Дневник А.Н. Бенуа / 14.09.1916 - 23.01.1918

К Ч И Т А Т Е Л Ю

Дневник, который вел Александр Николаевич Бенуа начиная со среды 14/27 сентября 1916 года и по вторник 23 января/5 февраля 1918 года, публикуется впервые. Бенуа постоянно испытывал страстную потребность писать, и эти записки служат ярким свидетельством его интеллектуальной мощи и острой наблюдательности. Пятьсот пятнадцать страниц, исписанные чернилами убористым, труд-нопрочитываемым почерком, - это жизнь семьи Бенуа, его друзья, Петроград, учреждения культуры, Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции, его общие взгляды на жизнь. Не могут не удивлять - если вспомнить дезориентированность и замешательство в обществе в ту критическую для исторических судеб России пору - ясность его ума и взглядов, часто сардонический юмор, коими сопровождаются записи. И хотя Бенуа вполне сознавал апокалипсический характер происходящих событий ("А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ", - пишет он 28 февраля 1917 года), все же он наблюдал их как бы со стороны, как если бы плыл параллельным этим событиям курсом. Действительно, несмотря на падение династии Романовых, на создание Временного правительства и установление власти большевиков, семейная жизнь текла по своему привычному руслу - со зваными обедами, визитами, интимными беседами, а жизнь в искусстве - со своими выставками, публикациями, посещениями театров.

Как свидетельствует сам Бенуа, он оставил свой Дневник в Ленинграде, перед тем как эмигрировать в 1926 году во Францию, куда ему и переслали рукопись в 1935-м. Между октябрем 1955 и январем 1956 года он переработал текст Дневника с целью переписать его на машинке и издать, возможно, в качестве продолжения своей двухтомной "Жизни художника" (Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1955). Работа над рукописью продвигалась день за днем, и текст пополнялся чрезвычайно интересными деталями, отдельными вставками по четыре-пять страниц. Единственное исключение было сделано относительно той части текста, которая касается событий 13 марта - 5 ноября 1917 года: здесь Бенуа нарушает хронологический порядок, сообщая, что первоначальные записи по этим месяцам были утеряны и потому в кратком переложении их он опирается только на свою память.

После смерти Бенуа в 1960 году рукопись перешла в наследство его старшей дочери - Анне Александровне Чер-кесовой, вдове художника Юрия Юрьевича Черкесова, которая передала многие рукописи и картины в дар различным советским учреждениям, что оказалось возможным отчасти благодаря добрым услугам, оказанным Ильей Зиль-берштейном. И даже после этого существенная часть наследства Бенуа оставалась в Париже (ул. Огюста Витю, 2). Слабея здоровьем, стесненная личными невзгодами, Анна Александровна все же прилагала максимум усилий, чтобы как можно лучше распорядиться доставшимся ей многогранным наследием - произведениями искусства, рукописями и библиотекой, - дабы творческая деятельность ее отца не была предана забвению. Она и ее брат, Николай Александрович, активно обсуждали с учеными и коллекционерами различные пути решения таких проблем, как инвентаризация коллекций, передача картин в дар Государственному Русскому музею, распределение частей архива по тем или иным фондам в России, Европе и США. Однако, отягощенные возрастом и по причине трудностей, связанных с масштабами самой задачи, они оказались не в состоянии решить ее.

Из-за того, что события 1916-1918 годов, имеющие особую значимость, описаны Бенуа со всей непосредственностью личных впечатлений, Анна Александровна изъяла из переданной Академии наук СССР часть рукописи, касающуюся этого периода, не желая повредить положительной, но все же хрупкой репутации отца в Советском Союзе. Незадолго до своей кончины (1982) она передала Дневник в архив Института современной русской культуры (при

Техасском университете, Остин, США; теперь тот же Институт работает при Университете Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе, США) при условии, что ни одиного отрывка из Дневника не будет опубликовано в течение последующих двадцати пяти лет - из-за возможных политических последствий, которых она опасалась. Теперь, после распада Советского Союза, это ограничение утратило смысл, и Дневник А.Н. Бенуа может быть предложен российскому читателю.

Дж.Э. Боулт,

Н.Д. Лобанов-Ростовский

Свой Дневник я не всегда вел с примерной выдержкой. И как раз перерыв, получившийся между началом настоящих записок и концом предшествующих, исчисляется, пожалуй, в несколько месяцев.

Как бы то ни было, накануне того дня, 14 сентября по старому стилю (27-го по общеевропейскому календарю), с которого начинается настоящая запись, мы вернулись в Петербург после трехмесячного пребывания в Крыму, в окрестностях Феодосии (под боком у городка Судака), и были все еще под действием какого-то упоения от всего тамошнего приволья, от всей поэзии, присущей этой пустынной, но сколь пленительной местности, - от ее чудесной дикости, от постоянной солнечности, от дивного моря. И это упоение там было настолько глубоким, что даже сознание продолжающейся уже третий год войны не омрачало летнего пребывания всей нашей группы. Когда же я говорю "наша группа", то я подразумеваю, во-первых, нас двух, т.е. меня, художника Александра Бенуа, и мою обожаемую жену Анну Карловну (носившую в тот период данные мной и детьми ласкательные имена Акицы или Кулечки), наших трех детей: Анну (Атю), 21 года, Елену (Лелю), 18 лет, и Николая (Коку), 15 лет. К нашей же семейной группе принадлежала и моя племянница, дочь брата Леонтия Надежда (Надя), 20 лет, носившая также прозвание моей "третьей дочери". Жили мы на даче, снимаемой у генерала Колюбакина, в непосредственном соседстве с имением и усадьбой моей племянницы Камиллы (Ми-лечки) - дочери брата Альбера и супруги известного генерала Хорвата. Ее шестеро детей (три девочки и трое мальчиков) были неразлучны с нашими.

Местность, в которой стояла и дача Колюбакина, и усадьба Милечки, называлась Капсель и представляла собой совершенную Фиваиду[1]1, что не мешало ей быть прекрасной как по чисто греческой строгости и гармонии своих форм, так и <по> удивительной красоте и интенсивности красок. Весь характер местности представлялся мне "античным", "гомеровским". Тем не менее, хоть очень хотелось продлить это наше пребывание, пришлось водвориться обратно к себе в город, ибо если дочери уже и окончили свое гимназическое образование, то сын еще продолжал его - в той же гимназии Мая[2], в которой учился когда-то и я. Кроме <того>, нужно было привести в порядок наши финансы, за лето пришедшие почти к полному истощению (тех небольших сбережений, которые были положены в процентные бумаги, не хотелось трогать). В городе я мог рассчитывать на значительное "подкрепление" в этом смысле как в виде гонорара за мои художественные работы (о чем речь будет идти неоднократно в Дневнике), так и за мою художественную критическую деятельность в качестве ближайшего сотрудника распространенной прогрессивной газеты "Речь"[3], редактировавшейся П.Н. Милюковым и И.В. Гессеном. Словом, пора было возвращаться, но всем это очень не хотелось. И мы все были долгое время одержимы ностальгией по Крыму и не могли снова привыкнуть к забытому за лето городскому образу жизни. - Жили мы тогда в Петербурге (с весны 1914 года) в доме № 38 по 1-й линии Васильевского острова, в большой квартире, находившейся в верхнем (шестом по русскому счету) этаже, состоявшей из десяти комнат, не считая кухни, длиннейшего коридора и двух больших комнат для прислуги. У каждого из детей было по комнате. В распоряжении же нас, родителей, была очень просторная спальня, мое рабочее ателье, мой кабинет, гостиная и соединенная с ней складной перегородкой столовая. Жилось нам в этой квартире удобно и уютно (пока было достаточно дров), что же касается моей "третьей дочери" Нади (впоследствии ставшей в Англии очень видной художницей и вышедшей замуж за Устинова), то она жила у своих родителей вместе с сестрами и братьями в двух шагах от нас, в собственном их доме на 3-й линии.

Теперь, что я установил список "главных действующих лиц" и "место действия", я предоставляю слово себе же - но не в качестве того восьмидесятипятилетнего старца, каким я

1 Принятая в наст. изд. система обозначений объясняется на с. 583584.

пишу эти строки, а в виде человека средних лет (я родился в 1870 году), с немалым еще количеством темных волос на лысеющей голове, с бородой, довольно густой, но заметно тронутой сединой, с близорукими, требующими всегдашней помощи очков глазами (с тех пор я стал почти дальнозорким) и несколько склонного к полноте и сутулости. Напротив, моя жена (в это время мы были уже 21 год женаты, но роман наш начался еще в отрочестве) казалась гораздо моложе своих лет, что соответствовало и чертам ее характера, ее энергии, жизнерадостности, ее естественной приветливости, - словом, всему, что составляло ее единственную и прямо несравненную прелесть...

