было понятно, что речь идет о воинствующих бунтарях и революционерах, и никто не мог сделать из них пособников Франко. "Это противоречило любому здравому человеческому рассудку, и знания одной лишь предыстории ПОУМ достаточно, чтобы сделать этот упрек сомнительным" 22. На территории Каталонии, в какой-то мере защищенной международной общественностью, было ясно, что "такие диффамации, кампании в печати и привычки мышления, в них проявляющиеся, могут нанести делу борьбы против фашизма поистине смертельный вред" 23.

Мемуары участников Гражданской войны, досье, которые неделя эа неделей советские военные советники и агенты отсылали в Москву, сообщения журналистов и репортеров, "вырезавшиеся" советскими инстанциями (например, сообщение Луи Фишера Урицкому24), позволяют изнутри взглянуть на то, как советские специалисты оценивали персонал Республики, каково было их мнение о фракциях и фракционной борьбе по эту сторону фронта, что они думали о политических позициях и военных способностях, межличностных сетевых структурах в интернациональных бригадах. И здесь обнаруживается все тот же способ мышления, все та же аналитическая сетка координат, уже знакомая по московской ситуации. Ошибки, недостатки, упущения тотчас же клеймились как саботаж или вредительская деятельность. Недостаточная дисциплина превращалась в "мятеж", рикошеты в бою - в "террористические акты", даже устанавливалась связь между заболеваниями и отравленным шоколадом. "Капитуляция Брунете и бегство многих бригад были в большой степени результатом паники, вызванной "пятой колонной", которую фашисты заслали в наши войска" 25. В поражениях виновны не недостаточное вооружение или просчеты командования - нет, они объясняются "очень серьезной и интенсивной деятельностью, работой пораженческих элементов и агентов пятой колонны внутри республиканских подразделений" 26.

В указании для служебного пользования говорилось: "Освободи армию, полицию и влиятельные организации сверху донизу от врагов народа" 21. Категорически утверждалось, что войну против Франко можно выиграть только в том случае, если сначала будет покончено с "внутренними врагами" - анархистами, троцкистами, синдикалистами. "Вообще не подлежит сомнению, что войну против мятежников нельзя выиграть, пока не ликвидировано это отребье внутри республиканского лагеря" 28.

Другой агент, Никонов, пишет в своем донесении от 20 февраля 1937 г.: "Вторая важная задача, стоящая на повестке дня, заключается в преодолении деморализующей деятельности некоторых руководителей анархо-синдикалистов и контрреволюционных троцкистов. Анархисты сильнее всего в Каталонии. Здесь у них обширный, хорошо организованный политический и военный аппарат. Политика так называемых ортодоксов среди анархо-синдикалистских руководителей - в принципе предательство"29. Правда, за добровольцами Интернациональных бригад признавался дух самопожертвования, "но не следовало бы забывать в то же время, что интернационалисты Как в социальном, так и в политическом отношении представляли собой пеструю толпу. Они были восприимчивы к (идейному. - Примеч. ПеР) заражению, и для многих интернационалистов Испанская республика представлялась родиной будущего, с которой они связывали личные интересы и свою жизненную перспективу"30. В конечном счете именно предательством объясняется поражение республиканских сил, и ликвидация лиц, на которых возлагалась ответственность за это, в соответствии с такой логикой, является завершением всех подобного рода демаршей. Военные части пронизаны агентами секретных служб всех национальностей. Только сильный аппарат безопасности и может справиться с этим. "В некоторых случаях мы успешно поймали провокаторов на месте преступления, и они понесли заслуженное наказание, - сообщает агент Сверчевский, - но гораздо больше агентов остались не раскрытыми из-за общей слабости руководства и политического аппарата, а также недостатка специальных институтов, и продолжают свою подлую и злонамеренную работу, не привлекаемые к ответственности"31. Существует большая потребность в сотрудниках НКВД: "С начала января этого года я неоднократно просил наших представителей НКВД прислать моей дивизии, пусть даже на время, опытного инструктора, который мог бы организовать и обеспечить функционирование специального аппарата. Но ввиду острого недостатка людей, даже среди наших товарищей, я не мог получить никакой практической помощи. Моя попытка обойтись импровизированными средствами принесла некоторые результаты, но они были весьма отдалены от того, чего можно было бы достичь, будь вместо простого примитивного специального отдела аппарат, которым руководили бы опытные специалисты"32.

Практика, применяемая в Советском Союзе, включала составление списков, в которых, например, все верховное командование республиканской армии или добровольцы интернациональных бригад оценивались с точки зрения их происхождения, политических взглядов и отношения к Советскому Союзу33. Русский термин "ЧК" укореняется в испанской речи. Один из руководителей ПОУМ Хулиан Горкин вспоминал о разгуле служб безопасности: "СИМ арестовывает где хочет, по настроению или в соответствии с планом репрессий НКВД. "Подозрительного" бросают в тюрьму, начинается следствие, затем его передают судье... Тот под предлогом дальнейших расследований месяцами держит дела у себя"34. После подавления мятежа в Барселоне весной 1937 г. в Испании осталась своеобразная топография террора. В нее входили гостиница "Фалькон", бывшая штаб-квартира ПОУМ, переделанная в тюрьму на Калье Корсига, где с заключенными "работали", используя методы криминалистической техники уголовной полиции35, тюрьмы в квартале Horta в Барселоне и в Castellon de la Plana, на Авенида Пуэрта дель Анхель в доме № 24 с филиалом в гостинице "Фалткон" на Плайя де Каталунья, в бывшем монастыре Аточа в Мадриде, Сайта Урсула в Валенсии, Алкала де Энарес. Для допросов, пыток и казней использовались и частные дома36- Не удивительно, что Коммунистическая партия Испании требовала и для Барселоны показательного процесса против троцкистов. Она берет на себя роль исполнителя гневных требований народа: "Массы требуют энергичной и беспощадной репрессии. Как раз этого требуют народные массы повсюду в Испании, в Каталонии и в Барселоне. Они требуют полного разоружения, ареста руководителей, создания особого военного трибунала для троцкистов! Вот чего требуют массы"37.

Этот показательный процесс впоследствии действительно состоялся при терпимом отношении республиканского правительства, на которое давили коммунисты и которое ожидало своего конца. "С 11 по 22 октября 1938 г. члены исполкома ПОУМ - Горкин, Андраде, Хи-ронелья, Ровира, Аркер, Ребуль, Боне и Эскудер - были преданы специальному суду в рамках процесса, напоминавшего те, которые проходили в Москве". Только благодаря протесту Андре Жида, Жоржа Дюамеля, Роже Мартена дю Гара и Франсуа Мориака, обращенному к главе правительства Хуану Негрину, были обеспечены правовые гарантии, так что процесс завершился не смертным приговором, которого требовала Компартия Испании, а лишь осуждением на 15 лет, однако обвиняемым удалось бежать, прежде чем органы госбезопасности в Каталонии выдали их Франко, уже стоявшему у ворот38. Сотрудники полиции безопасности не остановились и перед добровольцами интернациональных бригад, изображенными в одном досье потенциальной добычей фашистских секретных служб. "Если бывшие добровольцы-интернационалисты не получат необходимой политической заботы и материальной поддержки, то может случиться, что многие солдаты, боровшиеся вчера за революцию, окажутся в будущих классовых боях на другой стороне баррикады и будут рекрутироваться для гнусной работы с целью шпионажа и саботажа против СССР. Допустить этого нельзя"39. Многие добровольцы интербригад, для которых борьба "за свободу Испании" стала главным событием их жизни, только гораздо позже смогли понять, а некрторые так никогда и не смогли, что самое большое поражение враг нанес им с тыла.

Трансферт из Барселоны: московский опыт

Испания стала в 1936-1939 гг. преддверием Второй мировой войны и зоной контактов всех сил, участвующих в великой борьбе, брошенной на произвол судьбы демократиями Запада, единственным в своем роде местом, где свободолюбие одного народа и целого поколения перемешались с циничным расчетом, проникнутым властолюбием, где рука об руку шли самоотверженность и ужасающая жестокость, где чары, вызванные появлением самолета, сопутствовали ужасу первой современной воздушной войны, местом отрезвления, освобождения от иллюзий, местом морального крушения. Это была лаборатория по испытанию новой техники, как военной, так и полицейской. Тем самым поле битвы в Испании превратилось в пространство передачи опыта, в том числе и опыта Москвы 1937 года.

В Испании, где по приказу Александра Орлова был убит руководитель испанских сторонников Троцкого Андрее Нин, в новый этап вступила и охота на Троцкого. "Во время пребывания в Барселоне я впервые встретился с Рамоном Меркадером дель Рио, молоденьким лейтенантом, только что возвратившимся после выполнения партизанского задания в тылу франкистов, - пишет в своих мемуарах агент НКВД Павел Судоплатов. - ...Тогда я и не подозревал, какое будущее уготовано Меркадеру: ведь ему было суждено ликвидировать Троцкого, причем операцией этой должен был руководить именно я... В Испанию мы направляли как своих молодых, неопытных оперативников, так и опытных инструкторов-профессионалов. Эта страна сделалась своего рода полигоном, где опробовались и отрабатывались наши будущие военные и разведывательные операции. Да, республиканцы в Испании потерпели поражение, но люди, работавшие на Советский Союз, стали нашими постоянными союзниками в борьбе с фашизмом. Когда гражданская война в этой стране завершилась, стало ясно: в мире не остается больше места для Троцкого"40.

Пути из Испании вели не только в Мексику, где два года спустя, 21 августа 1940 г., был убит Троцкий, но и назад в Москву. Многочисленные видные участники событий в политической, военной и разведывательной сферах были мертвы еще до того, как закончилась Гражданская война в Испании. Никто из них, однако, не погиб в борьбе - они нашли смерть в расстрельных подвалах НКВД. Они исчезали параллельно московским показательным процессам. Среди них были Марсель Розенберг, полномочный представитель СССР в Испании, отозванный в 1937 г. и умерший в 1939 г. Ян Берзин, начальник Разведывательного управления Красной Армии, был арестован НКВД 27 ноября 1937 г.41 Григорий Штерн исчез в ходе чисток. Во время чисток в 1937 г. исчез и советский торговый атташе в Испании Артур Сташевский42. Владимир Антонов-Овсеенко, старый большевик и руководитель штурма Зимнего дворца, дипломатический представитель СССР в Испании, был арестован НКВД в ночь на 12 октября 1937 г. и 8 февраля1938 г. приговорен к смертной казни43.

Владимир Горев, военный атташе в Испании, был арестован 25 фев-раля1938 г. и 20 июня 1938 г. приговорен к смертной казни44. Михаил Кольцов, важнейший и наиболее способный корреспондент с театра военных действий Гражданской войны, автор "Испанского дневника", был приговорен к смертной казни 12 декабря 1938 г.45

Третий путь вел из Испании в те места, где жертвы как одной, так и другой диктатур встречались друг с другом и пытались найти слова для описания того, что они пережили. Они оказывались (еще) в Париже или (уже) в Лондоне и Нью-Йорке. Артур Кёстлер, сумевший спастись из испанской тюрьмы, натолкнулся в Париже на Еву Вайсберг, которая до этого находилась в заключении на Лубянке, но как-то чудом выбралась из СССР. "Я знал Еву с пяти лет. Мы ходили в один и тот же детский сад и позже в Париже, Берлине и Харькове оставались хорошими друзьями. Теперь она оказалась спасенной из коммунистической, а я из фашистской тюрьмы. В одно и то же время и с одинаковой скоростью пять километров в час мы прохаживались туда-сюда по нашим камерам в Москве и Севилье. Поэтому мы могли обменяться актуальными отчетами о поездке"46. Результат не исчерпывается многочисленными "испанскими дневниками", образуя литературу, которая облекает в слова и тем самым сохраняет опыт, возникший на фронтах испанско-европейской гражданской войны и двойной опыт тоталитаризма. Начатая в 1938 г. и законченная в апреле 1940 г. "Слепящая тьма" Артура Кёстлера так же входит в этот опыт, как и "Скотный двор" и "1984" Джорджа Оруэлла.

Примечания

1 Лион Фейхтвангер. Москва 1937. С. 57-58.

2 Кольцов М. Е. Испанский дневник. М.: Художественная литература, 1988. С. 519-520.

3 О линиях фронтов см. изображение Гражданской войны в: Antony Beevor. The Spanish Civil War. London, 1982; Burnett Bolloten. The Spanish Civil War: Revolution and Counterrevolution. Chapel Hill, 1991.

4 "Правда", 21.01,22.01.1937.

5 Там же, 4.09.1937.

6 Майский И. М. Воспоминания советского посла. М., 1983. С. 327.

7 Там же.

8 История рабочих Москвы 1917-1945 гг. М., 1983. С. 300.

9 Там же. С. 300.

10 "Правда", 7.05.1937.

11 Там же, 1.07.1937.

12 Об их дальнейшей судьбе см.: Стефан Куртуа и др. Черная книга коммунизма. М., 2001.

13 "Правда", 7.01.1937.

14 Там же.

15 Prozessbericht iiber die Strafsache des sowjetfeindlichen trotzkistischen Zentrums, verhandelt vor dem Militarkollegium des Obersten Gerichtshofes der UdSSR vom 23. - 30.Januar 1937, vollstandiger stenographischer Bericht, Moskau 1937, herausgegeben vom Volkskommissariat fur Justizwesen der UdSSR 1937, z. B. 8,9.

16 Судебный отчет по делу антисоветского "правотроцкистского блока", рассмотренному Военной коллегией Верховного суда Союза ССР 2-13 марта 1938 г. М., 1938. С. 36.

17 Об этническом аспекте сталинских чисток и этнизации конфликтов см.: Terry Martin. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca/London, 2001; Jorg Baberowski, Anselm Doering-Manteuffel. Ordnung durch Terror. Gewaltexzesse und Vernichtung im nationalsozialistischen und im stalinistischen Imperium. Bonn, 2006; см. также главу "Бутовский полигон" в настоящей книге.

18 Vgl. David Brandenberger. National Bolshevism. Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931-1956. Cambridge/ Mass./London, 2002.

19 Spain Betrayed. The Soviet Union in the Spanish Civil War, ed. by Ronald Radosh, Mary R. Habeck, Grigory Sevostianov. New Haven/London, 2001. P. 23. Другие расчеты исходят из общего числа в 2 044 военных советников, из которых от 700 до 800 постоянно находились непосредственно на месте; см. Stephane Courtois, Jean-Louis Panne. "Der lange Schatten des NKWD fallt auf Spanien", in: Stephane Courtois u. a., Das Schwarzbuch des Kommunismus. Munchen, Zurich. 1998. S. 366-386, hier 370, 396. Одним из наиболее долго работавших в Испании чекистов был Александр Орлов, который в июле 1938 г. бежал в Канаду и написал свои воспоминания: Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. СПб., 1991.

20 George Orwell. Mein Katalonien. Bericht iiber den spanischen Burgerkrieg. Zurich, 1975. S. 183; iiberdie Rolleder Kommunisten im Spanischen Burgerkrieg vgl. auch Edward H. Carr. The Comintern and the Spanish Civil War. New York, 1984; Tim Rees, Andrew-Thorpe (eds.). International Communism and the Communist International: 1919-1943. Manchester, 1998.

21 George Orwell. Mein Katalonien. S. 242.

22 Ibid.S. 213.

23 Ibid. S. 221.

24 Spain Betrayed. S. 108-120, Doc. 30.

25 Ibid. S. 481. Doc. 76.

26 Ibid. S. 485. Doc. 76.

27 Ibid. S. 8. Doc. 1.

28 Ibid.S. 133. Doc. 33.

2" Ibid. S. 132. Doc. 33. 3Q Ibid. S. 471. Doc. 75.

31 Ibid. S. 486. Doc. 76.

32 Ibid. S. 487. Doc. 76

33 Ibid. S. 271. см. Куртуа С, Панне Ж. Л. Тень НКВД над Испанией. // С. Куртуа и др. Черная книга коммунизма. С. 326.

34 Stephane Courtois, Jean-Louis Panne. Der lange Schatten des NKWD. // Ders., Das Schwarzbuch des Kommunismus. Munchen/Zurich. 1998. S. 381- 382.

35 Ibid.S. 383.

36 Ibid. S. 376.

37 Spain Betrayed. S. 197.

38 Stephane Courtois, Jean-Louis Panne. Der lange Schatten des NKWD.

S.381.

39 Spain Betrayed, S. 473. Doc. 75.

40 Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. М.: Гея, 1996. С. 38-39.

41 Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Berlin, 2003. S. 563.

42 Spain Betrayed. S. 93.

43 Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse. S. 555.

44 Ibid. S. 593.

45 Ibid.S. 610.

46 Arthur Koestler. Als Zeuge der Zeit. Das Abenteuer meines Lebens. Bern/ Munchen, 1983. S. 374.

СЛЕПОТА И ТЕРРОР: ЗАДАВЛЕННАЯ ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНИЯ 1937 г.

В январе 1937 г. состоялась Всесоюзная перепись населения, результатам которой, однако, было суждено увидеть свет только полвека спустя1. Они стали известны миру, когда с концом СССР открыли архивы; в начале 90-х гг. В. Цаплин, тогдашний директор Центрального архива народного хозяйства, сделал доступными хранящиеся там материалы2. В свое время советское руководство объясняло сокрытие соответствующих материалов недостатками метода и проведения переписи. Лица, ответственные за проведение переписи, подверглись преследованию, многие из них погибли. Но история этой переписи - нечто большее, нежели попытка учета населения террористическим режимом. Перепись представляла собой самое амбициозное, сложное и дорогостоящее дело инвентаризации и самодиагностики общества через 20 лет после революции ("Перепись сама по себе была первопроходческим делом, призванным дать возможно более полную картину советской жизни"3), поэтому сокрытие ее результатов и умерщвление ее организаторов было не чем иным, как исчезновением способности к общественному самоанализу. Однако, авторитарно управляемое общество, у которого больше нет представления о самом себе, осуждено на слепое применение государственного насилия, независимо от того, что планирует его руководство в сфере social engineering (социальная инженерия. - Примеч. пер.). Слепота, как результат разрушения знания общества о самом себе, превращается в слепой террор.

Путешествие в недра общества

С. Ковригин, один из сотрудников, ответственных в Первомайском районе Москвы за проведение переписи, рассказывал в "Правде" от 5 января 1937 г., то есть накануне переписи, о своем опыте ее подготовки. Он уже участвовал в переписи населения в 1926 г., проживая в то время в деревне. "Десять лет лежит между двумя переписями. Всесоюзная перепись населения 1937 года покажет и уже показывает, как изменилась страна и ее люди за эти годы". Он сам, за это время ставший студентом МВТУ им. Баумана, накануне сдачи экзаменов на получение диплома инженера был ответствен за два жилых дома в московском районе Дангауэровка. "Один из них населен рабочими завода "Компрессор", во втором - общежитие строителей. Работа была очень сложная. Большинство строителей лишь недавно приехало в Москву и состояло из представителей различных национальностей. Во всех квартирах меня встречали приветливо и радушно. Почти всюду охотно и толково отвечали на вопросы переписного листа, часто детализировали ответы, объясняя, например, когда и где учились, по каким причинам переменили род занятий, когда женились или вышли замуж. Иногда я и мои товарищи в других домах попадали в очень неловкое положение. Во многих квартирах 1 и 2 января продолжалась встреча Нового года. Гостеприимные хозяева усаживали нас за стол. Мы отказывались, на нас обижались. Во время обхода квартир я с грустью убедился, что далеко не везде достаточно знают о переписи. Домоуправления не позаботились ознакомить своих жильцов с основными задачами переписи, не разъяснили, как нужно отвечать на вопросы. Следствием этого кое-где были провокационные слушки. Одна старушка спросила, верно ли, что верующих будут выселять из Москвы. Естественно, что мне пришлось взять на себя и роль пропагандиста. Против ожидания никаких особых трудностей опрос рабочих-националов не представил. Они четко ориентировались в вопросе о свободном выборе национальности. В одной квартире произошел весьма любопытный диалог. Я опрашивал молодого рабочего, мордвина по национальности. Он давно живет среди русских, воспитывался в русской школе, отлично говорит, читает и пишет по-русски.

"Ваша национальность?" - спросил я.

"Русский", - ответил он быстро.

"Как русский, ты же мордвин!" - удивился его товарищ.

"Я родился мордвином, - поправил опрашиваемый. - Но сейчас гораздо больше имею общение с русскими, чем с мордвинами. Могу я записать себя русским?" - обратился он ко мне.

"Конечно".

В другой квартире я встретился с не менее интересным случаем. Китаец женат на русской. У них одиннадцатилетний ребенок.

"Как вы определяете национальность ребенка?" - спросил я.

Родители переглянулись. Затем отошли в сторону и начали тихо совещаться. Наконец, отец ребенка подошел ко мне и сообщил результаты обсуждения: хотя сын внешне и похож на китайца, он родился в СССР, живет среди русских, учится в русской школе, китайского языка не знает, а знает только русский - родители решили записать его русским.

В одной квартире я попал в довольно затруднительное положение. В семье двое детей. Отец - служащий, мать - работница... Сына определили к категории служащих, дочь - к категории рабочих. Среди строителей оказалось несколько верующих. Они говорили об этом прямо и откровенно, заинтересовались лишь, для чего нужны эти сведения. Подавляющее большинство опрошенных мною людей - грамотные. Несколько неграмотных нашлось лишь среди стариков-строителей, недавно приехавших в Москву. Одна пожилая женщина сказала, что раньше верила, но теперь рассталась с верой в бога. Много я встречал людей и с высшим образованием. У большинства рабочих профессиональное образование. Обходя квартиры, я, естественно, присматривался, как живут люди. Не было, кажется, ни одной комнаты, где бы я не встретил празднично украшенной елки для детей. В рабочих квартирах комнаты хорошо обставлены, всюду полки с книгами, а кое-где и шкафы. Много музыкальных инструментов - гитар, гармошек, мандолин, скрипок. Почти в каждой семье есть дети. Они постоянно вмешивались в беседу"4.

Это только одно из многочисленных сообщений о ходе переписи. Читатель "Правды" смотрит глазами таких сотрудников в квартиры, общежития, купе вагонов. Сообщения поступают отовсюду - из районов столицы, из столиц республик, из Киева и Ашхабада, из тайги и портовых городов на Тихом океане, из районов новостроек. Читателю показывают интерьеры, преимущественно жилищ "культурных рабочих", с книжными полками и коврами на стенах. Они заходят в только что построенную новую гостиницу "Москва", этот "город в городе", в котором живут "временные жители столицы - инженеры из Казахстана, матросы из Кронштадта, управленцы из Донбасса, - проезжают часть пути в дальневосточном экспрессе или входят в роддом в одном из новых городов на Урале. Армада переписчиков - около миллиона человек, в одной только Москве их было 18 ООО5 - отправилась не только в самые отдаленные уголки Советского Союза, но и систематически колесила по социальному ландшафту, погружаясь в среду фабричных рабочих, специалистов, встречаясь с верующими самых разных конфессий. В дальневосточном экспрессе - а в одних только поездах переписью было охвачено около 320-350 тыс. пассажиров6 - перед сотрудниками, осуществлявшими перепись, представало советское общество en miniature (в миниатюре. - Примеч. пер.), в котором место выезда и пункт назначения, профессиональная принадлежность и уровень образования позволяли судить о

социальной и локальной мобильности. Не везде к активистам переписи относились благожелательно. Переписчики - это миллионы обученных пар глаз, которые должны охватить всю страну так полно и так точно, как только это возможно. Каждый учтенный дом - это микрокосм советского мира. В специфическом составе жильцов каждого жилого дома преломляется смешанное общество времен двух первых пятилеток. Благодаря им можно узнать нечто об обществе, находящемся в развитии, об идентичностях в состоянии перехода и новых проектах жизни и самоопределения - все это в количестве сотен тысяч и миллионов, в форме, с самого начала предназначенной для систематической оценки. Переписчик, находящийся в дороге, это не только контролер, но, скорее, "друг и помощник", который должен помочь опрашиваемому максимально точно определить его местоположение в социальной, этнической и культурной сфере. Между тем о сборе сведений, проведенном в НКВД и Управлении лагерей, а также в Красной Армии, нет и следа.

6 января 1937 г.: моментальный список империи

"Наша страна проводит сегодня всеобщую перепись населения. С раннего утра миллионная армия счетчиков приступает к работе. Счетчики побывают везде, где есть человеческое жилье, и внесут в переписные листы всех жителей СССР от мала до велика. Ни один человек, где бы он ни находился, не может быть пропущен. Будь то житель дремучей тайги, путевой сторож или пассажир дальневосточного экспресса - всех должен найти счетчик, побеседовать с каждым и получить от него точные ответы. Перепись, как известно, проводится в течение одного дня. В этом - сложность и ответственность предстоящей работы. Она может быть выполнена лишь при абсолютной добросовестности переписного персонала и при самом активном участии граждан. Только при этих условиях мы добьемся точного учета всего многонационального населения нашей великой родины. Партия и правительство придают исключительное значение переписи... Проводившееся с 1'по 5 января предварительное заполнение переписных листов показало, что население ознакомилось с вопросами, вывешенными на щитах, подготовилось и может отвечать на вопросы. Повсеместно счетчиков встречали как желанных гостей... Насколько же отличается эта перепись от проводившейся при царе, в 1897 г., когда население реагировало враждебно или пассивно! Тогда не было информации, и дело доходило даже до волнений с самосожжением сектантов, отказывавшихся от переписи"7.

Люди учитывались на том самом месте, где они находились. Перед датой переписи население с 1 по 5 января 1937 г. вносилось в переписные листы, которые за время с 7 по 11 января еще раз удостоверялись с помощью контрольных операций на соответствующих стадиях переписи8. Ограничение процесса собственно переписи сроком в 24 часа от полуночи до полуночи 6 января 1937 г. должно было удержать на максимально низком уровне долю ошибок, минимизировать двойной обсчет и недосмотр. С 8 часов утра до 24 часов гражданам надлежало приготовиться отвечать на вопросы переписчиков. Жизнь всей страны должна была замереть в "критический миг". Зимнее время выбрали как период низкой мобильности, но вместе с тем упустили из виду, что день переписи совпадал с кануном православного Рождества, которое по-прежнему праздновали миллионы людей, связывая это событие с многочисленными передвижениями - посещениями родных и близких; к тому же этот день совпадал с завершением годовых балансов в колхозах9.

"Russia in Flux" (изменяющаяся Россия. - Примеч. пер.) (Джон Мейнард), или "общество наносного песка" (Моше Левин), остановилась на краткий миг, будь то в городах или на речном пароходе, в казахской юрте или в ленинградской гостинице. Остановить на секунду жизнь на одной шестой части Земли - было захватывающим и впечатляющим деянием, не осуществимым без огромной подготовительной работы, организационной и просветительской деятельности. Но в этом-то и состояло условие для того, чтобы удалось запечатлеть неповторимый рентгеновский снимок нации, пребывавшей в движении.

Следовало создать целый аппарат опроса и учета. Его опора состояла из примерно миллиона "счетчиков", рекрутировавшихся, прежде всего, среди студентов, учителей, служащих, бухгалтеров и руководящего персонала колхозов, к тому же из примерно 17 тыс. инструкторов. В их распоряжение были предоставлены здания и канцелярии. Переписчиков следовало экипировать лыжами и зимней одеждой, а иногда к ним приставляли переводчиков10. Население должно было информироваться о ходе переписи и инструктироваться соответствующим образом. Предстояло напечатать и распределить по стране 200 млн перфокарт. В Германии были заказаны, а затем в основных центрах переписи - Москве, Ленинграде, Харькове - установлены счетные машины. Среди народа в огромных количествах распространялись информационные брошюры11.

Социолого-демографический моментальный снимок 6 января 1937 года стал реальностью только после нескольких попыток и отсрочек. Первоначально перепись должна была состояться уже в сентябре 1932 г. как оценка результатов "великого перелома" в ходе 1-й пятилетки, затем ее перенесли на 1935 г., после чего - на 1936 г. На переписных листах стояла надпись "Всесоюзная перепись 1936 г."12. В качестве "дела государственной важности" переписи было придано первостепенное значение. В ответственную комиссию Совета Народных Комиссаров входили высокопоставленные руководители партии и государства, например Молотов, Каганович и Микоян, а также видные демографы и статистики. Сталин вмешивался в окончательное редактирование опросного листа, которых в целом было три, и наиболее детальным из них был первый. Именно Сталин позаботился о включении в анкету вопроса о религиозной принадлежности. В крайнем противоречии с рекомендацией Ленина эта позиция характеризовалась скептическим отношением к индивидуальным высказываниям, касающимся религиозных взглядов. В соответствии с "Памяткой счетчику" задавался вопрос о "теперешних собственных убеждениях", а "не о вероисповедании, к которому опрашиваемый или его родители причислялись официально в прошлое время"13. Для информационной кампании и оценки переписи должны были предоставляться значительные средства. К 1 декабря 1936 были отобраны и подготовлены переписчики и инструкторы, для которых напечатали и раздали 100 миллионов формуляров14. В соответствии с ретроспективным анализом демографов и историков этот аппарат провел отличную работу, и доля ошибок, составлявшая в целом 0,5-0,6 %, т. е. около 1 млн человек, была очень низкой15.

Но важнейшая работа, проведенная на подготовительной фазе, заключалась в формулировании сетки, каталога вопросов, с помощью которого счетчики могли приступить к делу, учитывая людей и распределяя их по категориям.

Советские демографы и статистики уже накопили опыт подобной работы, имелись кадры хорошо образованных статистиков и демографов, производивших впечатление и в международном масштабе, большей частью еще из дореволюционных органов самоуправления. Они могли опираться на опыт и результаты первой большой переписи населения Российской империи 1897 г., затем - второй переписи, назначенной на 1912 г., но позже перенесенной, с последующим вступлением в войну. Они могли опираться также и на две проведенные Уже при советской власти в 1920 и 1923 г., и позже - в 1926 г. переписи населения. Пропагандистское сопровождение переписи 1937 г. Не оставило камня на камне от дореволюционных переписей, считая Их делом, предпринятым для маскировки подлинных классовых отношений16. Кроме того, особо подчеркивались слабости переписи

1926 г., итоги которой были опубликованы в монументальном, более чем 40-томном труде.

Для переписи были изданы методические пособия, в которых осмысливался зарубежный опыт. Так, под руководством С. Иозе-фовича был составлен словарь профессий, в котором отмечались в общей сложности 14 тыс. профессий, в том числе многочисленные новые, которых еще не существовало в момент проведения переписи 1926 г.: комбайнер, бригадир, машинист электропоезда. Другие профессии, утратившие свое значение, к примеру скототорговцы, были изъяты из перечня. Исчезли определенные категории вроде "рантье", но остались "лица, живущие сдачей внаем домов, займами, продажей собственности, средствами, присылаемыми из-за границы". Довольно детально приводилась группа деклассированных лиц - нищих, торговцев вразнос, - тогда как из рубрик равным образом исчезли фокусники и сутенеры. Интересен также "Словарь религии, составленный для обработки данных переписи 1937 г.", в котором было отмечено 467 существующих в СССР вероисповеданий.

Опросный лист 1937 г. содержит каталог с 14 вопросами и указывает, насколько подробно следует на них отвечать. Каталог включает вопросы о поле (1), возрасте (2), национальности (3), родном языке (4), религии (5), семейном положении (6), гражданстве (7), способности читать и писать (8), школьном образовании (9), ступени обучения (10), более высоком школьном образовании (11), выполняемой профессии (12), работе (13), социальной принадлежности (14)17.

С помощью этих вопросов устроители переписи зондировали советское общество, читали в нем, как в открытой книге, но структурировали его с точки зрения руководства.

Через десять лет после переписи 1926 г.: баланс, следующий за великим переломом

В чем же заключалась постановка задачи спустя десять лет после переписи 1926 г.? Почему перепись стала необходимой, и как реагировали переписчики на вопросы населения? Михаил Зощенко, участвовавший в переписи 1923 г. в Ленинграде, полагал, что на сей раз все обстоит совершенно иначе. Перепись, по его словам, помогает теперь "еще лучше устроить нашу жизнь"18. Перепись должна охватить в форме цифровых данных состоявшийся переворот, дать надежную картину социальной структуры страны после коллективизации и индустриализации, а также отправные точки для дальнейшего развития. Населению было разъяснено, что эти данные необходимы для того, чтобы можно было ориентировать планирование инфраструктуры на происходившие изменения и новые потребности - строительство школ, больниц и путей сообщения.

Политическое руководство, недостаточно информированное о ситуации и настроениях в стране, нуждалось в более глубоком анализе и подтверждении своего тезиса об исчезновении враждебных классов, о победе социализма, что со своей стороны легитимировала новая Конституция, принятая в декабре 1936 г. на съезде Советов. В Конституции речь шла о "дружественных классах рабочих и крестьян", о "двух формах собственности" - государственной и кооперативной. Новая Конституция должна была устранить неравное до тех пор обращение с советскими гражданами в вопросах избирательного права, исключить определенные группы из политической жизни и ввести формы "всеобщих, равных, прямых и тайных выборов". Конституция должна была учитывать и изменившуюся структуру СССР, так как в результате превращения автономных Казахской и Киргизской республик в союзные и деления Закавказской федерации на Армянскую, Азербайджанскую и Грузинскую республики, общая численность республик увеличилась с 7 до II19.

Было велико давление ожиданий, возлагавшихся на перепись: существовали определенные представления об огромном росте численности населения, о сплошной или в основном совершившейся ликвидации неграмотности, о полном исчезновении "бывших", однако имелась еще и большая неуверенность и потребность в просвещении, ориентации. С нарушением элементарных научных правил некоторые результаты прямо-таки материализовывались при помощи заклинаний в политических выступлениях руководителей, газетных статьях и пропагандистских брошюрах. Перепись должна была доказать "бурный рост", "грандиозные скачки", "исключительные успехи". Эти ожидания касались, прежде всего, того, что "наша Родина характеризуется несравнимым ростом численности населения" и перегоняет капиталистические страны. В воздухе висели ожидания, отчасти пробужденные темпами роста населения, составлявшего 168 млн советских граждан, что было упомянуто Сталиным на XVII съезде партии, а также экстраполяцией данных переписи 1926 г. - 180,3 млн человек20.

Самоанализ, разведка в своей среде, учет

Перепись не могла реализовать именно эти ожидания. В документе, в котором вскоре после завершения переписи оправдывались результаты, отличавшиеся от ожиданий, еще раз подчеркивается значение роста населения в соревновании социализма с капитализмом: "Общая численность населения СССР окажется равной примерно 162 млн человек против 147 млн чел. по переписи 17 декабря 1926 года, что дает 15 млн чел., или 10,2 %, прироста на 10 лет. Таким образом, среднегодовой процент прироста за эти 10 лет составляет 1 %. Этот процент значительно превышает аналогичные показатели по подавляющему большинству индустриальных капиталистических стран: Германии, имеющей 0,7 % за 1935 год, Англии (0,3 %), Франции (отрицательный прирост 0,05 %) и уступая лишь США и Японии (1,3 % за 1933 г.)"21. Указанные в заключение цифры, вращающиеся все время вокруг 162 млн, оказываются ниже как экстраполяции, так и ожидаемых приростов. Это было отражением той демографической катастрофы, которая произошла в период между двумя переписями населения - в результате коллективизации и вызванного ею голода.