Переписано 28.Х.1955

Среда, 14/27 (по новому стилю) сентября

Вчера вернулись из Крыма. У всех, а у меня в особенности, убийственное настроение. Чувствуем себя в городской обстановке как потерянные. Уж очень чудесно было в Крыму! Я рассчитывал найти в Петербурге давно жданный и утешительный ответ от Щусева*[4], однако ничего пока не прибыло, а у нас совсем мало денег.

Четверг, 15/28 сентября

Посылаю телеграммы - дочери Ате о высылке застрявшего (по вине татарчонка) в Симферополе багажа, оставшейся еще на несколько дней погостить у своей кузины Милечки (Хорват)1, и Щусеву - насчет денег.

Пятница, 16/29 сентября

Получил некоторую толику из "Речи", но эта сумма вся состоит из моего месячного жалованья, тогда как за все лето я не удосужился написать ни строчки. Первое время в Крыму я отдыхал и баклушничал, а потом меня целиком поглотила живопись.

Мои нынешние же расчеты в смысле пополнения нашей кассы сводятся теперь на получение еще в августе обещанного гонорара за мое живописное панно и за всю систему декоров-ки грандиозного ресторана (буфета) I класса.

* Известного архитектора, строителя, между прочим, Казанского вокзала в Москве.

1 Так в рукописи.

* Орест Карлович Аллегри, превосходный художник-декоратор Императорских театров. Ему была поручена подготовительная работа по живописи одного из двух больших панно, украшавших оба главных входа в ресторан, - "Триумф Азии" и "Триумф Европы" по моим эскизам.

Телеграмма от Атечки. Багаж, слава Богу, нашелся и уже отправлен из Феодосии пассажирским поездом. Как бы при теперешнем беспределе он не затерялся. Я особенно беспокоюсь за свои альбомы и записные книжки, а также за большую корзину, в которой сложены набранные нами засохшие, прелестные по формам растения, и среди них одно похожее на елочку и кажущееся на свет прозрачным, стеклянным.

Воскресенье, 18 сентября/1 октября

Побывал у О. Аллегри* и... пришел в отчаяние от моего панно ("Триумф Азии"). Получилась какая-то любительская чернота и в то же время что-то слащавое! Проклинаю момент, когда взялся за этот заказ! Едва ли теперь удастся спасти - Аллегри сконфужен, но вовсе не он виноват, а только я. - Вечером у нас близкие друзья: Стип (художник Степан Петрович Яремич), Эрнст (Сергей Ростиславович, молодой ученый по истории искусства), Бушен (Дмитрий Дмитриевич, художник), Аргутон (князь Владимир Николаевич Аргутинский-Долгоруков), Шейхель (Мейр Израилевич, юный художник), Иван Михайлович Степанов (заведующий художественным издательством при Общине св. Евгении Красного Креста[5]). Очень было приятно снова оказаться в теплой компании этих милых людей.

Понедельник, 19 сентября/2 октября

Целый час просидел у Аллегри перед своим панно (это гигантское полотно висит, как парус, c какого-то бруска в потолке, без всякого скрепляющего подрамника), раздумывая, как помочь беде. Так ничего и не придумал... Под вечер письмо от Щусева - но, увы, по обыкновению, довольно бестолковое. Руки опускаются. - Шейхель в панике. Его могут призвать. Он по телефону убеждал меня отправиться хлопотать за него к какому-то воинскому комиссару. Мне его очень жаль, но я все же отказался исполнить его мольбу, ибо совершенно не умею хлопотать! Только еще напутаю. - Вечером с Акицей и Стипом у милого Аргутона. Чудесное угощение. Уют. Масса новых приобретений - но ничего особенно поражающего.

Вторник, 20 сентября/3 октября

В Музее Александра III[6] пробовал выяснить вопрос о приобретении музеем целого ряда отложенных Нерадовским моих набросков. По дороге специально, чтоб сделать удовольствие Степанову, закидываю карточку фрейлине Джунковской. К счастью, не застаю ее дома. - Вечером Стип, Валечка (В.Ф. Нувель), Саша Яша (художник Александр Евгеньевич Яковлев).

Среда, 21 сентября/4 октября

Получены деньги (775 р.) из Красного Креста (Общины св. Евгении) за право воспроизведения за лето сделанной мною новой серии рисунков к "Медному всаднику". - Днем на выставке Орловского в Музее Академии художеств. Доставил себе удовольствие заодно пройтись по "Циркулю"[7], к сожалению, в сравнении с прежним временем сильно пообщипанному - в пользу Музея Александра III. - В 4 ч. мой гимназический товарищ Жорж Бруни с дочкой-подростком, готовящейся стать художницей, - как-никак она правнучка Ф.А. Бруни! Потом Каза Роза (певица, супруга А. Яковлева) и, наконец, Н.Н. Че-репнин с предложением от имени г-на Савича что-либо приобрести из моих работ для "Петрушки"[8]. Но у меня ничего достойного внимания не осталось. В свое время все забрал Кусевиц-кий. - Опять письмо от Щусева. Все только обещания уплаты. Беспримерное разгильдяйство и, кроме того, какое-то "румынское" лукавство под личиной благодушной рассеянности.

Четверг, 22 сентября/5 октября

Собрался с духом и написал фельетон... Закончил большой этюд [вечера ] на "Генуэзской" крепости в Судаке, с фигурами Акицы и Нади. В редакции "Речи" Гессен рассказывал о страхах Протопопова и вообще всей его психологии "калифа на час". - Акица очень заинтересована процессом Ма-русиной-Пуаре и графа Орлова-Давыдова (L'homme-chien1). Гнусная история с симулированной беременностью и т.д.

Вечером с ней и с Аргутинским в Александринке на "Гро-зе"[9]. Ужасное безвкусие и непонимание главного в декорациях Головина и невыносимые (и еще более безвкусные) претенциозные "тонкости" Мейерхольда. Все же довольно громкий успех - как будто поддерживаемый кликой Студии[10].

Пятница, 23 сентября/6 октября

Начал на доске большущую акварель на Капсельский мотив с фигурой Хлои. - В бюро Добычиной[11] по всем комнатам довольно претенциозная, но жалкая, немощная выставка А.Ф. Гауша. Придется ругать, а до чего не хочется обижать милого человека! Пожалуй, лучше сделать это под псевдонимом - все же не так будет обидно, если даже Гауш и узнает, что написал я[12]. Пришли отпечатки, воспроизведенные с моих вещей, для моей большой монографии, что затеяна издательством "Свободное искусство" Бернштейна[13]. Я многими вовсе не удовлетворен. Все гораздо хуже того, что производят мастерские Голике-Вильборг[14]! Отчасти я разочарован и в себе самом, или тут же виноват подбор, сделанный Лукомским. Вечером как раз он сам и супруги Яремичи.

Суббота, 24 сентября/7 октября

Ездили с Акицей на Николаевский вокзал[15] за багажом, который, по нашим расчетам, мог бы быть уже здесь. Шлепали по слякоти, стояли в хвостах, тыкались в разные места за справками. Все безрезультатно. - Начал в серое компоновать заказанный Тамановым плафон для кабинета директора Казанской жел. дор. Н.К. фон Мекка в Москве. - Дома М. Добужин-ский. Вечером мы у Саши Яши. Вспоминали вместе о Капсель-ском рае. Пересмотрел, чуть не плача, все его сделанные там этюдики. (Все необычайно ловко, но и все однообразно в своей выработанной раз навсегда манере.)

Здесь: несчастный человек (фр.).

Государственного человека, "но такого нет у нас!" (фр.). Затяжную войну (фр.).

Утром И.У. Матвеев из Москвы. Он отобрал у меня и повез с собой для приятелей несколько моих крымских этюдов. Днем милый Генри Брус. Позже Палеолог. Масса всяких анекдотов. Характерный ответ Сазонова на требование Палеолога послать в Париж на конференцию настоящего русского homme d'Etat, "Mais nous n'en avons pas!"1[16]. Вообще же, Палеолог мрачно смотрит на положение дел. Пророчит в будущем у нас анархию, а для всего мира une longue periode de guerres!2 - От обеда у Половцовых мы уклонились еще вчера. Главная причина: неимение (явление хроническое) у Акицы приличного вечернего платья (и невозможность, ввиду безденежья, таковое сделать). - Вечером с Валечкой (Нувелем) у Мережковских. С Димой (Д.В. Философовым) ожесточенный спор на тему о войне из-за моего неприятия ее. Чета Мережковских как-то насторожилась. Оба гораздо менее определенно пацифичны "во что бы то ни стало", нежели они были весной, когда читали и одобряли обращение Горького[17]. Зато Зиночка (З.Н. Гиппиус) в высшей степени "социалистично" настроена и вещает: "Вне социализма нет спасения!" Возвращаясь в 3 часа ночи на извозчике с Валечкой, повстречали на Сергиевской улице целые стада гогочущих гусей. Куда-то их, бедных, гонят? Это было довольно фантастично.

Понедельник, 26 сентября/9 октября

Я один у Добужинских. В 4 ч. должен был прийти Грже-бин, состоящий ныне при особе самого Сытина, однако надул. - Вечером И.М. Степанов, Аргутон, Стип (С.П. Яремич).

Вторник, 27 сентября/10 октября

Работаю над композицией плафона для Мекка. Все еще не решил, делать ли ее в высоту или в ширину. Но сюжет аллегории уже установлен: "Время будит Труд (Геркулеса) и Торговлю (Меркурия)". В небе летит Аврора. Мне кажется, это подходящий сюжет для рабочей комнаты столь делового человека, как Н.К. фон Мекк. К сожалению, сильно мне меша-

ет недостаток опыта. Лучше бы вовсе за такие вещи не браться! - В 4 ч. у меня Евг. Юл. Гринберг, желающий для себя и для знакомых приобрести у меня шесть моих вещей. Не bluff1 ли это? - Вечером на "Хованщине" в Музыкальной драме[18]. Досифей загримирован под Распутина. "Нестарый старец". Думаю, что настоящий Распутин куда интереснее, внушительнее, страшнее! В декорациях последней сцены не видно никакого леса, а во всю сцену амбар.

Среда, 28 сентября/11 октября

На похоронах убитого на фронте Димы Ратькова-Рожно-ва. Следуя за гробом, Женя Кавос* рассказывает мне чудеса про Урал, где он часто бывает по делам своей службы (у Демидова). Дима (Философов) несколько демонстративно все время шествовал отдельно от прочих и без шляпы: вот-де как я переживаю смерть героя, вот какое мое отношение к войне! Повстречались на Невском с целыми толпами только что прибывших из провинции на Николаевский вокзал новобранцев. Будущие жертвы смотрели на уже погибшую. Редко кто среди них снимал картуз! Отстав у памятника Александру Ш[19], зашли на городскую станцию и поручили бюро доставки на дом (кто-то посоветовал) свой багаж. Авось таким образом наконец получим. - Написал рецензию о Гауше - и ах как противно! Наживу себе врага в человеке, в сущности, довольно даже милом. Не виноват же он, что мало талантлив!

Четверг, 29 сентября/12 октября

К нам напросился вчера Коля Альбертович Бенуа, все еще носящий у нас прозвище преображенца, хотя он уже несколько лет как покинул полк и сделался весьма предприимчивым аферистом-промышленником по военному делу. Encore un pro-fiteur de la guerre2. Однако, следуя своему обыкновению, он и на сей раз надул - к моему, в сущности, немалому удовольствию. Он якобы собирается у меня что-нибудь приобрести - эта коме

1 Блеф, обман (фр.).

* Е.Ц. Кавос, мой двоюродный брат.

2 Еще один (человек), нажившийся на войне (фр.).

дия длится годами. - Днем в редакции ("Речи"). Милейшая Евгения Ивановна (Зыбина, моя бесценная переписчица), была в восторге. Вечером наконец явился en personne1 сам Щусев и просидел до 11 ч., и это было довольно мучительно. Непрестанные улыбки, сладкий тон, а в результате что-то путаное. Несомненно, что именно он более всего виноват в накопившихся недоразумениях. Движет им (может быть, и вполне осознанно) желание отнять у меня руководство (а следовательно, и честь) в создании убранства грандиозного зала ресторана Казанского вокзала.

Пятница, 30 сентября/13 октября

У меня Аллегри. Здесь кн. Сергей Щербатов, приехавший наладить работу по писанию с его картонов огромных панно для того же Казанского вокзала. Обратился же он к Аллегри как к исполнителю, как будто рассчитывая на то, что таким образом он войдет в обладание его "техническими секретами". Я только взывал к осторожности, но А<ллегри> идет дальше и из преданности мне (он прямо трогателен) готов напрямик отказаться - тем более что Щербатов уже давно морочит его с этим заказом, а вообще знаменит своей скупостью. Ведь заставил же он Аллегри заплатить извозчику, на котором он проездил в поисках ателье целый день! - Любовь Гуревич заявила претензию за то, что я без ее ведома и согласия выступил с фельетоном о спектакле "Гроза"[20]. Мол, в театральном отделе она полновластный вершитель. Пусть эту чепуху улаживает Гессен, который и должен считаться единственным виновником в этом промахе. - Вышел первый номер (в единственном экземпляре) рукописного полушутовского журнала наших двух молодцов - Коки и Саши Черепнина - под названием "Тик-Так". Талантливые мальчишки. - Вечером Стип, пришедший похвастать только что приобретенным рисунком Веласкеса к лондонской "Ве-нере"[21]. Не вполне убежден, что это действительно Веласкес.

Суббота, 1/14 октября

Пришел-таки багаж! Его доставило Городское бюро и подняло в наш шестой этаж - все за очень скромную плату! На

Лично, собственной персоной (фр.).

радостях я дал им несоразмерный "на чай". Значит, еще не все расклеилось. Сейчас первым долгом пересмотрел свои записные книжки и альбомы. Корзину же с растениями привезет Атя, и тогда будет новая радость! - В 2 ч. в Музее Александра III, потом пришлось зайти (по соседству) в школу Варвары Пет. Шнейдер[22], которая пожелала сообщить мне про свою новую затею - какого-то генерального попечительства над кустарной промышленностью на всем пространстве Российского государства. Сдается, что и это толчея воды.

Воскресенье, 2/15 октября

Продолжаю пребывать в тоске и в какой-то странной рассеянности. К обеду Сомов и Аргутинский. Днем рисовал натурщицу Шурочку - для фигуры Авроры.

Понедельник, 3/16 октября

Напряженное состояние продолжается. Как мне от него избавиться? Акица, по тому, что у нее записано в ее дневнике, переживает нечто подобное. Это всё последствия того, что уж очень мы блаженствовали в Капселе! Здесь же атмосфера насыщена тревогой!

Вторник, 4/17 октября

Днем Шурочка. Надо ей отдать справедливость, что позирует она идеально. - В 3 ч. заседание "Мира искусства"[23] у Кустодиева. Несчастный! Он не перестает заниматься живописью (и вполне удачно), но совершенно больше не владеет ногами и передвигается по квартире в катальном кресле. Рерих обещал достать наши застрявшие с 1914 года в Швеции картины (бывшие на выставке в Мальмё). - К обеду Грабарь (Игорь Эмман. Грабарь). Он не на шутку встревожен перспективой, что его могут забрать в следующем призыве. В какой-то нерешительной форме снова заговорил о приобретении ряда моих вещей для Третьяковки.

Среда, 5/18 октября

Рисовал старика натурщика с лицом Александра II - для Сатурна. Сочинил в довольно грозном тоне письмо Щусеву насчет денег и как раз тут же получаю телеграмму об их высылке. Хоть это отлегло. - В 2 ч. г-жа Покровская из Москвы, выбравшая несколько моих этюдов. К четырем с Акицей у Браза (художника Осипа Э. Браза). Показывал свои летние этюды. Они свежее прежних. Много новых приобретений среди его старинных картин. Почти исключительно голландцы.

Четверг, 6/19 октября

Кончил эскиз плафона для кабинета Н.К. Мекка. - В 2 ч. Александр Моисеевич Бродский с только что вышедшим номером "полумакулатурного", редактируемого им журнала "Искусство"[24]. Упрашивал участвовать. Я его отослал к Ле-винсону (одного поля ягода, споются). Совершенно зря втянулся с ним в разговор о войне. Какая чудовищная бестолочь! Именно этому "патриотизму всмятку" нашей интеллигенции и суждено погубить Россию. "Нельзя кончить войну!" Точно их спрашивают! Между тем из этого нелепого "общественного мнения" слагаются те препятствия к решительным мероприятиям, которые тормозят людей, стоящих у власти и имеющих как-никак более верное представление о положении вещей. Сбивают их с толку. Хотя бы и столь непопулярного Штюрмера.

В редакции то же самое. Один Туган-Барановский продолжает считать, что надо мириться во что бы то ни стало. Он поделился со мной впечатлением от интервью с крон-принцем[25]. И тут же вдруг: "Но как жаль, что Константинополь не наш!" Как бы многое другое не перестало быть нашим... На подобную маниловщину, лишенную всякого чувства реального, опирается и вся политическая схоластика Милюкова. - Гессен (Иосиф Влад. Гессен) утверждает, что у Протопопова прогрессивный паралич. Обедает в тесном семейном кругу, облеченный в полную парадную форму со всеми орденами. И опять-таки тот же благодушный, милый Иосиф Владимирович вдруг роняет фразу: "Этого царька надо повесить!" А то все было: "не имеет значения", точно не имеет значения, если хотя бы крошечная соринка попадет в самое сердце организма и постепенно станет его парализо<вы>вать... А тут не соринка! Ужасная погода! Снег, слякоть, темнота. Вечером Валечка и Саша Яша.

* Архитектурная композиция принадлежит Таманову. ** Барон Н.Н. Рауш фон Траубенберг[27] - скульптор.