Перепись также показывает фундаментальное перемещение долей городского и сельского населения, в особенности же скачкообразный рост числа городов. Хотя селяне все еще и составляли две трети населения, их количество уменьшалось: из 162 млн в городах жили около 44 млн, в деревнях - примерно 116 млн человек22. Статистика свидетельствует об удвоении городского населения с 26 до 51,9 млн между 1926 и 1937 гг.23 Особенно сильный прирост наблюдается в городских регионах и вновь созданных рабочих поселках: население Московской области увеличилось с 1926 г. на 39,3 %, Горь-ковской области - на 25,9 %, Свердловской - на 31,6 %, а Донецкой области даже на 59,1 %. С 1926 г. численность городов с населением более 50 000 тыс. человек удвоилась; 45 городов в РСФСР имели более 100000 жителей, 23 - более 200000 жителей24. Применительно к определенным городам можно говорить и о гиперурбанизации. Особенно заметно ощущался прирост населения в некоторых городах: в Москве численность населения увеличилась с 2 (1926 г.) до 3,7 млн человек (1937 г.), т. е. на 190 %. Ленинград фиксировал за тот же промежуток времени прирост населения с 1,6 млн жителей до примерно 3 млн, т. е. на 180 %. Другие города демонстрировали еще больший рост: население Запорожья возросло на 440 %, Сталинска - более чем на 400 %, Кемерова - свыше 500 %25.

Этой тенденции противостояли регионы, в которых численность населения возрастала незначительно, либо налицо была стагнация или даже убыль. Особенно затронули сокращения численности населения Калининскую область - с 92,3 % уровня 1926 г., Западную область - с 93,6 % 1926 г., АССР немцев Поволжья - 85,6 % от уровня 1926 г. и Саратовскую область - с 77 % к 1926 г.26 Эти показатели отражают не только миграцию населения в города, но также последствия голода и депортации крестьянского населения названных территорий.

Еще одну группу представляют собой республики Средней Азии и Закавказья. Здесь имеется "исключительно высокий прирост" населения27.

Перепись выявила также этническую структуру многонационального государства. В целом по статистике были приведены 109 наций, национальностей и этнических групп, в том числе и те, что насчитывают несколько десятков тысяч человек. Перепись 1926 г. еще исходила из гораздо большей численности - в 195 национальностей28. Русские, как и следовало ожидать, составляя примерно 94 млн человек, представляли крупнейшую группу населения, за ними следовали украинцы (около 26 млн), белорусы (примерно 5 млн) и евреи (около 2,7 млн)29. Многонациональными были, однако, не только СССР, но и РСФСР и крупные города. Москва насчитывала двенадцать крупных национальных групп - 87,5 % русских, 6,5 % евреев, 0,8 % татар, 0,8 % поляков, 0,8 % украинцев, 0,7 % белорусов, 0,5 % латышей, 0,4 % немцев, 0,3 % армян, 0,1 % литовцев, 0,1 % эстонцев30.

Перепись регистрирует также изменение этнической карты в результате вынужденной миграции и депортации кулаков из Украины в восточные регионы, свидетельствует об ослаблении определенных этнических групп, например немцев Поволжья, в результате голода. Статистика приводит к возникновению в Сибири и на Урале новой смешанной этнической карты ("тигровая шкура"). Во всяком случае, этническая карта доказывает, что СССР и РСФСР являются многонациональными образованиями, при этом с сильными отклонениями и перемешиваниями: внезапно довольно большая украинская этническая группа в 53 тыс. человек появилась в Свердловской области, Сибири и на Дальнем Востоке. Особенно это касается "великих строек социализма", где возникали целые островки - сильно перемешанные в национальном отношении городские сообщества31. Увеличением численности депортированных и спецпереселенцев объясняется также прирост населения в некоторых сельских регионах, как, например, в Карелии, где находилось 77000 заключенных и охранников; в Коми АССР численность населения возросла за счет 40000 заключенных в лагерях; на Дальнем Востоке число заключенных достигало 354 000 человек32.

Рубрика "Пол" показывает бросающуюся в глаза диспропорцию, существующую между полами и наблюдавшуюся еще в 20-е гг. как следствие Первой мировой и Гражданской войн: в 1920 г. в РСФСР На 55,1 % женщин приходилось только 44,9 % мужчин33. В 1926 г. с°отношение составляло 52,2 % женщин и 47,8 % мужчин. В 1937 г.

доля женщин составляла 52,7 %, в 1939 г. - 52,6 %м. Моментом, обострявшим диспропорции, были миграция из деревни и более высокая доля депортированных мужчин35.

Рубрика "Распределение населения СССР по возрасту" прежде всего показывает, что в деревне осталось больше старых людей, чем молодых, в то время как молодые мигрировали в город36.

Данные по уровню образования показывают снижение численности неграмотных, хотя их доля в населении в целом все еще была очень велика, причем читать и писать умели больше мужчин, чем женщин - мужчин 86 %, женщин 66,2 %. Применительно к молодежи уровень ликвидации неграмотности составлял более 90 %37. Это неравное распределение относительно города и деревни, мужчин и женщин, молодых и старых можно констатировать и применительно к уровню образования, причем статистика свидетельствует о его снижении при движении с Запада на Восток38.

Особенно показательна рубрика "Религия", в 1937 г. первый и единственный раз появившаяся в советской переписи. В данной связи был издан "Словарь религий, составленный для обработки данных переписи 1937 г.". В нем охватывались 467 вероисповеданий. Очевидно, вопросы включались в эту рубрику с большим скепсисом, если не сказать со страхом. Коллективизация и движение воинствующих безбожников были еще живы в памяти людей, вызывая опасения, что верующие могут быть исключены из колхоза или подвергнуты обращению, распространявшемуся на кулаков, - особенно высокому налогообложению или даже депортации39. Вместе с тем дискуссия вокруг Конституции сделала людей более свободными и вселила в них надежды. Например, священники предлагали членам религиозных общин потребовать открытия церквей, которые до сих пор оставались закрытыми. Ввиду непростых условий результат поражает: 55,3 млн человек в возрасте старше 16 лет, т. е. 56,7 %, зарегистрировались в качестве верующих, в то время как 42,2 млн, или 43,3 %, .охарактеризовали себя как неверующих40. 900000 человек не знали, что им следует отвечать. Доля верующих была меньше среди молодых и грамотных. Преобладающее число верующих относили себя к христианским вероисповеданиям (75,3 %), 14,9 % определялись в качестве магометан, 0,5 % - иудеев, 0,2 % - буддистов41.

Анализ структуры занятости показывает, прежде всего, сильное увеличение доли "рабочих", "служащих" и растущую дифференциацию профессиональных групп и профилей. В свою очередь, рабочие и служащие подразделялись по статусу и функциям - высший, средний и низший персонал, те, кто строит планы и те, кто контролирует их исполнение. Перечислялись представители свободных профессИй - художники, писатели, режиссеры, а также "прочие", например парикмахеры.

Рубрики отражают изменение социальной и профессиональной сТруктуры в результате коллективизации и индустриализации. Явно возросла численность служащих и представителей управленческого персонала.

В целом обнаруживается упрощение классовой структуры при одновременной внутренней модернизации и дифференциации социальных групп и групп занятых. Картина общества, разумеется, бесконечно богаче и многообразнее, чем то, что обычно ассоциируется со "сталинским обществом". В нем есть свои сапожники, парикмахеры, пекари и булочники, часовщики, портные, зубные врачи, свои прачечные и химчистки, кафе и текстильные или магазины тканей, даже если все они теперь скрывались под названием коллективных или "кооперативных". В этом обществе все еще обнаруживаются "служители культа", домовладельцы, "неработающие" бродяги и нищие. "Сталинское общество" было таким, каким оно вышло из гигантского вихря социального переворота войны и революции, т. е. крайне фрагментированным, расщепленным и внутренне смешанным, в котором элементы старого общества сосуществовали с только что сформировавшимися и начавшими играть общественную роль элементами. Распад прочных структур и классовых ограничений, с одной стороны, был основной причиной сверхмобильности, которая характеризовала ранние 30-е гг., в то время как упрочение новых групп и групповых идентичностей, с другой стороны, представляло собой сдерживающий и консолидирующий момент. В условиях "великого перелома" "общество", и без того в данном случае представлявшее собой теоретическую конструкцию, не могло "выпрыгнуть" из имеющихся обстоятельств. Сосуществование и неразбериха элементов старого и нового строя было состоянием, характерным для тех лет. В качестве важнейшего итога следует констатировать: общество, отраженное в ходе переписи, было весьма далеко от той однородности, которую могло представлять себе или желать руководство, но и весьма далеко от упрощений, поддающихся командованию или Унификации. Совсем наоборот: ообщество было крайне неоднородным, хаотическим, анархическим, своенравным.

Шок из-за отсутствующих миллионов

В направленном Сталину и Молотову письменном отчете от 25 января 1937 г. руководитель переписи Иван Краваль резюмировал предварительные результаты, еще без того населения, которое было учтено в отдельных переписях по НКВД и Красной Армии, и без опрашиваемых, которые во время переписи находились "в движении" в качестве пассажиров на поездах или судах. Численность лиц, охваченных в специальной переписи по НКВД и Красной Армии, составляла, по словам Ивана Краваля, 5,5 млн, численность путешествующих 300-400 тыс. человек. Результатом была общая численность в 162 млн человек по сравнению со 147 млн в 1926 г., т. е. общий прирост в 10,2 % и в 1 % ежегодно. Краваль констатировал, кроме того, неравномерность развития населения: быстрый прирост в некоторых регионах, прежде всего в промышленных и городских; стагнация в некоторых других; "неблагоприятное естественное движение населения" было характерно для Украины (кроме Донбасса), Казахстана, внутри РСФСР - для Азово-Черноморского края, Северного Кавказа, АССР немцев Поволжья, Саратова, Куйбышева, Курской области, т. е. имелись в виду "именно те области, где сопротивление кулачества коллективизации было наиболее ожесточенным. Данные переписи показывают, что влияние сопротивления кулачества на численность населения было значительно большим, чем это учитывалось регистрацией рождаемости и смертности загсами"42. В другом отчете от 14 марта 1937 г. после последующего контроля и проверки в принципе подтверждается указанный в январе предварительный расчет и признается лишь незначительная доля ошибок. Общая численность населения указывалась равной 162003225 человек43.

В марте 1937 г. наличествовали и результаты отдельно проведенных "специальных переписей" по НКВД и Красной Армии. Руководителем специальной переписи НКВД был майор госбезопасности Владимир Цесарский. Перепись в НКВД разделялась на три рубрики: личный состав руководящих уровней управления ("Контингент А"), воинские части, школы милиции, пожарная охрана ("Контингент В") и, наконец, осужденные и заключенные в тюрьмах, местах заключения, лагерях и колониях НКВД, спецпоселенцы, заключенные трудовых колоний и т. д. ("Контингент С"). По информации Цесарского, 6 января 1937 г. в лагерях и тюрьмах находилось не менее 1,8 млн человек44.

Материалы переписи 1937 г. интегрировали данные НКВД и Красной Армии, правда, без отдельного засвидетельствования (например, заключенные и высланные учитывались согласно названиям их профессий или мест работы). Следовательно, к общему числу в примерно 157 млн человек, учтенных в общей переписи населения, были причислены примерно 3 млн, учтенных в НКВД и лагерях, а также около 2,1 млн человек в Красной Армии. Это давало общую численность в 162 млн человек45.

Однако эта численность была далека от окончательного числа, официально опубликованного в начале 1934 г. и составлявшего 168 млн, а также от все еще официально называвшейся в начале 1937 численности не менее 170-172 млн человек. Это означало, что по официальной версии не менее 8 млн человек при переписи исчезли или не были учтены. Ответственные за проведение переписи, Иван Краваль и Курман, должны были в спешке и, конечно же, под страхом смерти, дать объяснения сложившейся ситуации либо улучшить и подправить числа. Михаил Курман полагал, что доля ошибок в целом невелика - 0,5 % или 1 млн, что два дальнейших миллиона, возникших по причине бегства из Казахстана через границу в Китай, не учитывались. Еще 2-2,5 млн не были учтены вследствие чрезвычайной ограниченности времени переписи - 24 часа - и ввиду организационных недостатков (слишком слабая сетевая структура, недостаточное образование), отчасти же из-за препятствий со стороны населения и его сопротивления. Наибольшая часть неучтенных людей приходилась, по мнению Курмана, на неучтенных умерших. "Из недоучтенного количества смертей не менее 1-1,5 млн приходится на счет смертей, регистрация которых не попадала в общегражданскую (спецпереселенцы, заключенные концлагерей и прочее). Эти данные, очевидно, должны быть в ГУЛАГе НКВД". Это высказывание Курмана подтверждает выживший статистик Вааг Азатян, рассказывавший в 60-е годы о телефонном разговоре Краваля с Молотовым, в ходе которого Краваль, по его словам, сказал: "Мы же дали в НКВД бланков на четыре миллиона, а получили от них только два". Затем Краваль, повесив трубку, сказал: "Это - конец!"46

Наконец, ответственные за проведение переписи приводили в свою защиту доводы о том, что сеть учета движения населения имела недостатки. Сеть регистрации смертных случаев и рождений - загсы - местами очевидно рухнула в хаосе времен коллективизации. Было много причин для того, чтобы больше не регистрировать мертвых: хаотические обстоятельства гражданской войны на селе, сбой институтов в условиях массовой смертности, анонимизация смерти и учетных данных. Кулаки исчезали в городах, "сами себя раскулачивая", как тогда говорили, для чего обзаводились бумагами умерших. Не функционировала в действительности и система полицейской регистрации: прописка и выписка, обязательное условие смены места Жительства и работы - меры, с помощью которых власти пытались восстановить контроль над гигантскими передвижениями населения. Так, в одной только Москве проживали около 300000 человек без прописки. В начале 1937 г. только 40 % населения СССР оказались охваченными паспортной системой47. Крах регистрации "живых и мертвых" во время коллективизации сохранил тем самым фикцию постоянного естественного прироста населения, завуалировал драматические человеческие потери в результате excess mortality (избыточной смертности. - Примеч. пер.), депортаций и голода, так что уже до 1937 г. исходили из слишком завышенной численности населения.

Как бы ни были задуманы попытки объяснения, к которым прибегали статистики и демографы, работавшие под страхом смерти, они не могли скрыть за фантастическими проектами роста, выдвигавшимися руководством, отстававший от этих показателей рост численности населения и тем более спад. Особенно высоки были детская смертность, повышенная смертность среди мужчин, которые и составляли большую часть депортированных, спецпоселенцев и заключенных-лагерников, и низкий коэффициент рождаемости, вызванный катастрофическим положением. Голод затронул более 40 млн человек. "За весь 1933 год в целом по стране наблюдается увеличение числа смертей более чем до 6 млн. Большая часть этих смертей вызвана голодом, именно с голодом и только с ним связаны 6 млн жертв развернувшейся трагедии. Крестьянство Украины понесло особо тяжкие потери - 4 млн человек. В Казахстане от голода умерли приблизительно миллион человек, в основном, ведущих кочевой образ жизни. Создавая коллективные хозяйства, людей принуждали к оседлой жизни, при этом они теряли свой скот. На Северном Кавказе и в районах Черноземья также насчитывается миллион погибших"48.

Даже если перепись 1937 г. и не говорит о депортациях, казненных и жертвах голода, благодаря учтенным и компилированным ею данным она проясняет подлинный масштаб катастрофы. Отсутствующие миллионы людей довольно точно соответствуют тем потерям, которые были вызваны голодом и смертностью, нараставшей в условиях коллективизации.

Статистика как преступление

Партийное руководство было уже 25 января 1937 г. информировано о предварительных итогах переписи ее руководителем Кравалем. В качестве главной причины провала переписи 1937 г. было названо недостаточное обучение "счетчиков", приведшее к тому, что они многое упустили из виду49. Собранные и оцененные данные были представлены лишь в немногих экземплярах - четыре экземпляра направили Сталину, Молотову, Межлауку, один остался у Краваля; еще четыре экземпляра ушли позже Ежову, Яковлеву, Бауману, Попову и заместителю Краваля Бранду50. Уже в марте начались аресты. Исправленные цифры не могли остановить волну репрессий. Первыми были смещены со своих постов и арестованы руководитель бюро переписи населения Олимпий Квиткин, его заместитель Лазарь Бранд (Брандгендлер) и руководитель сектора населения Михаил Курман. 31 мая был арестован, а 21 августа 1937 г. приговорен к смертной казни и расстрелян Иван Краваль51. Волна репрессий охватила всех статистиков, занимавшихся переписью населения, - от центра до республиканского и местного уровня. В апреле были сняты с постов многочисленные начальники отделов: А. Кристин, Э. Беттельгейм, И- Дик, В. Зайцев, причем они зачастую не имели вообще никакого отношения к переписи. Жертвами репрессий стали М. Мудрик, руководитель Центрального управления народнохозяйственного учета при Госплане СССР (ЦУНХУ), М. Саматов (Казахстан), А. Н. Аса-блин, Е. А. Кустолян, М. Т. Варфоломеев (Украина). Арестованы были начальники областных управлений - А. Бобров (Свердловская область), В. Строковский (Челябинская область), Л. Меламед (Оренбургская область). Многие статистики были расстреляны, некоторые, отбыв наказание, вернулись к работе.

27 сентября 1937 г. "Правда" опубликовала распоряжение Совета Народных Комиссаров о дальнейших действиях. "Ввиду того, что Всесоюзная перепись населения 6 января 1937 года была проведена ЦУНХУ52 Госплана СССР с грубейшим нарушением элементарных основ статистической науки, а также с нарушением утвержденных правительством инструкций, Совет Народных Комиссаров СССР постановляет: 1. Признать организацию переписи неудовлетворительной и самые материалы переписи дефектными. 2. Обязать Центральное Управление Народнохозяйственного Учета Госплана СССР провести Всесоюзную перепись населения в январе 1939 года"53. Статистиков и демографов охарактеризовали как "троцкистско-бухаринских шпионов" и "врагов народа"54.

Наконец, 10 декабря 1937 г. бюро Всесоюзной переписи населения 1939 г. разослало секретное письмо "О вредных позициях и организационных недостатках при проведении переписи 1937 г.". Достойно внимания то обстоятельство, что окончательное объявление недействительными итогов переписи последовало только восемь месяцев спустя после первого резюме, которое Краваль представил еще в январе. Было ли руководство неуверено в том, как ему следует оценивать результаты и что с ними делать? Высказывания Краваля на заседании в мае указывают на то, что волна призывов к бдительности и доносительства, последовавшая за февральско-мартовским пленумом ЦК, достигла и аппарата по организации переписи.

16 мая 1937 г. в ЦУНХУ состоялось совещание руководителей республиканских, региональных и областных организаций. Краваль говорил о больших достижениях статистиков, но указывал и на то, что они кое-что упустили из виду: "Для каждого из нас /.../ясно, что раз человека арестовали, то имеются не только подозрения против него, но и достаточно фактов, чтобы его арестовать /.../ Раз человека необходимо изолировать - значит, вина за ним есть". Все это обязывает организаторов переписи "до предела повысить свою бдительность и произвести проверку всего нашего аппарата сверху донизу"55.

О том, что произошло с арестованными статистиками и демографами, можно узнать из письма Лазаря Бранда, которое он написал в декабре 1939 г. из лагеря на Колыме председателю Верховного суда СССР, чтобы снова рассмотреть его дело. "Я обвинен в принадлежности к контрреволюционной организации. Это обвинение "подтверждается моим собственным признанием", показаниями бывшего нач. бюро переписи населения ЦУНХУ Госплана СССР О. А. Квит-кина и работника ЦУНХУ УССР Вейцблита. Все эти показания являются ложными. Мое "признание" было вынуждено рядом насильственных мер со стороны следователей и угрозами арестовать не только меня, но и мою семью - жену и ребенка, - если я откажусь подписать соответствующий протокол. В отношении жены эта угроза, насколько мне известно, была приведена в исполнение. Я подписал протокол... Что же касается показаний Квиткина и Вейцблита, то они мне предъявлены не были, несмотря на мои требования. Не были мне даны и очные ставки, на чем я настаивал. Показания эти, если они и даны, ложны от начала до конца... Совершенно очевидно, что эти "изобличения" носят точно такой же характер, как и мое "признание". Также сплошной выдумкой являются показания Квиткина, и, поскольку следователи Иванов, Загородний и Кикин неоднократно говорили мне, что найдут способ "выжать" (их подлинное выражение) любое количество свидетельских показаний о моей принадлежности к контрреволюционной организации, - есть все основания считать, что эти показания именно так и "выжаты" из Квиткина"56. Заключенный Бранд защищается от обвинения во "вредительстве": "Так же ложно и обвинение меня во вредительстве в переписи населения. Как программа, так и организационная схема переписи тщательнейшим образом разрабатывалась специальной комиссией под председательством В. И. Межлаука. Проект, разрабоханный ЦУНХУ, был этой комиссией радикально изменен. По суще-сТву, комиссия составила совершенно новую программу и орг. схему переписи, за которые я не могу нести никакой ответственности... Таким образом, возлагать на меня ответственность за неправильность программы и орг. схемы переписи и тем более обвинять в связи с этим во вражеской деятельности - нельзя"57.

Год завершился аннулированием результатов крайне дорогостоящей и затратной работы, уничтожением руководящих кадров советских статистиков и демографов и их научного труда. То, что уже предсказывалось ранее, а именно, что проведение переписи в несвободных условиях даст результаты, отмеченные этой несвободой, - страхом сказать правду, взять на себя ответственность за результаты, - было превзойдено действительностью, причем в такой степени, что это едва ли можно было предвидеть. Речь идет об уничтожении данных самой переписи населения. Если еще в начале 1937 г. политическое руководство провозглашало, что большевики не боятся цифр, то теперь его реакция показала, что, хотя оно и было хорошо информировано благодаря отчетности, предоставленной агентурной сетью НКВД, тем не менее не справилось с правдой, которую выявила перепись. Ответ властей после ликвидации результатов и их авторов был двояким: назначение новой переписи населения, результаты которой соответствовали бы желаемому и насколько возможно принятие мер против демографической катастрофы, не только угрожавшей воспроизводству нации, но и подвергавшей опасности прочность самого советского строя. К числу этих мер относились наряду с новым законодательством о семье запрет абортов, широкомасштабная пропаганда деторождения, создание плотной сети яслей, гигиенических учреждений для противодействия детской смертности, заразным болезням и эпидемиям - все то, что было обобщено под названием "сталинский Ренессанс" (В. Б. Жиромская).

Ввиду того, однако, что советское руководство разрушило аналитическую матрицу, на которой*обозначались контуры страны и ее населения, лишилось инструмента для интерпретации происходящего, ему, шокированному и ослепленному, оставалось только паническое Упреждение событий. Слепое бегство в террор, в нарастание насилия, огромные масштабы которого превысят то, что перепись недавно диагностировала, пусть даже в скрытой форме. Только вот на случай следующей катастрофы больше не было инструментария, который мог бы диагностировать происшедшее.

Примечания

1 Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М., 1991. Несколько позже последовало издание Всесоюзная перепись населения 1939 г. Основныее итоги. М., 1992. Полное издание данных см. в издании Всесоюзная перепись населения 1937 г.: общие итоги. Сборник документов и материалов. М., 2007.

2 Голотюк С. И., Минаев В. В. Население и власть. Очерки демографической истории СССР 1930-х годов, М., 2004. С. 81.

3 Catherine Merridale. "ТЪе 1937 Census and the Limits of Stalinist Rule", in: The Historical Journal 39/1 (1996). P. 227.

4 "Завтра всесоюзная перепись населения". / "Правда", 5.01.1937. 3 "Нет старой окраины". / "Правда", 7.01.1937.

6 Там же.

7 "Долг советского гражданина". / "Правда", 6. 01.1937.

8 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 80.

9 Инструкция по заполнению переписных листов. / Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 82-85.

10 Там же. С. 92.

11 Современная технология счета и учета с использованием счетных машин была опробована в Германии во время переписей населения сначала 1933, затем 1939 гг.; см. об этом Gotz Aly, Karl Heinz Roth. Die restlose Erfassung. Volkszahlen, Identifizieren, Aussondern im Nationalsozialismus. Frankfurt am Main, 2000.

12 Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М., 1991. С. 5.

13 Там же. С. 210.

14 Там же. С. 32.

15 Жиромская В. Б. "История подготовки и проведения переписи населения 1937 года" // "Всесоюзная перепись населения 1937 года: общие итоги". М., 2007. С. 22

16 См. статью "Перепись населения" в "Большой советской энциклопедии" (БСЭ), М., 1940. Т. 45. С. 21.

17 Анкета и инструкция. // С. И. Голотюк, В. В. Минаев. Указ. соч. С. 82-86.

18 "Совсем иная картина" // "Правда", 6.01.1937.

19 По поводу соотношения между демографическим учетом, распределением по этнографическим категориям и советской Конституцией см. Francine Hirsch. "The Soviet Union as a Work-in-Progress: Ethnographers and the Category Nationality in the 1926, 1937, and 1939 Censuses* // Slavic Review 56/2 (Summer 1997). P. 251-278, а также Francine Hirsch. Empire of Nation Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca/London, 2005.

20 Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М., 1991. С. 6.

21 "Докладная записка начальника ЦУНХУ Госплана СССР в ЦК ВКП(б) и СНК СССР о предварительных итогах всесоюзной переписи населения" // Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М., 1991. С. 22-23.

22 "Предварительные итоги" // "Всесоюзная перепись населения 1937 года: обшие итоги. Сборник документов и материалов". М., 2007. С. 76.

23 Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное, М., 2001. С. 61.

24 Хам же. С. 71.

25 Всесоюзная перепись населения 1937 года: общие итоги. М, 2007. С. 60, 64.

26 Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М., 1991. С. 26-27.

2' Там же. С. 24.

28 Всесоюзная перепись населения 1937 года: общие итоги. С. 86-87.

29 Там же. С. 86-97.

30 Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. С. 76.

31 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 104.

32 Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. С. 72.

33 Там же. С. 88.

34 Там же. С. 92, 101.

35 Там же. С. 90.

36 Там же. С. 96, 99.

37 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 104.

38 Там же. С. 105.

39 Там же. С. 106. Об отрицательном отношении части опрошенных см. досье НКВД Белоруссии. // Всесоюзная перепись населения 1937 года: общие итоги, М., 2007. С. 291-292.

40 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 118-123, в данном случае с разбивкой по графам: грамотные /неграмотные и мужчины/женщины.

41 Там же. С. 109.

42 Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги. М., 1991. С. 25.

43 Там же. С. 34.

44 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 97-100.

45 Андреев Е., Дарский Л., Харькова Т. "Опыт оценки численности населения СССР (1926-1941 гг.) (Краткие результаты исследования)" // "Вестник статистики", 1990, № 7. С. 36.

46 Волков А. Г. Из истории переписи населения 1937 года. // "Вестник статистики", 1990, № 8. С. 55.

47 "Докладная записка 14.3.1937 г." // Всесоюзная перепись населения 1937 г. Краткие итоги, М., 1991. С. 38.

48 Верт Николя. Государство против своего народа. Насилие, репрессии и террор в Советском Союзе. // Стефан Куртуа и др. Черная книга коммунизма. М., 2001. С. 173. По поводу дискуссии о масштабе и последствиях демографической катастрофы см. Barbara Anderson, Brian Silver. "Demographic analysis and population catastrophes in the USSR", in: Slavic Review, 44/3

(1985). P. 517-536; Alain Blum. Naitre, vivre et mourir en URSS. Paris, 2004; Steven Rosefielde. "Excess mortality in the Soviet Union: A reconsidertation of the demographic consequences of forced industrialization, 1929-1949", in; Soviet Studies, 35 (1983). P. 385-409; Stephen G. Wheatcroft. "On assessing the size of forced concentration labour in the Soviet Union, 1929-1956", in: Soviet Studies 33 (1981). P. 265-295; Stephen G. Wheatcroft. "Моге Light on the Scale of Repression and Excess Mortality in the Soviet Union in the 1930s", in: Soviet Studies 42/2 (1990). P. 355-367; Steven Rosefielde. "Excess collectivization deaths, 1929-1933: New democratic evidence", in: Slavic Review, 43/1 (1984). P. 83-88.

Исупов В. А. Демографические катастрофы и кризисы в России в первой половине XX века. Историко-демографические очерки. Новосибирск, 2000. Frank Lorimer. The Population of the Soviet Union: History and Prospect. Geneva, 1946; Сергей Максудов, Жанна Зайончковская (ред.). Потери населения СССР. Бенсон/Вермонт, 1989; Население России в XX веке. Исторические оценки. Т. 1. 1900-1939. М., 2000.

49 Волков А. Г. Из истории переписи населения 1937 года. С. 45.

50 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 111.

51 Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Planung, Inszenierung und Wirkung. Berlin, 2003, S. 614.

52 Сокращение от "Центральное управление народнохозяйственного учета".

53 Голотюк С. И., Минаев В. В. Указ. соч. С. 81.

54 См. статью "Перепись населения" в "Большой советской энциклопедии" (БСЭ), М., 1940. Т. 45. С. 22.

55 Волков А. Г. Из истории переписи населения 1937 года. С. 46.

56 Там же. С. 47.

57 Там же. С. 52. '•

СЦЕНА УЖАСОВ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ: ВТОРОЙ МОСКОВСКИЙ ПОКАЗАТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС В ЯНВАРЕ 1937 г.

23 января 1937 г. в 12 ч. 05 мин. начался второй московский показательный процесс, в ходе которого рассматривалось "Уголовное дело антисоветского троцкистского центра". Суд, назначенный всего через пять месяцев после процесса над Зиновьевым и Каменевым, не мог похвастаться столь же выдающимися обвиняемыми, не считая Карла Радека, публициста, имевшего международное признание, и собеседника, пользовавшегося спросом у всех, кто имел дело с советским руководством или коммунистическим движением. Однако группа обвиняемых характеризовалась четкими контурами. 10 из 17 обвиняемых занимали ведущие посты в важнейших народных комиссариатах. Юрий Пятаков был заместителем наркома тяжелой промышленности, Леонид Серебряков - начальником Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта, Яков Лифшиц был заместителем наркома путей сообщения, Иван Князев работал в Наркомате путей сообщения, Борис Норкин был начальником Кемеровкомбинатстроя, а Михаил Строилов работал главным инженером треста Кузбассуголь в Новосибирске. Некоторые из них в прошлом иногда голосовали вместе с внутрипартийной оппозицией, но сомневаться в их принадлежности к прочному ядру советской политики индустриализации не приходилось. Они, эти опытные, образованные и испытанные руководители, занимавшие ответственные посты, были частью руководя/лей элиты "министерств", игравших Центральную роль в советской индустриализации. Поэтому некоторые говорили о "показательном процессе против наркомата тяжелой промышленности" и в силу этого о процессе, имеющем важнейшее значение для внутреннего развития СССР1.

Пункты обвинения были столь же фантастичны и абсурдны, сколь и во время первого показательного процесса. Обвинительное заключение утверждало, что обвиняемые создали троцкистский запасной или параллельный центр, который в случае разоблачения центра

Зиновьева и Каменева должен был вступить в действие. И вновь речь шла о "насильственном свержении советского правительства в целях изменения существующего в СССР общественного и государственного строя", о "восстановлении в СССР капиталистических отношений", о подготовке его поражения в ожидавшейся войне, которого предполагалось достичь с помощью "активной вредительской, диверсионной и шпионской деятельности", связанной с террористическими актами против советского руководства. В итоге тринадцать обвиняемых были приговорены к смертной казни - расстрелу, двое к десяти и еще двое к восьми годам лишения свободы2.

Как и во время первого показательного процесса, не приходилось сомневаться в том, что его исход был уже предрешен. В ходе его можно было утверждать и конструировать все что угодно, так как доказательства отсутствовали - имелись только признания обвиняемых. Оценка косвенных улик относилась только и исключительно к "опыту суда". Вышинский не оставлял сомнений в том, что этот процесс обойдется без доказательств. Когда речь касается заговорщиков, то не может быть доказательств: "Мы имеем заговор, мы имеем перед собой группу людей, которая собиралась совершить государственный переворот, которая организовалась и вела в течение ряда лет или осуществляла деятельность, направленную на то, чтобы обеспечить успех этого заговора, заговора, достаточно разветвленного, заговора, который связал заговорщиков с зарубежными фашистскими силами. Как можно поставить в этих условиях вопрос о доказательствах?" И Вышинский дал на этот вопрос ясный ответ: "Я беру на себя смелость утверждать, в согласии с основными требованиями науки уголовного процесса, что в делах о заговоре таких требований предъявлять нельзя. Нельзя требовать, чтобы в делах о заговоре, о государственном перевороте мы подходили с точки зрения того - дайте нам протоколы, постановления, дайте членские книжки, дайте номера ваших членских билетов, требовать, чтобы заговорщики совершали заговор по удостоверению их преступной деятельности в нотариальном порядке. Ни один здравомыслящий человек не может так ставить вопрос в делах о государственном заговоре". Вышинский шел дальше, заявив, что в конечном счете имеется "объективная связь" и простые признания обвиняемых, давшие возможность суду прийти к правильному решению: "Но у нас есть и объективные доказательства... Во-первых, историческая связь, подтверждающая обвинительные тезисы на основании прошлой деятельности троцкистов. Мы имеем в виду далее показания обвиняемых, которые и сами по себе представляют громаднейшее доказательственное значение... Для того чтобы отличить правду от лжи на суде, достаточно, конечно, судейского опыта, и каждый судья, каждый прокурор и защитник, которые провели не один десяток процессов, знают, когда обвиняемый говорит правду и когда он уходит от этой правды в каких бы то ни было целях"3.

Все шло так же, как и было разработано и зафиксировано в ходе дознаний, допросов, очных ставок, "режиссерских указаний" в период, предшествовавший открытию процесса4. То, что разыгрывалось с 23 по 30 января в Октябрьском зале Дома Союзов перед избранной публикой, было заранее согласовано, отрепетировано, а потом вновь и вновь пересматривалось и уточнялось в комнатах для допросов, камерах и в кабинете Сталина. Все "продвигалось", все было уже решено, и одна лишь надежда, что тому или иному обвиняемому смертная казнь - расстрел - будет заменена заключением в лагерь, обеспечивала то остаточное напряжение, без которого даже безупречно разученное представление выглядит на сцене не самым лучшим образом. То, что сильнее всего захватывало наблюдателей, заключалось не столько в том или ином разоблачении, в той или иной детали, сколько в атмосфере, в общении между обвиняемыми и обвинителями как в чем-то само собой разумеющемся, привычном и деловом.

"Деловитая атмосфера"

В Октябрьском зале Дома Союзов наряду с освобожденными от работы и откомандированными на суд представителями рабочих, партийными работниками и сотрудниками НКВД присутствовали многочисленные зрители, лично знавшие обвиняемых прежде - по переговорам, дипломатическим приемам, контактам в общественной жизни столицы. Они знали, что присутствуют на процессе чрезвычайной важности и, наблюдая, воспринимали его всерьез. Одним из наблюдателей был Лион Фейхтвангер, который, независимо от своей заключительной оценки, хотел точно знать, что же происходит. Другим наблюдателем был американский посол Джозеф Дэвис, который по профессиональным соображениям должен был создать точное впечатление. Оба знали, что такое настоящие судебные процессы в правовом государстве, оба пристально вглядывались в происходящее, но современники атаковали обоих за наивность или прямую апологетику. В своем письме президенту Рузвельту Дэвис превозносил Достижения Habeaskorpusakte (Закон о неприкосновенности лично-сти, принятый в Англии в 1679 г. - Примеч. пер.), а для Фейхтванге-Ра процесс троцкистов был "жесточайшим испытанием". Что же он Увидел в Октябрьском зале?

"Помещение, в котором шел процесс, невелико, оно вмещает примерно триста пятьдесят человек. Судьи, прокурор, обвиняемые, защитники, эксперты сидели на невысокой эстраде, к которой вели ступеньки. Ничто не разделяло суд от сидящих в зале. Не было также ничего, что походило бы на скамью подсудимых; барьер, отделявший подсудимых, напоминал скорее обрамление ложи. Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему это произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее... Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат, третий внутренне сопротивляясь, прибегая к уверткам, четвертый - как раскаивающийся ученик, пятый - поучая. Но тон, выражение лица, жесты у всех были правдивы.

Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил - будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил в вверенной ему промышленности. Он объяснял, указывал вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступающего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека по имени Пятаков и стремящегося разъяснить все обстоятельства до мельчайших подробностей, охваченный одним желанием, чтобы слушатели и студенты все правильно поняли и усвоили.

Писателя Карла Радека я тоже вряд ли когда-нибудь забуду. Я не забуду ни как он там сидел в своем коричневом пиджаке, ни его безобразное худое лицо, обрамленное каштановой старомодной бородой, ни как он поглядывал в публику, большая часть которой была ему знакома, или на других обвиняемых, часто усмехаясь, очень хладнокровный, зачастую намеренно иронический, ни как он при входе клал тому или другому из обвиняемых на плечо руку легким, нежным жестом, ни как он, выступая, немного позировал, слегка посмеиваясь над остальными обвиняемыми, показывая свое превосходство актера, - надменный, скептический, ловкий, литературно образованный. Внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, он встал сам на его место. To он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудо-вИщных делах, пил чай мелкими глотками. Однако, совершенно не рисуясь, он произнес свое заключительное слово, в котором он объяснил, почему он признался, и это заявление, несмотря на его непринужденность и на прекрасно отделанную формулировку, прозвучало трогательно, как откровение человека, терпящего великое бедствие. Самым страшным и трудно объяснимым был жест, с которым Радек после конца последнего заседания покинул зал суда. Это было под утро, в четыре часа, и все - судьи, обвиняемые, слушатели - сильно устали. Из семнадцати обвиняемых тринадцать - среди них близкие друзья Радека - были приговорены к смерти; Радек и трое других - только к заключению. Судья зачитал приговор, мы все - обвиняемые и присутствующие - выслушали его стоя, не двигаясь, в глубоком молчании. После прочтения приговора судьи немедленно удалились. Показались солдаты; они вначале подошли к четверым, не приговоренным к смерти. Один из солдат положил Радеку руку на плечо, по-видимому, предлагая ему следовать за собой. И Радек пошел. Он обернулся, приветственно поднял руку, почти незаметно пожал плечами, кивнул остальным приговоренным к смерти, своим друзьям, и улыбнулся. Да, он улыбнулся"5.

Это описание в значительной степени совпадает с заметками Дэвиса. Главный обвиняемый напоминал Дэвису своим обликом "профессора колледжа, читавшего лекцию"6. Фейхтвангер и Дэвис описывали реакцию людей, знавших, что все уже сказано и от их выступления больше ничего не зависит. Обвиняемые совершенно спокойно сообщали о доставленных контрабандой письмах, подготовке террористических актов, встречах в кафе Берлина и Парижа, о полете Пятакова с берлинского аэродрома Темпельхоф в Осло, о встрече Троцкого с Рудольфом Гессом. Все происходило в атмосфере взаимного согласия, прямо-таки формально и предупредительно - все хорошо изучено и подготовлено.

Язык экспертных заключений

Все обвиняемые дали обстоятельные "признательные показания" и Детально описали свою мнимую "вредительскую деятельность". Вредительство Пятакова, по их утверждениям, заключалось в том, что "вновь строящиеся коксовые печи вводились в эксплуатацию недостроенными, вследствие чего они быстро разрушались, и, главным °бразом, задерживалась и почти не строилась на этих заводах химическая часть, благодаря чему громадные средства, которые вкладывались в коксохимическую промышленность, наполовину, если не на две трети, обесценивались. Самая ценная часть угля, а именно химическая часть, не использовалась, выпускалась на воздух". В медной промышленности, как утверждалось, задача состояла в том, чтобы "снижать производственные возможности действующих медных заводов"7, а также в "растрате средств", "незавершении или умышленном замедлении" строительных работ. Рабочие поселки умышленно строились так близко к предприятиям, чтобы это вызывало вред здоровью. Проектирование и осуществление строительных работ в азотной промышленности также умышленно замедлялось8.

Другой обвиняемый, Серебряков, специалист в области транспорта, якобы занимался вредительством, парализуя грузовое движение, уменьшая объем ежедневного груза посредством удлинения времени холостого хода и сохраняя нормы перевалки грузов для вагонов и локомотивов, до тех пор считавшиеся слишком низкими; следовательно, его преступление состояло в слишком малом использовании грузовых мощностей9.

Лифшиц, также специалист-транспортник, готовил дезорганизацию транспорта на случай войны, вызывая пробки, что снижало пропускную способность узловых железнодорожных станций и тем самым могло остановить всю мобилизацию. Он считал, что диверсию на транспорте следует комбинировать с диверсией в промышленности. Вредительство, по его словам, практиковалось с помощью несогласованности и плохого планирования, когда, например, химические цеха заводов в Мариуполе вводились в эксплуатацию только через два года после коксовальных печей или строились коксовальные установки, хотя уголь еще вовсе не добывали. Регенераторы коксовальных печей доводились до плавления путем повышения температуры более чем на 1400°. В другом месте замедлялось строительство углемоечного цеха. Логинов признал, что важнейшим в организации вредительства было "замедление и срыв строительства этих установок"10. План вредительства, о котором говорил обвиняемый Дроб-нис, заключался якобы в "распылении средств по второстепенным мероприятиям", так что продолжение строительства замедлялось или останавливалось. Некоторые строительные работы в химической промышленности умышленно оставались незавершенными, так что они "очень серьезно отражались на работе завода, понижали качество продукции, давали кокс очень высокой влажности и зольности"11.

Шестов, опытный специалист, также изложил свой "план подрывной деятельности". Следовало парализовать "новое шахтное строительство и проводимую реконструкцию старых шахт". Надлежало

"ввести такие системы выемок угля, при которых достигались бы максимальные потери с расчетом возникновения подземных пожаров"12. В Прокопьевском руднике была проведена камерно-столбовая система без закладки выработанной поверхности. Благодаря этой системе потери угля вместо обычных 15-20 % составили 50 %. На другой шахте невыполнение плана ремонтных работ вызвало помехи движению транспорта или даже несчастные случаи.

Другой специалист, Князев, якобы наносил ущерб службе пути и работе в локомотивном парке. "Вместо того чтобы отпускаемые средства вкладывать в реконструкцию пути целыми участками, мы их распыляли по отдельным километрам. Таким образом они не давали необходимого эффекта, путь продолжал ухудшаться. Это преследовало цель создания большого количества крушений. Второй вид подрывной работы - это дезорганизация ремонта паровозов, ухудшение ухода за паровозами, чтобы выводить в конечном счете их из строя"13.

Суд не удовлетворился, однако, этими "признаниями" и детальными изложениями, но и пригласил, кроме того, экспертов из ведущих институтов страны. С их помощью надлежало выяснить, шла ли речь о случайности или умысле, о несчастных случаях или саботаже и вредительстве. "Была ли возможность предотвратить эти пожары?" - гласил вопрос о рудничных пожарах на Прокопьевском руднике. "Может ли этот взрыв быть признан случайным или он явился результатом злого умысла?" - такой вопрос был задан в связи со взрывом на государственной электростанции в Кемерово 3 и 9 февраля1936 г.14 В связи с несчастными случаями на Азотстрое 22 марта 1936 г. надлежало выяснить, "могут ли эти аварии быть признаны случайными или они явились результатом злого умысла". Относительно взрыва 11 ноября 1936 г. в Горловке, на азотно-туковом комбинате 7 апреля 1934 г. и обвала газопровода на азотно-туковом комбинате в Горловке 14 ноября 1934 г. экспертам предстояло найти ответ на вопрос, "имелась ли возможность предотвратить этот взрыв" и "может ли этот взрыв быть признан случайным или результатом злого умысла"15.

Эксперты дали однозначный ответ, которого от них требовали: "Бесспорно. Для этого нужно было только придерживаться инструкций, обязательных при ведении работы и обеспечивающих нормаль-нУю и безопасную работу на этих агрегатах... Если бы обязательные Для эксплуатации инструкции были соблюдены и взрыв имел бы место, то можно было бы говорить о случайности. В данном случае, когда инструкции полностью были нарушены и этим созданы все условия Для взрыва, о случайности говорить нельзя. Факт злого умысла неоспорим". "Обвал газопровода не может быть признан случайным". О рудничных пожарах в Кузнецком бассейне эксперты заявили, что их можно было предотвратить, "но эта возможность преднамеренно не была использована". "Неприменение указанных мероприятий могло быть следствием лишь преднамеренной злой воли". "Взрыв не может быть признан случайным" - тем самым эксперты пришли к "заключению, что взрывы на ГРЭС есть результат злого умысла"16.

Топография пятилетнего плана

На несколько дней Октябрьский зал Дома Союзов превратился в призму, показывающую картину, полную драматизма, - Советский Союз первых двух пятилеток - поле битвы за индустриализацию. Предприятия, превратившиеся в груды железа во время Гражданской войны и интервенции, брошенные, остановленные, пришедшие в упадок и распавшиеся, а теперь снова пущенные в эксплуатацию. На горизонте появилось совершенно новое пространство по ту сторону европейской России, совершившей свою индустриализацию уже в XIX в. Степи, населенные лишь кочевниками-скотоводами, которые, однако, обнаружили неслыханные богатства недр и теперь приготовились к их разработке. Удаленные от прежних центров на тысячи километров, они, благодаря прокладке железнодорожных линий и дорог, внезапно стали достижимыми. Посреди степи возникали города, сначала только котлованы и палаточные городки, населенные преимущественно молодыми людьми, прибывшими из населенных центров Юга, и прежде всего из деревень, а потом уже фабричные и заводские цеха, подъемно-транспортные установки, шахты и доменные печи. Растянувшиеся вокруг шахт и открытых разработок барачные поселки, населенные людьми, которых еще несколько недель назад увезли из их деревень вместе с семьями в вагонах и выбросили в степи, кулаки, "бывшие", проститутки в качестве "человеческих отбросов эксплуататорских классов", которым не оставалось ничего другого, кроме как бороться за свое голое выживание: труд, труд, труд - для сотен тысяч до самой смерти. Там, где раньше не было набережных и портов, возникали пункты погрузки и транспортировки руды и угля, но прежде всего леса. То, что было до сих пор Россией, становилось Советским Союзом - регион за регионом, один квадратный километр за другим, необъятная территория, кипящая работой. Так возникали новые города, новые транспортные линии, новые речные порты и каналы, новые линии электропередач, комбинаты, фабрики и заводы, в планах и на картах - быстрее, чем в реальности. И каждый советский гражданин, до самого отдаленного уголка огромной страны, держал эту карту в уме17. Новые места, новые названия: Днепрогэс - плотина и крупнейшая в то время электростанция мира, Магнитогорск - место разработки рудных месторождений, Кузбасс - угольный и железорудный бассейн в Западной Сибири, гиганты индустрии - "Уралмаш" в Свердловске, Тракторный завод в Челябинске, Ростсельмаш - завод в Ростове, строящий сельскохозяйственные машины, трактора и комбайны, Тракторный завод в Сталинграде, автомобильные заводы в Горьком и Москве. Не стоит забывать и строительство каналов, соединивших Белое море с Балтийским и Волгу с Москвой.

Грохот и гул, возникающие, когда рушится весь мир, скрежет, слышащийся, когда целая страна переустанавливается на новые рельсы, - все это переносится на сцену показательных московских процессов. Оттуда сообщается о рудничных пожарах, взрывах, обвалах цехов и мостов, разрыве нефтепроводов, железнодорожных катастрофах, о том, как люди попадают под колеса, раздавливаются, кромсаются, изувечиваются, умерщвляются. На московских сценах возникают, как в фильме, основные места действия, довольно типичные для всего происходящего. Это Кузбасс, новый индустриальный регион в Восточной Сибири с центром в Кемерово. Затем химический азотный завод в Горловке - в Донбассе, русском Руре. И, наконец, это железная дорога и транспортная система, которая, подобно спинному хребту, скрепляет все народное хозяйство.

Во всех трех центрах индустриализации в стиле "бури и натиска" и в соответствии с материалами процесса имел место целый ряд несчастных случаев и аварий. На Прокопьевском руднике с 1933 г. по октябрь 1936 г. произошли десять взрывов газа, в результате чего 21 человек получил тяжелые ожоги, а один умер, и добыча угля в целом была сокращена. На ГРЭС в Кемерово произошли взрывы 3 и 9 февраля1936 г. "Достаточно незначительной искры, чтобы произошел взрыв, могущий привести к разрушению котлов, гибели обслуживающего персонала и длительному перерыву в электроснабжении"18. 22 марта и 5 апреля 1936 г. обрушился целый пласт. Кузнецкий бассейн из-за высококачественного угля и руды был одной из великих строек индустриализации, прежде всего благодаря металлургическому комбинату в Сталинске. Население Кузбасса бурно росло: с 24000 чел. в 1913 г. до 128000 - в 1928 г. и 770000 -8 1936 г. В Сталинске, бывшем Кузнецке, население увеличилось с 2 000 чел. в 1920 г. до 220000 чел. в 1936 г.19

Другим центром были химические и азотные предприятия в Горловке. Там 7 апреля 1934 г., а также 11 и 14 ноября 1935 г. произошли большие взрывы.

Обстоятельнее всего рассматривалось напряженное и драматическое положение на транспорте, прежде всего на железных дорогах. Обвиняемый Турок назвал 40 тяжелых несчастных случаев, произошедших с конца 1934 г. по конец 1936 г., к тому же, как известно, наиболее сильная авария произошла 30 сентября 193520. Тяжелые несчастные случаи произошли на Казанской, Южно-Уральской, Пермской, Забайкальской, Уссурийской и Восточносибирской линиях. Одна особенно тяжелая авария имела место 27 октября 1935 г., когда на станции Шумиха сошел с рельсов воинский эшелон, в результате чего 29 красноармейцев погибли и еще 29 были тяжело ранены21.

Умножение численности несчастных случаев на железной дороге не могло особенно удивлять, учитывая физический и моральный износ, чрезмерную нагрузку на сеть и подвижной состав, а также очень серьезные проблемы координации, существовавшие в огромной стране. Удивления были достойны достижения железнодорожников. Только в 1936 г. ежедневно находились в движении 87000 вагонов, что означало увеличение на 32,4 % по сравнению с 1935 г. Большинство несчастных случаев происходило вследствие повреждения пути, а также из-за износа, плохого качества подвижного состава, кампанейского стиля выполнения плана при недостаточном финансировании ремонта и обновления сети. Несмотря на эту нагрузку, результаты продолжали расти и после 1936 г. В 1933-1938 гг. объем ежедневных грузоперевозок увеличился с 51200 до 88000 вагонов, перевалка более чем удвоилась - со 169,5 на 369,4 млрд тонно-километров. Время рабочего цикла вагонов снизилось более чем на два дня, а скорость движения поездов возросла на 9,6 км/час. С 1933 г. было проложено 5000 км новых одноколейных и 8000 км двухколейных линий. Было обновлено более 5000 км старых трасс, более 5000 км оснащено новыми сигнальными установками. Вошли в эксплуатацию 6000 новых локомотивов, 186000 товарных и более 5000 пассажирских вагонов. Последовала дальнейшая модернизация с помощью внедрения автоматических тормозов, установления новых централизованных постов и создания ремонтных мастерских. Но из-за износа численность несчастных случаев оставалась огромной - до ноября 1936 г. было зарегистрировано 640 несчастных случаев только в результате дефектов путей, 40 % из них были вызваны разрушением путей22.

Нарастало давление извне - со стороны политического руководства, других отраслей, - а также давление внутри самих железнодорожников ради решения проблемы. Но еще во время празднования

Всесоюзного дня железнодорожного транспорта в московском Парке Культуры и Отдыха народный комиссар путей сообщения Л. М. Каганович высказался во время своего двухчасового выступления перед 25000 железнодорожниками против полицейских методов "решения" транспортного кризиса. "Речь не идет о чистке и репрессии. Нет, ведь 99 процентов железнодорожных служащих - честные люди, самоотверженные в работе и любящие родину"2'. Но эта позиция изменилась после показательного процесса в августе 1936 г.

Сортировочная станция (фотография из журнала "СССР на стройке")

В конце сентября в действие вступили новые правила, и Каганович объявил: "Борьба за лучшую, безаварийную работу на транспорте, за соблюдение правил технической эксплуатации - это борьба против врагов социалистического Отечества, это политическая борьба"24. Теперь повсюду внезапно возникли вредители: предельщики, желавшие снизить показатели по использованию поездов, нарушить графики движения, в том числе и шельмуемые как приверженцы "теории предельной полезности"; саботажники, осуществлявшие срыв работы; дезорганизаторы и аварийщики, провоцировавшие несчастные случаи и вызывавшие аварии. Уже в декабре 1936 г. был арестован весь руководящий состав железнодорожников25. Вредителей видели теперь повсюду. Вот что говорил Каганович: "Я не могу назвать ни одной линии, ни одного железнодорожного узла без троцкистско-японских вредителей... Й, кроме того, нет ни одной отрасли железнодорожного транспорта без такого вредительства"26.

Проблемы, возникшие в результате износа материала, не могли быть устранены и с помощью нарастания дисциплины или применения новых методов в состав линии товарных поездов дальнего следования, а то и вообще посредством маршрутизации.

Железнодорожные линии и узловые станции, связывавшие большую страну, были хронически перегружены и подвержены авариям. В ходе показательных процессов железная дорога оказывалась важнейшей сферой деятельности "вредителей" и "саботажников".

Ритм работы железнодорожного транспорта не был идентичен ритму, в котором работали ударные бригады. Усталость материала нельзя было компенсировать сколь угодно большой волей. Координация и руководство грузовых и пассажирских потоков не могли регулироваться в огромной стране командой и декретом. Цена шоковой индустриализации, осуществлявшейся в меньшей степени с помощью рутинной трудовой дисциплины, нежели благодаря коллективному духу предприятия, где работают одни только ударники, была высока и, так сказать, встроена в систему. Каждое нарушение в одном месте вызывало нарушения в другом и могло подвергнуть опасности равновесие целого. Нарушение своевременности поставок дезорганизовывало всю систему. Несоблюдение графиков могло отразиться в хаосе, ставшем всеобщим. Удивительно было не большое количество пожаров, схода поездов с рельсов, взрывов и несчастных случаев, а сохранение работоспособности системы в течение удивительно долгого времени, несмотря на эту организацию и вмешательства в виде чисток. После февральско-мартовского (1937 г.) пленума были арестованы и осуждены 137 руководителей Наркомата путей сообщения; доля высококвалифицированных специалистов среди осужденных была особенно велика27. Причина этого заключалась, наряду с прочим, в том, что в аппарате экономики и планирования можно было встретить особенно много квалифицированных специалистов, получивших образование еще до революции и считавшихся "подозрительными": бывших меньшевиков, представителей различных оппозиционных группировок или репатриировавшихся сотрудники КВЖД. Тем не менее, несмотря на чистки 1936-1937 гг., эффективность железнодорожного транспорта оставалась на удивление высокой28.

Нет необходимости слишком уж фантазировать, чтобы понять, где располагались места излома такого хрупкого хозяйствования, объединяемого приказом, силой воли, энтузиазмом и насилием. Все несчастные случаи имели понятную, едва ли не предвидимую причину. Можно было легко определить точки, в которых вся система оказывалась такой уязвимой. Обвинитель и автор сценариев процесса, разумеется, вложил их в уста врага, придал им вид директивы. Она гласила: "Наносить чувствительные удары в наиболее чувствительных местах"29 или: "Бить самыми чувствительными способами по самым чувствительным местам"30. И даже осуществление несчастного случая было только средством для достижения цели: "вызвать озлобление у рабочих"31, "вызвать у рабочих недовольство советской властью". Превращение "объективных" причин несчастного случая в "субъективно" осуществленный акт саботажа было главной функцией этой инсценировки.

Человеческие жертвы, Немезида, хор

Вредителя якобы не только устраивала смерть других, но он превращал ее в составную часть своего политического расчета. Главный обвиняемый Пятаков сказал в ходе допроса: "Мы учитывали, что, если для реализации вредительских планов возникнет необходимость прибегнуть к диверсионным актам, человеческие жертвы будут неизбежными. Мы приняли это во внимание и примирились как с неизбежностью". А вот что, например, сказал Дробнис: "Даже лучше, если будут жертвы на шахте, так как они, несомненно, вызовут озлобление у рабочих, а это нам и нужно". Князев показал для занесения в протокол следующее: "Лившиц дал ему поручение "подготовить и осуществить ряд диверсионных актов (взрывов, крушений или отравлений), которые сопровождались бы большим количеством человеческих жертв""32. Главное усилие государственного обвинителя Вышинского сводилось к тому, чтобы представить эти человеческие жертвы, дать им имена и лица, используя для мобилизации чувств и страстей. Он до деталей изобразил сцены катастрофы, описывая аварию на Шумихе: приведены в негодность локомотив и 8 вагонов, убито 29 красноармейцев, причем все они не безликие жертвы, а конкретные люди с именами и родственниками: Крючков, 1910 г. р., колхозник; Сочилин, 1913 г. р., колхозник; Колесников, 1912 г. р., колхозник; Терехов, 1913 г. р.; Храпунов, Агапкин... все они, за исключением рабочих Иванова, Колесникова и Гинкина, - колхозники, 1913 г. р.33 "Товарищи судьи! - говорил Вышинский. - На суде перед нашими глазами прошло несколько тяжелых картин, которые я должен буду сейчас восстановить в вашей памяти. Должен восстановить взрыв на шахте "Центральная", повлекший гибель 10 рабочих и тяжелые ранения 14 рабочих. Я должен буду также напомнить о крушении на станции Шумиха, повлекшем за собой смерть 29 красноармейцев и ранение еще 29 красноармейцев"34.

Поскольку случайностей и несчастных случаев попросту не существовало, проблема сводилась к виновным и ответственным. Не было "невидимой руки", управлявшей всем, но имелись "видимые руки", которые планировали, регулировали, направляли или осуществляли аварии, - они-то и должны были быть названы. Мы имеем дело с формированием желаемого облика преступников. Какими свойствами должны были обладать преступники на процессе Пятакова? Это, прежде всего, реальные, идентифицируемые личности с именем, происхождением, профилем. Они находились на ответственных постах, в местах весьма уязвимых, там, где возникали "слабые звенья" и где будущие подсудимые были способны причинить наибольший вред. Эти люди выполняли управленческие функции, имели связи с зарубежными предприятиями - "Борзи-гом", "Дельманом" и "Фрёлихом". Могли предпринимать служебные поездки за границу, чтобы установить контакт с Троцким. Они находились в пунктах управления, где могли принимать решения или камуфлировать других участников заговора. Следовательно, им надлежало размещаться в аппарате, там, где осуществлялись контакты. В прошлом они никогда не были всецело преданы делу большевизма, принадлежали к различным фракциям и оппозициям. Они на удивление часто имели еврейские фамилии - Фридлянд, Флигельтау, Левин, Рейнгольд, Мандельштам и Лившиц35. Среди них встречались многоликие авантюристы с невыясненным до конца прошлым, поддельными документами, сбивающими с толку биографиями. Это были тертые калачи, хорошо ориентировавшиеся в любых сообществах столиц капиталистических стран, знавшие толк

Р использовании симпатических чернил, транспортировке тайных записок в каблуках и т. д. Переход от сомнительного существования к роли оппозиционеров и преступников, готовых к совершению террористических актов, был плавным. Эти люди были отделены 0т всех остальных, характеризовались "определенным барством", как сказал однажды Норкин о Пятакове36. Эти люди пошли на шпионскую службу к иностранным державам. Хотя они и были отъявленными террористами, им не удалось, как ни странно, совершить ни одного покушения. Вышинскому оставалось только сделать вывод, заключавшийся в полной криминализации обвиняемых и отказе им в человеческом облике: "В буквальном смысле слова шайка бандитов, грабителей, подделывателей документов, диверсантов, шпиков, убийц! С этой шайкой убийц, поджигателей и бандитов может сравниться лишь средневековая каморра, объединявшая итальянских вельмож, босяков и уголовных бандитов. Вот моральная физиономия этих господ, морально изъеденных и морально растленных. Эти люди потеряли всякий стыд, в том числе и перед своими сообщниками и перед самими собой"37.

Обвиняемый Радек, казалось, не только подтвердил это самоунижение, но и подвел под него базу с сознанием лично удостоверенного опыта. Радек, известный своим цинизмом, смотрел как бы извне на себя и на ту "трещину в стали", которая способна привести к катастрофе, и сформулировал в виде квинтэссенции своих взглядов послание к "троцкистам", еще живущим на свободе, - наконец сложить оружие. Он хотел бы достичь их своей исповедью: "Но есть в стране полутроцкисты, четвертьтроцкисты, одна восьмая-троцкисты, люди, которые нам помогали, не зная о террористической организации, но, симпатизируя нам, люди, которые из-за либерализма, из-за фронды партии давали нам эту помощь. Этим людям мы говорим, - когда раковина оказывается в стальном молоте, - это еще не так опасно; но когда раковина попала в винт пропеллера, может быть авария. Мы находимся в периоде величайшего напряжения, в предвоенном периоде. Всем этим элементам*перед лицом суда и перед фактом расплаты мы говорим: кто имеет малейшую трещину по отношению к партии, пусть знает, что завтра он может быть диверсантом, он может быть предателем, если эта трещина не будет старательно заделана откровенностью до конца перед партией"38. В другом случае подсудимого, о Котором идет речь, "немедленно бы схватили и повесили на первых Попавшихся воротах. И поделом, ибо, кроме виселицы, изменникам Не может быть другого удела"39.

Заключительное выступление Вышинского есть не что иное, как демагогическая выдача "преступников" на милость народа. Он превращается в глашатая того народа, который якобы требует возмездия. Это призыв воздать должное народному гневу и покарать преступников. "Я обвиняю не один! Рядом со мной, товарищи судьи, я чувствую, будто вот здесь стоят жертвы этих преступлений и этих преступников - на костылях, искалеченные, полуживые, а может быть, вовсе без ног, как та стрелочница ст. Чусовская т. Наговицына, которая сегодня обратилась ко мне через "Правду" и которая в 20 лет потеряла обе ноги, предупреждая крушение, организованное вот этими людьми! Я не один! Я чувствую, что рядом со мной стоят вот здесь погибшие и искалеченные жертвы жутких преступлений, требующие от меня, как от государственного обвинителя, предъявлять обвинение в полном объеме. Я не один! Пусть жертвы погребены, но они стоят здесь рядом со мною, указывая на эту скамью подсудимых, на вас, подсудимые, своими страшными руками, истлевшими в могилах, куда вы их отправили! Я обвиняю не один! Я обвиняю вместе со всем нашим народом, обвиняю тягчайших преступников, достойных одной только меры наказания - расстрела, смерти!"40

Теперь народ выступил на передний план подобно хору в греческой трагедии. Хор подпевал и причитал, выражал боль, возвещал то, что могли видеть и зафиксировать тысячи глаз, и под конец бросал в обвиняемых проклятие. Хор - это голоса сотен тысяч. В нем слышится нечто стихийное, подлинный гнев народа, но столь тонко расположенный уступами по интервалам и высоте звука, что едва ли можно усомниться в наличии блестящей режиссуры. В отличие от античного хора в распоряжении Вышинского было нечто гораздо большее, нежели один амфитеатр. Средства массовой информации, которыми он пользуется, - это газета, плакат, карикатура, радиопередача, массовый митинг и погруженная в свет прожекторов площадь, на которой появляются сотни тысяч людей. Его выступление продолжалось в форме нескольких как бы накатывавшихся друг на друга волн до того момента, пока пьеса не достигала кульминации, и хор провозгласил: свершилось! Примерно так обобщалась хореография за неделю до показательного процесса и в дни после него. О том, какое воздействие оказывало сообщение о ходе процесса, обнаруживалось в реакции столь разумного современника, как Лидия Чуковская, изобразившей в своей повести "Опустелый дом", написанной зимой 1939-1940 гг., но опубликованной только 30 годами позже, реакцию Ольги Петровны (на деле речь идет о повести Л. К. Чуковской "Софья Петровна". - Примеч. пер.).

"В январе начали появляться в газетах статьи о новом предстоящем процессе. Процесс Каменева и Зиновьева сильно поразил воображение Софьи Петровны, но она с непривычки к газетам не следила за ним изо дня в день. А на этот раз Наташа втянула ее в чтение газет, и они ежедневно прочитывали вместе все статьи о новом процессе. Очень уж упорно заговорили вокруг о фашистских шпионах, о террористах, об арестах...

Подумать только, эти негодяи хотели убить родного Сталина. Это они, оказывается, убили Кирова. Они устраивали взрывы в шахтах. Пускали поезда под откос. И чуть ли не в каждом учреждении были у них свои ставленники"41.

Обстановка нагнеталась уже во время процесса. Имела место выработка особого языка, который хоть и не был совсем новым, но в своей жесткости и цельности должен был стать формирующим на много поколений вперед. Формировался целый словарь, при помощи которого надлежало охарактеризовать врага: "троцкистские шпионы", "диверсанты", "предатели родины", "подлейшие из подлых", те, кто "торгуют родиной". Читатель все время оказывался причастным к происходящему, ибо ежедневно не только печатались фрагменты из обвинительных речей, допросов и приговоров, но и дневники зрителей, приглашенных на процесс42.

Письма, резолюции, телеграммы приходили в редакцию газеты со всех уголков необъятной страны - из Ленинграда, Киева, Свердловска, Ташкента, Алма-Аты и Еревана. "Этот поток нарастает с каждым днем по мере того, как на суде развертывается цепь неслыханных предательств и измены. За кровь, пролитую троцкистами, за распродажу родины, за террор против наших вождей и руководителей, за подрыв социалистического строительства трудящиеся требуют расплаты с врагом"43. Голос народа звучал в резолюциях 800 рабочих завода в Горловке, зачитавших список тех, кто погиб в результате несчастных случаев. "Мы точно знаем, что эти убийства были делом троцкистов Ратайчака и Пушина, троцкистов в сотрудничестве с гестапо"44. В Ростове-на-Дону 20000 рабочих завода "Ростсельмаш" требовали смерти диверсантам, 45000 рабочих московских автозаводов, завода "Серп и молот", Кировского завода в Ленинграде требовали "расстрела взбесившихся троцкистских бандитов". Были представлены Все профессии - шахтеры, служащие Народного комиссариата тяжелой промышленности, члены Академии Наук, видные актеры, например grande dame русского театра Мария Блюменталь-Тамарина, Известные писатели и журналисты (Всеволод Вишневский и Михаил Кольцов писали о своих наблюдениях в Москве и Мадриде), военные моряки Севастополя, полярные исследователи острова Диксон, железнодорожники, трактористы, все возрастные группы. Дети подписали письмо "Они убили наших родителей", заканчивавшееся призывом удесятерить бдительность45. Собрание коллектива машиностроительного завода в Красноярске с участием тысячи человек призвало НКВД арестовать оставшегося в стране сына Троцкого Сергея Седова, который не уехал с отцом в изгнание, а остался работать в стране инженером - за то, что он пытался отравить рабочих46. Никто не был забыт в народном хоре. Слово взяли даже терские казаки47, железнодорожники и поэты - Александр Фадеев, Александр Безыменский и Александр Прокофьев, приславший стихотворение "Вам, господа, платить придется кровью!"48. О том, как реагируют за границей, можно узнать в сообщениях корреспондентов из Мадрида: в Испании с троцкистами поступят точно то же, как и в Москве49; из Нью-Йорка и Берлина, где в доказательство правильности приговора приводятся любые цитаты из "Фёлькишер Беобахтер" (немецкая газета "Народный обозреватель". - Примеч. ред.). Общество друзей СССР в Англии объяснило, почему процесс соответствует правам человека50. Таким образом, народный хор приобрел всеобщность, а вынесенный приговор и народный гнев обошли весь мир.

В течение недели "Правда" печатала сообщения о взрывах и увечьях, речи, проникнутые ненавистью, призывы к мести и умерщвлению, воззвания к сохранению бдительности, материалы, побуждавшие к извлечению уроков и еще лучшей и более дисциплинированной работе. Надлежало со всей возможной быстротой излечить раны, нанесенные СССР врагами. Здесь имеет место обучение особому словарю ритуала умерщвления, линчевания, воспринимаемому вполне серьезно. "Расстрелять троцкистских бандитов!", "Пришел час расплаты", "Уничтожить собак пулей советского народа", "Никакой пощады предателям Родины", "Уничтожить взбесившихся псов фашизма", "Это не люди, а звери", "Иудушка Троцкий". Однако на тех же страницах, где печатались послания, проникнутые ненавистью, появлялись и сообщения о празднествах, связанных с предстоящим юбилеем Пушкина, заметки о расширении сети парикмахерских или выступлении ансамбля балалаечников Красной Армии51. Между ними - материалы в помощь агитатору под названием "Почему они признаются?"52.

Речь шла о чем-то большем, нежели о бумажном потоке. За каждой присланной в Москву резолюцией уже стояло собрание, митинг в том или ином трудовом коллективе с хоровой декламацией, заслушивание или зачитывание приговора, а также демонстрация. Это движение, инициированное во всей стране, как иллюстрировала передовая статья "Правды" "Приговор суда - голос народа"53, вылилось в большИе манифестации вроде той, что состоялась на Красной Площади 30 января 1937 г., став в самом сердце столицы массовым проявлением проклятия и единения. За одну ночь по городу молниеносно распространилось сообщение о приговоре суда и о мере наказания - расстреле. Рабочие ночной смены, как и начавшейся дневной, стихийно двинулись в город вместе с рабочими, отказавшимися от своего свободного дня. Хотя было очень холодно и дул резкий ветер, на предприятиях формировались колонны, которые шли к центру города. В них были старые и молодые рабочие, инженеры и студенты.