Рисовал Сатурна. Получил деньги из Москвы (за работы для Казанского вокзала) и в Музее Александра III (всего 5800 руб.). Погода та же. Купил "менее противное" издание Лермонтова. В поисках за изящными "подарочными" классиками я обнаружил, что таковых у нас вообще нет. Думаю предложить этим заняться Общине св. Евгении. Читаю "Мистера Бритлинга" Уэльса[26]. Впечатление двоящееся. Чувствуются усилия автора, чтоб свою подлинную гуманность сочетать с "требованиями патриотизма". Хитрение и с собственной совестью, и с публикой, с глупым стадом, а кроме того, еще и со своими социалистическими связями. Все же эта книга, на общем одичаньи, утешает.

Суббота, 8/21 октября

Занялся обработкой общего эскиза плафона. Очень сложное целое: центральный (главный сюжет) - вокруг по углам четыре большие картины с фигурами в рост, между ними небольшие сюжеты в форме растянутых овалов*. - В 2 ч. Шурочка. В 4 ч. отправился наконец, согласно уговору по телефону, к Андрею Римскому-Корсакову - к черту на куличках, где-то на Песках. Однако тщетно прождав битых полтора часа трамвая на Симеоновской (нет спасения от солдат, которые штурмом берут каждый подъезжающий вагон), я пришел в отчаяние и прямо поехал на обед к Раушам** в конце Офицерской, куда вскоре подъехала и Акица. Увы, думается мне, что то было наше последнее посещение этих любезнейших, но и порядком бестактных людей, чем-то смахивающих на авантюристов. Несмотря на клятвенное обещание, данное Акице баронессой, что "деловых разговоров" не будет (то было моим условием принятия приглашения), Рауш снова подцепил меня во время того, что я, по своей привычке, сел за рояль, чтоб отвести душу в импровизации, и целый час морил меня своими жалобами на несправедливое к нему как к художнику отношение общества "Мир искусства", не желающего его избрать своим членом! Как будто недостаточная честь для него, что его приглашают к участию на выставках! Тут же и едва маскированные намеки на мою якобы двуличность. Лучше в таком случае совсем прекратить это знакомство, затянувшееся главным образом благодаря Акице, которая не перестает верить в искренность и бескорыстие излияний Наталии Владимировны. Я так прямо и заявил моей обожаемой, выйдя с ней на улицу: "Больше я сюда ни ногой"... Рауш за последнее время лепит в мастерской каких-то знакомых Распутина. Приглашал меня побывать там же - поглядеть (во время сеансов) на жуткого чудотворца. Но я этого побаиваюсь. Я даже издали чую в Распутине подлинное демоническое начало. Чур! Чур!

Воскресенье, 9/22 октября

Рисовал Сатурна. - В 3 ч. заседание в школе г-жи Шней-дер (помещающейся в доме у самого Храма на Крови) под председательством графа А.А. Бобринского - ныне министра - толковали об организации кустарного дела. Не верю я в эту затею. И просто не верю, что Бобринский усидит более месяца. Сам не выдержит. Встретился там с (обиженным) Гаушем. Оба сделали вид "как ни в чем не бывало". К обеду Аргутин-ский. - Заболел "сизый" котик Чапка, привезенный вместе со своим братцем из Крыма. Зачем брали их сюда, в этот холод и сырость? Неуютно здесь обоим капсельским изгнанникам! А к тому же Акица их буквально закармливает!

Понедельник, 10/23 октября

Чапочка-Крысь умер. На всех и даже на меня это произвело прямо-таки тяжелое впечатление - что-то символическое. Завтрак у Донона[28] в обществе Аргутона, Princesse Marie Murat1, Е.П. Олив, княгини Белосельской с А.А. Савинским. Ausflug in die oberen Schichten der Gesellschaft2, от чего я за последний месяц как-то отошел. Но завтрак получился, скорее, уютный и оживленный. Все три дамы были приятны, только бедная Е.П. Олив уж как-то чересчур егозила, нервничала.

Принцессы Мари Мюрат (фр.). Посещение высших слоев общества (нем.).

Что с ней? - В 3 ч. у меня издатель моей монографии, Берн-штейн, с каким-то своим знакомым (фамилии не разобрал), купившие у меня несколько акварелей.

Вторник, 11/24 октября

Увы! Вслед за Чапочкой отправилась на тот свет и Му-синька, "капризуля", "зеленая", "злая" кошечка... Последние "живые" связи с Капселем рвутся. Подозреваю прислугу в этих злодеяниях. Днем рисую Шурочку. В 3 ч. г-н Вайс - довольно мрачный еврей, компаньон Чопельмана (издателя моей "Истории живописи"). Вот эта "умная еврейская голова", по крайней мере, не кривляется, клянет войну (он и прежде клял). И вообще он в ужасе от всего, что творится и готовится. - В 4 ч. M-r Claude Anet1, состоящий здесь корреспондентом "Petit Journal"2. Он и нечто вроде антиквара. Охотится за предметами de haute rarite3, главным образом восточными. Его направила ко мне Мися (Мися Серт, одна из видных парижских дам). Анэ показался мне тусклым, малодаровитым болтуном. Произнес очень уверенные, непререкаемые суждения о России. Разумеется, ненавидит "бошей" и "вояка до конца". Неужели и все наши в Париже: Сережа, та же Мися, Бакст, Игорь - тоже так и не опомнились за эти два года, что я их не видал?! В 8 ч. заседание издательского комитета при Общине св. Евгении у графини Гейден в Ламотовом павильоне Зимнего двор-ца[29]. Заседание получилось довольно бестолковым. Генерал Юрьев, обыкновенно такой энергичный, на сей раз был как в воду опущенный.

Среда, 12/25 октября

До завтрака - Шурочка, получившая на сей раз возможность прийти утром, тогда как обыкновенно в эти часы она позирует своему скульптору (Юревичу?). Мне же этот час гораздо удобнее. - В 2 ч. с Аргутоном и P-esse Murat в Музее Академии художеств, потом к нам на чашку чаю. Она продол

Г-н Клод Анэ (фр.).

"Пти журналь" (фр.) - название газеты. Большой редкости (раритетами) (фр.).

жает мне нравиться. Живая, смешная. Мне надавала советов не то en collegue-camarade1 (ведь она сама живописует), не то en grande dame et surtout en parisienne2, которая, так и быть, готова поднять до себя "провинциала". Между тем ее суждения далеко не всегда хотя бы метки. Много парижских клише и предрассудков. Все же, повторяю, общее впечатление весьма симпатичное. Она и Акице понравилась.

Четверг, 13/26 октября

Шурочка утром. - От Гессена (в редакции) узнал, что румынскому королю уже готовят дворец в Киеве[30]; что и румынские газеты уже издаются в Одессе и в Кишиневе; что "Мария" взлетела на воздух[31]; что сообщение между Англией и Архангельском прервано из-за немецких подводных лодок, базы которых остаются неизвестными; что Протопопов уже три раза сидел в сумасшедшем доме. - До редакции заезжал к Нине Феликсовне Блуменфельд смотреть ее работы. Очень милое существо, производящее несколько жалкое впечатление какой-то надломленности. Ее прежние, чуть порнографические композиции с двух персидских миниатюр я все же предпочитаю ее нынешним реалистическим работам, в которых сказывается какой-то если и очень "добродетельный", но и крайне обыденный подход к задаче. - К обеду Шурочка Боткина-Хох-лова*. Вечером неудавшееся музыкальное заседание. Правда, пришли Нувель и А.П. Нурок, но как раз затевавший эту встречу Андрей Римский-Корсаков по телефону отказался <прийти>. Нашему знакомству не везет. А я и не жалуюсь - уж очень мне не по душе его супруга.

Пятница, 14/27 октября

Шурочка утром. - В 3 ч. у Аллегри, чтоб приступить к окончанию моего панно "Азия". Однако ввиду темноты (и холода в его колоссальной мастерской) решили отложить работу по

1 Как коллега-товарищ (фр.).

2 Как знатная дама и, особенно, как парижанка (фр.).

* Дочь нашего скончавшегося в 1910 году друга С.С. Боткина, замужем за актером Хохловым.

крайней мере до того момента, когда он закончит работу над плафоном почтамтской церкви (заказ Щуко). На сей раз, после довольно долгого перерыва, я как-то менее огорчился видом своего панно! Но все же продолжают тревожить какая-то чернота и слащавость. До обеда зашел Браз похвастать своим новым приобретением - только что где-то им найденным нидерландским портретом XV в. какого-то иоаннитского[32] кавалера в характере Ро-гира ван дер Вейдена. По своему обыкновению часа полтора рассказывал, как он "выудил" и приобрел (я вовсе не любитель таких чисто коллекционерских растабариваний!). - Вечером у брата Леонтия. Чтоб не быть втянутым в разговор на опасные темы, я все время после обеда и до чая занимался разглядыванием "Illustration"1, благо накопилась громадная масса не виданных мной номеров. К сожалению, почти все заполнено войной. Как людям просто не надоест и не опротивеет этот ужас?