С пяти часов вечера Красная Площадь, которая не могла вместить массу демонстрантов, наполнилась так, что многим пришлось оставаться на соседних улицах. Вся площадь была заполнена 200 тыс. человек, покрыта транспарантами и портретами вождей. Выступали секретарь московской областной и городской парторганизации Н. С. Хрущев, председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, президент АН СССР В. Л. Комаров, генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев, работница текстильной фабрики "Трехгорная мануфактура". Большие фабрики можно было узнать по их делегациям. Над площадью на кремлевских башнях сияли недавно установленные рубиново-красные звезды, тогда как площадь освещалась светом прожекторов. Сотни плакатов требовали предать суду и других бывших членов руководства - Бухарина, Рыкова, Угланова, - как представителей правой оппозиции. Драматург Всеволод Вишневский был захвачен видом площади и шумом собравшихся. Гулом самолетов, ансамблем хоровой декламации, электростанций, "звуком новой Москвы", к которому еще предстоит привыкнуть. Народ, перетекавший через площадь, не был "по-европейски неврастеничным". Писатель мог только посмеяться над Андре Жидом и ему подобными, которые никогда не голодали и не боролись "вместе с нами"54. Образ "народа-победителя" распространялся миллионными тиражами в эфире, превращаясь в икону и шумовую завесу для развязанного, точно срежиссированного народного гнева. К тому моменту, когда участники митинга покинули сцену, приговоренные к смерти давно уже были казнены.

Постскриптум

Большинство наблюдателей отмечали театрализованность судебного разбирательства и относящегося к нему плебисцита в общественных местах, причем не только в Москве. Лион Фейхтвангер и Джозеф Дэвис видели в демонстрациях их изначальный смысл.

Николай Евреинов, русский драматург, живший с начала 20-х гг. в парижском изгнании, написал "драматическую хронику в шести картинах из партийной жизни в СССР" (1936-1938) под названием "Шаги Немезиды"55. Едва ли кому-то этот сюжет был в большей степени по силам, чем ему. Еще до 1917 г. и непосредственно после него Евреинов стал известен как теоретик "условного театра", блестящий и высококультурный театральный деятель, столь же блистательный, сколь и Всеволод Мейерхольд. В полном соответствии с традицией революционного театра Рихарда Вагнера и Эдварда Гордона Крэйга он стремился ликвидировать дистанцию между сценой и зрительным залом, уничтожить пропасть между актерами и зрителями, между театром и жизнью. Но даже от Евреинова, высокоодаренного театрального деятеля, ускользнуло то, что в действительности происходило в Доме Союзов в центре Москвы. А ведь это была поистине театральная сцена, но в гораздо более радикальном смысле, чем он мог себе представить: Юрий Пятаков, приговоренный к смертной казни и наиболее видный обвиняемый, второй человек в могущественнейшем Наркомате тяжелой промышленности, уже знал сцену, с которой ему предстояло уйти. Еще в 1922 г. в Доме Союзов, бывшем Благородном собрании, на его долю выпало большое выступление, правда, в ту пору не в качестве обвиняемого, а в качестве председателя суда на показательном процессе против правых эсеров. Тогда их приговорили к смертной казни за антибольшевистские акции, совершенные в действительности и в соответствии с глубоким убеждением, однако они были помилованы после международных протестов. Все обвиняемые представили себя в классической революционной манере как жертв и мучеников, а также признались в содеянном. Именно Пятаков участвовал в запуске механизма современного показательного процесса56. Процесс 1922 г. также сопровождался кампанией травли. Многочисленные транспаранты собравшихся тогда перед Домом Союзов людей требовали "расстрела бешеных собак", и обвинитель Крыленко вместе с судьей Пятаковым солидаризировались с требованиями улиц. Они стояли там рядом с Каменевым, который требовал "снести голову всем тем, кто не хочет склонить ее перед советской властью". "Даже сами обвиняемые были принуждены участвовать в этом спектакле. Их вывели на балкон Дома Союзов, где им пришлось выслушать поношения со стороны взвинченной массы"57. Смысл массовой инсценировки заключался в том, чтобы продемонстрировать законность, опиравшуюся на победу в Гражданской войне и превратить население в "раздраженную науськиваемую массу", а также в том, чтобы провести "плебисцит об умерщвлении".

ПРАВДА

> МК ВНП;с,)

Вчера и Москпе, Ленинграде и лругих городах проходили многолюдные демонстрации, собрания и митинги, ля которых, трудящиеся ириистстпошиш нригоиор Всрхоь-но1 о суда над троцкистском бандой шпноиоп, диперсаптои, убийц и ii.iMCHHHKon родины. Трудящиеся шлют проклятья врагу парода Троцкому.

СТРАНА ПРИВЕТСТВУЕТ СПРАВЕДЛИВЫЙ ПРИГОВОР

MI III III! ил красной плош\ди

т '[?-??, '?? -I г ? "л-1 дьчонстрнриш aim сваю мящишьсmvoao ? .1

г, той, III 'IГИКА

"Расстрелять бешеных фашистских псов!"

Транспаранты на 200 000-м митинге ненависти на Красной Площади после оглашения приговора в "процессе троцкистов" (январь 1937 г.)

Пятакова, который в 1922 г. в качестве судьи приговорил к смертной казни эсеров, первоначально предусматривали и в 1936 г. как обвинителя на первом большом московском показательном процессе против Зиновьева и Каменева58. Истории, в которой разделительная линия между действительностью и вымыслом ликвидируется опасным для жизни способом, соответствует то обстоятельство, что от чистого произвола зависело, заканчивалась ли судьба участника процесса в качестве обвинителя или в качестве обвиняемого, палача или казненного.

Примечания

1 По поводу анализа процессов см. William Chase. "Stalin as Producer, the Moscow show trials and the construction of mortal threats", in: Stalin. A New History. Edited by Sarah Davies and James Harris. Cambridge, 2005, P. 226-248; Nicolas Werth. Le Proces de Moscou 1936-1938. Bruxelles, 1987; Robert Conquest. Der groBe Terror. Sowjetunion 1934-1938. Munchen, 1993; Nathan Leites, Elsa Bernaut. Ritual of Liquidation. The Case of the Moscow Show Trials. Illinois, 1954.

2 Процесс антисоветского троцкистского центра (23-30 января 1937 года). - М.: НКЮ Союза ССР; Юридическое издательство, 1937. С. 19-20.

3 Там же. С. 211-212.

4 О последовательности допросов и очных ставок см. Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936,1937 und 1938. Berlin. S. 203.

5 Лион Фейхтвангер. Москва, 1937. С. 78.

6 Joseph Е. Davies. Als USA-Botschafter in Moskau. Authentische und vertrauliche Berichte iiber die Sowetunion bis Oktober 1941. Zurich, 1943. S. 29.

7 Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 36-37.

8 Prozessbericht iiber die Strafsache des sowjetfeindlichen trotzkistischen Zentrums, verhandelt vor dem Militarkollegium des Obersten Gerichtshofes der UdSSR vom 23.-30. Janjuar 1927. Vollstandigerstenographischer Bericht, Moskau, 1937, herausgegeben vom Volkskommissariat fur Justizwesen der UdSSR. S. 54.

9 Ibid. S. 186.

10 Ibid. S. 208.

11 Процесс антисоветского троцкистского центра (23-30 января 1937 года). С. 92.

12 Там же. С. 102.

13 Там же. С. 136.

14 Там же. С. 121.

15 Там же. С. 120,147.

?б Там же. С. 159, 165.

17 Очевиднее всего и наиболее систематично производство новых "mental maps" можно проследить в соответствующих годах изданий журнала "СССР на стройке", ответственным редактором которого некоторое время был Юрий Пятаков.

is Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 165.

is Кузнецкий бассейн. // "Большая советская энциклопедия" (БСЭ). Т. 35. М., 1937. С. 374-387.

20 Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 143.

21 Там же. С. 200.

22 Edward Afron Rees. Stalinism and Soviet Rail Transport 1928-41. Houndsmill/ Basingstoke/ London, 1995.

23 Ibid. P. 148.

24 Ibid. P. 152.

25 ibid. P. 156.

26 Ibid. P. 172.

27 Ibid. P. 169-171.

28 Ibid. P. 185.

29 Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 199.

30 Там же. С. 169.

31 Там же. С. 200.

32 Там же.

33 Prozessbericht iiber die Strafsache des sowjetfeindlichen trotzkistischen Zentrums. S. 404.

34 Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 200.

35 Prozessbericht iiber die Strafsache des sowjetfeindlichen trotzkistischen Zentrums. S. 182, 472.

36 Ibid. 321.

37 Процесс антисоветского троцкистского центра. С. 184.

38 Там же. С. 231.

39 Там же. С. 195.

40 Там же. С. 214.

41 Чуковская Л. К. Сочинения. Т. 1. М, 2001. С. 437-438. "2 "Правда", 21.01.1937.

43 Там же. ("Грозные волны народного гнева и ненависти").

44 "Правда", 25.01.1937. ("Уничтожить изменников родины, кровавых псов фашизма - таково требование трудящихся масс Советского Союза").

45 Там же, 31.01.1937.

46 Там же, 27.01.1937. " Там же, 28.01.1937.

48

49

Там же, 27.01.1937.

Михаил Кольцов в "Правде" от 23 января 1937.

50 "Правда", 27.01.1937.

51 Там же, 30.01.1937.

52 Там же, 27.01.1937. ("Почему они признаются?").

53 Там же, 30.01.1937.

54 Там же, 31.01.1937 ("Митингна Красной площади". Всеволод Вишневский. Народ-победитель).

55 Евреинов Н. Н. Шаги Немезиды ("Я другой такой страны не знаю..."). Драматическая хроника в 6-ти картинах из партийной жизни в СССР (1936-1938). Париж, 1956.

* Lorenz Erren. Selbstkritik und Schuldbekenntnis. Munchen, 2008. S. 374.

57 Ibid. S. 375.

58 Ibid. S. 395-396.

"ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ*. ЮБИЛЕЙ ПУШКИНА

10 ФЕВРАЛЯ 1937 г.

11 февраля, когда не прошло еще и двух недель после оглашения 30 января 1937 г. смертных приговоров Пятакову и другим, в том же здании, в несравненно большем и роскошном Колонном зале, состоялось праздничное мероприятие Академии Наук по поводу столетия со дня смерти А. С. Пушкина. Президент Академии В. Л. Комаров завершил свою речь стихами поэта А. Безыменского, которые тот написал к юбилею; цитата Пушкина соединена здесь с политическим лозунгом: "Да здравствует Ленин, да здравствует Сталин, да здравствует солнце, да скроется тьма!"1.

Знаменитая строка Пушкина, в которой он, согласно обычной интерпретации, сетовал на тьму николаевской реакции и выражал свой оптимизм по поводу того, что она окончится, была здесь поднята на высоту времени, на высоту 1937 г. Президент Академии высказал, приведя цитату, нечто большее, чем хотел. Так обстояло дело и со всем юбилеем Пушкина, представлявшим собой один из величайших и к тому же наиболее значимых культурных проектов года: поэт, которого долгое время считали представителем аристократии, воплощением феодального "золотого века" и которого революционеры не столь уж давно сбрасывали "с парохода современности" (Владимир Маяковский), оказался в центре литературного и культурного канона сталинского времени. Юбилей Пушкина был не только элементом культурной инсценировки и политического Манипулирования. В ходе мероприятия произошло нечто большее, чем то, что имели в виду инициаторы торжеств, ибо культурные процессы обладают собственным смыслом и не позволяют подчинить себя, как кому заблагорассудится2.

The New York Times: "A1I Moscow was Pushkin-mad today"

("Нью-Йорк Тайме": "Сегодня вся Москва сходит с ума из-за Пушкина". - Примеч. пер.)

11 февраля 1937 г. московский корреспондент "Нью-Йорк Тайме" опубликовал сообщение о многочисленных инициативах в связи с пушкинским юбилеем: "All Moscow was Pushkin-mad today on the hundredth anniversary of the poet's death"3 ("Сегодня вся Москва свихнулась из-за столетней годовщины смерти поэта"). Это можно легко понять, если еще раз перечитать сообщение о тех февральских днях. Уже за несколько месяцев до события был создан Всесоюзный пушкинский комитет, призванный разработать основные направления подготовки к юбилею и взять на себя координацию многочисленных форм деятельности. Юбилей Пушкина был делом государственным. На высшем уровне партийного руководства, Центрального Исполнительного Комитета СССР и Совета Народных Комиссаров было принято решение о том, как надлежало почтить память великого русского поэта. Решения о переименовании городов, площадей, улиц, театров и библиотек принимались на высшем уровне. В ходе реализации этих директив имя Пушкина было присвоено Государственному музею изобразительных искусств в Москве, улица Большая Дмитровка в Москве должна была называться отныне улицей Пушкина, а Нескучная набережная - Пушкинской. Детское Село под Ленинградом стало Пушкином, Останкино под Москвой было переименовано в Пушкинское, а Биржевая площадь в Ленинграде стала Пушкинской4. Назначались и проводились конкурсы новых памятников. По всей стране организовывались памятные выставки и возводились мемориалы.

В пушкинских празднествах участвовали как центры издания классика и специалисты, занимающиеся толкованием Пушкина, так и колхозники деревни Страхово. "Известия" сообщали по поводу 10 февраля: "Пушкинские дни отмечаются повсюду как настоящий народный праздник. Ростов-Дон: Полученная в Туапсе радиограмма с танкера "Батуми", находящегося у берегов Калифорнии, сообщает, что вся команда готовится к пушкинскому юбилейному вечеру. На танкере "Эмба", находящемся сейчас в Черном море, выпущены специальный пушкинский бюллетень и альбом, в котором собраны материалы о Пушкине. В самом Туапсе в новом Дворце культуры готовится большой пушкинский вечер. Силами моряков и их жен ставятся отрывки из "Евгения Онегина", "Бориса Годунова" и "Полтавы""5.

Участие приняли деятели всех видов искусства. Так, художник Николай Шестопалов предоставил для большой пушкинской выставки в Историческом музее крупноформатную картину "Комсомольцы возлагают цветы к памятнику Пушкина в деревне Остафьево", скульптор Б. Яковлев представил эскизы памятника Пушкину с изображением фигуры пионера на цоколе, тогда как о другом проекте знаменитого скульптора Ивана Шадра сообщалось, что его Пушкин несет подмышкой экземпляр "Краткого курса". Живописец К. С. Петров-Водкин написал новый портрет Пушкина, а художник-авангардист Густав Клуцис - плакат "Слава великому русскому поэту". Сценарист А. Слонимский и режиссер А. Народиц-кий создали фильм "Юность поэта"6. Юбилей готовился интенсивно. В течение четырех месяцев перед торжествами в одном только Ленинграде состоялось 1495 докладов и 1737 постановок с участием деятелей искусств, которые слышали и видели около 700000 посетителей. Это повторялось повсюду в СССР - в школах, институтах, на фабриках и в совхозах7.

В Историческом музее на Красной площади в Москве 16 февраля была открыта большая выставка, разместившаяся поблизости от главных действующих лиц драм Пушкина - Степан Разин и Еме-льян Пугачев были подвергнуты пыткам и казнены на Лобном месте, находившемся в пределах видимости от здания музея8. Скульптура Пушкина, изваянная скульптором Сергеем Меркуровым, не производит никакого впечатления самоуглубленности и созерцательности, свойственных памятнику поэта работы А. Опекушина, и немного напоминает статую Сталина (Пушкин, одетый в пальто, наклонился вперед) работы Меркурова у входа на канал Москва - Волга. Тысячи экспонатов, выставленные в 17 залах, рассказывали в трех больших разделах о жизни и творчестве Пушкина, влиянии его творчества в условиях царизма и о Пушкине в советском настоящем.

Новые музеи создавались в местах жизни Пушкина, и прежде всего в доме, где он жил и умер, на Мойке в Ленинграде, а также в Москве. Возникали новые жанры: путеводители по Москве Пушкина, новое картографирование культурной топографии, в центре которой стоял поэт9. Выходили новые издания собраний сочинений. Только в 1936 г. тираж произведений Пушкина достиг 18,6 млн экземпляров - за один лишь год больше, чем за все дореволюционное время, - а в 1937 г. он, как утверждалось, должен был составить 13,4 млн экземпляров. Его произведения были переведены и напечатаны на 52 языках народов СССР - "Пушкина читают все. Он - любимый Поэт народов СССР"10. Один эмигрантский журнал писал, что каждая Пятая книга в советских библиотеках принадлежит перу Пушкина.

Центральные праздничные мероприятия по радио транслировались из Большого театра на всю страну11. В Московском художественном театре Ольга Книппер-Чехова читала стихотворения Пушкина, а в газетах были представлены многочисленные потомки поэта - внуки, правнуки и праправнуки12. Перед Дворцом мировой литературы, сооружение которого в соответствии с идеей Максима Горького планировалось у слияния Москвы-реки и Яузы, должен был быть установлен скульптурный ансамбль в честь Пушкина, призванный заменить прежний памятник работы скульптора Опекушина на Тверском бульваре.

В конкурсах на реконструкцию памятников Пушкину или установку новых заново оценивалось пространство культурной интерпретации. В празднествах активно участвовали представители элитарной культуры - писатели, художники, композиторы, скульпторы и переводчики. Подлинно новым было, однако, превращение Пушкина в феномен массовой культуры. Образ поэта присутствовал повсюду и во всех вариантах - как плакат и этикетка, в виде лаковой миниатюры народных художников Палеха и чеканных изделий из золота и серебра узбекских кузнецов, он был заткан в шали и ковры, в виде фарфоровых фигурок и на спичечных коробках. Монетный двор выпустил памятные медали и орден Пушкина. "Интурист" организовал в феврале пушкинскую декаду для иностранцев. Юбилей Пушкина отмечали в общесоюзном масштабе - на помпезных спектаклях в оперных театрах Киева и Тбилиси, во дворцах культуры Ташкента и Ашхабада. Газеты сообщали даже о пушкинских торжествах в Лондоне, Осло и Мадриде. Благодаря этому юбилею и марафону мероприятий Пушкин стал иконой советской культуры.

"Товарищ Пушкин": возведение классика на престол

Кульминацией московских празднеств в честь Пушкина стал, конечно, массовый митинг 10 февраля на Страстной площади, переименованной в Пушкинскую. Декорация была запечатлена на многочисленных фотографиях и сообщениях. До 1936 г. на площади стоял Страстной монастырь, основанный в 1646 г. Напротив, на другой стороне улицы у начала Тверского бульвара, находился памятник Пушкину работы Опекушина, открытый в 1880 г. при участии представителей всего литературного и духовного мира России. Выступали И. С. Тургенев, историк В. О. Ключевский, но прежде всего Ф. М. Достоевский, произнесший там 8 июня 1880 г. свою знаменитую "пушкинскую речь", в которой русский поэт был охарактеризован как

"народный писатель" и гений всего человечества. Теперь Страстной монастырь, в котором в последнее время размещался музей атеизма, был снесен, площадь представляла собой громадное пустое пространство, по краям которого возвышались новые здания: возведенный в 1925-1927 гг. "гигант конструктивизма" - здание редакции газеты "Известия", спроектированное Григорием Бархиным, и новые дома вдоль улицы Горького. От монастырского комплекса осталась только колокольня. Она была сверху донизу обтянута большими транспарантами, посвященными "товарищу Пушкину". Колокольня приобрела облик видного издалека агитационно-пропагандистского стенда. Под портретом Пушкина на транспаранте, виднелись "пророческие строки" поэта из написанного в 1818 г. стихотворения "К Чаадаеву":

Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, , Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!13

10 февраля 1937 г. на этой площади собрались около 25 тыс. человек. Они пришли на площадь колоннами и полукругом выстроились вокруг памятника, украшенного белыми маргаритками. Сначала выступал председатель Всесоюзного Пушкинского комитета тов. Андрей Бубнов, затем секретарь Московского горкома партии тов. Михаил Кульков, после него секретарь Московского обкома партии Николай Филатов. Затем писатель Всеволод Иванов говорил о борьбе Пушкина против николаевской реакции. За ним последовали рабочий-стахановец Бутусов с фабрики им. Фрунзе и московский школьник: "Мы изучаем тебя, Пушкин, ибо наше племя учится у тебя языку великого русского народа. Мы изучаем тебя, ибо наше племя должно овладеть всей сокровищницей человеческой культуры. Мы изучаем тебя, ибо наше племя под руководством партии Ленина-Сталина должно построить и построит коммунистическое общество. Слава тебе, великий Пушкин!"

Над площадью разносились звуки "Интернационала", над головами собравшихся виднелись портреты Пушкина, Ленина, Сталина, Ежова14.

Участники митинга отдавали себе отчет в том, что они не только отмечали круглую дату, 100-летнюю годовщину со дня гибели поэта, но и стали свидетелями серьезной переоценки первостепенной фигуры в русской культуре. Николай Филатов, произнося речь у памятника, с гордостью указал, что именно Коммунистическая партия позаботилась о том, чтобы на цоколе памятника был восстановлен оригинальный пушкинский текст четвертой строфы, "причесанной" поэтом и царским цензором Жуковским. Теперь она снова гласила:

И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждал, Что в мой жестокий век восславил я Свободу И милость к падшим призывал15.

Один из наблюдателей действа, происходящего на площади, писатель Лев Никулин, достаточно старый, чтобы помнить о том, что в октябрьские дни 1917 г. памятник был украшен красными знаменами, сообщал, что до революции памятник использовался в качестве места для размещения рекламы знаменитой московской кондитерской фабрики Абрикосова, в то время как теперь там выступает с речью рабочий-стахановец Бутусов с фабрики им. Фрунзе16.

Для своего праздничного мероприятия Академия Наук пригласила большую команду экспертов и переводчиков. Они с разных сторон освещали дело жизни Пушкина: профессор Нечкина говорила на тему "Пушкин и декабристы", Николай Бродский посвятил свое выступление теме "Пушкин и европейское революционное движение", рассматривались также темы "Судьба рукописного наследия Пушкина", "Пушкин как основоположник новой русской литературы", "Пушкин и мировая литература" и "Пушкин как творец русского литературного языка". На заключительном заседании 15 февраля зачитывались доклады на темы "Пушкин в истории русского общественного движения", "Мировоззрение Пушкина" и, наконец, "Пушкин и тюркская литература", а также "Пушкин в грузинской литературе"17.

Но общий знаменатель, к которому можно привести юбилейную активность, формулировался не экспертами творчества поэта. Напротив, юбилей был явно направлен против действительного или мнимого засилья экспертов, против монополии пушкинистов на интерпретацию творчества поэта и отстаивал намерение стряхнуть пыль с сочинений Пушкина и вернуть их народу в первозданном виде18. Уже в ходе подготовки торжеств Борис Бабочкин, который хоть и не был специалистом в пушкинской поэзии, но был популярным киноактером, указал направление: Пушкин потому так любим народами, простыми людьми СССР, "что все его творения проникнуты великой народностью, что он ясен, прост, искренен и доступен самым широким массам"19. Современные советские авторы, по словам артиста, не дорастают до уровня Пушкина. На его взгляд, юбилей следовало использовать для того, чтобы отобрать великого поэта у пушкинистов. "Недавно вышел седьмой том Полного собрания сочинений А. С. Пушкина в издательстве Академии наук. Книга произвела на меня гнетущее впечатление. Многословные комментарии буквально забивают самого Пушкина". Дело обстояло так, будто Бабочкин видел вредителей за работой. "С другой (стороны. - Примеч. пер.) - нельзя не удивиться тому, что сейчас, почти накануне юбилея, издательство Академии наук выпускает только седьмой том его сочинений. Когда же будут остальные?.. И мне кажется, что в том, что книги выходят крайне медленно, в том, что они выходят не так, как нужно, виноваты живые люди, сидящие в издательствах"20. Против клише "вульгарной" интерпретации Пушкина, в соответствии с которой поэт представал "либеральным представителем дворянства", "мелкопоместным помещиком", "деклассированным феодалом", "обуржуазившимся дворянином", полемизировала и карикатура в сатирическом журнале "Крокодил"21.

Генеральная линия новой трактовки творчества Пушкина формулировалась в передовой статье "Правды" "Слава русского народа" непосредственно в юбилейный день 10 февраля 1937 г.

Тон чествованию поэта был задан первой строкой: "Прошло сто лет с тех пор, как рукой иноземного аристократического прохвоста, наемника царизма, был застрелен величайший русский поэт Александр Сергеевич Пушкин". Но Пушкин целиком принадлежит нам и нашему времени, он еще жив и будет жить в грядущих поколениях. Пушкин, слава и гордость великого русского народа, никогда не умрет. Его влияние на развитие культуры страны бесконечно велико, его произведения - основа нашего образования. Сотни миллионов людей благодаря ему обрели голос. "Пушкин поднял наш язык - по природе своей богатый и гибкий - до необычайной высоты, сделав его выразительнейшим языком в мире". Он никогда не был столь популярен, как теперь, ибо никогда ранее не могли читать и писать столь многие люди. Но не только поэтому, а еще и потому, что читатели смогли познакомиться с подлинным Пушкиным, без эгоистического вмешательства многих, исказивших его произведения, без реакционного цензора и малодушных, заурядных комментаторов, пытавшихся подстричь этого непокорного поэта под свою буржуазную гребенку. Пушкин поистине дал узнЪть себя народу как поэт и гражданин. Он всегда думал о народе и создавал свои произведения во имя народа. Во многих произведениях поэта можно обнаружить его призыв к будущим поколениям. "Пушкин целиком наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе, и сама она есть осуществление лучших чаяний народа. В конечном счете творчество Пушкина слилось с Октябрьской социалистической революци-ей, как река вливается в океан". В свое время Пушкин еще связывал свои надежды с "просвещенным монархом". Но вскоре убедился в том, что "одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство". Восстание декабристов соответствовало его помыслам, но только сегодня осуществилась его мечта в нашей стране, в которой были упразднены классы. "Сколько исступлений, проклятий и клеветы вызывал этот факт в стане наших врагов! Подлые преступления троцкистских бандитов есть прямая реакция контрреволюционной буржуазии на ликвидацию эксплуататоров в нашей стране. Но сквозь столетие Пушкин протягивает нам дружескую руку в знак солидарности". Хотя Пушкин и принадлежал к дворянству, отсюда нельзя, подобно "глупым вульгаризаторам", делать вывод о том, что он не может быть поэтом своего народа. "Сбылись мечтания! Нет теперь в нашей необъятной стране такой народности, которая не имела бы своей письменности. Вместе с грамотой познают многочисленные народы и гениальные стихи Пушкина. Пушкин одинаково близок сердцу русского и украинца, грузина и калмыка, близок сердцу всех национальностей Советского Союза". Его слава перешагнула границы страны. Все народы мира обретают в сокровище его поэзии "неиссякаемый источник глубоких мыслей и благородных чувств". На омраченном военной опасностью горизонте, перед лицом отвержения фашистскими варварами культурных ценностей человечества, угнетения разума, науки и культуры деяние Пушкина со всем оптимизмом и гуманизмом поэта становится обвинением против этого отребья, намеревающегося уничтожить свободу. "Русский народ дал миру гениального Пушкина. Русский народ под руководством великой партии Ленина-Сталина совершил социалистическую революцию и доведет ее до конца. Русский народ вправе гордиться своей ролью в истории, своими писателями и поэтами. Пушкин - слава нашего народа, и народ своей деятельностью умножает эту славу"22.

Пир во время чумы: зашифрованные беседы

Пушкин как борец за свободу и сочувствующий декабристам. Пушкин как ссыльный. Пушкин как тайный мятежник. Пушкин как жертва интриги двора и иностранного агента. С одной стороны, это хорошо вписывается в официозную манеру толкования текста. Но у текстов есть также собственная жизнь. Всему юбилейному дискурсу, - а Союз писателей посвятил дискуссии о Пушкине свое годовое общее собрание, - и оказалась присуща острая борьбамнений, которая не могла оставаться скрытой от глаз внимательных современников. В повторной интерпретации творчества Пушкина и его интеграции в советский контекст участвовали не только редакторы "Правды", но и писатели с иным жизненным опытом, например Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Михаил Зощенко, Даниил Хармс или эмигранты, вернувшиеся из изгнания, - литературовед-марксист князь Дмитрий Святополк-Мирский или публицист национал-патриотического толка Николай Устрялов.

Яснее всего различия в споре с соперничающей и параллельной интерпретацией творчества Пушкина проявились в центрах русского изгнания. Дискурс 1937 г. о Пушкине действительно перешел границы. Русская диаспора устремлялась к поэту, своему Пушкину. На праздниках в Белграде, Париже и Праге выходили на сцену интерпретаторы, считавшие себя подлинными и компетентными защитниками русской культуры и ее святая святых23. Советской версии Пушкина как революционного демократа в чистом виде Семен франк противопоставил, например, Пушкина как умеренного, скорее консервативного конституционалиста. Пушкин не давал указаний, продиктованных требованиями текущей политики, не был, по словам Франка, политиком в партийном смысле, призывавшим к действиям, но можно "смело сказать, что он был величайшим русским политическим мыслителем XIX века"24. Франк ставил также вопрос о том, почему Пушкина не было с восставшими друзьями на Сенатской площади, и пришел к выводу, что поэт не солидаризировался с политическими страстями своих друзей; он цитировал из письма Пушкина Вяземскому: "Восстание и революция никогда мне не нравились". Позже Пушкин усмотрел в Николае I даже своего рода продолжателя дела Петра Великого. "Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина было национально-патриотическое умонастроение, оформленное как государственное сознание"25. Он настаивал на личной независимости и свободе духовной и культурной деятельности. Пушкин был убежденным монархистом, хоть и критиковал русскую монархию из-за ее революционных настроений. Она, по его мнению, была Робеспьером и Наполеоном в одном лице, что подразумевало "революцию сверху" Петра Великого и, конечно же, Ленина и Сталина. Но Пушкин ошибался, ибо русская монархия не сближалась с народом против аристократии; напротив, монархия, а вместе с ней и весь русский образованный класс были сметены и погублены народными массами26.

Драматург Михаил Булгаков с 1934 г. работал над пьесой о Пушкине. С приближением пушкинских празднеств его жена отмечала 7 февраля 1937 в дневнике, примирившись с ситуацией: "Сейчас наступили те самые дни "Пушкинского юбилея", как я ждала их когда-то. А теперь "Пушкин" зарезан, и мы - у разбитого корыта"27. В этом ничего не изменилось и впоследствии. Пьеса Булгакова о Пушкине "Последние дни" представляет собой реконструкцию событий, которые увенчались смертью Пушкина в результате дуэли с Дантесом, в которых главную роль играл шпион, тогда как сам Пушкин вообще не появлялся, присутствуя только в качестве третьего, все время отсутствующего лица. Его драма - по существу драма поэта в системе несвободы, интриг, демонстрация практики тайной полиции и, конечно же, протест против официального "мероприятия "Пушкин"" в 1937 г.28

В борьбу за овладение Пушкиным в соответствии с требованиями времени включился и Андрей Платонов. Первый текст назван "Пушкин - наш товарищ", во втором воздается должное Горькому, как Пушкину нашего времени29. Платонов разделяет почитание Пушкина, но изменяет ракурс: утвердительное прочтение превращается в критическое. В Пушкине Платонова восхищает, что он всю свою жизнь прожил на грани заключения в крепость, ссылки, словом, на "тропе бедствий". Поэт реагировал на "свирепого зверя" самодержавия не только гневом и смирением, но издевкой и смехом. И Платонов задается вопросом, почему Пушкин в день восстания не был вместе с восставшими на Сенатской площади. Не было ли у него тонкого исторического чутья, что время еще не пришло? Пушкин надеялся на "второго Петра", но эту линию не продолжали ни декабристы, ни Пугачев - пришел иной. "Разве не повеселел бы часто грустивший Пушкин, если бы узнал, что смысл его поэзии - универсальная, мудрая и мужественная человечность - совпадает с целью социализма, осуществляясь на его же, Пушкина, родине". Он, мечтавший о возвращении образа Петра Великого, "строителя чудотворного" - что почувствовал бы он теперь, когда все строительные проекты эпохи Петра были реализованы за месяц? "Живи Пушкин теперь, его творчество стало бы источником всемирного социалистического воодушевления... Да здравствует Пушкин - наш товарищ"30. Необходим новый Пушкин; "коммунизм, скажем прямо, без "Пушкина", некогда убитого, и его, быть может, еще не рожденного преемника - не может полностью состояться. Великая поэзия есть обязательная часть коммунизма". Его эстафету несут дальше. Но все они - Лермонтов, Гоголь, Гончаров, Чернышевский, Щедрин, Достоевский, Тургенев, Толстой, Чехов - не могли заменить Пушкина. Как вел бы себя Пушкин, живи он на полвека позже? Полноценного наследника Пушкина не было бы, но огонь, горевший в нем, перешел бы на других, "на Ленина, ставшего действующим пророком, но свет не погас и в литературе... В лице Горького спасена была великая литература от разъедания и разложения ее трупным ядом империализма"31. Хотя между Пушкиным и Горьким было лишь немного общего в формальном

смысле, они обладали одинаковой страстью и образом мышления. "Он, Горький, сделал все возможное, чтобы новый Пушкин, Пушкин социализма, Пушкин всемирного света и пространства, сразу и безошибочно понял, что ему делать... Среди этой жизни, быть может, уже находится будущий "таинственный певец", который не обманет доверия ни Пушкина, ни Горького"32.

Нетрудно понять, что пушкинский дискурс не просто вращался вокруг литературы и интерпретаций. Это был отдаленный, затаенный разговор писателей о самих себе, зашифрованный дискурс, в котором затрагивались давние вопросы русской интеллигенции - роль поэта, писателя, интеллектуала, его отношение к народу и власти, общественная ответственность. Может быть, стихотворение, написанное 15 июня 1937 г. Бухариным, находившимся под арестом на Лубянке, - это позднее эхо спора о мертвом поэте, которое велось с такой интенсивностью33.

Однако, прежде всего, это тексты Пушкина, которые в феврале 1937 г. начали говорить за самих себя. Открытое теперь и исправленное место в надписи на постаменте памятника - "Что в мой жестокий век восславил я Свободу, И милость к падшим призывал" - достаточно красноречиво перед лицом публично стигматизированных и обреченных на смерть жертв государственного насилия.