Суббота, 15/28 октября

Шурочка утром. - В 3 ч., уступая мольбам генеральши Козловой, урожденной княгини Сабуровой, зашел в Заклад движимых имуществ у Синего моста произвести экспертизу ее "семейной драгоценности" - картины Грёза "Утренняя молитва". Увы, и на этот раз я пришел к заключению, что это ( очень хорошая) копия (с известного оригинала, находящегося в музее...). Бедная старушка чуть не расплакалась, услыхав мой "приговор". Видно, она сильно нуждается. Там же принадлежащий ей хороший портрет Вел. Княгини Анастасии Михайловны, писанный К. Маковским. Я посоветовал предложить его ее брату, Вел. Князю Николаю Михайловичу. - Обед у Гессенов. Очень пониженный тон! И следа нет того оптимизма, который царил весной. Читали трагическое письмо Ярцева с фронта[33]. И от него веет одним только ужасом войны, ее пошлостью, ее грязью. Иосиф Владимирович с большими и очень характерными подробностями рассказывал о приеме представителей прессы Протопоповым. Хлестаков, попавший в министры! Но люди не видят, что дело вовсе не в Протопопове и не в Штюрмере, а в том, кто их назначает и кому они служат...

1 "Иллюстрасьон", еженедельный французский иллюстрированный журнал, выходивший с 1843 по 1944 год. Основан А. Полэном.

Г-н Вендель из Риги (нем.).

Г-н де Платер (фр.).

"Дело плохо" (фр.).

Его Превосходительство (фр.).

Глупый осел (англ.).

"Моя милашка" (фр.).

Шурочка. - В 3 ч. Herr Wendel aus Riga1 - лифляндский любитель, неистово торгующийся. После бесконечных перипетий он все же приобрел у меня три акварели. Тут же является (без предупреждения - ах, как досадно!) Палеолог и немного позже (еще досаднее) M-r de Plater2. Посол успевает мне шепнуть: "Cela va tres mal"3, но присутствие совершенно чужих людей препятствует развить эту тему. Между тем, несомненно, ему хотелось чем-то со мной поделиться. Чтоб спасти положение, я засадил son Exellcence4 за разглядывание моих папок, он весь в них углубился и, пробыв три четверти часа, уехал, так ничего не сообщив. - Вечером Лебедевы, Яремичи, Аргу-тинский. Последний становится невыносимым своим боевым настроением. Я, наконец, вспылил и посоветовал ему самому отправиться на фронт. Он ужасно обиделся на "такую личность". Акица с обычным тактом поспешила перевести разговор на другую тему.

Понедельник, 17/30 октября

Днем молоденькая и необычайно энергичная по манере художница Шабат "совещаться насчет своего таланта". Я ее направил в школу княг. Гагариной[34]. - Обедаем у Бруса (при свечах) с его приятелем мистером Линтотом и с Сомовым. Царила порядочная скука. Политических тем по обыкновению избегали. Линтот производит впечатление милого малого. Что он здесь делает? Укрывается от военной службы? Пожалуй, он уже вышел из возраста. Брус все время над ним глумится: stupid donkey5 и т.п. Вообще, в Брусе, под оболочкой вящей простоты, немало "лордской спеси". Помню, как в начале их романа он и про Карсавину говорил: "Ma petite amie"6. Нас это очень шокировало.

* Бруно Георгиевич Скамони - технический директор фирмы Голике- Вильборг.

Телефон от г-жи Бахаровой с приглашением участвовать в организации какого-то кинематографического предприятия, преследующего "чисто художественные" цели. Сочувствую, но наперед знаю, судя по самому ее дилетантскому тону, что из этого "ни чэрта нэ выйдет", как говорит Нарбут. - Заходил Валечка Зубов (граф Валентин Платонович), тоже с каким-то проектом об издании картин для школ. В сущности, он типичный немецкий студиозус, а все же немцев продолжает громить, - впрочем, уже не с такой яростью, как год назад. - Вечером у меня заседание по изданию "Медного всадника" со Скамони*. Я воспользовался этим собранием, чтоб предложить Общине св. Евгении свой план доступного, но безупречного по вкусу издания классиков для подростков. Мысль эта зародилась у меня во время моих недавних тщетных поисков "приличных" Лермонтова и Пушкина.

Среда, 19 октября/1 ноября

В три часа совещание у Максима Горького об издательстве художественных детских книжек. К сожалению, получилась та же бестолочь, какая всегда бывает, когда много народу и каждый лезет со своими предложениями и доводами. Алексей Максимович совсем приуныл. Решено в следующий раз собраться в более тесной компании и у меня. Очень приятен Александр Николаевич Тихонов. Вот с кем я бы не отказался свести дружбу. В общем же, меня берет досада на Гржебина за то, что ему удалось-таки снова втянуть в какую-то толчею воды. Какие теперь детские книжки, когда все трещит и готово распасться! Тем не менее чувствую долг что-либо делать. Да вот все запоздало!

Четверг, 20 октября/2 ноября

Темнота. Удрученное состояние. Побывал в редакции ("Речи"). Там уныние. - Вечером с Костей (Сомовым) у Платера, который в ожидании обещанного прихода Анны Карловны счел своим долгом придать большую "монденность"1 нашему собранию и с этой целью пригласил какую-то свою племянницу, баронессу X, даму ужасно скучную. Впрочем, все время ушло на разглядывание содержимого папок его коллекции старинных рисунков. Если у него нет и никогда не было систематических знаний, то все же несомненно, что он обладает природным вкусом и нюхом и каким-то особенным коллекционерским даром. Роскошнейшая закуска совсем довоенного времени! От Палеолога письмо; он извещает, что я награжден орденом Почетного легиона[35]. Однако я уже награжден им c 1906 года, о чем я и поспешил его известить. Таким милым участием Палеолога, я, во всяком случае, очень тронут.

Пятница, 21 октября/3 ноября

Рисую с натурщика Никиты. К сожалению, он все время несет какую-то чушь, и это раздражает и зря утомляет. Написал и сам отвез письмо Палеологу с выяснением получившегося недоразумения. Затем на выставке в бюро Добычиной и, наконец, к Аргутону. У последнего возникла мысль "навязать" мой большой пейзаж Александра Иванова... Харитоненке за 25 000 руб., дабы на эти деньги я мог купить "клочок земли" в Крыму. Я не прочь, хоть и не вижу ни себя, ни Акицы в виде помещиков. - Вечером мы у Нотгафтов (в доме Благородного собрания у Полицейского моста). Возвращались с Лебедевыми. Анна Петровна мила, она слегка сбавила свой боевой тон. Сергей Васильевич "Blaugas"2 хоть и любезен, но все же не в состоянии скрыть возмущения, вызываемого нашим "преступным" пацифизмом. Еще бы! Ведь война превратила его, скромного ученого, в какого-то чуть ли не национального героя и в богатейшего промышленника! Как тут не желать продолжения войны!..

1 Светскость; от фр. monde - свет, светское (высшее) общество.

2 Блаугаз (нем.) - смесь бензина и газа, получаемая под давлением. Использовалась для освещения, в качестве топлива и для газосварки. Название происходит от имени немецкого химика Фрица Блау, который изобрел эту смесь. Здесь, по-видимому, прозвище промышленника, занимавшегося производством этого вида топлива.

Ничего особенного (фр.).

"Это поправимо - все и так ясно, привет!" (фр.).

Рисовал с натурщика сидящего Геркулеса (для плафона). - На вернисаж нашей выставки "Мира искусства" в помещении бюро Добычиной не пошел - задержали два покупателя. Один из них, г-н Герциг, - нахал, второй что-то вроде его ментора, г-н Сафонов. Герциг буквально насильно выхватил у меня первоначальный проект декорации к "Мнимому больному" и хотел еще забрать набросок памятника Командору (для III акта "Каменного гостя"), но... не хватило денег! Второй перерыл все папки, остановился, однако, только на каком-то пустячке. - Вечером наконец в первый раз в жизни собрался к своему гимназическому товарищу Жоржу Бруни (проживает насупротив Вознесенской церк-ви[36]). Там шумный раут молодежи. Бешеное, но несколько форсированное веселье. Девочка мила. Сын-кадетик не то дурачок, не то... будущий Наполеон! Услыхал, наконец, хваленую импровизацию Жоржа. Ловко, но абсолютно "пусто", du grand banal1. Далеко ему до отца (Жюля Бруни). Все же какая-то старая дева чуть не померла от восторга. Сам Жорж каким был, таким и остался. Умом не блещет. Он был в упоении от моего прихода, заглядывал в глаза, пожимал руки. Жена его мне показалась "не очень удобной", "с душком". Все же удивительно, что как-никак он вышел в люди, обзавелся семьей, стал даже почтенным!