В равной мере это касается и других фрагментов произведений Пушкина, например поэмы "Пир во время чумы", самостоятельного перевода и пересказа поэмы "The City of the Plague" (1816) английского поэта Джона Уилсона, название которой давно стало крылатым и которое может пониматься как почти точное обозначение юбилея Пушкина в год террора. Ситуация, описываемая в поэме 1830 г., проста: общество собирается на пирушку, поминая одного из своих Друзей, которого больше с ними нет. Они вспоминают время, разрушенное чумой; и тем не менее защищаются от смертельной угрозы, заняв позицию "несмотря ни на что", выраженную в хвалебной песне 0 чуме. Сначала мы читаем строки о времени счастья:

Было время, процветала В мире наша сторона: В воскресение бывала Церковь божия полна; Наших деток в шумной школе Раздавались голоса, И сверкали в светлом поле Серп и быстрая коса.

Следующие строфы говорят о внезапном начале большого несчастья:

Ныне церковь опустела;

Школа глухо заперта; нива праздно .перезрела;

Роща темная пуста; И селенье, как жилище Погорелое, стоит, - Тихо все. Одно кладбище Не пустеет, не молчит. Виден печальный пейзаж смерти: Поминутно мертвых носят, И стенания живых Боязливо бога просят Упокоить души их! Поминутно места надо, И могилы меж собой, Как испуганное стадо, Жмутся тесной чередой! В дни прежние чума такая ж, видно, Холмы и долы ваши посетила, ~ . ,

И раздавались жалкие стенанья По берегам потоков и ручьев, Бегущих ныне весело и мирно Сквозь дикий рай твоей земли родной; И мрачный год, в который пало столько , Отважных, добрых и прекрасных жертв, Едва оставил память о себе В какой-нибудь простой пастушьей песне, Унылой и приятной... Нет, ничто Так не печалит нас среди веселий, Как томный, сердцем повторенный звук!

А теперь следует резкий протест, возможный только в состоянии пьяного отчаяния:

Не в моде

Теперь такие песни!

...Как от проказницы Зимы,

Запремся также от Чумы!

Зажжем огни, нальем бокалы, утопим весело умы И, заварив пиры да балы, восславим царствие Чумы.

Тот, кто исполнял эту песню, умрет, но праздник будет продолжаться:

Итак, - хвала тебе, Чума, Нам не страшна могилы тьма, Нас не смутит твое призванье! Бокалы пеним дружно мы И девы-розы пьем дыханье, - Быть может... полное Чумы!34.

Пушкинские празднества, проходящие в период между вторым большим показательным процессом и пленумом ЦК, на котором и началось полное неистовство большого террора, с участием выступающих на торжественных заседаниях ораторов, вскоре подвергнутых преследованиям и уничтоженных, - Андрей Бубнов, народный комиссар просвещения, произносит торжественную речь, с текстами, которые никогда не напечатают, и авторами, которых никогда не процитируют (Платонов, Булгаков, Хармс, Устрялов), - представляют собой поэтическую пирушку в атмосфере унификации и разгула смерти, с местами за столом, который постепенно опустеет...

Банальности новой культуры

В двух фельетонах Михаил Зощенко, мастер острого наблюдения и сатирического изображения, опирался на разгул, царящий вокруг пушкинских празднеств. Это была для него находка, и он оказался полностью в своей стихии: здесь Пушкин, там Пушкин, повсеместно Пушкин. Зощенко берет на мушку некоего Матвея Коноплянникова-Зуева, председателя жилтоварищества, который в своем докладе "Что я охотно сказал бы о зрелом поэте" и следующем выступлении "Речь, произнесенная во время Пушкинских дней на собрании членов товарищества по Малой Перинной № 7" изображает "мероприятие под названием "Пушкин"". Это скопление общих мест экзегезы Пушкина, проникших в народ анекдотов о поэте, его семье и потомках, его гениальности и значимости для современности, неразберихе приписываемых Пушкину "знаменитых мест"35. Этой издевке над безбрежным морем лозунгов, призывов и "вульгатой" интерпретации Пушкина противостоит другой взгляд, представленный Андреем Платоновым: он замечает глубокую серьезность тех, кто только что Научился читать и писать, и теперь со своим новым знанием, жаждой и стремлением ринулся к книгам, и прежде всего к произведениям Пушкина. Он видит ту серьезность трудящихся людей в попытке осмысления творчества поэта, которой не хватает у профессиональных интерпретаторов Пушкина. Он сравнивает рабочих-стахановцев и Пушкина в одной точке: в их идеализме, их полной преданности своей работе и труду, включая риск, на который они при этом идут. "Народ читает книги бережно и медленно. Будучи тружеником, он знает, сколько надо претворить, испытать и пережить действительности, чтобы произошла настоящая мысль и народилось точное, истинное слово. Поэтому уважение к книге и слову у трудящегося человека более высокое, чем у интеллигента дореволюционного образования. Новая, социалистическая интеллигенция, вышедшая из людей физического труда, сохраняет свое, так сказать, старопролетарское, благородное отношение к литературе. Нам приходилось видеть, как молодые инженеры, агрономы и лейтенанты-моряки, сплошь люди рабочего класса, по получасу читали небольшие стихотворения Пушкина, шепча каждое слово про себя - для лучшего, пластического усвоения произведения. Серьезность их отношения к человеческому духу, к искусству столь же велика, как и к работе на подводной лодке, на самолете, у дизеля, - если не больше. Эти люди не нуждаются в рекомендации Гершензона - читать медленно, чтобы видеть растения поэзии, живущие под толстым льдом поверхностного, равнодушного внимания. Теперешний читатель - сам творческий человек, и у каждого есть поле для воодушевленной, поэтической деятельности, ограниченное лишь мнимым горизонтом. Несущественно, что эта поэтическая деятельность заключается не в стихотворениях, а в стахановском движении, например. Существенно, что эта работа требует сердечного вдохновения, напряженного ума и общественной совести". Пушкин так же мало писал ради денег, сколь мало и Стаханов работал только для заработка. Рабочие-ударники следовали своему "артистическому чувству машины, вовсе не заботясь о наградах или повышенной зарплате, их последователи могли подвергнуться репрессиям, - и некоторые стахановцы подвергались им, потому что враг, сознательный и бессознательный, темный и ясный, был вблизи стахановцев и посейчас еще есть"'6.

Подобно тому, как Зощенко описывает тривиализацию и банали-зацию на основании "мероприятия "юбилей Пушкина"", Платонов описывает другую сторону - проникновение и продвижение совершенно новых слоев народа к книге, духовные богатствам. Это подтверждено и эмпирическим опытом. Все больше людей могли теперь читать и писать. В соответствии с переписью населения за 1926 г. в Москве на 1 ООО мужчин еще приходилось 45, а на 1 ООО женщин - 193 неграмотных37. Целенаправленная кампания по ликвидации неграмотности уже во время первой пятилетки принесла впечатляющие успехи, заключающиеся в строительстве новых школ, увеличении числа учителей, в образовательной работе на фабриках и клубах.

Конечно, новое время не было склонным к экспериментированию, но щкольная система выиграла от возобновления регулярного преподавания, восстановления строгого канона специальностей, предметов и признания важности работы педагогов и специалистов. Численность щкол и специализированных высших учебных заведений в Москве удвоилась за немногие годы. С 1932-1933 по 1939-1940 гг. численность единых трудовых школ в Москве увеличилась с 322 до 689, численность школьников возросла с 366600 до 618800, а учителей - с Ц700 до 21900. Между 1935 и 1939 гг. в Москве было построено 379 новых школ38.

Еще одним признаком "взрыва образования" стало увеличение численности студентов. В 1929 г. в Москве было 20 высших учебных заведений, в 1934 г. уже 84, в том числе особенно много технических и специализированных вузов. В 1934 г. в Москве насчитывалось 86649 студентов, в 1939 - около 95000, а в 1939 г. в 131 техникуме обучалось примерно 38000 студентов. Тем самым СССР, и прежде всего город Москва, был вовсе не так уж плох в сравнении, например, с германской или британской ситуацией.

Еще одним показателем подрастания нового читающего поколения было развитие густой сети библиотек. В дореволюционной Москве имелось только 16 библиотек, доступных и рабочим. Декретом от апреля 1918 г. библиотеки были национализированы. Румянцев-ская библиотека стала фактической национальной библиотекой, располагавшей уже в 1942 г. фондом в 9 миллионов томов. Одной из важнейших новостроек 1937 г. было новое здание Библиотеки им. Ленина. Библиотеки устанавливали партнерские отношения с предприятиями. Значительно увеличилось количество детских библиотек39.

Численность книжных новинок чрезвычайно возрастала, и прежде всего это касается средних тиражей. В то время как в 1913 г. на одного гражданина приходилось еще 0,6 книги, в 1939 г. этот показатель составлял уже 4,1. Такие перемены касались почти всех сфер, особенно школьных учебников и литературы для технического обучения. Издательства, выпускавшие техническую литературу, школьные и другие Учебники, поставляли год за годом миллионные тиражи, хотя это и не Давало возможности утолить книжный голод развивающейся страны. С 1934 по 1937 гг. для начальной и средней школы вышли работы тиражом примерно в 434 млн экземпляров, многие из них на одном Из 90 языков СССР. Требовались прежде всего основополагающие тРУДы по техническому образованию, справочники, энциклопедии, технические учебники, труды Дарвина, анатомические атласы, классические работы историков Ключевского, Платонова и Покровского, °сновные труды "западной философии" от Бэкона, Руссо, Спинозы,

Площадь Пушкина ночью, снимок 1935 г.

"Пушкина вырвали из его исторического контекста и переместили в середину 30-х гг.".

Гегеля, Дидро и Гельвеция до Маркса и Энгельса. Еще более значительными были тиражи художественной литературы. В 1934 г. в Москве было опубликовано 45 млн беллетристических книг, в 1937 г. 101,5" млн, причем средний тираж книги составлял от 12900 до 25300 экземпляров. В связи с юбилеем Пушкина с 1936 по 1937 гг. было издано более 20 млн экземпляров произведений Пушкина; большими тиражами выходили также Горький, Маяковский, Шолохов, Толстой и Островский40.

Массовый читатель, новая публика, столь сильно впечатлившая иностранных гостей, - в том числе Жида и Фейхтвангера, - были не пропагандистским трюком, а вполне реальным явлением. Речь шла о новом читателе, который благодаря ликвидации неграмотности стал доступен методам современного влияния и манипулирования и вместе с тем завоевал для себя совершенно новую духовную независимость. Чтение Пушкина было для многих миллионов людей лишь иным обозначением доступа к образованию, литературе, знанию и миру. "Пушкин" - имя, передающее основы русской культуры. Это был своего рода "краткий курс" усвоения канона форм и ценностей по прошествии времени смуты и распада всех форм и моральных ориентиров.

Русский гений и империя

Памятник Пушкину был и по сей день остается само собой разумеющимся местом встречи в соответствии с договоренностями о рандеву. Не вызывающее кривотолков место, по поводу нахождения которого нельзя ошибиться, называющееся на жаргоне москвичей "Твербуль-Пампуш" (от слов "Тверской бульвар" и "памятник Пушкину"). Но писатель Корней Чуковский имел в виду не только место встречи, говоря: "Твербуль. Жду тебя, мой друг Карлуша, на Твербуле, у Пампуша"41. Он подразумевал и общее место русской советской культуры, вошедшее в жизнь вместе с этим названием. Юбилей Пушкина несет все черты "перемещения". Поэта вырвали из его исторического контекста'и переместили в середину 30-х гг. Речь идет об острейшей форме извлечения из одного контекста и включения в другой, и в то же время о создании своеобразной неразрывности, новом духовно-литературном ландшафте и кодировании публичного пространства. Страстная площадь стала Пушкинской. Место монастыря заняла площадь, которая с геометрическими линиями трамвайных путей, пешеходными "зебрами", светофорами, лимузинами, зданием редакции "Известий" изстали, бетона и стекла превратилась в икону современного транспорта в реконструированной Москве. Колокольня была преобразована в огромный экран для политической пропаганды новой России. Позже перенесли и памятник - решение об этом было принято уже в 1944 г., но осуществлено только в 1950 г. Пушкина переместили на Пушкинскую площадь. Был создан новый контекст городского пространства и культуры - с новой улицей, расширенной улицей Горького, с импозантными жилыми домами и зданиями фирм, большая подъездная дорога с Белорусского вокзала к Красной площади и Кремлю, по которой будут теперь проходить праздничные демонстрации и шествия. Так между площадью Маяковского, Пушкинской площадью, улицей Горького, Манежной и Красной площадями образовалась определенная конфигурация. Сформировалась новая непрерывность, новая генеалогия.

Москва была центральной ареной возведения Пушкина на престол в качестве главного классика. Но площади Пушкина, Пушкинские улицы, театры, библиотеки, музеи, носящие его имя, будут теперь повсюду в СССР, и не только там, где встречались следы Пушкина, например в Кишиневе, Одессе или на Кавказе, но и в тех местах, которые не имели никакого отношения к поэту, даже там, где русская идиома была чем-то чуждым, непонятным, более того, считалась языком прежних господ.

А после распада империи и нового подъема Москвы эта идиома снова стала таким языком, как, например, в Закавказье и Центральной Азии. Юбилей Пушкина - это всесоюзный праздник, и приписываемые поэту гуманизм и универсализм должны были идти рука об руку с идеалами наднационального содружества советских людей, которым не суждено более испытывать межэтническое соперничество и напряжение. При всей четкости акцента на русском начале в программе и интонации празднеств, оно символизировало все же универсальные культурные ценности. В какой бы мере противник Пушкина и дуэлянт Дантес не воплощал иностранца, чужака, он все-таки был весьма удален от той интерпретации, которая десятилетие спустя, во время празднования 150-летия со дня рождения Пушкина в 1949 г., превратит поэта в контексте борьбы против космополитизма в средство узколобого и воинствующего шовинизма. Пушкинские торжества 1937 г. создали культ, покоящийся на более широком фундаменте, нежели политический, - на фундаменте культуры; рассматриваемые ценности представляют собой достояние общечеловеческой цивилизации, и авторитет, прививаемый здесь, является тем, что исходит от гения великой культуры. Это был авторитет великой культуры, которой пыталась воспользоваться слабая и опытная в применении насилия власть, чтобы укрепить свою импелю, и это был авторитет и порядок культуры, в которой народ искал, порой мог найти убежище во времена волнений и смятений.

Примечания

1 "Правда", 14.04.1937.

2 Юбилею Пушкина уже было посвящено несколько работ: Stephanie Sandler. "The 1937 Pushkin Jubilee as EpicTrauma", in: Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger (ed.). Epic Revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda. Madison/Wisconsin, 2006. P. 193-213; Молок Ю. A. Пушкин в 1937 году. Материалы и исследования по иконографии. М., 2000; Rainer Griibel. "Gabe, Aufgabe, Selbstaufgabe. Dichter-Tod als Opferhabitus", in: Klaus Stadtke (Hg.). Welt hinter dem Spiegel. Berlin, 1998. S. 139-204, bes. 1Э1 ff.; Wolfgang Stephan Kissel. Der Kult der toten Dichter und die russische Moderne, Puskin - Blok - Majakovskij. Koln, 2004; по поводу канонизации см. также статью Д. Гершензона "Пушкин" в "Большой советской энциклопедии" (БСЭ). М., 1940. Т. 47. С. 651-673.

3 Stephanie Sandler. "The 1937 Pushkin Jubilee as Epic Trauma", in: Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger (ed.). Epic Revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda. Madison/Wisconsin, 2006. P. 193-213; Молок Ю. А. Пушкин в 1937 году. M, 2000. С. 204.

4 Молок Ю. А. Указ. соч. С. 62.

5 Veronique Garros, Natalija Korenewskaja, Thomas Lahusen (Hg.). Das wahre Leben. Tagebucher aus der Stalinzeit. Berlin, 1998, S. 117.

6 Молок Ю. А. Указ. соч. С. 30, 199.

7 Stephanie Sandler. "The 1937 Pushkin Jubilee as Epic Trauma". P. 196.

8 Рецензия В. Б. Шкловского "Подвиг мысли" // "Правда", 13.02.1937 г.

9 Пушкинская Москва. Путеводитель. М., 1937; Анциферов Н. П. Москва Пушкина. М., 1950.

10 "Поэт в ссылке" // "Правда", 13 февраля 1937 г.

11 Stephanie Sandler. "The 1937 Pushkin Jubilee as Epic Тгаита". P. 196.

12 "Правда", 1.02.1937; фотография с потомками Пушкина: "Правда", 9.02.1937.

13 Пушкин А. С. К Чаадаеву. // А. С. Пушкин. Собрание сочинений в десяти томах. М" 1981. Т. I. С. 207.

14 "Правда", 10.02.1937. '

15 Пушкин А. С. "Exegi monumentum. Я памятник себе воздвиг нерукотворный" // А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах. М., 1981. Т. П. С. 295. Строка "...прелестью живой стихов /Я был полезен", вставленная В. А. Жуковским, была заменена первоначальной пушкинской, которая гласила: "...в мой жестокий век /Восславил я свободу", и вместо "и долго буду тем народу /я любезен" на памятнике читаем снова: "...я любезен народу". За указания к этому тексту я благодарю Н. Е. Смирнову, Москва.

16 Никулин Лев. Триумф поэта. // "Правда", 11.02.1937.

17 "Правда", 6.02.1937.

18 Разумеется, и сообщество экспертов по Пушкину не пощадил террор, о чем свидетельствуют судьбы С. Я. Гессена (1903-1937) и Л. Б. Модзалевского (1902-1948).

19 Бабочкин Б. А. Пушкин-победитель. // Молок Ю. А. Указ. соч. С. 53 и сл.

20 Там же. С. 54.

21 Иллюстрация из журнала "Крокодил", 1937, № 3.

22 Слава русского народа. // "Правда", 10.02.1937.

23 Репрезентативно в этом смысле: Вадим Перельмутер (ред.) Пушкин в эмиграции. 1937. М., 1999.

24 Франк С. Л. Этюды о Пушкине. М" 1999. С. 38.

25 Там же. С. 56.

26 Там же. С. 76.

27 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. С. 261.

2Н См. Stephanie Sandler. "The 1937 Pushkin Jubilee as Epic Trauma*. 2000-2004.

29 Платонов А. П. Пушкин - наш товарищ. // А. П. Платонов. Величие простых сердец. М., 1976. С. 277-291; Платонов А. П. Пушкин и Горький. // Величие простых сердец, М., 1976. С. 292-313.

30 Платонов А. П. Указ. соч. С. 291.

31 Там же. С. 304.

32 Там же. С. 313.

33 Речь идет о стихотворении "Светлая радость", цит. в Wladislaw Hedeler, Chronik der Москваег Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. Berlin, 2003, S. 268.

14 Пушкин А. С. "Пир во время чумы" // Собрание сочинений в 10 томах, М., 1981. Т. 4. С. 329-337.

35 Mikhail Zoshchenko. "What I Would Like To Say About The Late Poet". "Крокодил" 5 (1937); "A Speech Given during the Pushkin Days at a Meeting of the Tenants' Cooperative on Malaia Perinnaia, No. 7". "Крокодил" 5 (1937), in: Kevin M. F. Piatt and David Brandenberger (ed.). Epic Revisionism. Russian History and Literature as Stalinist Propaganda. Madison/Wisconsin, 2006, P. 220-232.

36 Платонов А. П. Пушкин - наш товарищ. С. 277-278.

37 История Москвы: в 6 томах. Т. VI. Период построения социализма (1917 г. - июнь 1941 г.). Кн. 2. М., 1959. С. 126.

38 История Москвы. С. 167.

39 Там же. С. 240.

40 Там же. С. 288.

41 Чуковский К. И., цит. в Молок Ю. А. Указ. соч. С. 20.

СМЕРТЬ КАК ДОСТОЯНИЕ ГЛАСНОСТИ. САМОУБИЙСТВО ОРДЖОНИКИДЗЕ И РИТУАЛ ВОКРУГ УСОПШЕГО

19 февраля 1937 г. газеты сообщили о том, что умер Серго Орджоникидзе, народный комиссар тяжелой промышленности и член ближнего руководящего круга. Сообщение вызвало по всему СССР эффект небольшого землетрясения. Его смерть оказалась для многих совершенно неожиданной. Было немало людей, видевших в Орджоникидзе одну из наиболее умелых руководящих фигур и связывавших с его именем превращение страны из аграрной в индустриальную. В той мере, в какой слово "популярный" вообще было применимо к члену сталинского руководства, к Орджоникидзе оно могло относиться в наибольшей степени. Но, может быть, к сообщению о смерти выдающегося организатора и управленца с самого начала примешивалось подозрение: не было ли здесь дело нечисто? Смерть Орджоникидзе поразила как молнией не только советских граждан, но и внутреннее управленческое ядро. Все члены правительства уже находились в Москве, чтобы подготовиться к пленуму Центрального Комитета, который должен был открыться 20 февраля. Они, как и Орджоникидзе, были заняты разработкой докладов и указаний для предстоявших голосований.

После всего, что мы сегодня знаем, Орджоникидзе решил покончить с собой. 18 февраля1937 г. в 17 часов 30 минут он совершил самоубийство в своей кремлевркой квартире. Немногим позже там появились представители внутреннего руководящего круга, шокированные и растерянные. Начало пленума пришлось отложить из-за ритуала, связанного с усопшим, - это делалось не для человека, избравшего Добровольный уход из жизни или доведенного до самоубийства, а для народного комиссара тяжелой промышленности Орджоникидзе, горевшего на работе и умершего от сердечного приступа. Это была форма, в которой окружение Сталина хотело письменно зафиксировать свою власть, выходящую за пределы смерти Орджоникидзе. Помпезный ритуал похорон, таким образом, превратился в церемониал, при котором общество, где массовое насильственное умерщвление давно уже стало составной частью повседневности, еще могло говорить о смерти - во всеуслышание.

Шок: Серго мертв

Тот факт, что известие о смерти Серго Орджоникидзе вызвало шок в самых разных кругах и отдаленных регионах, свидетельствует о том, что его внезапная кончина по-настоящему задела за живое. Е. С. Булгакова отметила еще ночью 18 февраля1937 г.: "Вечером Ви-льямсы и Любовь Орлова. Поздно ночью, когда кончали ужинать, позвонил Гр. Александров и сообщил, что Орджоникидзе умер от разрыва сердца. Это всех потрясло"1.

В тот же день о его смерти узнал и Димитров, как свидетельствует запись в его дневнике: "Серго (Орджоникидзе) умер" (17.30). "Узнал в 12 час. Написал в Коминтерн. Некролог от имени ИККИ для "Правды". - Был в Кремле у умершего Серго. Встретил еще Кагановича, Микояна и др."2. Андрей Аржиловский в далекой Тюмени записал 19 февраля1937 г. в своем дневнике: "Снова важное событие, умер Орджоникидзе. Подробности еще неизвестны"3. Девушка-москвичка записала 21 февраля в своем дневнике: "Умер Григорий Константинович Орджоникидзе. Лида, Светлана, я и Лена Гершман ходили в Колонный зал Дома Союзов. Потеря за потерей: Киров, Куйбышев, Горький, Орджоникидзе - старая гвардия умирает... Сегодня я, Мулька и Вовка ходили с рабочими ТЭЦ на Красную площадь. Видели всех вождей на трибуне"4.

"Известия" сообщали: "У каждого дома, завода, школы, учреждения собираются люди и медленным, горестным потоком идут к Колонному. Узнав о смерти великого революционера, пассажиры меняют маршрут трамвая или метро и спешат к Колонному. Прохожие, увидав вывешенные флаги, спрашивают: "Почему?" - и тоже идут к Колонному залу. Улицы возле Дома Союзов затоплены медленно двигающимися рядами людей. Разговоров нет. Горе ударило внезапно. Рабочие, красноармейцы, школьники, инженеры, ученые - всех встретишь в этих рядах. Они идут часами, потому что очередь заняла улицы на несколько верст. Они идут в этот зал, где матово-белые колонны перевязаны черными лентами, как бы показывая всю горечь растерзанных сердец"5. Австрийский физик и политэмигрант Александр Вайсберг-Цибульский узнал о смерти Орджоникидзе в своей хюремной камере (в Харькове). "Это было ударом для всех нас. Было такое чувство, будто мы потеряли защитника народа от тирана"6. С ДРУг0И СТ0Р0НЬ1> в Казани, Баку и других местах ходили слухи, согласно которым имело место самоубийство7.

Известие должно было вызвать шок, так как народный комиссар до вечера 18 февраля был весь в работе, как и всегда, без передышки. 1 февраля 1937 г. он еще выступал на приеме рабочих нефтеперерабатывающей промышленности, 5 февраля - на собрании сотрудников отделов народного комиссариата тяжелой промышленности8. 15 и 16 февраляон готовил свой доклад и резолюции для пленума ЦК. Днем позже в 12. 10 он приехал в наркомат - с опозданием, так как в десять утра имел беседу один на один со Сталиным. Через два часа он отправился к Молотову в Кремль, где в 15 часов состоялось заседание Политбюро. Пунктами повестки дня были резолюции о вредительстве в тяжелой промышленности и на транспорте.

В 16.30 Орджоникидзе и Каганович встретились с секретарем Политбюро А. Н. Поскребышевым, чтобы выработать резолюцию. В 19 часов они ушли из кабинета Поскребышева, простились с ним и отправились домой. Орджоникидзе был дома в 19.15. В 21.30 он снова поехал в наркомат, где встретил профессора Нисона Гельперина, вернувшегося из своей инспекционной поездки в Кемерово, и где были назначены другие встречи9. После того как жена Орджоникидзе обнаружила труп мужа, она сообщила об этом Сталину и его ближайшему окружению, вскоре собравшемуся в комнате умершего. Врачебный бюллетень, переданный в печать, игнорировал то обстоятельство, что Орджоникидзе умер от огнестрельного ранения, и констатировал: "Тов. Орджоникидзе Г. К. страдал артериосклерозом с тяжелыми склеротическими изменениями сердечной мышцы и сосудов сердца, а также хроническим поражением правой почки, единственной после удаления в 1929 году туберкулезной левой почки. На протяжении последних двух лет у тов. Орджоникидзе наблюдались от времени до времени приступы стенокардии (грудной жабы) и сердечной астмы. Последний припадок, протекавший очень тяжело, произошел в начале ноября 1930 года. С утра 18 февраля никаких жалоб тов. Орджоникидзе не заявлял, а в 17 часов 30 минут, внезапно, во время дневного отдыха почувствовал себя плохо, и через несколько минут наступила смерть от паралича сердца"10.

Бюллетень был подписан медиками, которые в ближайшие месяцы будут обвинены во вредительстве и приговорены к смертной Казни11.

Бегство в ритуал

Первый шаг к великому героическому повествованию был сделан с помощью нового толкования самоубийства: инфаркт миокарда. Это объяснение было предпосылкой следующего весьма дорогостоящего погребального ритуала. К тому времени уже имелись случаи смерти известных лиц, по поводу чего был разработан и со временем стилистически усовершенствован ритуал. Начинался он с установления гроба для торжественного прощания с телом Ленина, почетного караула членов Политбюро, прохождения миллионов людей мимо гроба и дальнейшего перенесения тела умершего во временный еще мавзолей на Красной площади (в 1925 г.). С тех пор последовали торжественные похороны С. М. Кирова, В. В. Куйбышева и последние - Максима Горького в июне 1936 г. Они умерли естественной смертью, Киров - в результате покушения на убийство. Орджоникидзе должен был быть жертвой сердечного приступа, а не наркомом, не знавшим никакого иного выхода, кроме самоубийства. Поэтому все в погребальном ритуале, развернувшемся в последующие дни, является фикцией, камуфляжем. Первая полоса "Правды" от 19 февраля 1937 г. вышла с широкой черной траурной каймой. Справа вверху находилась фотография, изображавшая Орджоникидзе на смертном одре, рядом с гробом - Зинаида Гавриловна Орджоникидзе, товарищи Молотов, Ежов, Сталин, Жданов, Каганович, Микоян и Ворошилов. На первой полосе размещены официальные сообщения ЦК, Политбюро, ЦИК СССР, Совета Народных Комиссаров, врачебный бюллетень, сообщение комиссии по организации похорон. В правительственном сообщении говорилось: "18 февраля в 18 часов 30 минут в Москве, у себя на квартире в Кремле от паралича сердца скоропостижно скончался Народный Комиссар Тяжелой Промышленности, член Политбюро Центрального Комитета ВКП (большевиков) товарищ Григорий Константинович Орджоникидзе". В заявлении ЦК воздавалось должное заслугам наркома тяжелой промышленности.

"Он любовно выращивал кадры талантливых деятелей тяжелой индустрии, до конца преданных делу социализма, сплоченных вокруг большевистской партии. И вот теперь тебя, дорогой товарищ Серго, нет с нами. Тяжесть этой утраты неизгладима. Ее с болью будут переживать все трудящиеся нашей страны. Мы потеряли тебя в момент, когда наша страна достигла торжества социализма. В этих победах, завоеванных нами путем великой борьбы, большая доля твоих трудов, твоей энергии, твоей безграничной преданности коммунизму-Прощай, дорогой друг и товарищ Серго!"12 Гроб с телом Орджоникидзе был установлен 19 февраля в Колонном зале Дома Союзов и с

ПРАВДА

?к jrf new ",.,..,

[! \ ч 'i I II I o|: \ Г11 HI \ ? >Г l.l,o|llll,l| 1 ;l

пгаппIr.im:Iiti.in 101. оюыш.пш..

ill' I,I.Щ il 11.И I ?[

"1'•' l!L llll.lld IIPO.IKTAPCKHH

i,i.iio.iiounoiii;i>

и мм muni \. Mi.Mintn

1. 1. \i MionH'i и. liiK.ri.iuti л

ie. liiiiTiiiui-'ion л, лпдгш"

l: 'IH,4'I. II ГЖ1Ц1

л никоим II. акулой

С KllCIIOf Н Л11.Ж.1АУК

I. J irrrr-oMChilin II AIITIIIIOB

И, M1AC M, IIJKI1PHTOR

H. ['УЛ.)УТЛН Я ИКОПЛЕВ

01 ткт па огшкши mivm чщ .

ц №№>.. 4UH* № "и СЕТ. ШП?ко 11НШП ЛПНиивШШХ TQL Г, И, М\

Траурный номер "Правды". У смертного одра Серго Орджоникидзе: Зинаида Орджоникидзе, Молотов, Ежов, Сталин, Жданов, Каганович, Микоян и Ворошилов

"Первый шаг к великому героическому повествованию был сделан с помощью нового толкования самоубийства: инфаркт миокарда".

12 часов открыт для доступа граждан. Из некролога явствует, прежде всего, что речь идет о "безупречном большевике", которому в октябре исполнилось только 50 лет, чей полувековой юбилей праздновали во всем Союзе. Некрологи в "Правде" будто собрали все высшее руководство: руководители Коминтерна, редакция "Правды", комиссия партийного контроля при ЦК ВКП(б), Московский городской и областной комитеты партии, украинское партийное руководство, ленинградская городская и областная партийная организация и все наркоматы.

А. П. Розенгольц писал о "пламенном трибуне", А. Я. Вышинский - о "несгибаемом борце за дело коммунизма", И. П. Уборе-вич - о "выдающемся организаторе и вожде масс". Письмо вдове Орджоникидзе Зинаиде Гавриловне с выражением соболезнования подписали Станислав Реденс, Полина Жемчужина, Орахелашвили, Каганович, Ежов. Поэт Демьян Бедный прислал в "Правду" стихотворение о бессмертии. Иосиф Варейкис написал о "любимце партии". От имени народного комиссариата иностранных дел выступили Литвинов, Крестинский и Стомоняков. Каганович восхвалял Орджоникидзе как "творца советского машиностроения" и "железного командарма тяжелой индустрии". Прощались и поэты. "Прощай, дорогой Серго!" - обращались к нему с надгробным словом Всеволод Вишневский, Петр Павленко, Владимир Киршон, Владимир Ставский, Всеволод Иванов, Николай Тихонов, Алексей Толстой и Александр Безыменский. Инициатор ударного труда Алексей Стаханов прислал письмо с выражением соболезнования. Директора крупных комбинатов, прежде всего Иван Лихачев, директор Автозавода им. Сталина (ЗИЛ) (в то время это предприятие носило имя Сталина - ЗИС. - Примеч. пер.), на который Орджоникидзе приезжал незадолго до смерти, вспоминали о своем неутомимом руководителе. Его прославляли военные, как, например, Тухачевский, который передал из Сочи по телефону свою статью под названием "Командир тяжелой промышленности", в которой восхвалял модернизацию Красной Армии и вспоминал о совместной борьбе на Кубанском фронте во время Гражданской войны. Телеграммы соболезнования прислали Академия Наук и КПГ. Выступили рабочие-доменщики из Днепропетровска, поклявшиеся над прахом Орджоникидзе увеличивать объем производства и быть бдительными. Со всего мира, где имелись советские колонии, приходили телеграммы - из Хельсинки, Будапешта, Вены, Копенгагена, Тяньцзиня. Свое соболезнование выражали и государственные деятели - Эдуард Эррио и Леон Блюм, дипломатические представители - лорд Чилстон, фон дер Шулен-бург, Кулондр, Джозеф Дэвис и Балтрушайтис13. Жены высокопоставленных государственных деятелей обращались к Зинаиде Гавриловне со словами утешения. Михаил Кольцов сообщал о траурном митинге в Мадриде.

Вновь и вновь подчеркивался момент неожиданности: "Трудно поверить, что это случилось. Несмотря на все сигналы расшатанного здоровья, думали, что Серго проживет еще долго, долго, что его жизнерадостный, полный веры в большевистское дело голос долго будет звать нас вперед и вперед. Нельзя было себе представить, как не представить и теперь, что Серго может умереть. Смерть и Серго - несовместимые представления. Однако непоправимое, неотвратимое свершилось. Серго не стало"14. К этой хореографии выражений соболезнования присоединяется роскошная для "Правды" иллюстративная часть: Орджоникидзе на смертном одре с прекрасным чеканным профилем и сложенными руками. Орджоникидзе с посмертной маской, снятой скульптором Сергеем Меркуровым. Фотографии необозримого многолюдья на собраниях по всему городу и на предприятиях. Фотографии почетных караулов, перенесение на Красную площадь урны, которую несли Молотов, Сталин, Ворошилов, Каганович, Андреев, Постышев и Жданов. Выкристаллизовалась иконография погребального ритуала, принявшая свои первые очертания с установлением для торжественного прощания гробов с телом Ленина и Кирова. Более 250 тыс. москвичей простились с "любимым сыном и великим гражданином"15. Фотография показывает гроб с телом усопшего, окруженный морем цветов. Ворошилов, Сталин, Калинин, Молотов (в костюме с галстуком) несут почетный караул. На другой фотографии - Микоян и Каганович стоят в почетном карауле. Люстры в Колонном зале были покрыты черным крепом, гроб обшит красным бархатом, а над ним транспарант с надписью "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Репортер пишет, что Серго лежит так, будто может встать в любой момент. Двумя колоннами проходят трудящиеся Москвы. В 16.55 в Колонный зал входят Сталин, Молотов и другие и остаются здесь на пять минут, в то время как Самуил Самосуд дирижирует оркестром Большого театра. Сменялись почетные караулы. После представителей Коминтерна на траурную вахту становятся Ежов и представители иаркоминдела, затем еще раз входят Сталин и члены Политбюро, потом маршал Буденный, члены Академии Наук и Союза художников, представленные Игорем Грабарем и Константином Юоном. Среди тех, кто проходил мимо гроба, были и Булгаковы: "Днем с Сергеем и М. А. пошли в город, думали попасть в Колонный зал, но это оказалось неисполнимым, очень долго пришлось бы идти в колонне, которая поднималась вверх по Тверской, уходила куда-то очень далеко и возвращалась назад по Дмитровке"16.