Воскресенье, 23 октября/5 ноября

Телефон от Палеолога: "C'est reparable - a bon entendeur, salut!"2 Ну и отлично. Вот я и с розеткой[37]. - Вечером мон-денное сборище у милого Аргута: Ферзены, барон Нольде, Са-винский. Нольде привез известие о провозглашении Польши независимой державой[38]. Вообще, он мне представляется менее глупым, нежели многие его коллеги - дипломатические люди. Даже совсем не глупым. К продолжению войны относится определенно отрицательно, сознавая нашу абсолютную неспособность ее продолжать. Побольше бы таких людей - пусть и не гениальных, но просто одаренных здравым смыслом и считающихся с фактическим положением вещей!

Какая муха его укусила? (фр.). Очень живописен (фр.). Неизбежной развязки (фр.). Так в рукописи.

Нелепо злая заметка Димы Философова о Нарбуте! Quelle mouche l'a pique?1 Лишний раз показал, что он не любит и не понимает искусства. Его принадлежность к нашему кружку всегда покоилась на каком-то недоразумении. Однако, не будь его, не было бы (среди нас) и Дягилева... - Наконец раздобыл (из школы Званцевой[39]) хорошего молодого натурщика. Зовут его Николаем Вдовиным. Превосходно, "антично" сложен и удивительно схватывает позу. Только почему-то до удивления грязные ноги. Пришлось устроить целое сооружение из подушек, дабы его поза передавала бы "сидение на облаках", как подобает божеству!.. - Ходил через пять домов по нашей 1-й линии к полковнику Перетцу (нашему сотруднику в "Речи"; а я не знал, что бывают офицеры - да еще полковники - евреи!) хлопотать об отсрочке военной службы Гржебину. Замерз, ожидая в нетопленой (ныне это стало самым обыкновенным явлением) комнате (бывшей столовой какого-то германского подданного). Перетц, в менее ласковой форме, нежели в редакции, не смог меня вполне обнадежить. Уже с этим делом к нему обращались с разных сторон. - К обеду Корней Чуковский, пришедший специально поговорить об издании детских книжек. Tres pittoresque2. И до чего же ему идет его длинный, торчком торчащий нос! Однако вел он себя немного уж слишком развязно для первого раза; кокетничал своим хулиганством перед дамами! И даже напросился со мной в ложу к Гессенам на "Романтиков"[40]. Пьеса плохая; сплошная подделка под что-то, мозаика, к тому <же> плохо склеенная. Только в IV действии - вокруг le coup de theatre inevitable3- настроение чуть подымается. В постановке перепевы "Месяца в деревне"[41].

Вторник, 25 октября/7 ноября

Натурщик Вдовин. - Чувствую себя4 после затянувшегося настроения подавленности что-то вроде какого-то приободрения - необходимо повести серьезную борьбу со своим маразмом. - В 4 ч. у Рериха - смотреть его новые картины. Поразительная плодовитость! И все очень, очень эффектно. Но почему-то мне не кажется все это прочным. Какая-то во всем иллюстративность. - И у Рерихов в семье "военная тревога"; собираются забрать Митусова (он приходится каким-то родственником жене Рериха), вследствие чего военный пыл его заметно спал. Билибин успел даже написать по этому поводу ядовитые и очень потешные стишки. Самого же Билиби-на Рериху удалось спасти тем, что он его заблаговременно зачислил в какую-то квазипричастную к войне организацию при мастерских школы Общества поощрения художеств[42]. - Вечером с Платером в сумасшедшем доме св. Николая у вдовы доктора Охочинской - смотреть доставшиеся ей после кончины мужа старинные рисунки. Она хочет их продать с аукциона. Почти все третий сорт. Запомнилась лишь какая-то русская картина во вкусе Венецианова (Михайлова?) и аллегория на войну (?), которую я склонен приписать <нрзб.>. Вообще же, самое мрачное впечатление от самого этого места - не то казарма, не то тюрьма, не то некрополь... Эти бесконечные коридоры, эти меры предосторожности против побегов! Особенно жутко то, что коридор квартиры Охочинской переходит в общий большой коридор и что над лестницей устроена особая крыша, так как были случаи, что умалишенные бросались в пролет или бросали в него всякую всячину!

Среда, 26 октября/8 ноября

Настроение "необходимо взять себя в руки" продолжается. Утром Вдовин. Днем на выставке "Мира искусства". Общее впечатление, скорее, безотрадное, хоть и имеется несколько приятных вещей (на свои вещи лучше бы не смотрел, но это свойственная мне черта: я никогда себе не нравлюсь, и даже напротив). А вообще разумеется ощущение упадка, но то не наше общество клонит к упадку, а вообще все падает! Встретил там Судейкина. Он в солдатской форме (уж этот мне маскарад!). "Мечтает со мной сблизиться" и вообще совершенно новый тон: точно ученика с учителем. К сожалению, он лично мне неприятен, "неприемлем". Он весь какой-то колючий и неверный. - Дал ему идею написать заказанный ему его полком портрет имп. Анны Иоанновны (создательницы полка?) с (бронзовой) статуи Растрелли-отца, что в Музее Александра III. - Заходил к больной Добычиной. Она в постели. Ее мужа ("мышь в сметане") тоже призывают, но я за него не боюсь. Сумеет отвертеться! - К обеду Саша Серов* - славный юноша, однако какой-то холодный или даже "черствый". Он теперь состоит при гидропланном парке.

Четверг, 27 октября/9 ноября

Утром Вдовин. - Вернулась из Капселя наша Атечка вместе со всеми хорватятами** и тремя гувернантками. Хор-ватята прямо с вокзала поехали к дедушке - к Альберу, но тот, весь погруженный в роман с какой-то новой jeunesse1 (тоже годящейся ему во внучки), принял эту щумящую ораву avec un visage de bois2 и даже не угостил их завтраком (это наш-то гостеприимный, чадолюбивый Альбер! Ох, Амур проклятый!). Усталые с дороги, но все же буйные и шумливые, они и нагрянули всей гурьбой к нам. Митюн тут же слег, и при нем осталась добрейшая M-lle Bonorie3, тогда как остальных приютил у себя Шуша Альберт<ович>. Я рад был убраться в редакцию. Как странно: Гессен ничего не знал об усмирении беспорядков на Выборгской стороне[43]. Или это он со мной секретничает? Но для чего? Скорее - действительно, плохая информация. Был вызван из недр милейший Альберт Семенович Ганфман, но и он тоже оказался в неведении. Вечером пришел Чуковский, специально чтоб со мной столковаться насчет издания детских книжек (Горький очень увлечен этой мыслью), но из нашей беседы ничего не вышло, так как Корней внезапно почувствовал себя дурно и поспешил уйти.

Пятница, 28 октября/10 ноября

Отменил Вдовина, т.к. уж очень захотелось послушать еще раз симфонию "Ала и Лоллий"[44] Прокофьева на утрен-

* Старший сын художника В.А. Серова. ** Шестеро детей моей племянницы Камиллы Альбертовны Хорват.

1 Здесь: молоденькой девушкой (фр.).

2 С каменным лицом (фр.).

3 Мадемуазель Бонори (фр.).

ней репетиции концерта Зилоти (в Мариинском театре). Я в упоении от этой вещи. Волшебно! Почему-то вспомнились лунные ночи Капселя и многое в таком роде. Дома писал как раз о минувшем лете. - Обедаем у Набоковых с Аргутинским. Споры о Прокофьеве. Елена Ивановна прямо в ужасе от этой музыки! А глядишь, годика через два милейшая будет делать вид, что она чуть ли не открыла его. Так было с "Петрушкой". Владимир Дмитриевич осторожнее. Володя читал свои стихи. Удивительно талантливые. И все же я в нем не чую l'etoffe d'un vrai poete1. Уж больно он насыщен "буржуазной" культурой - хоть и позирует теперь слегка на художественного debraille 2.

Суббота, 29 октября/11 ноября

Утром Вдовин (он позирует теперь для спящего Меркурия). Со смаком рассказывает о свалке, которой он был свидетелем, после того как, зря пройдясь ко мне, он от нечего делать пошел бродить по улицам Васильевского острова. Было это у Трубочного завода, где-то по 8-й линии. Больше всего меня поразил тон - про "своих же", про пролетариев! "Смешно больно! Как хватит он, значит, городовой, его по башке, тот так и повалился! Повалился и лежит, смех!" По его сведениям, "поубито немало". Сам он - курьезная личность. Бывший матрос, освобожденный от службы из-за чахотки (однако с виду он, в голом виде, здоровенный молодой парень - прямо Геркулес!), бывший цирковой наездник! Сейчас, в часы досуга, между позированием - сапожник. Отлично берет позы, сразу схватывает, что я от него хочу. Страшно старается, чтобы вполне выразить и то, что мне нужно. Красивый лицом. Всего 23 года. - Завтракаю с Аргутинским и Добужинским у молодых Бобринских - в чудесном доме на Галерной[45], в столовой, полукругом выходящей в сад. В общем, приятная компания, хотя меня чуть раздражает их (отчасти мной же и порожденное) антикварское любопытство. Мила, по обыкновению, "маленькая Долгорукая", в которой очень пикантно прорывается какое-то ее "цыганское нутро". Заезжали с Аргутинским

Истинного поэта (фр.).