Михаил Булгаков вошел в Колонный зал вне очереди, с билетом Большого театра. "Рассказывал, что народ идет густой плотной колонной (группу их из Большого театра присоединили к этой льющейся колонне внизу у Дмитровки). Говорит, что мало что рассмотрел, потому что колонна проходит быстро. Кенкеты в крепе, в зале колоссальное количество цветов, ярчайший свет, симфонический оркестр на возвышении. Смутно видел лицо покойного"17. Декорации не очень сильно отличались от тех, которые Андре Жид наблюдал в Колонном зале при прощании с Горьким: "Я видел Красную площадь за несколько дней до этого, во время похорон Горького. Я видел, как тот же самый народ - тот же самый и в то же время другой, похожий, скорее, как я думаю, на русский народ при царском режиме, - шел нескончаемым потоком мимо траурного катафалка в Колонном зале. Тогда это были не самые красивые, не самые сильные, не самые веселые народные представители, а "первые встречные" в скорби - женщины, дети особенно, иногда старики, почти все плохо одетые и казавшиеся иногда очень несчастными. Молчаливая, мрачная, сосредоточенная колонна двигалась, казалось, в безупречном порядке из прошлого, и шла она гораздо дольше, чем та другая - парадная"18.

Через полчаса после полуночи прощание с покойным закончилось. Москвичи могли прощаться до полуночи 20 февраля 1937 г. Тело было сожжено в крематории, а урна установлена в Колонном зале, откуда в 14 часов ее вынесли и доставили на Красную площадь. Так в 15 часов состоялась церемония погребения. Доступ на Красную площадь был закрыт с 14 часов. На трибуны можно было попасть только по специальным разрешениям. Доступ имели только члены ЦК, городского и областного комитета партии, члены ЦИК, Совета Народных Комиссаров, Исполкома Коминтерна, Комиссии партийного и советского контроля. С надгробными речами выступали Молотов, Рухимович, Ворошилов, Хрущев, Берия и Косарев19.

Как по команде, 23 февраля прекратились корреспонденции, заполнявшие газеты с 19 по 22 февраля.

Самоубийство как оружие

Намерение превратить в глазах общественности самоубийство в простой инфаркт было с самого начала несомненным доказательством, чему служат грубые замечания Сталина в адрес жены Орджоникидзе и действия всего руководства на месте события. Сердечные приступы, которые случались с Орджоникидзе прежде, как нельзя лучше подходили для такой интерпретации .

Касательно отношения к самоубийству в большевистской партии существовало нечто, едва ли не напоминавшее генеральную линию. С одной стороны, была представлена позиция, вполне соответствовавшая традиции Просвещения и радикального движения, согласно которой люди могли сами принимать решение о своей судьбе, то есть прекращать жизнь, когда считали это необходимым. Подобное воззрение не только осмысливалось, но и практиковалось в русском радикальном движении конца XIX в. Частью мировоззренческого канона русских радикалов был подобный выбор на границе жизни и смерти, так что можно говорить едва ли не об интеллектуальной моде или эпидемии самоубийств в те годы - она возродилась в виде отголоска потерпевшей поражение революции 1905 г.21 Нечто подобное находит отклик в разговоре о самоубийстве, записанном в дневнике молодой москвички, которая росла в интеллигентной семье: "А когда мы пошли домой, она говорила о себе. Говорила, что она совершенно безвольный человек, что ей даже безразлично - живёт она или нет. Договорилась чуть ли не до признания и оправдания самоубийства. Я испугалась и сказала, что тяжелое, мрачное настроение бывает и у меня"22.

С другой стороны, хотя самоубийство и встречалось в марксистской традиции как акт отчаяния индивидов, не устоявших под давлением классовой борьбы, в целом оно отвергалось. Самоубийство было индивидуальной, индивидуалистической реакцией там, где подлинный путь должен был лежать в организованной борьбе за свободу, особенно в рядах революционной партии. Тем самым имело место согласие на эмоциональном уровне при резком отклонении позиции, которая шельмовалась как капитуляция. В пользу самоубийства могли быть и рациональные аргументы, когда борец по определенным причинам, например из-за тяжелой болезни, оказывался не в силах больше работать ради революции, не мог "приносить пользу" или только таким способом мог избавиться от пыток и раскрытия тайн. Это касалось, например, старой большевички Евгении Бош, многолетней эмигрантки, после возвращения в Россию члена ЧК, которая покончила с собой в 1924 г. и$-за того, что не могла больше участвовать в революционной борьбе по причине сердечной слабости. Бухарин почтил ее в некрологе23.

Однако это было исключением. Согласно правилу, самоубийство представляло собой "просто" индивидуалистический ответ, капи-тУляцию перед задачами классовой борьбы, выражение слабости и, более того, во внутрипартийной борьбе конца 20-х - начала 30-х гг. Интерпретировалось как признание собственной вины. "Самоубийство было с точки зрения государства и партии особенно чувствительным нарушением норм морали, так как оно не только омрачало настроение эйфории в восприятии будущего, свойственное молодому поколению, но и могло стать точкой кристаллизации коллективного недовольства"24. Самоубийцы опережали разоблачение и избегали принятия на себя ответственности. Применительно к тем годам можно говорить прямо-таки о дискурсе самоубийства. Этому способствовали самоубийства Адольфа Иоффе в 1927 г., протестовавшего против преследования Троцкого, и поэтов Сергея Есенина и Владимира Маяковского25.

В период травли "буржуазных ученых и специалистов" некоторые из жертв этой травли спасались бегством в самоубийство, например обвинявшийся в 1930 г. в ходе процесса так называемой Промпартии геолог Василий Орлов (1890-1931), повесившийся в Ростовской тюрьме, так как не выдержал пыток26. Попытку самоубийства предпринял в 1931 г. на пике запугивания историков и философов Абрам Деборин27. Как известно, самоубийство проникло даже в Кремль, когда 9 ноября 1932 г. покончила с собой жена Сталина Надежда Аллилуева28.

Между тем применительно ко времени с 1936 по 1938 гг. можно говорить о подлинной волне самоубийств. Уже в 1935 г. покончил с собой Виссарион Ломинадзе, руководитель партийной организации Магнитогорска29.

М. П. Томский, член РСДРП с 1904 г., председатель ВЦСПС, кандидат в члены ЦК ВКП(б), покончил с собой 22 августа 1936 г., когда его имя было упомянуто в связи с первым показательным процессом. Одним из тех, кто вынашивал мысль о самоубийстве, был и Дмитрий Шостакович. Он, "при внешней сдержанности, был в эти дни внутренне напряжен, как натянутая струна, и, как многие утверждали, близок к самоубийству"30.

Уже в конце 1936 г. самоубийства настолько участились, что стали важной темой на декабрьском пленуме ЦК. А. И. Рыков говорил на пленуме о Томском: "Я лично, когда узнал о его самоубийстве, я был более склонен думать, что это в результате его болезненного состояния, потому что он в период заболеваний раньше неоднократно думал о самоубийстве. Из того, что было оглашено здесь, и из того, что Томский весь последний год вел себя по отношению ко мне так, как никогда не вел, и я о его смерти узнал в середине следующего дня. Это вселяет в меня убеждение, что он как-то - насколько, я не знаю, - в этом деле каким-то концом участвовал. Теперь из того, что здесь сказано, мне это кажется совершенно несомненным"31. Самоубийство интерпретируется как признание вины, о чем явственно свидетельствует дискуссия о самоубийстве руководителя московской парторганизации Вениамина Фурера. Сталин упрекает Бухарина на заседании пленума в феврале: "Фурер. Какое письмо он оставил тоже после самоубийства, прочтя его, можно прямо прослезиться... А человек мало-мальски политически опытный поймет, что здесь дело не так. Мы знаем Фурера, на что он был способен. И что же оказалось? "Он прав, он любит партию, он чист, но при мысли о том, что кто-либо в партии может подумать, что он, Фурер, когда-то смыкался с троцкистами, нервы его не выдерживают, честь его не позволяет остаться ему жить". А что оказалось? Оказалось - хуже не придумаешь... человек пошел на убийство потому, что он боялся, что все откроется, он не хотел быть свидетелем своего собственного всесветного позора. И Фурер, и Ломинадзе... Вот вам одно из самых последних острых и самых легких средств плюнуть на партию, обмануть партию. Вот вам, тов. Бухарин, подоплека последних самоубийств. И вы, тов. Бухарин, хотите, чтобы мы вам на слово верили?"32. Таким же образом аргументировал и Молотов уже на декабрьском пленуме 1936 г.: "Самоубийство Томского - это есть заговор, который был заранее обдуманным актом, причем не с одним, а с несколькими лицами Томский уговорился кончить самоубийством и еще раз нанести тот или иной удар Центральному Комитету"33.

На пленуме Азово-Черноморского крайкома ВКП(б) 6 января 1937 г. выступил член ЦК Андреев и дал свое истолкование самоубийству члена партии Колотилина. "Ясно теперь, что это был враг, заклятый враг партии и то, что он застрелился, а дали ему возможность застрелиться работники Крайкома, мы выпустили его из рук, он мог бы дать нам много ценных показаний, чтобы раскрыть карты, размотать кое-что. Работники Крайкома терпели его целые годы на этом самом посту, но решили, что два дня нельзя ждать, решили снять его с секретаря, а он взял да застрелился через час. Но тем, что он застрелился, он целиком подтвердил свою виновность, потому что стреляться невинному человеку незачем... Это своеобразный метод, теперь ясно, что это своеобразная тактика, метод, чтобы уйти от следствия, от позора. Мы имеем несколько таких примеров. Ломинадзе застрелился. Сначала некоторые люди его жалели, а оказывается, негодяй из негодяев. Застрелился потому, что ему некуда деваться, все равно раскусили бы. Застрелился Томский, оставив письмо о том, что °н не виноват, что его зря оговаривают, он не может жить и т. д., а оказалось, по показаниям теперь, что он был организатором правых террористов. Теперь эти показания вскрыли целиком с полной ясностью. Застрелился потому, что решил уйти от позора, от публичного позора... Видите, чего стоят эти самые самоубийства. Мы это теперь будем принимать только как подтверждение этих показаний, только так, что всякое самоубийство есть подтверждение, что это враг стреляется, а не кто-нибудь"34.

На февральско-мартовском пленуме самоубийство было формально осуждено, как "оружие врага". "Пленум решительно осуждает подобный шаг, так как всем опытом борьбы и разгрома троцкистских и иных двурушников врагов доказано, что самоубийство - это оружие врагов, которые прибегают к нему, чтобы уйти от ответственности и разоблачения..."35.

Из истории партийных чисток известны случаи, когда члены партии, чувствовавшие, что с ними несправедливо обошлись, необоснованно исключили из партии, шли на самоубийство, используя его как бегство от реальности; известны даже коллективные самоубийства - целыми семьями36. В воспоминаниях Сергея Прокофьева приводится случай, когда поводом самоубийства стала гомосексуальность37.

Безвыходность и протест

В феврале 1937 г. Серго Орджоникидзе оказался в трудной, даже безвыходной ситуации. Множились угрожающие события. Каждого из них в отдельности было достаточно, чтобы прийти в отчаяние. Теперь же все они накапливались: уже в ноябре 1936 г. был арестован его брат Папулия, которого расстреляли 9 или 10 февраля 1937 г.38 В ходе второго показательного процесса 30 января были приговорены к смертной казни и расстреляны его заместитель Ю. Л. Пятаков, а с ним многие руководящие сотрудники наркомата, который возглавлял "товарищ Серго". С начала января он знал, что должен будет выступить с докладом о вредительстве и борьбе против него на пленуме ЦК, назначенном на 20 февраля. Незадолго до 18 февраля в его кремлевской квартире был проведен обыск, очевидно, с целью обнаружения компрометирующего материала. Орджоникидзе, который охарактеризовал разоблачение ведущих сотрудников народного комиссариата как "ерунду"39, приходилось теперь принимать решение. Хотя он и был готов отмежеваться от Пятакова, но взял под защиту свой наркомат, чьи кадры взращивал на протяжении последнего десятилетия и с кем реализовал проекты индустриализации. Через пять дней после завершения показательного процесса Орджоникидзе на собрании руководителей отделов наркомата тяжелой промышленности 5 февраля 1937 г. говорил о директорах, с которыми рабочие на предприятиях обращались как с преступниками. "Ничего подобного, им нужно прямо сказать, они - не преступники, они кадры наши. Преступников поймали, расстреляли, преступников, которые будут, опять поймают, расстреляем всю сволочь, которая найдется, не о них речь, а об огромной массе кадров, прекрасных кадров, нами выращенных, хороших кадрах. Вот это им и нужно прямо сказать..."

Он также говорил и о будущем пленуме ЦК, словно прося о поддержке. "20 числа будет пленум ЦК нашей партии, там стоит вопрос об итогах и уроках этой пакостной штуки. От НКТП я являюсь докладчиком. Что я должен один отвечать за всех вас? На заводах вредительство идет - Орджоникидзе виноват, больше никто. А вы даете мне материал, как вы ликвидируете вредительство, какие мероприятия принимаете? Ни черта не даете. Вы сваливаете на химию, на уголь, пускай они отдуваются, нас это не касается. Нет, товарищи, переройте все, у вас наверняка имеются всюду большие или маленькие ячейки, которые пакостят. Вот, у Баринова свалилось несколько вышек, а найдется мерзавец, еще несколько вышек свалит сам и скажет - буран свалил..."

Важнейшим для Орджоникидзе вопросом был следующий: "Как же это могло случиться? Мы с вами работаем столько лет, работали не так уже плохо, результаты неплохие, даже пятилетку в четыре года выполнили, как могло случиться, что Пятаков сидел у нас и никто не заметил ни черта? Вы мне скажете - он был твой заместитель, ты не заметил, а мы причем здесь? Это неправильно. Если бы это сказал на Кемерово рабочий, он был бы прав, но если вы скажете - неправильно... Почему это произошло, неужели мы так ослепли, что это произошло? Этот же вопрос надо поставить себе, если нас не тянут к суду, мы сами себя должны тянуть к своему суду, к своей совести и поставить вопрос, как это могло случиться. Потому, что мы, очевидно, недостаточно смотрели за тем, что делалось вокруг нас. Очевидно потому, что многие из нас на фоне этих успехов успокоились, и что же тут, авария случилась на шахте, угробили 10-12 чел., ну угробили, неполадки технические... Это говорит о том, что души нет. Если 10 чел. погибло или 1 чел. погиб, все должно переворачиваться внутри человека, это все-таки не чужи&люди, это наши братья, есть ли это у нас? Нет, притупилось. Это есть та ржавчина, которая начинает заливать нас. Это очень опасная ржавчина, это явный признак бюрократизма, когда сановник или чиновник чувствует себя настолько оторванным от масс. Это не значит, что вы не бываете на собраниях, можно быть на собраниях и быть оторванным, не жить жизнью масс... Эти проклятые Пятаков, Ратайчак и т. д., они нам напакостили много, своим Провалом, то, что их поймали, посадили и заставили рассказать все, что было, это должно раскрыть нам глаза. Можно сказать так, мы не могли угадать, никто не мог угадать, почему на нас сваливаете, но сейчас нам надо за это отвечать. Вот над чем надо будет очень серьезно призадуматься. Очевидно, мы вступаем в такой период, когда вновь надо перестраивать наши ряды... Черт дери, пока нет встряски, начинаем ржаветь..."40

Орджоникидзе знал, насколько был его персонал незаменим, но и насколько он был уязвим. Его кадры управленцев и специалистов характеризовались квалификацией, компетентностью, самостоятельностью в принятии решений, а, кроме того, особенно высокой среди них долей "бывших" и "нонконформистов". На 1 декабря 1936 г. в аппарате его народного комиссариата среди 743 членов и кандидатов в члены партии насчитывались 42 человека, кому были объявлены партийные взыскания, в том числе 12-ти - за участие в троцкистской оппозиции, 80-ти - как членам других партий, бывшим меньшевикам, эсерами и пр. Кроме того, в аппарате насчитывалось 160 сотрудников, исключенных из партии, 169 беспартийных, входивших ранее в другие партии, 71 бывший офицер белой армии, 94 предававшихся суду за контрреволюционную деятельность, короче говоря, всевозможные "вредители", выходцы из семей коммерсантов, промышленников, дворян, офицеры старой армии41.

Конечно, Сталин и Политбюро ожидали, что Орджоникидзе разоблачит и атакует на пленуме троцкистское вредительство в тяжелой промышленности и других сферах, что равнялось дальнейшему разрушению созданного им мощного центрального аппарата индустриализации. Однако Орджоникидзе был, очевидно, не готов сделать этот шаг, и он осознавал дилемму, с которой столкнулся. Эта дилемма была сформулирована уже в январе 1935 г. в прощальном письме Виссариона Ломинадзе, который с помощью самоубийства хотел избежать ареста. В этом письме, в частности, говорится: "Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят. Видимо, на меня наговорили чего-то... Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несуразность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всем том мне могли бы не поверить. Перенести все это я не в состоянии. Несмотря на все свои ошибки, я всю сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела... Прошу помочь семье"42. Орджоникидзе позаботился о том, чтобы вдова Ломинадзе получала пенсию.

Но с его добровольным уходом из жизни пал еще один, может быть, последний бастион, который мог на назначенном на 20 февра-

ля, но теперь из-за самоубийства Орджоникидзе перенесенном на три дня пленуме, устоять против дальнейшего развертывания насилия.

Опыт смерти как общественное достояние: разговор о смерти во времена массовых убийств

Насколько тесна была связь между государственным трауром и государственным террором, можно узнать из газет, известивших о смерти Орджоникидзе черной каймой на своих полосах. Все изображенные на газетных полосах видные личности, те, кто подписывали послания с выражением соболезнования, были предположительными кандидатами на смерть. Члены их семей остались в живых, некоторые были арестованы и провели многие годы в лагере43. 11 из 20 подписавших сообщение ЦК о смерти Орджоникидзе, опубликованном на первой полосе "Правды" 19 февраля 1937 г., были убиты: Чубарь, Косиор, Эйхе, Рудзутак, Постышев, Ежов, Межлаук, Акулов, Яковлев. Трое из подписавших врачебный бюллетень - народный комиссар здравоохранения Г. Каминский, директор Кремлевской больницы И. Ходоровский и его консультант профессор Л. Левин - погибли в ходе чисток. Среди членов комиссии по организации похорон были завтрашние жертвы чисток и один, избежавший ареста благодаря самоубийству, - Ян Гамарник. Из украинских партийных лидеров, подписавших письмо с выражением соболезнования, многие вскоре отошли в мир иной - Косиор, Петровский (Г. И. Петровский умер в 1958 г. - Примеч. пер.), Постышев, Любченко, Балицкий, Якир, Попов, Затонский, Шелехес, Кудрявцев, Хатаевич, Саркисов, Гикало, Сухомлин, Шлихтер, Вегер и Чернявский. Аркадий Розен-гольц, представитель народного комиссариата внешней торговли, будет обвинен и казнен после третьего показательного процесса в начале 1938 г. В числе военных, публиковавшихся в номере "Правды", посвященном государственному трауру, Уборевич, Тухачевский, Якир, Блюхер и Егоров - обреченные на смерть в ходе чистки среди военных в июне 1937 г. Из представителей народного комиссариата иностранных дел будут обвинены и казнены Крестинский, Карахан и Стомоняков. Из числа сотрудников НКВД, игравших значительную роль в траурной церемонии, в последующей волне чисток исчезнут и будут убиты руководитель московского управления НКВД Станислав Реденс и новый глава НКВД Николай Ежов. Большинство из тех, кто удостоился чести стоять в почетном карауле у гроба "товарища Серго", пали в ближайшие месяцы жертвами чисток, в их числе Алкснис, Уншлихт и Пятницкий.

С самоубийством Орджоникидзе поднялась настоящая волна самоубийств. Статистики насчитали в целом 1690 самоубийств в европейской части России, большинство их - 698 - приходилось на Москву44. В одной только Красной Армии без военно-морского флота в 1937 г., по данным Олега Сувенирова, было зарегистрировано 782, а в 1938 г. - 832 случая самоубийств45. Ввиду разделения (по приказу Ежова) детей с их арестованными или убитыми родителями увеличилась даже численность детских самоубийств. Например, в Свято-Данилове монастыре, превращенном в детскую тюрьму, повесились сыновья арестованного и расстрелянного директора государственного информационного агентства ТАСС и директора Челябинского тракторного завода46.

Волна самоубийств не остановилась и у стен НКВД. "После сообщений в печати об аресте Ягоды 4 апреля 1937 г. застрелился М. С. Погребинский, комиссар госбезопасности 3 ранга, начальник УНКВД по Горьковской области. Он был очень близок к Ягоде, считался его доверенным лицом и занимался "перековкой" уголовных преступников в трудовых колониях. После ареста Ягоды он больше не видел шансов на выживание. Это было не единственное самоубийство в НКВД весной 1937 г. 17 апреля выбросился из окна сотрудник 3-го отделения Главного управления госбезопасности И. Черток"47. В начале мая 1938 г. самоубийство совершил начальник московских органов НКВД Василий Каруцкий48. Михаил Фриновский, народный комиссар ВМФ, рекомендовал даже своему коллеге Генриху Люшко-ву покончить с собой в случае возможности ареста и договорился с ним о сигнале - телеграмме о его снятии с поста. Однако Люшков предпочел бежать через границу в Японию, где позже он был казнен как советский агент49. Аппарат террора поглощал своих же собственных сотрудников. Многие работники НКВД не выдерживали стресса, порождавшегося процедурами арестов и казней, и спасались бегством в смерть. "Вопреки призывам показать большевистскую твердость, нервы стоявших у конвейера смерти в Кунцево не выдерживали физических и психических перегрузок. 28 февраля (1938 г. - К. Ш.) застрелился в своем кабинете следователь Б. Д. Смирнов, 7 марта начались припадки у помощника оперуполномоченного Соловьева, и он временно прекратил работать. Остававшиеся продолжали тянуть лямку, в то время как руководство в лице Кузнецова облекало штурмовщину в привычные формулировки: включиться в соцсоревнование, перевыполнить план, обогнать соседний район, как будто речь шла о посевной или жатве"50. В октябре 1938 г. неудачей закончилась попытка самоубийства сотрудника НКВД Рафаила Л истенгурта, вызванная страхом ареста51.

Вот зловещая деталь, показывающая, насколько страх смерти и бегство в самоубийство стали привычным делом для верхушки High Society сталинских времен: нарком внутренних дел Николай Ежов даже уговорил свою 34-летнюю жену Евгению пожертвовать собой ради него и отравиться сверхдозой люминала, которую он приказал передать ей в фигурке карлика: "Я пошлю ей лекарство, которое погрузит в такой глубокий сон, что она никогда больше не проснется"52. Евгения Ежова, ответственный редактор авангардистского журнала "СССР на стройке", хозяйка салона, который посещали многие знаменитые писатели и деятели искусств, в момент смерти оставила прощальное письмо, адресованное Сталину. "Товарищ Сталин, дорогой, любимый, да, да, пусть я опорочена, оклеветана, но Вы для меня и дорогой и любимый, как для всех людей, которым Вы верите... Как мне невыносимо тяжело, товарищ Сталин, какие врачи могут вылечить эти вздернутые нервы от многих лет бессонницы, этот воспаленный мозг, эту глубочайшую душевную боль, от которой не знаешь, куда бежать. А умереть не имею права. Вот и живу только мыслью о том, что я честна перед страной и Вами. У меня ощущение живого трупа. Что делать? Простите меня за письмо, да и пишу я лежа. Простите, я не могла больше молчать"53.

Самоубийственный выстрел Орджоникидзе устранил того, кто в предстоявшей борьбе за предначертанный путь оказался не вполне предсказуем. По партийному руководству ударило то, что ушел, "сбежал" один из его представителей, один из самого узкого круга власти - никого не предупредив и даже не оправдавшись. Да, это должно было быть шоком. Но реакция руководства оказалась такой же, как и всегда: оно не остановилось, а предпочло продолжить свой курс и превратило самоубийство Орджоникидзе, которое было преступлением против "партийного благоразумия", в инфаркт, что как нельзя более подобало командиру тяжелой промышленности. Население воспринимало все это как нечто зловещее, временами с удовлетворением, что явствует из записи в дневнике: "19 февраля. Снова важное событие, умер Орджоникидзе. Подробности еще неизвестны... Орджоникидзе, на мой взгляд, не столь уж значителен, и ему найдется замена. Немного потеряла и страна, правда, не многое и приобрела: одним больше, одним меньше - едва ли что-то изменит в картине"54. Организованный государственный траур был своего рода заменой выражению чувства, которое затаилось, не будучи в состоянии проявиться. Самая большая площадь города - место произнесения публичных Речей, проникнутых ненавистью, превратилось в задрапированное Черной и красной материей пространство скорби, в котором под руководством художников, хорошо зарекомендовавших себя на службе у государства, произошел синтез впечатляющего церемониала Святой Руси и традиций международного рабочего движения. Этому итогу суждено будет сформировать определенный стиль вплоть до гибели всей советской системы. Истерический крик сотен тысяч людей, которые 30 января 1937 г. еще требовали казни "фашистских шпионов" и вредителей, превратился теперь в приглушенную траурную музыку. Выстрел, вызвавший кратковременный ужас и панику, отзвучал в продолжительном и эффективно оркестрованном ритуале прощания с покойным. Горевали не только в общественных местах, но и в заводских цехах и столовых, зданиях клубов, дворцов культуры и школах. Едва ли что-то в течении событий этих дней было стихийным и импровизированным. События следовали за отточенной хореографией и разработанной иконографией ритуала прощания, в который были вовлечены все советское руководство, коллективы крупных предприятий и город Москва в качестве места действия. Мрачность и торжественность в pompes funebres, распространявшихся в более чем миллионных изображениях в печати, а также по радио, создали коллективное пространство траура, в котором нация оказалась объединенной шоком и печалью. Нация, которой на протяжении прошедших лет выпала доля оплакивать миллионы погибших, и только что пережившая два больших показательных процесса, где на сцену были выставлены самые что ни на есть чудовищные преступления, а тех, кто их совершил, тысячекратно проклинали - эта нация обрела место, где она, печалясь об одном человеке, могла дать волю своим чувствам. Это было то место, где организованный государственный траур смешивался с движением, в котором могла проявиться печаль народа. Это точка, где террористическое государство пыталось утвердить господство не только над своими жертвами, но и над смертью.

Примечания

1 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. С. 263.

2 Georgi Dimitroff. Tagebiicher 1933-1943. Berlin, 2000. S. 150.

3 Veronique Garros, Thomas Lahusen, Natalija Korenewskaja (Hg.). Das wahre Leben. Tagebiicher aus der Stalinzeit. Berlin, 1998, S. 77.

4 Дневник Нины Костериной. M., 1964. С. 21.

5 Известия, 19.02.1937.

6 Alexander Weissberg-Cybulski. Im Verhor. Wien/Zurich, 1993. S. 71.

' Конквест P. Большой террор. Советский Союз в 1934-1938 гг. Munchen, 1993. S. 198.

8 Хлевнюк О. В. 1937-й: Сталин, НКВД и советское общество. М., 1992. С. 131-132.

я Там же. С. 139-141.

10 Конквест Р. Большой террор. Кн. 1. С. 274. Об отношениях между Сталиным и Орджоникидзе см. Хлевнюк О. В. Сталин и Орджоникидзе. Конфликты в Политбюро в 30-е годы. М., 1993.

11 Конквест Р. Большой террор. Кн. 1. С. 274. '2 Правда, 19.02.1937.

'3 Правда, 19.02.1937.

'4 Правда, 19.02.1937 г. С. 4.

15 Правда, 20.02.1937 г. С. 1.

16 Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера я Маргариты. С. 264..

17 Там же.

18 Два взгляда из-за рубежа. М., 1990. С. 69,

19 Georgi Dimitroff. Tagebiicher 1933-1943/Eintrag vom 21. Februar 1937.

20 Медведев P. А. К суду истории: о Сталине и сталинизме. С. 288-289; Р. Конквест. Большой террор. Кн. 1. С. 274; О. В. Хлевнюк. Указ. соч. С. 116-144;. Montefiore. Р. 210-218.

21 Irina Paperno, "Constructing the Meaning of Suicide*, in: Jane Burbank (ed.). Imperial Russia. P. 305-330; Irina Paperno. Suicide as a Cultural Institution in Dostoevsky's Russia. Ithaca/London, 1997. Об общей дискуссии по поводу самоубийства см. Alfred Alvarez. The Savage God: A Study of Suicide. New York, 1971; Jack D. Douglas. The Social Meanings of Suicide. Princeton, 1967.

22 Дневник Нины Костериной, (13 апреля 1938).

23 Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху 1930-1940-е годы. М., 2003. С. 240.

24 Lorenz Erren. Selbstkritik und Schuldbekenntnis. Munchen, 2008. S. 262.

25 Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 196.0 самоубийствах среди молодежи в 20-е гг. см. Vera Spiertz. "Geheime Berichte iiber den Freitod junger Rotarmisten (1923-1927)", in: Corinna Kuhr-Korolev, Stefan Plaggenborg, Monika Wellmann (Hg.). Sowjetjugend 1917-1941: Generation zwischen Revolution und Resignation. Essen, 2001; Monica Wellmann. "Integrationsprobleme und Ausgrenzungserfahrungen: Abschiedsbriefe junger Selbstmorder aus Moskau (20er Jahre)", in: Corinna Kuhr-Korolev, Stefan Plaggenborg, Monica Wellmann (Hg.). Sowjetjugend 1917-1941: Generation zwischen Revolution und Resignation. Essen, 2001,

26 Перченок Ф. Ф. Репрессированные геологи. Биографические материалы. СПб., 1992. С. 121.

27 Lorenz Erren. Selbstkritik und Schuldbekenntnis. S. 180

28 Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 19; Montefiore и. а.

29 Hedeler. S. 624.

30 Волков Соломон. Сталин и Шостакович. // Знамя, 2004, № 8. С. 170.

31 J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (Hg.). The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven/London, 1999, P. 315.

32 Ibid. 321-322.

33 Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 201. Подобным образом высказывался и Ворошилов, см. Wadim Rogowin. 1937. Jahr des Terrors. Essen, 1998, S. 265 f.

34 J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (Hg.). The Road to Terror. P. 337-338.

35 Ibid. 442.

36 Хлевнюк О. В. 1937-й. С. 62.

37 William J. Chase. Enemies Within the Gates? The Comintern and the Stalinist Repression, 1934-1939. New Haven/London, 2001. P. 281.

38 Конквест P. Большой террор. Кн. 1. С. 272.

39 Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 122.

40 J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (Hg.). The Road to Terror. P. 292-294.

41 Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 132, 133, 287.

42 Там же. С. 119.

43 Медведев Р. А. К суду истории. О Сталине и сталиинизме. С. 291.

44 Жиромская В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное. М., 2001. С. 25.

45 Хлевнюк О. В. Указ. соч. С. 207.

4fi Бутовский полигон 1937 г. Книга памяти жертв политических репрессий. Выпуск 8. М., 2004. С. 332.

47 Wladislaw Hedeler (Hg.). Stalinscher Terror 1934-41. Berlin, 2002. S. 20; Петров H., Янсен M. "Сталинский питомец" - Николай Ежов. М., 2009. С. 74.

48 Петров Н., Янсен М. Указ. соч. С. 151.

49 Marc Jansen, Nikita Petrov. Stalins Loyal Executioner: People's Commissar Nikolai Ezhov 1895-1940. Stanford, 2002. S. 144.

50 Ватлин А. Террор районного масштаба: "массовые операции" НКВД в Кунцевском районе Московской области 1937-1938 гг. М.: РОССПЭН, 2004. С. 63-64.

51 Петров Н., Янсен М. Указ. соч. С. 196.

52 Marc Jansen, Nikita Petrov. Op. cit. S. 171. Fn. 253.

53 Петров H., Янсен M. Указ. соч. С. 352-353.

54 Аржиловский Андрей в: Veronique Garros, Thomas Lahusen, Natalija Korenewskaja (Hg.). Das wahre Leben. Tagebiicher aus der Stalinzeit. Berlin, 1998. S. 77,79, 119.

В МАШИННОМ ЗАЛЕ 1937 ГОДА: ФЕВРАЛЬСКО-МАРТОВСКИЙ ПЛЕНУМ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА

"Поистине исторический пленум!" - так Георгий Димитров резюмировал свое впечатление от пленарного заседания ЦК ВКП(б), которое состоялось с 23 февраля по 5 марта 1937 г.1 Руководство партии со всех регионов Союза собралось на две недели в Москве. Необычной была не только продолжительность встречи. Необычно также и то, что отсутствуют сообщения очевидцев и участников этого "исторического события", а протоколы будут опубликованы с 60-летним опозданием. Нет фотографий этой встречи, разве что некоторые карикатуры, оставленные членами Центрального Комитета, среди которых были отличные рисовальщики; все это было обнаружено позже в архиве наркома обороны и ближайшего соратника Сталина Климента Ворошилова. Рисунки Валерия Межлаука, народного комиссара тяжелого машиностроения и главного редактора "СССР на стройке", изображавшие Николая Бухарина, Алексея Рыкова и других, показывают их в последние дни перед арестом. Их автору самому предстояло годом позже быть исключенным из ЦК и 28 июля 1938 г. приговоренным к смертной казни2.

Фотографии заседания представили бы зрителю не что иное, как собрание людей - кандидатов в расстрельные списки. Был определенный смысл в отсутствии фотографий этого пленума, на котором самым серьезным образом рассматривались судьбы государства и партии, а точнее, многих тысяч людей, и что подлинное средоточие власти в условиях диктатуры Сталина оставалось тайной. Тем не менее документация пленума наличествует в полном объеме3, и, следовательно, на нее можно положиться.

Повестка дня перечисляет актуальные для начала 1937 года вопросы. Она охватывает шесть пунктов: 1. Дело тт. Бухарина и Рыкова. 2. Подготовка партийных организаций к выборам в Верховный Совет СССР по новой избирательной системе и соответствующая перестройка партийно-политической работы. 3. Доклад комиссии

Пленума ЦК ВКП(б) по выработке проекта резолюции по делу Бухарина и Рыкова. 4. Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов, осуществляемых в отношении народных комиссариатов тяжелой промышленности и путей сообщения. 5. Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов по НКВД. 6. О политическом воспитании партийных кадров и мерах борьбы с троцкистскими и иными двурушниками в парторганизациях4.

В принципе речь шла о трех решениях: как следовало поступить с Бухариным и Рыковым? Каким образом Коммунистическая партия должна подготовиться к назначенным на конец года выборам в Верховный Совет? Как партия оценивает положение в стране в целом и какие отсюда следуют выводы для дальнейшей партийной работы и работы органов безопасности?

В то время как принятые резолюции отражают сформулированные в самой сжатой форме, формализованные и превращенные в директивы решения, на основе протоколов можно реконструировать весь ход дискуссий, динамику столкновений и их обострение. Однако прежде всего они воссоздают тот фон, на котором исполняется "увертюра". Члены Центрального Комитета находились в своем кругу. Они говорили так, как у них было принято говорить между собой, не для общественности, печати или наблюдателей. В закрытом сообществе иной раз откровенно выражали свои мысли. Открытое обсуждение, если эти слова вообще применимы к уровню партийного руководства, столь подверженному давлению групповых интересов, как ЦК, представляло собой хор со множеством голосов, видимыми и подводными течениями, заученными оборотами речи, определенными обстоятельствами, в которых каждый показывал и мог показать, кем он был на самом деле. Открывалась арена не только для дискурсов, но и для борьбы не на жизнь, а на смерть. Бывало ли когда-нибудь такое, чтобы в ходе принятия политических решений участники дискуссий, ведущихся со спорных позиций, не просто покидали зал - их выводила бы оттуда государственная полиция, доставляя прямо из зала заседаний в тюремную камеру? Разве не должно было повлиять на собравшихся то обстоятельство, что некоторых из важнейших представителей партийного и государственного руководства, еще полгода назад участвовавших в заседаниях (например, Юрий Пятаков был заместителем народного комиссара тяжелой промышленности), лишь за две недели до этого осудили и расстреляли якобы как врагов народа и шпионов?5 И не было ли само пленарное заседание перенесено на два дня по причине того, что видный член Политбюро Григорий Орджоникидзе, которому было поручено вести заседание и выступить на нем с докладом, за день до открытия пленума покончил с собой?6 Что означало для участников пленума явиться на заседание прямо с торжественных похорон такого уважаемого и скончавшегося при странных обстоятельствах функционера? И не явились ли все они из тех мест, где внезапно повсюду были обнаружены вредительские гнезда, заговоры, диверсионные акты и шпионские сети? Пленум Центрального Комитета, включавшего около 100 членов и кандидатов, был не только местом принятия важнейших решений с точки зрения идеально-типической и стилизующей самое себя картины "демократического централизма"; здесь действительно сливались действовавшие в этой организации противоречия и натянутые отношения, соперничество и амбиции, которые, в свою очередь, если и не сказывались на напряженности в стране, то все же ее отражали. Над дискуссиями пленума тяготело огромное давление страны, в которой фантастический подъем шел рука об руку с апокалипсическими катастрофами. Протоколы дают нам представление о том, как руководящая группа будет "обходиться" с кризисом, с безвыходной в принципе ситуацией, в которой она оказалась в результате своих маневров7. Имеет место риторическое упражнение в жесткости, определении прочности ядра партии и вслед за этим решение утвердиться у власти, пусть даже ценой кровавой бойни.

Руководство выбилось из сил. Голос паники

Имеет смысл проанализировать тон этих заседаний не только потому, что нет других свидетельств. Однако, как можно анализировать тон и настроение, чтобы они признавались как неопровержимые факты и чтобы с ними в качестве таковых и обращались? Чтение документов мучительно и утомительно,.но - по экономическим соображениям - извлечение из него и суммирование лишь сообщений о фактах и фрагментов цитат не дало бы полной картины, отражающей реальность. Анализ тона, дешифровка семантики объясняют, каким образом дебаты на пленуме вокруг функционеров высочайшего ранга превращались в трибунал. Протокол фиксирует превращение дискурса вокруг господства в коллективную готовность к убийству. Мы оказываемся свидетелями того, как составлялтся план спасения власти любой, воистину любой ценой. В том числе и ценой разрушения существовавшей до сих пор партии, то есть буквального убийства членов ЦК, присутствовавших на этом пленуме.

Протокол показывает даже в чисто количественном отношении, какая пропасть разверзлась между действующими лицами - активными участниками дебатов и пассивными слушателями. На примере особенно острых столкновений вокруг Бухарина и Рыкова обнаруживается согласованность между основными действующими лицами и "хором".

В целом в стенографическом отчете пленума во время обсуждения дела Бухарина и Рыкова зафиксировано около 1000 реплик. Никто из высказывавшихся не выступил, пусть даже робко, в защиту обвиненных или против хотя бы одного из выдвинутых обвинений. Все высказывания служили определенной цели - оговору или издевке. Иногда отмечалось "радостное движение в зале" - для разрядки психического напряжения.

Примерно треть реплик начинается с "голоса (голосов) из зала" - стенографистка не могла установить, кому конкретно они принадлежали. В остальных случаях говорившие указаны в стенограмме.

Большинство реплик (100, включая пространные монологи, которыми прерывались речи Бухарина и Рыкова) принадлежали Сталину. За ним следуют Молотов (82) и Каганович (67). Реплики остальных членов Политбюро распределяются в порядке убывания следующим образом: Косиор (27), Ворошилов (24), Микоян (24), Чубарь (11) и Калинин (4). Среди кандидатов в члены Политбюро активнее всех был Постышев (88 реплик). За ним следовали Эйхе (14), Петровский (8), Жданов (5) и Рудзутак (1).

Реплики лиц, непосредственно связанных с чекистским и внутрипартийным расследованиями, распределяются следующим образом: Шкирятов (46), Ежов (17), Вышинский (он не входил ни в один из руководящих партийных органов и участвовал в пленуме в качестве прокурора СССР) и Ярославский (по 5 - каждый).

Среди "простых" членов и кандидатов в члены ЦК особую активность проявили Берия (20), Межлаук (19), Буденный (17) и Стец-кий (17). За ними следуют Гамарник (11), Полонский (8), Ягода (7), Шверник (6), Лозовский (5) и Хрущев (4). Были отмечены по три реплики от пяти участников пленума и от 14 участников - по две и, соответственно, по одной. Тем самым примерно 50 человек внесли вклад в травлю обвиняемых - менее половины присутствовавших на пленуме членов и кандидатов в члены ЦК.

Можно предположить, что Сталин тщательно анализировал реплики - тем более, что все они рассылались участникам пленума для просмотра и редактирования и затем прилагались к стенограмме8. Можно выделить нечто вроде прочного ядра и большой молчаливой массы, из взаимодействия которых и возникала групповая динамика. Это касается и обсуждения остальных пунктов повестки дня. Было бы слишком просто утверждать, что речь идет "только" о попутчиках.

Большинство участников этого пленума составляли опытные люди, испытанные самого разного рода столкновениями. Это были представители власти на местах, одни из них настроенные, скорее, деспотически, другие - в стиле мужского товарищества; все они выросли в атмосфере жестокостей и ужасов революции и Гражданской войны и представляли собой собрание начальников, суверенов, долгое время неприкосновенных, с огромной властью в своих регионах, мужи, некогда "резавшие колбасу на газетке", а теперь располагавшие безграничной властью, домами, квартирами, летними дачами, автомобилями и прислугой. Это, собственно, не было собранием подчиненных, а тех, кто принимал решения и в силу профессии отличался авторитарностью и беспощадностью. Они владели языком, стилем, семантическими нюансами, которые следовало распознавать в различных "сигналах", приходивших из Москвы. Они знали, что переход в обращении от "товарища" к "гражданину", от "ты" к "Вы" мог означать конец карьеры, исключение из партии, может быть, даже смертный приговор.

Сцена февральско-мартовского пленума 1937 г., зафиксированная председателем Госплана Валерием Межлауком, который в 1938 г. был приговорен к смертной казни

"На таких мероприятиях разыгрывались ритуалы, но если события развивались не совсем так, как планировалось, то заведеннный порядок приходил в столкновение с ритуалом, и на миг воцарялась неуверенность".

Так как участники пленума владели партийным жаргоном, то хорошо понимали, что означало отсутствие в их адрес обращения "товарищ". Речь шла о дискурсе господства a priori. В органе, где каждое самостоятельное высказывание рассматривалось как выход за пределы господствующей тенденции, как опасное нарушение партийного консенсуса и где господствовавший порядок формировал принуждение к единообразию, нюансы имели большое значение. Тех, кого заглушали криком, чью речь можно было прервать, ждал выстрел. Те, кого терпеливо выслушивали, кому аплодировали и кого цитировали вновь и вновь, были чем-то вроде базовой точки, авторитетом, следование которому могло быть не только целесообразным, но и иметь решающее значение для дальнейшей карьеры и даже жизненного пути. На таких мероприятиях разыгрывались ритуалы, но если события развивались не совсем так, как планировалось, если кто-то, как, например, Бухарин, осмелившийся защищаться и назвавший ложные утверждения ложью и клеветой, выходил из роли, то заведеннный порядок приходил в столкновение с ритуалом и на миг воцарялось смятение. Ход пленума показывает существование собственной динамики и драматичности с непредвиденными ситуациями, неожиданностями, моментами риска - четыре дня ушло только на разбирательство вопроса, связанного с делом Бухарина и Рыкова, решение о том, как следовало с ними поступить, оспаривалось, но в целом поведение руководства свидетельствует о профессионализме и опытности, которых вполне можно было ожидать от партийных организаторов, утвердившихся у власти с 20-х гг. в труднейших условиях. Орган, о котором идет речь, был, прежде всего, не машиной для голосования, а полем для зондирования настроений, развития противоречий, драматизации различий, а также сценой символических казней, за которыми позже последуют и вполне реальные. Здесь играли свою роль те, кто формулировал лозунги, а наряду с ними не могли отказаться от драматизации и анонимные голоса, заботившиеся о возбуждении и шумовых эффектах. Они формировали кулису издевательства и высмеивания, с помощью которой осуществлялись дифференциация, исключение и проклятие неугодных лиц, при этом существовала тонкая и точная шкала дискриминации и оттеснения в угол. Тем более необычны в потоке низких оскорблений случаи порядочности и смелости, заключавшиеся хотя бы в неучастии в общем хоре. Там, где самооговор стал привычкой, утверждение того, чего обычно придерживались всю жизнь, превратилось в мужество, почти граничащее с самоубийством. Так обстояло дело, например, с выступлением Валериана Осинско-го. Реплика, жесткий тон, оговор и инсинуация, взятие под подозрение вместо конкретного доказательства, игра со слухами и "сигналами" - что только не входит в риторику грубого преследования и добивания! Пленум - подлинный объект изучения. На его примере можно представить себе, как аннулировались формы коллегиального или товарищеского обращения, отменялись тактичность и уважение, и доходило до всеобщего сокрушения нравственных норм, до акта приведения коллектива к присяге в связи с предстоявшим преступлением. Все было возможно и в риторическом отношении: речь не шла более об идеологических, теоретических и политических убеждениях и позициях. Определенной фракции или конкретному лицу было позволено все: Сталин, например, мог назвать "ценным человеком" основателя ЧК Феликса Дзержинского, хотя и он был троцкистом. Весь пленум был ошеломлен - в зале возбужденно кричали, пытаясь узнать, кого он имеет в виду. Речь шла не об аргументах или позициях, поддающихся проверке, которые следовало бы опровергнуть или подтвердить, а о силе измышлений, о монополии на определение того, кого считать врагом или другом. Пленум дает пример риторики произвола, решающего вопросы жизни и смерти.

Испытание на выносливость и переход границы: партийный суд над Бухариным и Рыковым

Пунктом № 1 было дело Бухарина и Рыкова. Еще на пленуме ЦК в декабре 1936 г. их обвинили в участии в заговоре. С того времени состоялась серия очных ставок с уже арестованными. На показательном процессе в январе обоих компрометировали обвиняемые, и прежде всего Карл Радек. Бухарина публично, на собраниях и в газетах, клеймили как заговорщика. Поэтому он потребовал от ЦК выступить в свою защиту и подкрепил свое требование голодовкой. На пленуме, где раздавали протоколы допросов с оговорами в его адрес, он появился изможденным, небритым, с расшатанными нервами, в состоянии, вызывающем чувство жалости, в убогом костюме9. Бухарин передал на пленуме большой стостраничный текст и, кроме того, написал заявление в адрес участников пленума.

"Жить больше так я не могу. Ответ клеветникам я написал. Прийти на Пленум я физически и морально не в состоянии: у меня не ходят ноги, я не способен перенести созданной атмосферы, я не в состоянии говорить, рыдать я не хочу, впасть в истерику или обморок - тоже"10. В своем заявлении он детально рассматривал обвинения, показания других, прежде всего Радека и приверженцев якобы основанной им "школы Бухарина". Он назвал Радека мастером клеветы, "изощренной провокаторской протобестией", изобретателем чудовищных клеветнических измышлений. Бухарин обстоятельно рассмотрел фантастические конструкции контактов и сетевых структур. "Правый центр", которым он, как утверждалось, руководил вместе с Рыковым, - просто измышление. В обвинениях в адрес "правых", его "учеников", имеются все признаки бреда. Со многими из своих мнимых соучастников у него никогда не было контактов или, по меньшей мере, не было в последние годы, некоторых он вообще не знает. Бухарин категорически отверг все обвинения в отношении "формирования блока", "восстания", "государственного переворота" и "вредительства".

На вечернем заседании 24 февраля слово получил Рыков. Хотя он и критиковал голодовку Бухарина, но отверг выдвинутые против него обвинения. Рыков заявил, что ему совершенно ясно: это его последнее выступление на партийном собрании. Рыков сопротивлялся призыву к самооговору и лжи. "Но я опять повторяю, что признаться в том, чего я не делал, сделать из себя самого для облегчения своего или какого-либо подлеца, каким я изображаюсь здесь, этого я никогда не сделаю... И я это буду утверждать, пока живу"11.

Все формулировки и детальные опровержения, если речь шла о явках, случайных встречах, посещениях на дачах, в редакционных комнатах, на конгрессах, съездах и т. д. они почти терялись в деталях - нисколько не помогли обоим обвиняемым. К тому же здесь речь не шла о том, чтобы разбираться в опровержениях, аргументациях или доказательствах, важно было совершить очередной ритуал изоляции и слома личности обвиняемых. За выступлением Ежова, которое еще раз обобщало теорию заговора и государственного переворота, последовало нарастание возгласов и протестов: Микоян напал на Бухарина, назвав его отчаяние "тактикой слез", а голодовку - "тактикой угроз". Сто страниц, написанные в адрес пленума, - это, по его мнению, было совершенно неприемлемым, вполне в "стиле Троцкого". Написание писем в адрес ЦК - это также средство борьбы против партии. Микоян колебался между обращением на "ты" и "Вы". Бухарин пытался воспользоваться сочувствием членов ЦК. Он не имел успеха в своем возражении против словоизвержений. Просил не прерывать его, объясняя свою голодовку попыткой единственно приемлемого выхода из создавшегося отчаянного положения. Бухарин спрашивал, почему аудитория разражается смехом всякий раз, когда речь идет о чем-то в высшей степени серьезном. Если он опровергает детали, это ставится ему в вину как "адвокатство". А как бы еще мог он защищаться? Сталин в ответ на это, сказал, что никто не мог бы заставить его говорить о себе что-то неверное, и делать так означало бы совершать преступление. Когда же Рыков заговорил о самоубийстве и это было отвергнуто как попытка манипуляции, весь пленум зашелся издевательским смехом. Аудитории было мало того, что Рыков признал свою недостаточную бдительность. Ему ставили в вину, что он прикидывается дурачком, тогда как в действительности он вел подготовку террористических акций. Если Бухарин встречался с

Радеком в редакции "Известий", это было названо "конспирацией", если же он во время обсуждения и принятия важных решений находился в отпуске на Памире, то это трактовалось как целенаправленное отсутствие с целью отвлечения внимания от своей конспирации и получения алиби. Если Бухарин говорил: "Я не способен перенести созданной атмосферы", то это оценивалось как шантаж в отношении партии. Осмеянию подвергалась даже его голодовка: утверждали, что Бухарин вовсе не способен на это, а только изображал ее. И что сам он подобен "пищащей раздавленной мыши"12. Ему следует, наконец, прекратить поучать партию и разыгрывать из себя "христосика". Бухарин - "заурядный провинциальный актер", а его голодовка - просто театральный трюк. Если в народном комиссариате путей сообщений что-то пошло не так, то подобное развитие событий затрагивает от 70 до 80 млн человек в стране, а это для пленума доказательство замечательно организованного вредительства. Пленум отклонил как "шантаж" требование Бухарина о предъявлении доказательств его сотрудничества с Гитлером или указании конкретных времени и места его заговорщической деятельности. Бухарин, загнанный в угол, как мог защищался от обвинений в подготовке покушения на Сталина. Все присутствовавшие на пленуме ждали с особым нетерпением, как поведет себя Валериан Осинский, который, наконец, взошел на трибуну. Осинский защищал свое прежнее знакомство с Бухариным, признавал свое прежнее уважение к Бухарину-теоретику, но говорил и о своих теоретических разногласиях с ним. Публика смеялась и требовала, чтобы он, наконец, перешел к делу, ибо Осинский, конечно же, вел с Бухариным не только философские беседы о переходе количества в качество. Под огнем критики оказался и Осинский, подвергнутый осмеянию. Хотя Бухарин и позволил прижать себя к стенке, он вновь и вновь перехватывал инициативу. Контратаковал политически безграмотного рубаку времен Гражданской войны Буденного, необразованного народного комиссара обороны Ворошилова, людей вроде Емельяна Ярославского и Иосифа Варейкиса, у которых и самих рыльце было "в мелкобуржуазном пушку". Высмеивал Буденного, который, ничего не понимая в "иезуитстве", обвинял в нем Бухарина. Несмотря ни на что, Бухарин сохранил верность своей позиции, согласно которой он совершал ошибки, но вредительство, восстание, террор, измена родине были измышлениями и клеветой, не выдерживающими критики. Однако слушатели все сильнее разражались смехом и криками: "Хватит! Довольно! Пора тебе в тюрьму". Рыков отверг обвинение в создании "центра", как измышление, миф и фикцию, он, по его словам, никогда не принадлежал к каким бы то ни было "блокам".

В глазах Ежова, выступавшего с последним словом по данному пункту повестки дня, это лишь подтверждало, что обвиняемые были неразумны, что они двурушничали и не проявляли готовности к капитуляции. Типичным "двурушничеством" было требование доказательств, ибо, как известно, не может существовать протоколов и программ заговоров. Существование центра доказывается именно его совершенной конспирацией, то есть отсутствием доказательств. Тот факт, что Бухарин был автором антисталинской "платформы Рютина", вытекает уже из существования содержательных совпадений между Бухариным и платформой. Таким образом, все участники пленума могли обрушиваться на Бухарина с какими угодно обвинениями, его же протесты отвергались.

В конце концов, была назначена комиссия для выработки резолюции, несколькими днями позже представленной на голосование. Первоначальные решения и окончательный текст сохранились и дают "картину общественного мнения" относительно того, как в самых недрах власти намеревались поступить с "отступниками". В комиссии не было расхождений относительно исключения обоих из Центрального Комитета и партии. Дискуссии вызвал вопрос о том, следует ли придать их суду военного трибунала или нет. Решения распределись следующим образом: "1. Часть членов комиссии была за их немедленный расстрел. 2. Другие высказывались за осуждение сроком на 10 лет тюремного заключения. 3. Третья группа требовала предания Бухарина и Рыкова суду, не предрешая приговор. 4. Четвертая группа требовала не предавать их суду, а передать дело НКВД для следствия".

На своем вечернем заседании 27 февраля пленум при двух воздержавшихся - Бухарине и Рыкове - последовал предложению Сталина исключить из партии Бухарина и Рыкова и передать их для следствия в НКВД13. Вслед голосованием они были арестованы и доставлены на Лубянку.

Эти четыре дня, посвященных дискуссиям по кадровым вопросам, были не завершением самих дискуссий, а их началом. Здесь продолжалась травля, начатая еще на декабрьском пленуме. Участники пленума располагали временем и возможностью высказаться, а у действующих лиц дискуссии была возможность прозондировать настроения, соотношение сил, проверить свой образ действий. Объединение удалось, пленум должен был сплотиться вокруг прочного ядра. Все стали соучастниками судебного процесса, которому предстояло состояться годом позже, очевидно, как процессу показательному. Был дан наглядный урок обращения с теми участниками пленума, которые не проявляли полной готовности к любым действиям. Вот в чем заключалась важная предпосылка для продолжения пленума, который в дальнейшем прибегнул к более значительным вызовам. Однако важнейший шаг был сделан - передача в руки палача членов собственной группы.

Шок: "всеобщие, свободные, тайные выборы"

Позже Жданов ознакомил участников пленума с тем, что осенью или зимой состоятся новые выборы в Верховный Совет СССР и в Советы всех уровней в соответствии с новой, принятой в декабре 1936 г. "Сталинской Конституцией". Положения новой Конституции были весомыми. В соответствии с ними в будущем должны были проводиться "всеобщие, равные, тайные выборы". Это означало, что, во-первых, отпадали ограничения для "служителей культа", для "бывших белогвардейцев" и так называемых "бывших людей", а также "лиц, не добывающих средства к существованию общественно-полезным трудом", то есть к выборам допускался каждый. Согласно новой Конституции, больше не было лишенцев как особой категории, исключенной из выборов. Кроме того, выборы должны были проводиться с тайной подачей голосов. Прежнее неравенство в голосах избирателей между городом и деревней, рабочими и крестьянами устранялось. Теперь голос крестьянина весил ровно столько же, сколько и голос рабочего. Тем самым ликвидировался институционально гарантированный перевес города и рабочих. Выборы должны были стать прямыми. Кандидатов в Верховный Совет избирали уже не так, как раньше - в соответствии с четырехступенчатой системой, а непосредственно. Выборы должны были стать тайными, в то время как ранее они происходили открыто и по спискам. Отныне должна была существовать возможность тайного голосования за различных кандидатов. Кроме того, вводился референдум. Такой была, во всяком случае, формальная сторона дела14.

Партия должна была приспособиться к совершенно новой для нее ситуации. А. А. Жданов, член Оргбюро Центрального Комитета, пытался разъяснить пленуму, что речь шла об очень существенном и далеко идущем решении, что, казалось, не было ясно многим участникам пленума, поскольку об этом свидетельствовала их реакция. Одна из участниц дискуссии, А. С. Калыгина, напомнила пленуму о выборах в Учредительное собрание в 1917 г., событии, в чисто организационном отношении потребовавшем подготовительного этапа с мая по декабрь 1917 г.15

М. И. Калинин, председатель Центрального Исполнительного Комитета СССР, указал делегатам на гигантскую организационную работу, связанную с образованием избирательных округов в огромной стране с ее различными Конституциями16. И действительно, делегаты еще не были готовы к этой теме. Их даже приходилось настоятельно призывать к тому, чтобы взять слово - они, очевидно, лишились дара речи. Большинство участников пленума вообще не знали, что такое выборы. Жданов открыто заявил об этом, сказав, что "у нас нет навыков к выборам по отдельным кандидатурам, по принципу тайного голосования"17. Делегаты пленума никогда еще не участвовали в таких выборах, не говоря уже о том, чтобы самим их организовывать - разве что в рамках внутрипартийных голосований, которые, однако, в последние годы все в большей степени упразднялись. Казалось, многих ошеломила сама идея предстоящих выборов. Очевидно, делегаты действительно не отдавали себе отчета в значимости изменения Конституции и должны были теперь справляться с последствиями. Их охватывал страх перед возможностью утраты власти в ситуации открытой пробы сил, то есть свободных выборов. И повсюду они уже наблюдали оживление, активизацию сил и движений, находящихся вне партии, беспартийных и антипартийных. В то время как партия все еще оставалась погруженной в грезы, враг уже занялся активной предвыборной борьбой. Бессилие партии и отсутствие у нее влияния в огромной стране вызывало беспокойство. "Имейте в виду, что коммунистов в нашей стране два миллиона, а беспартийных "несколько" больше", - напомнил Жданов делегатам18. Взгляд устремлялся на потенциальных конкурентов, на потенциальные центры политического влияния, которые в ходе избирательной кампании могли выйти из подполья. С точки зрения коммунистической партии речь шла, прежде всего, о верующих и их представителях, духовенстве, а также о депортированных крестьянах, "кулаках", которые, отбыв наказание, намеревались вернуться в родные места и отвоевать там прежние позиции. Имелись в виду также бывшие члены партии, исключенные в последние годы и во многих местах занимавшие более сильные позиции, чем те, кто остались в партии и, наконец, представители прежних господствующих классов и дореволюционных партий, которые и после десятилетий бездействия, подавления и пассивности вновь обрели активность. Таким образом, члены ЦК говорили на пленуме, - не в последнюю очередь указывая на результаты переписи населения в январе 1937 г., - о реальной ситуации, в которой пребывает большинство населения страны. Они считались с тем фактом, что закрытие церквей и мечетей далеко еще не означало победы коммунистического движения безбожников, напротив, оно еще повсюду оставалось уделом меньшинства. Отмечалось, что церковники проявляют активность: духовенство выступает инициатором создания читальных залов, организует футбольные матчи, муллы совершают пионерам обрезание19. Многочисленные верующие и священнослужители воодушевлены новой Конституцией и посылают Сталину поздравительные телеграммы20. Первый секретарь МК и МГК партии Н. С. Хрущев констатировал применительно к столице и ее окрестностям активизацию "враждебных сил" на предприятиях, в колхозах и учреждениях, наличие группировок бывших эсеров, которые, ссылаясь на новую Конституцию, готовятся к выборам. Секретарь ЦК Компартии Казахстана Л. Мирзоян сообщал о том, как мечети стали центрами религиозной работы, а духовенство - снова со ссылкой на новую Конституцию - превозносит светскую власть. Я. Попок, первый секретарь ЦК Компартии Туркмении, указал на кулаков, возвращавшихся на родину, которые, оставив за спиной Соловки и другие исправительно-трудовые лагеря, в качестве "честных тружеников" требуют своей реабилитации и принятия в колхозы. Первый секретарь Свердловского обкома И. Д. Кабаков указал на сомнительное увеличение численности "чуждых элементов" в его регионе. Главный редактор теоретического журнала "Большевик" Стецкий, а с ним и Сталин, видели реальную опасность в том, что сельсоветы в результате выборов могут попасть в руки людей, враждебных партии; в некоторых районах бывшие члены партии, по словам докладчика, захватили инициативу и уже призывали к участию в выборах21.

Казалось, участникам пленума только лишь с учетом предстоящих выборов стала ясна изначальная слабость партийной организации в бескрайней стране. В некоторых местах число исключенных из партии превышало число членов партии. Сообщалось также, что кадры движения безбожников пребывали в состоянии дезинтеграции, так что самой организации, по сути, больше не существовало22. Партия имела относительно сильную позицию, если вообще можно было об этом говорить, только на крупных предприятиях, однако за их пределами (на малых и кустарных предприятиях работало от 50 до 60 % населения), среди домохозяек и служащих не велось вообще никакой партийной работы. Не было партийной работы и среди технической интеллигенции, о чем говорили Р. И. Эйхе, первый секретарь Западносибирского крайкома ВКП(б), и С. В. Косиор, первый секретарь ЦК КП(б) Украины23. Агитация и пропаганда велись довольно тупо и неэффективно. Первый секретарь Днепропетровского обкома КП(б) Украины М. М. Хатаевич потребовал превращения коммунистической партии в борющуюся партию. Жданов даже напомнил о временах, когда партии приходилось выживать в подполье! Сталин обратил внимание участников пленума на колхозы, в которых не чаще раза в год появлялся представитель партии, но ведь оставались еще и такие колхозы, в которых никогда не было коммунистов24. Короче говоря, делегаты начали понимать, что в случае проведения действительно "всеобщих, свободных и тайных выборов" их власть окажется под вопросом и возможно даже будет сметена. Мысль о том, что выборы вскоре состоятся, а партия никоим образом к ним не подготовлена, наполняло их откровенным ужасом.

Отчетный доклад: неуправляемость и боязнь хаоса

Картина, которую пытался создать пленум, была дополнена отчетами в соответствии с пунктом повестки дня - "Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов в народных комиссариатах тяжелой промышленности и путей сообщения". С основным докладом вместо покойного Орджоникидзе выступил Молотов. Это было жесткое подведение итогов только что завершившегося процесса против Пятакова и других. Вывод из процесса, по словам докладчика, должен сводиться к следующему: необходимо повышение бдительности, умения различать халатность, безответственность, с одной стороны, и саботаж - с другой, улучшение партийной работы в этом направлении. Л. М. Каганович обстоятельно описал ситуацию, сложившуюся в сфере транспорта. Правда, по его словам, нельзя было приписывать троцкистам все аварии, нарушения и ущерб, поскольку определенную роль играли неряшливость, небрежность, глупость, плохое обучение, неразбериха, непрерывная текучесть рабочих кадров. Подобное же сообщалось и применительно к промышленным районам: С. Саркисов из Донецка доложил о ситуации в Донбассе, А. П. Завенягин - на Магнитогорском металлургическом комбинате, Р. И. Эйхе - в Кузбассе. О нефтяной промышленности отчитывался М. А. Багиров из Азербайджана; Н. К. Антипов сделал обзор положения в сфере услуг. Прозвучали сообщения о лесной и деревообрабатывающей промышленности, водном хозяйстве, совхозах, рыбопромысловом флоте, пищевой и консервной промышленности (А. И. Микоян), оборонном секторе (К. Е. Ворошилов) и сфере внутренних дел (Н. И. Ежов). Таким образом, были проанализированы все сферы экономики, проиллюстрированные повседневными, но от этого не менее драматичными характеристиками. Прозвучало сообщение о неправильно сконструированных очистных сооружениях, не только возмущавших население, но и вызывавших эпидемии25; о несоразмерно жестких реакциях, когда директора фабрик, ошибочно подозревавшиеся во вредительстве, могли быть спасены от расстрела только в последний момент26; о самокритике, которая была в действительности просто болтовней, и о тирадах, которые, как утверждалось, прикрывали подлинную самокритику и обнаружение слабостей. Сообщалось о неразберихе и анархии в разработке и осуществлении планов, о неправильно спланированных доменных печах. Как и во время предшествующих процессов, был развернут целый реестр форм вредительства. На транспорте речь шла об "установлении заниженных норм пробега вагонов и паровозов", "умышленном снижении скорости", "увеличении парка "больных" вагонов и паровозов", "создании искусственных пробок в ответственных узлах", "недоиспользовании тяговой мощности"27. Кроме того, создавались препятствия рабочим-стахановцам, намеревавшимся повысить темп производства в целом28, расписания движения так плохо согласовывались друг с другом, что возникали пробки и несчастные случаи, разведывательные работы проводились настолько плохо, что приходилось сокращать добычу нефти29, свежесрубленное ценное дерево портилось в результате ненадлежащего хранения или неправильной перевозки30, корабли оказывались поврежденными из-за слишком раннего открытия сезона, химики-пищевики давали ложные анализы, приводившие к отравлениям в рядах Красной Армии. Заключительная резолюция по этому пункту повестки дня охватывала весь реестр вредительских действий, тогда как на самом деле речь шла о повседневности плохо организованной работы. В ней можно без труда узнать типологию "преступлений": замедление работы, снижение производственных мощностей, расточительное использование финансовых ресурсов, несбалансированность в планировании, несоблюдение норм безопасности, хищение социалистической собственности. Были еще раз обобщены и причины происходящего: активная, но непродуманная работа, близорукость, отсутствие большевистской бдительности, доверчивость, бюрократические извращения руководящей работы, либеральное отношение к нарушениям трудовой дисциплины31. Выводы нацеливались прежде всего на "поднятие политического уровня" начиная с руководства наркомата до предприятий, включая проверку кадров, ставших решающим звеном, а также выдвижение молодых, энергичных, технически квалифицированных рабочих32.

В соответствии с этим анализом не существовало ни единой сферы хозяйства, которая была бы действительно безупречной. Явления "вредительства" были вездесущи - от рудничных пожаров до очередей у продовольственных магазинов. Общий вывод нацеливался, однако, не на улучшение хозяйственной работы, не на нормализацию ее режима, а на политическую бдительность и полицейское вмешательство. Все пространство мирной жизни превращалось в восприятии и определении задач участниками пленума в пространство политико-полицейское. Ежов с гордостью назвал цифры случаев вредительства, раскрытых его комиссариатом за последние пять месяцев: в народном комиссариате путей сообщения РСФСР якобы имело место 137 случаев; в легкой промышленности - 141, в пищевой - 100, в коммунальном хозяйстве"- 60, во внутренней торговле - 82, в сельском хозяйстве - 102, в сфере финансов - 35, в области народного образования - 228. В судоходстве по состоянию на 1936 г. Ежов назвал точное количество диверсионных актов - 2849. Роберт Эйхе назвал по состоянию на 1936 г. около 1600 катастроф в горной промышленности. Итоговое количество "вредителей и саботажников" в наркоматах впечатляет. Между октябрем 1936 и мартом 1937 гг. были осуждены и названы "членами троцкистских организаций": в тяжелой промышленности и производстве вооружений 585 человек; в народном образовании 228; в легкой промышленности 141; на транспорте 137; в сельском хозяйстве 102; в пищевой промышленности 100; во внутренней торговле 82; в здравоохранении 64; в лесном хозяйстве 62; на почте и телеграфе 54; в секторе финансов 35; в водном хозяйстве 88; в системе совхозов 35; в ведомстве, ответственном за Северный морской путь, 5; во внешней торговле 4; в академиях и высших учебных заведениях 77; в издательствах и редакциях 68; в судах и прокуратуре 17. В НКВД были арестованы 238 сотрудников центрального аппарата и 107 сотрудников Главного управления государственной безопасности33. Словом, во всех сферах якобы обнаруживались следы подрывной деятельности саботажников.