Здесь: ниспровергателя устоев (фр.).

на осмотр аукциона, устроенного Яремичем в Обществе поощрения. Всякие arriere-boutique'^, которые все же дадут в нашей провинции свои пять или шесть тысяч!

Воскресенье, 30 октября/12 ноября

Вдовин (которому я имел вчера неосторожность заплатить за всю неделю, и в том числе за пятницу, когда он зря явился, а я отбыл на концерт) надул: не пришел. Это мне расстроило весь порядок дня. Днем у нас состоялась консультация насчет здоровья старшей девочки Хорват - Мими, произведенная доктором Пуссом, пользующимся ныне большой2 репутацией. К завтраку снова все хорватята и снова безумно утомительная возня! - В 4 ч. у меня заседание насчет издания детских книжек, устроенное по всем правилам за столом, покрытым красным сукном (взята занавеска из нашей спальни, из которой мы уже несколько дней как перебрались в более теплую комнату внизу). Горький почти не принял участия в обсуждении плана, а целых полтора часа с жадностью разглядывал иностранные детские книжки, которых я навалил целую кучу. Не такие-то книжки Алексей Максимович видел во дни своего детства! Откуда и эта "волчья жадность", а подчас и удивительно наивные замечания... Меня особенно огорчило то одобрение (со смехом), которого удостоились наиболее грубые из юмористических картинок! - Гржебин удручен тем, что Бьюкенен отказался пристроить его при Английском посольстве - наподобие Чуковского (которого, впрочем, как будто тоже теперь "забирают"). Но какая забавная претензия! Ведь Гржебин ни в зуб толкнуть по-английски, а собирается служить "насаждению английской культуры в России"!.. - Вечером у нас Стип, Аргутон и Эрнст. Второй набрал у меня на 500 руб. всяких набросков. Приходится теперь мирить Аргутона со Сти-пом, на которого он в претензии из-за какого-то коллекционерского стратажема3. Как бы не произошла ссора в стиле той, что послужила размолвке Владимира Николаевича с С.С. Боткиным (в 1907 году из-за каких-то дурацких тарелок)[46].

Второсортные вещи (фр.). Так в рукописи.

От фр. stratageme - военная хитрость, маневр.

Почетного легиона (фр.).

Натурщик Вдовин снова надул! Пришла наконец в составе багажа Атечки корзина с капсельскими растениями, и среди них "елочка". - В 5 ч. (по предварительному уговору) Палеолог. Был в ударе. Рассказывал, с живописными подробностями, о том, как в Константинополе толпа проникла в гарем султана <нрзб.> после свержения Абдул-Хамида. Самый гарем представил собой ряд павильонов в огромном, оцепленном глухой стеной парке. - В недоумении перед Россией, перед ее "фантастичностью". Никак не может переварить, что общество "с такой легкостью отказывается от Царьграда". Впрочем, ближайший повод к визиту - желание порадовать меня сообщением, что мне пожалован офицерский крест Legion d'honneur1. - Вечером мы у Лебедевых с Аргу и Костей (Сомовым). Во избежание разговоров о войне я почти все время импровизировал на их рояле, звук которого мне особенно приятен. У Сергея Васильевича лицо положительно приняло какое-то лютое выражение! Куда девалась его "неспособность убить муху", его презрение к солдатчине?

Вторник, 1/14 ноября

Вдовин решительно провалился. Это расстраивает мою работу. И другого такого хорошего натурщика не найти, особенно по нынешним временам, когда всех мужчин угнали на войну! - К обеду Стип и Аргут. Последнего Акица заставила прийти специально для того, чтоб его помирить со Стипом. Позже подошли Сомов и Хьюг Вальполь. Последний купил у меня один капсельский этюд (берег с облаками). Он же сообщил о готовящемся призыве "стариков". Но странное дело, я за последние дни так втянулся в свое творчество, что все внешние события и даже "личная угроза" меня (почти) не трогают. Был и Шейхель, угрюмо промолчавший весь вечер.

Среда, 2/15 ноября

Приглашенный по совету Гессенов доктор Педенко констатировал у нашей Лелички базедову болезнь. Вот куда привели всякие сентиментальные переживания (влюбленность в Сашу Яшу) и неистовое купанье. Теперь объясняется и ее безумное настроение. Кошмар просачивается в нашу самую интимную семейную жизнь! Акица старается не показать виду, однако я знаю, что она близка к отчаянию. Вечером я со Сти-пом у Г.К. Лукомского. Читали статьи Макса Волошина для моей монографии. Поражен тем, что, при некоторой литературной фразеологии, столько действительного понимания, столько верного и меткого. Милый Макс!

Четверг, 3/16 ноября

У нас новая прислуга - подгорничная Матрена - Мотя, сущая деревенщина. Когда ходит в своих сапожищах, стены трясутся. Но симпатичная, молодая. Недавно вышла замуж, однако сразу после того муж пропал без вести на войне. Она племянница кучера Леонтия. - У нас с моей божественной на почве расстройства нервов у обоих (но у нее в особенности - из-за болезни Лелички) нелады. После небольшой ссоры я даже убежал из дому и целый час просидел в засыпанном снегом Соловьевском саду у Румянцевского обелиска[47].

[Пятница, 4/17 ноября

Вечером Аргутинский - довольно унылый.]

Суббота, 5/18 ноября

В передышках между приступами тоски и злобы занимаюсь живописью. Ничего не клеится. Захожу, как обещал, к Су-дейкину (живет на Екатерининском канале в верхнем этаже того очень банального дома, в котором помещается гимназия Гедда[48]), рядом с Судейкиным квартира Сорина. У Судейкина "новая жена" (так и говорит), очень красивая, полногрудая, статная, лупоглазая. Ein ausgesprochen russischer Typus1. Мне говорили, что она еврейка, по отчеству как будто немка - Вера Артуровна. Судейкин, видимо, по уши влюблен - и, не стесняясь ее присутствием, воздает ей неистовые хвалы. Уверяет, что она

Ярко выраженный русский тип (нем.).

его спасает, отучила от пьянства, от "дурной жизни". Живут они без прислуги. Огромная мастерская и рядом ряд клетушек; все очень забавно и живописно разукрашено всякой всячиной. Со мной неузнаваем, до приторности ласков и любезен. Занят сейчас картиной, изображающей гулянье в Михайловском саду. Мотив пейзажа взят из окон Добычиной; масса фигур в "онегинских" (чисто оперных) костюмах. Как будто желание угнаться за Сомовым, но до Сомова далеко! Несмотря на довольно удачные куски, общее впечатление неприятное - что-то любительское и просто безвкусное, чуть что не доморощенная иллюстрация из "Нивы"[49]! Лучше картина "Купальщицы", видимо, инспирированная картинами Пуленбурга в Эрмитаже. Мне кажется, что этот путь ему вреден. Больше всего мне понравился натюрморт: посреди большущая икона (та самая, что у них висит в столовой, - с ликом его жены), а перед иконой пестрая трактирная посуда. Очень красиво, глубоко по тонам.

Воскресенье, 6/19 ноября

Слава Богу, ссора (подобие ссоры) с моей обожаемой кончилась. Акица бесконечно мила. - Начинаю красками большой эскиз мекковского плафона. - Днем заседание <об издании> детских книжек снова не удалось; пришли только Нарбут и До-бужинский - оба страшно смешные в военных формах. Маскарад! Нарбут со своими бачками - ни дать ни взять Барклай-де-Толли (каким великого полководца изображали на балаганах). Оба, видимо, очень счастливы в своем "петушином достоинстве". - Обед у Гессенов. Читали "исторические" речи Милюкова, Шульгина, Маклакова[50]. Настроение начинает сильно напоминать настроение 1905 года. Впрочем, под "гражданским возмущением" немало низкопробной радости, что "господам теперь несдобровать". На меня эти речи не произвели ни малейшего впечатления, и мне кажется, что Государь может спать спокойно, пока имеется лишь угроза такой "оппозиции Его Величеству". Подобным Мирабо не свергнуть престола! Но, весьма вероятно, вслед за ними придут другие. А главное, продолжается война, и она сделает то, чего не в состоянии сделать "благоразумные" элементы, совершив величайшее неблагоразумие ее приятия! - А что из себя представляет Керенский, имя которого все чаще слышится? К сожалению, его речи у Гессена не оказалось. Ходит слух, будто он говорил и о необходимости мира. - Больше всего меня с Акицей у Гессенов бесит чета Каратыгиных. Особенно он, который очень своевременно укрылся в каком-то военно-химическом предприятии. И теперь продолжает из этой своей норы шипеть про войну "до полной победы". Мила по-прежнему в своем "материнском пацифизме" Анна Исааковна Гессен. После обеда спела ряд романсов Бутомо-Названова. Среди них чудесный мрачный романс Бородина.