Вредительство в НКВД

Положению внутри НКВД был посвящен отдельный пункт повестки дня, подобно тому как до этого рассматривалась ситуация в наркоматах тяжелой промышленности и путей сообщения. В попытке широкомасштабной самокритики Н. И. Ежов заявлял о том, что вредительство достигло и НКВД. Работа НКВД запоздала на четыре года, так как в принципе все уже было сказано в инструкции от 8 мая 1933 г., но не реализовано руководством НКВД, под которым подразумевался Генрих Ягода, в то время занимавший должность наркома. Работу НКВД следовало бы еще тогда приспособить к новой ситуации, ибо после подавления сопротивления кулаков речь шла уже не о массовых репрессиях, а о целенаправленных, точных насильственных действиях в отношении врага, радикальным образом изменившего форму своих выступлений. НКВД не сумел реорганизовать свои методы работы, аппарат оказался слишком медлительным. Вследствие этого НКВД занимался преимущественно рутинными делами, бытовыми преступлениями, хулиганством, мелкой преступностью, и, кроме того, 80 % арестованных не имели вообще никакого отношения к вопросам государственной безопасности, в то время как подлинные политические сообщения ускользали от внимания НКВД. По мнению выступающего, НКВД был перегружен рутинными задачами и оказался полностью неподготовленным к новым формам вражеской деятельности - подрывной работе, вредительству, саботажу, шпионажу под маской политической лояльности. В данном случае подобающий ответ заключается не в массовых действиях и репрессиях, а в целенаправленных, точных в индивидуальном отношении насильственных действиях, возможных, однако, только в том случае, если сотрудники

НКВД достаточно просвещены и обучены с политической точки зрения, чтобы уметь отличать действительно лояльного гражданина от замаскированного врага. НКВД не подготовился к новой ситуации и, будучи перегружен бюрократической канцелярщиной, всякого рода кампаниями, не сумел приблизиться к замаскированному врагу. Необходимо перейти к агентурной работе, использовать скрытно работающих связников, которые могут обнаружить конкретные нарушения и связи, сетевые структуры и заговоры, доставить необходимый доказательственный материал и, тем самым, разоблачить и победить врага. Беззаботность и неосведомленность НКВД, по мнению наркома, обеспечили преимущество замаскированному врагу. Долгое время конкретные указания на преступления списывали со счетов, как измышления и клевету, не следовали определенным указаниям, что позволило замаскированным врагам, особенно занимавшим руководящие позиции, скрывать сетевые структуры, предупреждать сообщников и заметать следы. Многие следы вообще не рассматривались, поскольку считалось "бессмыслицей" и "чепухой" само предположение о том, что в окружении Зиновьева возможны преступления, подобные убийству Кирова.

Тюрьмы, по словам Ежова, напоминали принудительные дома отдыха, в которых враги народа могли свободно передвигаться, совещаться и координировать свою деятельность; там они получали в неограниченных количествах литературу, бумагу и письменные принадлежности; супруги там проживали совместно, и даже рождались дети, а сотрудники руководства тюрьмы низводились до состояния мальчишек, подававших мячи. С этим либеральным отношением к тюрьмам и политизоляторам следует покончить. После того, как инструкция от 8 мая 1933 г. была в основном проигнорирована и не последовало достаточно решительного движения по раскрытию следов, связанных с убийством Кирова, - только с письмом ЦК от 29 июля 1936 г. были в целом исправлены ошибки в работе НКВД, и он, Ежов, с тех пор провел также многочисленные аресты34. Ежов формулировал свою критику в адрес НКВД и руководства Ягоды в столь резкой форме, что тот вскочил4 пытаясь выразить свой протест, и оказался почти в том же положении, в каком несколько дней назад были Бухарин и Рыков. Ягоду обвиняли в создании -"артелей"- и покровительстве им, ему ставили в вину неспособность гарантировать защиту личности советских функционеров и представителей (об этом говорил народный комиссар иностранных дел М. М. Литвинов), а также хаос и анархию, господствующие в НКВД. Один из выступавших на пленуме, Иван Жуков, спросил даже, почему Ягода еще не арестован. Протокол фиксирует на этом месте: "Щум в зале"35. Именно

Генеральный прокурор А. Я. Вышинский свел счеты с определенной практикой расследования и допросов в НКВД. Вышинский порицал распространенную в НКВД тенденцию строить следствия не столько на обеспечении и представлении доказательств, сколько на получении признаний. Следователи очень мало заботились о доказательной базе, предметных косвенных уликах или экспертизах, поскольку их прежде всего интересовали признания, недостаток которых, однако, заключался в том, что обвиняемые могли в любое время их опровергнуть. В таких случаях суд оказывается полностью обезоруженным, так как не может ничего противопоставить отказу от показаний, и дело готово провалиться в любой момент. Вышинский привел многочисленные примеры из недавнего времени, исключив, однако, оба московских показательных процесса и свою выдающуюся роль в них. Он цитировал примеры из практики допросов и следствий, в ходе которых на обвиняемых так долго оказывают давление, что те в конце концов теряют дар речи и дают ожидаемый от них ответ. "Что с таким расследованием делать?" - задавал вопрос Вышинский. По его словам, принято считать совершенно неприемлемым, нарушением "чести мундира", если следствие не заканчивается признанием вины. Уголовное дело, не заканчивающееся таким признанием, считается незавершенным, бросает тень на работу и профессиональную честь НКВД. "Благодаря таким нравам вместо действительного виновника на скамью подсудимых иногда попадают люди, которые впоследствии оказываются или виновными не в том, в чем их обвиняют, или вовсе не виновными"36. До 50 % дел приходится из-за такой практики заканчивать прекращением или отменой приговора. Есть сотрудники НКВД, хвастающиеся такого рода незаконной практикой и желающие быть награжденными за это орденом. Вышинский самокритично высказался о том, что подобная вражеская практика не устранена и что "троцкисты" имеются даже в прокуратуре. Ежов, который лишь немногим позже придет на смену Ягоде, возглавив НКВД, следующим образом описал практику работы данного ведомства в своем докладе на пленуме: "Я должен прямо сказать, что существовала такая практика: прежде чем протокол давать на подпись обвиняемому, его вначале просматривал следователь, потом передавал начальству повыше, а важные протоколы доходили даже до наркома. Нарком вносил указания, говорил, что надо записывать так, а не эдак, а потом протокол давали подписывать обвиняемому (Молотов: "Практика довольно плохая".) Практика не плохая, а просто преступная практика (Молотов: "Правильно".) Вообще я не исключаю такого положения, когда следователь, записав показание со слов, приходит к начальнику и спрашивает: так ли я записал, так ли я уловил мысль, конечно, дают арестованному, тот корректирует. Но чтобы заранее решать, что надо записать то-то и то-то, а то-то и то-то надо выбросить, - это никуда не годится"37. Ежов заметил, что он может "привести и более разительные факты" в сравнении с теми, которые упоминал Вышинский.

Сталин (в реплике он поставил под вопрос авангардную роль НКВД, подчеркнутую Ежовым) дополнительно обострил анализ идеологических причин слабости НКВД, указав на непонимание в наркомате того, что все следует рассматривать в контексте капиталистического окружения и угрозы войны, что речь больше не идет о подавлении классов, уже и так разбитых, или о преследовании политических течений, у которых более нет социальной базы, а об обнаружении индивидов, элементов, которые даже в том случае, когда оговаривают сами себя и отмежевываются от своих прежних позиций, надевают лишь новую маску, чтобы осуществлять по поручению врага подрывную работу. Именно отмежевание представляет собой тактику, имеющую целью сохранение своего дальнейшего пребывания в советском окружении. Сталин привел в качестве примера поведение обвиняемых Каменева и Зиновьева на первом и Пятакова, Сокольникова и Радека на втором московских показательных процессах38.

В заключительной резолюции по этому пункту повестки дня была сформулирована ориентация работы НКВД на нового врага, на новую ступень борьбы, на ужесточение режима в тюрьмах и улучшение отбора и обучения сотрудников. Наряду с организационными изменениями, как то создание новых карательных органов, которым предстояло нести ответственность за борьбу против бытовой преступности и рутинных дел, предлагалась работа тайных осведомителей (агентов, шпионов) и увольнение сотрудников НКВД, не проявивших достаточной политической бдительности и сознательности. Далее следовало улучшить обеспечение персоналом и обучение новых сотрудников39. То, насколько трудно обнаружить врага, вытекало из высказываний самого Ежова, который упомянул, что и ему самому понадобилось время, чтобы сформировать чутье, инстинкт для понимания новой ситуации40. И действительно: каким же еще способом можно было распознать врага после всего сказанного, если его разоблачали как из-за плохой работы, так и в том случае, если он работал хорошо, чтобы этим скрыть свою подлинную сущность? Кто вызывал большее подозрение - прежние приверженцы оппозиции или чрезмерно лояльные и некритически настроенные конформисты-вредители"? Какой компас мог бы помочь НКВД как "авангарду Партии" лучше сориентироваться в тумане, где больше не было классовых фронтов?

Роспуск и создание новой партии

Все отчеты, подведение итогов, выступления с самокритикой, включая и НКВД, сводились, в конечном счете, к вопросу о роли и ответственности, которую должны были взять на себя члены Коммунистической партии в этом "сходившем с рельс" процессе, и о том, какие выводы следовало отсюда извлечь. Главный доклад по этому ключевому вопросу взял на себя Сталин, а другие роли в дискуссиях приняли А. А. Жданов и Г. М. Маленков.

Основной тезис Сталина был обращен против "гнилого" представления о том, что конфликты будут постепенно затухать, что классовый враг становится якобы все более ручным, а классовая борьба в СССР со временем сойдет на нет. "Наоборот, чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обреченных"41. По словам Сталина, следует покончить с самоуспокоением и беспечностью и взглянуть действительности в лицо - обострение международной обстановки, нарастающая военная опасность, а также не упускать и тот факт, что строительство требует определенного времени, взрыв же плотины или железнодорожного моста - дело одной секунды. Кадры в этой ситуации решают все. При условии их подготовленности могут быть решены любые задачи. Сталин назвал три группы внутри партии: во главе ее стоит генералитет, насчитывающий от 3 до 4 тыс. высших руководителей; на среднем уровне - офицерский корпус численностью от 30 до 40 тыс. функционеров и от 100 до 150 тыс. членов партии, которых можно охарактеризовать как партийное унтер-офицерство. Секретари парткомов всех уровней должны подобрать себе двух заместителей, которых следует выбрать среди многих тысяч способных и дельных людей и продвигать наверх. Для руководящих функционеров должны применительно к различным уровням проводиться курсы. Так может быть подготовлена достойная смена членов ЦК42.

За этим докладом, выслушанным с большим облегчением, даже с воодушевлением (в этом отношении характерны реплики первого секретаря Горьковского обкома ВКП(б) Э. К. Прамнека и первого секретаря Азово-Черноморского обкома ВКП(б) Б. П. Шеболдаева), последовала двухдневная дискуссия, в которой речь шла поначалу об оценке состояния партии. Суть большинства докладов заключалась в том, что партия переживает фазу значительного ослабления, в некоторых местах пребывает даже в состоянии разложения и паралича, антипартийные, большей частью троцкистские, силы во многих местах не только смогли сохраниться, но и продвинулись на руководящий уровень; местные партийные руководители временами ведут себя как князьки, причем не только пассивно и инертно, но и враждебно противостоят движению масс, прежде всего критике с их стороны. Руководители среднего и высшего уровней переполнены боязнью критики сверху и снизу. В прениях высказывались самообвинения в недостаточной бдительности, в том, что "сигналы" пропускались мимо ушей. "Доверял я людям, у меня не было даже мысли, что они могут быть врагами. Я не думал, что этот слой людей может оказаться врагами, шпионами, диверсантами и т. д. В этом ведь слепота и была, эта доверчивость, которая приводила к тому, что этих людей не ставили даже на проверку, не контролировали их, потому что доверяли". Подразумевалось, что их следует рассматривать как "своих"43. Нельзя, однако, доверять больше никому. Подробно и драматически было охарактеризовано положение в некоторых партийных организациях - в Киеве, в Азово-Черноморском крае. Резкой критике была подвергнута работа парторганизаций в армии и в сфере печати. Представители партии в армии хвалились тем, что уже давно провели чистку от троцкистских элементов - здесь следует говорить прежде всего о Я. Б. Гамарнике, заместителе наркома обороны, и о К. Е. Ворошилове, народном комиссаре обороны. Другие видели доказательства того, что троцкисты в журналистике по-прежнему бесчинствуют, прибегая, например, к искажающему смысл и провокационному в политическом отношении фатальному проскальзыванию опечаток44. В центре критики стояли формы поведения, методы руководства и стиль работы на руководящих уровнях.

Эта критика направлялась против подхалимства, барских замашек местных и региональных партийных боссов, создававших собственные "артели" (и забиравших их вместе с собой при переводе в другие регионы). Критически рассматривалась непрерывная текучесть руководящего персонала, следствием которой являлась невозможность подлинного вхождения в курс дела и взятия на себя ответственности в долгосрочной перспективе, поскольку партийное Руководство отличалось прямо-таки гастролерским характером45. Еще одним предметом критики были кумовство и семейственность, связанные с предоставлением "своим" людям должностей и привилегий, взаимной оглядкой и предупредительностью и, как следствие, подавлением критики. Принцип отбора на высших уровнях был уже Давно аннулирован, кооптация же и пополнение собственных рядов из соответствующего окружения стали правилом. Давно не проводились выборы, партийные собрания, на которых принято отчитываться о проделанной работе. В ходе прений были названы потрясающие цифры, указывавшие на то, что состав партийных органов давно уже не определялся путем выборов и что численность исключенных из партии превышала численность ее членов.

Так, в ходе прений по проблеме разрушения "внутрипартийной демократии" в результате кооптации были названы следующие цифры: "В обкомах, крайкомах и ЦК нацкомпартий кооптированных в члены пленумов 11,6 %. Это средняя цифра. По отдельным организациям % кооптированных доходит до 22,8 % (Киевская) и даже до 26,2 % (Белоруссия)... В составе райкомов и горкомов кооптированных: в Московской организации 17 %, в Ленинградской - 17,2 %... Процент кооптированных колеблется от 14 до 59 %"46. Эта практика привела в результате к унификации руководящих кадров, закрытию их от критики, формированию собственных интересов и лобби-аппаратов.

По поводу динамики численности членов партии и практики исключения были названы следующие цифры. Около 2 млн членов партии в великой стране, в городах и на предприятиях находятся в трудном положении. На обширных территориях вообще нет коммунистов и парторганизаций. Особенно трудно развивать непрерывную партийную работу в местностях и секторах экономики, затронутых текучестью рабочей силы. Хрущев назвал в своем отчете применительно к Москве ужасающие цифры исключенных, часто составлявших на предприятиях большинство по сравнению с ее членами. Но он указал и на причины трудностей: необозримость организации, едва ли не рушащейся под напором волны иммигрантов, оказавшейся перегруженной и не способной проверять происхождение, жизненный путь и партийное прошлое своих членов47.

Там же, где есть парторганизации, им противостоит большое число бывших членов, исключенных из партии в ходе проверок и чисток. Во многих местах между тем больше исключенных, чем членов партии, следовательно, образуется огромное поле разочарованных, подвергнутых резкому и бесцеремонному обращению, недовольных и, соответственно, целое стадо возможных кандидатов в оппозиционеры. В Западной Сибири на протяжении последних одиннадцати лет из партии было исключено 93 ООО членов при теперешней численности организации в 44 ООО человек48. На транспорте это соотношение составляло 156000 членов партии и 75000 исключенных в течение последних лет. В некоторых отделениях 100 человек, исключенных из партии, противостояли 80 членам партии49. В партийных организациях Красной Армии за последние 10-12 лет были подвергнуты процедуре чистки около 47000 членов50. Партийная организация в Киргизстане на протяжении двух лет уменьшилась с 14000 до 6000 членов, численность членов партии в Одессе снизилась в 1933- 1937 гг. с 61000 до 33500 членов51.

Продвижение на руководящие посты посредством кооптации, исключение членов партии вместо дискуссии, критики, перевоспитания, "формализм" и "бездушная политика" в обращении с людьми - все это свидетельствовало о страхе перед критикой снизу. У простого гражданина не было шансов пробиться со своим делом "наверх", его письма руководству игнорировались, во многих случаях неугодных критиков преследовали и оказывали на них давление. Это помогало врагам партии, будь то справа или слева, сеять недовольство или использовать его только в собственных интересах. Существует мнение, согласно которому партия, которая насчитывает два миллиона членов, не заинтересована в одном или в нескольких десятках тысяч, исключенных из своих рядов, поскольку они представляют собой балласт. Людей оскорбляют и Прямо-таки толкают в объятия троцкистов. Мы, говорил Сталин, на протяжении последних лет в результате "бесчеловечности" и "бюрократического бездушия" исключили 300000 человек, то есть с 1922 г. - около полумиллиона. Если взять отдельные предприятия, например Коломенский завод с его 30 тыс. рабочих, то там будет 1400 членов партии и 2 000 исключенных. Это вода на мельницу врага, увеличение его резервов, а между тем его ядро на деле слабо. Сталин привел конкретные цифры: при 2 млн членов партии - 30000 неблагонадежных в общей сложности, причем 18 тыс. уже арестованы и только 12000 тыс. остаются еще на свободе52.

Механизм запускается в ход

Выводы, которые сделал Сталин в своей заключительной речи, были нацелены на кадры, на создание нового руководящего персонала. Это включало и высшее партийное руководство. "Я говорил в докладе, повторяю здесь, что мы, старики, члены Политбюро, скоро отойдем, сойдем со сцены. Это закон природы. И мы бы хотели, чтобы у нас было несколько смен, а для того, чтобы дело организовать, надо теперь же заняться этим, дорогие товарищи, первые секретари обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, и в международные и внутренние дела впутаться как следует, вместе с нами". Сталин назвал Цифры: 102 тыс. первых секретарей первичных организаций, 3500 секретарей райкомов, более 200 секретарей горкомов, более 100 секретарей ЦК нацкомпартий на руководящих уровнях в республиках. Это тот руководящий состав, "который должен переучиваться и совершенствоваться"53. Это новое руководство вступает на место старого, оно представляет собой каркас новой партии, идущей на смену старой, которая физически вымирает, распадается или ликвидируется. Кадры для нее в принципе уже готовы. Это молодежь, несравненно более квалифицированная, чем старая партийная элита, и только и ожидающая вступления на место последней. В 1927 г. было только 9600 членов партии с высшим образованием, в 1937 г. их уже 105 ООО54.

Эта новая партия возникает в ходе двойного процесса - в высвобождении бури недовольства, критики, массового движения, с одной стороны, и в целенаправленном уничтожении, выкорчевывании остатков старой партийной элиты - с другой. В своем вступительном докладе Сталин говорил о выкорчевывании, а также о разгроме55. На стыке, где массовая критика снизу встречается с криминализацией и полицейскими репрессиями, идущими сверху, возник тот вихрь, в котором и была создана новая ситуация. Именно благодаря связи террора снизу с террором сверху руководящая группа вокруг Сталина и утвердила свою власть56. Только тот, кто учится у масс, и может учить массы. "То, что видят правящие, управляемые видят с другой стороны. Они смотрят на ту же вещь с оборотной стороны. То, чего не видим мы, видит, может быть, пехота партии, простые партийцы, и то, что видят они, большей частью не видим мы". Объединение того и другого опыта, приобретаемого вверху и внизу, как раз-то и дает подлинное знание дела. Партия подобна Антею, сыну Посейдона и Геи. Он остается непобедимым, пока сохраняет контакт с Землей, но становится бессильным и оказывается побежденным, если отрывается от Земли57. Сталин назвал цифры и применительно к ядру, которое должно быть уничтожено, искоренено, - еще оставшиеся примерно 30 тыс. оппозиционеров.

Механизм был пущен в ход почти сразу же после окончания пленума. До 22 мая во всех партийных организациях должны были состояться выборы. Они должны были быть проведены также и в других массовых организациях, например в профсоюзах и профессиональных объединениях. Вслед за этим должна была начаться подготовка к выборам в Советы на разных уровнях и в Верховный Совет. НКВД должен был, наконец, после четырехлетнего промедления, снова сыграть свою авангардную роль. Все, что произошло в последующие месяцы, невозможно понять, без учета той специфической нехватки времени, исходившей из названных сроков выборов. Так, под очень высоким давлением и возникло питающееся из многих импульсов и питаемое несколькими перекрывавшими друг друга волнами более непрерываемое движение, которое, раз начавшись, делало положение еще более неясным и хаотическим, чем оно было и без того, и которое далее уже не подчинится никакому контролю - даже со стороны всемогущего диктатора.

Примечания

1 Georgi Dimitroff. Tagebiicher 1933-1943. Hg. von Bernhard H. Bayerlein. Aus dem Russischen und Bulgarischen von Wladislaw Hedeler und Birgit Schliewenz. Berlin, 2000, Eintrag vom 5 Marz 1937. S. 152.

2 Карикатуры опубликованы и прокомментированы в: Piggy Foxy and the Sword of Revolution. Bolshevik Self-Portraits. Edited by Alexander Vatlin and Larisa Malashenko. Translated by Vadim A. Staklo. Foreword by Simon Sebag Montefiore. New Haven, London, 2006, Abbildungen Nr. 169-181.

3 Протоколы, цитируемые здесь, были опубликованы с 1992 по 1999 гг. в журнале "Вопросы истории" под названием "Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 года":

23 февраля1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1992, № 2-3. С. 3-44.

23 февраля1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1992, № 4-5. С. 3-36.

24 февраля1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1992, № 6-7. С. 3-29.

26 февраля 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1993, № 5. С. 3-23.

27 февраля 1937 - утреннее заседание. // Вопросы истории, 1993, № 6. С. 3-36.

27 февраля 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1994, № \, С. 12-13.

27 февраля1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1993, № 7. С. 3-24.

28 февраля 1937 - утреннее заседание. // Вопросы истории 1993, № 8. С. 3-26.

28 февраля 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории 1993, № 9. С 3-32.

1 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1994, № 2. С. 3-29.

1 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1994, № 6. С 3-23.

2 марта 1937 - утреннее заседание. // Вопросы истории, 1994, № 8. С. 3-29.

3 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1995, № 3. С 3-15.

3 марта 1937 - утреннее заседание. // Вопросы истории, 1995, № 4. С. 3-18.

3 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1999, № 2. С. 3-26.

4 марта 1937 - утреннее заседание. // Вопросы истории, 1999, № 4. С. 3-18.

4 марта 1937 - утреннее заседание. // Вопросы истории, 1995, № 10. С. 3-26.

4 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1995, № 7. С. 3-25.

5 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1995, № 8. С. 3-25.

5 марта 1937 - вечернее заседание. // Вопросы истории, 1995, № 11-12. С. 3-23.

4 Вопросы истории, 1992, № 2/3. С. 3-44.

5 См. в настоящем томе о "процессе Пятакова" главу "Сцена ужасов индустриализации".

6 См. гл. в настоящей книге "Смерть как достояние гласности".

7 Наиболее обстоятельно февральско-мартовский пленум рассматривается в: J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (ed.). The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven/London, 1999, но прежде всего Wladislaw Hedeler. Chronik der MoskauerSchauprozesse 1936, 1937 und 1938. Berlin, 2003. S. 160-206.

8 Роговин В. 3.1937. M., 1996. С. 211.

9 О его появлении на пленуме: Роговин В. 3. Указ. соч. С. 201.

10 Письмо Бухарина пленуму от 20 февраля 1937 г. // Вопросы истории, 1992, № 2-3. С. 5.

11 Цит. по: Роговин В. 3. Указ. соч. С. 212.

12 Постышев П. П. // Вопросы истории, 1992, № 8-9. С. 24.

13 Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937 und 1938. S. 177-178; Dokument 143 in: J. Arch Getty, Oleg V. Naumov (Hg.). The Road to Terror. Stalin and the Self - Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven/London, 1999. P. 412-413, Faks. 414-415.

14 Соответствующее определение в резолюции по окончании дискуссии, вечернее заседание 27 февраля1937 г. // Вопросы истории, 1993, № 7. С. 3-24.

15 Там же, № 7. С. 3-4.

16 Там же, № 6. С. 15.

17 Там же, № 5. С. 3-5.

18 Там же, № 5. С. 6.

19 Там же, №5. С. 16.

20 Там же, № 6. С. 8.

21 Там же, № 7. С. 5.

22 Ярославский Е. М. // "Вопросы истории", 1993, >& 5. С. 16.

?я Там же, № 6. С. 5/6, 7-8. 2" Там же, № 7,17, 20.

25 Там же, № 8. С. 8.

26 Там же, № 8. С. 19.

27 Там же, № 9. С. 4.

28 Вопросы истории, 1994, Л6 1. С. 15.

29 Там же, № 2. С. 6.

30 Там же, № 2. С. 13.

31 Там же, № ю. С. 3-27.

32 Там же, № ю. С. 13.

33 См.: Wladislaw Hedeler. Chronik der Moskauer Schauprozesse 1936, 1937

und 1938. S. 185, 189, 191,196.

34 Вопросы истории, 1994, № ю. С. 13-27.

35 Вопросы истории, 1995, № 2. С. 21.

36 Там же, № 2. С. 12.

37 Там же, №2. С. 16.

38 Там же, №3. С. 3-15.

39 Резолюция. Вопросы истории, 1995, № 2. С. 22.

40 Там же, № 2. С. 16.

41 Там же, №3. С. 11.

42 Там же, № з. с. 14.

43 Там же, №4. С. 15.

44 Там же, №7. С. 11-12.

45 Там же, № 7. с. 17.

46 Вопросы истории, 1993, № 5. С. 8.

47 Вопросы истории, 1995, № 8. С. 22-23.

48 Вопросы истории, 1993, № 6. С. 5.

49 Там же, № 9. С. 28.

50 Ворошилов. // Вопросы истории, 1994, № 8. С. 12.

51 Маленков. // Вопросы истории, 1995, № 10. С. 5.

52 Заключительная речь Сталина. // Вопросы истории, 1995, № 11. С. 22.

53 Там же, № ц.С. 18.

54 Маленков. // Вопросы истории, 1995, № 10. С. 5.

55 Там же, № 3. С. 6.

56 Обращение интереса к столкновению этих движений остается заслугой работы J. Arch Getty. Origins of the Great Purges. The Soviet Communist Part Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, 1985.

57 Вопросы истории, 1995, № Ц. С. 18-20.

МОСКВА В ПАРИЖЕ: ПАВИЛЬОН СССР НА ВСЕМИРНОЙ ВЫСТАВКЕ 1937 г.

Всемирная выставка в Париже, распахнувшая свои врата с 25 мая по 25 ноября 1937 г., была также и московским событием. Московские газеты сообщали о ее планировании и подготовке заранее1. Монументальная скульптура Веры Мухиной "Рабочий и колхозница" в советском павильоне с самого начала стала символом участия страны в первой в его истории всемирной выставке, более того, эмблемой выступления Советского Союза в мире, будучи вновь и вновь воспроизводимой газетами, плакатами и фильмами. Советские газеты подробно сообщали об успехах в Париже, о присуждении премий, гран-при и удачных премьерах. Помещались сообщения, прежде всего, о впечатлениях посетителей, и очевидно, что эхо, распространявшееся по СССР, было столь же важным, сколь и непосредственное восприятие более 30 млн посетителей, съехавшихся со всего мира. Во время Всемирной выставки движение между Парижем и Москвой достигло той же степени интенсивности, какую оно набрало в 20-е годы. Художники, актеры и самые разные советские знаменитости садились на Белорусском вокзале в парижский экспресс, а кто-то из них удостаивался чествования по возвращении из Парижа - как, например, труппа Московского Художественного театра2.

Участие Советского Союза в Парижской Всемирной выставке с самого начала не было запланировано. Внутри социалистического рабочего движения всегда было неоднозначное отношение к промышленным и всемирным выставкам. С одной стороны, они служили прославлению ремесла, изобретательской силы человеческого духа и особенно трудящихся людей, - стоит подумать только о первой промышленной выставке, проведенной в 1798 г. на Марсовом поле; с другой стороны, Маркс описывал выставки, как пантеон, в котором буржуазия "с гордым самодовольством выставляет своих богов, созданных ею самой"3.

С одной стороны, Всемирная выставка была большим событием, в ходе которого буржуазия обобщила свою деятельность, охватывавшую весь мир, прославляя ее, с другой - в своих стеклянных дворцах и технических инновациях она реализовала фантазии и сокровенные мечты о грядущем счастливом будущем. С одной стороны, выставка развлекала, глубоко воздействуя на массы людей, рассказывая о возникновении индустрии развлечений и туризма, с другой - была именно тем местом, где могли направляться послания, адресованные человечеству. Например, к Парижской Всемирной выставке 1867 г. Виктор Гюго опубликовал свой манифест "К народам Европы"*.

На протяжении почти столетия всемирные выставки заметно изменились. "Мировые выставки - места паломничества к товару, как фетишу", - писал Вальтер Беньямин еще в своем очерке "Париж - столица XIX столетия". Применительно к выставке 1937 г., в которой участвовали 46 стран, можно было, скорее, сказать, что она стала демонстрацией национальной эффективности, смотром достижений стран-участниц. Однако время и место ее проведения позаботились о том, чтобы придать Парижской выставке особый отпечаток, и не в одной лишь исторической ретроспективе. Париж и Марсово поле представляли собой не только места, где и ранее происходили всемирные выставки, - Эйфелева башня, воздвигнутая к всемирной выставке 1900 г., которую невозможно было не заметить, да и сам Париж, город, где состоялось подписание мирных договоров, которыми завершилась Первая мировая война и осуществилось переустройство Европы. В 1937 году Париж был также местом, где обрели очертания линии фронтов будущих конфликтов и катастроф. Обзор, призванный показать состояние нашей цивилизации два десятилетия спустя после великой войны, уже сейчас намечал контуры войны будущей. Не случайно в центре внимания посетителей оказалась не столько колонна мира между флигелями перестроенного дворца Шайо, сколько завершенная после открытия выставки картина Пабло Пикассо "Герника". Она принесла на территорию Парижской выставки эхо гражданской войны в Испании и ужаса первого воздушного налета на мирное население. Расположение павильонов было устроено таким образом, что посетителям приходилось волей-неволей проходить мимо советского и немецкого павильонов, стоявших друг напротив друга.

Да и сам Париж стал местом, вокруг которого развернулась борьба. Французские избиратели весной 1936 г. ввиду кризиса в стране и наступления фашизма и национал-социализма в Европе приняли Решение в пользу создания правительства Народного фронта.

"С расстояния в пятьдесят лет выставка 1937 г. предстает словно концом мира, как бы последним праздником перед катастрофой войны. Катастрофу эту уже предчувствовали и пытались предотвратить, воздвигнув колонну мира, тотем печального отчаяния. Постаревшее общество, едва оправившееся от травмы предыдущей войны, попыталось забыть экономический, политический и социальный кризис и искало своей идентичности, публично выставляясь на обозрение всему миру"5.

Маршрут по выставке: поездка по карте СССР

Выступление СССР на Парижской всемирной выставке готовилось долго и основательно. Советский Союз отказался от своего положения парии и конфронтационной позиции, в которых был отчасти виноват сам, и вступил в 1934 г. в Лигу Наций. Участие в Парижской всемирной выставке было в области культуры и техники эквивалентно дипломатии в духе коллективной безопасности ввиду новой угрозы войны, исходившей от национал-социализма. Советское руководство, прежде всего, хотело показать, сколь сильно изменилась страна за последние годы. В своем павильоне СССР праздновал, так сказать, экстерриториально XX годовщину Октябрьской революции. Посетителей павильона приглашали в поездку по карте СССР. Перед ними располагалась карта страны площадью 19,5 кв. м, выполненная из полудрагоценных камней и минералов. Все достижения - завоевание Севера, развитие воздухоплавания или строительства - были наглядно показаны с помощью моделей только что завершенных строений вроде Кузнецкого металлургического комбината, канала Москва - Волга или части вагона Московского метро6.

Программа была в основном сформулирована осенью 1935 г., а летом 1936 г. принята окончательно. Проектировалось современное строение, в котором должны были применяться дорогие материалы, но наряду с украшением и орнаментом использовались эффекты электричества и иллюминаций, сознательно не создавая копии исторического здания.

К закрытому конкурсу были допущены ведущие советские архитекторы, в их числе М. Гинзбург, К. Алабян, Д. Чечулин, Б. Иофан, В. Щуко, В. Гельфрейх и К. Мельников7. В итоге заказ получил Борис Иофан, который проектировал в Москве и Дворец Советов. Задавались функции и размеры помещений и соответствующие темы. То, что мог видеть посетитель, сформулировал один советский рецензент: "Перед нами - яркий образец кристаллизации определенной архитектурной идеи, выношенной и вскормленной целым периодом в развитии советской архитектуры... Нет никакого сомнения в том, что первым и самым важным качеством парижского павильона, как произведения архитектуры, является образная насыщенность этого сооружения.

Здание выставочного павильона призвано служить не только вместилищем и "витриной" экспонатов, но и само быть первым экспонатом, как бы представляющим на большом международном смотре государство в целом. Архитектор павильона на Парижской выставке именно так понял его назначение... Этот образ резко и смело

Интерьер советскою павильона на Парижской всемирной выставке. "Посетителей приглашали в поездку по карте СССР".

противопоставлен на территории выставки всему окружению. Убедительность и ясность достигаются не только символикой, не только эмблемой. Реалистический, жизненный образ, полный силы, красоты, движения и молодости, образ нового человека, исполненный внутренней правды и уверенности в своей правоте, - вот какими чертами сумела наделить Вера Мухина гигантскую скульптурную группу из нержавеющей стали"8.

Павильон, расположенный зеркально симметрично относительно немецкого, возвышался со своим очень узким, но высоким входным фасадом более чем на 3 м, над которым возвышалась скульптурная группа высотой 24,5 м, динамически стремившаяся вперед. Здание павильона и скульптура образовали в соответствии с идеями Иофана и Мухиной динамичное единство, увеличенное к тому же длиной павильона, который к концу земельного участка постепенно отступал, выражая плавный подъем, в то время как посетитель должен был, идя по наружной лестнице, словно всасываться в это сооружение9.

Внутреннее убранство павильона возлагалось на ученика Малевича Николая Суетина10 - хороший пример того, как линии радикального модерна, представленного Малевичем, соединялись с линиями Иофана, академиста, получившего образование в Риме; проект лестничного марша, разработанный Суетиным, также свидетельствует о тонком чутье блестящих эффектов11. В пяти залах и еще одном особо почетном зале были с помощью моделей, карт и диаграмм представлены различные сферы государственной, общественной и культурной жизни. С помощью цифр и статистических данных о росте промышленности, населения в целом и пролетариата в особенности, с изображением того, как создавалось самое большое в мире сельское хозяйство, информацией о посевных площадях, сети совхозов и машинно-тракторных станций планировалось наглядно показать развитие СССР с 1917 г.12 Особый акцент в первом зале делался на развитии науки и планирования, реорганизации Академии Наук, систематической разведке полезных ископаемых, развитии энергетической базы страны, новых методах выращивания сельскохозяйственных культур на севере страны и формировании научных кадров. Отдельный стенд посвящался новой сталинской Конституции и некоторым ее важнейшим статьям. Конституция была особо отмечена и монументальной картиной, изображавшей ее принятие на VIII съезде Советов. Следовало продемонстрировать, что принесли 20 лет советской власти простым гражданам, рабочим, крестьянам, служащим, представителям национальных меньшинств, - устранение безработицы, социальное страхование, охрану труда, доступ к образованию и многое другое. Темой второго зала было развитие градостроительства и архитектуры. Здесь посетители могли познакомиться с Генеральным планом реконструкции Москвы, с ходом строительства метро, проектами отдельных крупных построек - Домом Совнаркома, Домом Наркомата тяжелой промышленности, Театром Красной Армии, Парком культуры и отдыха им. Горького, словом, с ярчайшими примерами перестройки городов.

В третьем зале документировалось состояние народного образования, библиотечного дела