Понедельник, 7/20 ноября

Утром зашел Стип звать в комитет по устройству выставки Рериха. Это Рерих его подослал, а ему нужно мое участие для полноты триумфа. Ненавижу все эти комитеты и заседания, однако, чтоб не повредить Стипу (ведь Рерих - его начальство в Обществе П. Х.), я согласился. Днем на выставке "конкурентов" встретил Вел. Князя Кирилла Владимировича с супругой. Пришлось обозревать выставку в их обществе; не так уж приятно выслушивать какие-то нервические замечания Его Высочества вперемешку с ее претенциозной критикой. Ведь она "художница". Кстати сказать, выставлен омерзительный ее портрет, писанный каким-то "шикарным" художником, пользующимся сейчас большим успехом в высших кругах (фамилию забыл). - У нас обед с англичанами: Вальполь, Брус, Линтот. Вечером подошли друзья. Дети устроили "Лаэцкую" выставку* в бывшей нашей спальне. Кока бьет всех своей несомненной талантливостью. Иные его фантастические пейзажи, навеянные крымскими впечатлениями и Чюрленисом, прямо удивляют своим мастерством. Хорошие, бодро написанные натюрморты всех трех наших девиц, отличные сангины (этюды голой натуры) Лели - лучшей ученицы Саши Яши. Неприятны в своей пошловатости работы Шуры Леви. В первый раз и Саша Черепнин решается играть у нас свои сочинения. Это несколько еще ребяческие подражания Прокофьеву. После ухода прочих мучительный спор с Аргутинским о войне. "Немцев надо всех истребить! Они начали войну!" - точно мы еще в первом месяце этой чертовщины. И при этом ни малейшего сознания, что мы-то первые полетим к черту!

* Лаэция - фантастическая страна, подвластная нашим молодцам.

Тяжелое настроение. Пишу нехотя фельетон. Среди дня три часа спал - только бы убить время. - Вечером у нас милейшие, трогательные в своем единении супруги Аллегри.

Среда, 9/22 ноября

Рисую картон для "Весны" (одна из угловых фигур мек-ковского плафона). Без всякого вдохновения! Да и становится все темнее и темнее по утрам. Наконец, вся эта фальшь просто надоела! Раздражает фальшь всей затеи. То ли дело простое, непосредственное творчество, как было в Париже, в Версале и нынче, еще летом... Днем на заседании <по поводу> издания детских книжек. Горький снова не пришел, а явились только Гржебин, Добужинский, Нарбут. Каши не сваришь. Нет у меня веры, что вообще эта затея станет осуществляться. Не до этого! - Вечером, чтоб немного развлечься, с детьми на фильме "Кабирия" Д'Аннунцио. Ерунда и пошлятина, с широким использованием далеко не лучшего, что имеется в "Саламбо" Флобера. Впрочем, местами поражает размах и затейливость постановки (напр., гигантский храм Молоха, высота фигуры самого бога, по лапам которого происходит бегство юной римлянки, а также осада какого-то города при помощи катапульт и подвешенных корзин, из которых воины тут же вываливаются в "пропасть"!). Забегала Зина*. К обеду К. Чуковский. На сей раз он был скромнее и приятнее.

Четверг, 10/23 ноября

Рисую фигуру Осени. Достал у Кодака Надины летние снимки - к сожалению, они недостаточно отчетливы. Купил у букиниста Котова на Литейном несколько книг. В редакции неожиданно встречаю Диму (Философова). Он рассказывает про печальную кончину бедного Висеньки Протейкинского**, которого Дима на днях отправил в больницу. Несчастный с начала войны (и после смерти брата) совершенно перестал выхо-

* Моя племянница, превосходная художница Зинаида Евг. Серебрякова. ** Виктор Петрович Протейкинский - дальний родственник Филосо-фовых.

дить из своей комнаты (вернее, чулана), и даже прислуге не удавалось его выводить для исполнения натуральных нужд. В конце концов на нем стало все гнить. Безумные мучения доставляла ему и его грыжа. Чтоб переодеть его в чистое, пришлось все на нем разрезать - и одежду, и белье, и сапоги. При этом пошел такой запах, что Диме сделалось дурно. И вот, усаженный в ванну, которую доставили на дом, этот старый человек почувствовал себя младенцем, стал нелепо плескаться и пускать пузыри! С жадностью, после ужасных добровольно перенесенных лишений, он набросился и на принесенные Димой конфекты. - Гессен рассказывал что-то путаное про очередной доклад Трепова о Мурманской дороге[51]. Трепов с некоторых пор премьер. Но не все ли это теперь равно! Ганфман в отчаянии. Увы, таких сознающих положение вещей в редакции "Речи" мало. Гессен, Петрункевич (но не Милюков), Набоков, Туган - вот, пожалуй, и все. Большинство, однако, продолжает гореть патриотическим пылом...

[ Пятница, 11/24 ноября Рисую "Лето".

Суббота, 12/25 ноября То же.]

Воскресенье, 13/26 октября1

У нас рисование с живой натуры. Позирует Шурочка. Но меня внезапно вызывает ген. Е.Н. Волков (начальник Кабинета Его И. Величества), так как ему удалось наконец устроить давно предполагавшийся осмотр Зимнего дворца[52]. Это как бы вступление к исполнению грандиозного плана, принадлежащего в значительной степени Таманову*. Волков полон самых благих намерений в смысле поднятия художественной стороны его двор

1 Правильно: ноября.

* Александр Иванович Таманов - один из самых даровитых и значительных молодых архитекторов. Он женат на нашей племяннице Мизе (Камилле) Эдвардс.

цового хозяйства и, между прочим, возвращения Зимнему дворцу первоначального великолепия, которое не удалось восстановить после пожара 1837 года. Однако на сей раз дворец, и вообще не отличающийся внутри особой радостностью, произвел прямо-таки самое унылое впечатление, чему особенно поспособствовало то, что все большие залы заняты военным лазаретом[53]. Всё кровати, кровати, ширмы, столы с медикаментами, и среди этого бесшумно бродят жалкие тени в больничных халатах. Многие лежат под своими серыми одеялами. Снуют белоснежные сестрицы в чепцах. И все это тускло освещено (день выдался темный) одинокими лампами в громадных люстрах или ночниками. В другом роде, но не более отрадное впечатление производят личные комнаты Государя и Государыни. Здесь царит как-то уж очень откровенный "недостаток вкуса". Несуразное впечатление производит кабинет (окнами на Адмиралтейство), перегороженный какими-то тяжелыми столбами, что дает этому покою характер чего-то утесненного. Не спасает, а подчеркивает нелепость <всего этого> тяжелый, несуразный камин, являющийся лишним свидетельством безвкусия любимого придворного архитектора Мельцера. И вся мебель тяжелая, неповоротливая. Две гостиные (угол на Неву) отделаны "на европейский лад", однако не в стиле "модерн", как это сделано в новых комнатах Александровского двор-ца[54] в Царском Селе, а на самый шаблонный манер, что, пожалуй, лучше. На стенах, кроме большой копии "Дармштадтской мадонны" (Гольбейна)[55], портреты родителей Государыни, ее собственного, очень скверного портрета (кажется, кисти Фрица Августа Каульбаха), две бонбоньерочные многофигурные картины с сюжетами Наполеоновской эпохи Фр. Фламенга. Где-то высоко над шкафом я отыскал чудесный портрет Николая II, писанный Серовым[56]. Дальше, начиная с Малахитовой гостиной, напоминающей такие же салоны 1830-х годов в немецких резиденциях, "легче дышится". Царящий там стиль Луи Филиппа или Людовика I Баварского (или ранней Виктории) моментами производит даже изящное, "нарядное" и, во всяком случае, благородное впечатление. Ротонда более классична.

Мне показалось, что спасти общее впечатление можно, вернув унылым, тяжелосводчатым залам, <выходящим> на Дворцовую площадь, их прежний растреллиевский облик (кое-какие рисунки первоначальной отделки Елизаветинской эпохи, наверное, где-нибудь найдутся). Зато [чего] не должно касаться какое-либо усовершенствование, - так это кабинета Государя Николая Павловича, занимающего верхнюю, антресольную комнату в фасаде, выходящем на Адмиралтейство. Она представляет собой вполне сохранившийся ансамбль. Суровая (но не безвкусная) мебель, масса небольших картин (часто сувенирного значения) по стенам, масса мелких предметов на письменном столе. Все удивительно характерно для личности самого императора. В прихожей перед ней, к которой попадаешь по чугунной лестнице, серия отличных картин Гертнера - виды Берлина. Полон исторического значения еще и кабинет Александра II во втором этаже. Отделка стен здесь Екатерининской эпохи (то был кабинет Александра Павловича, и в точности повторена здесь декоровка стен после пожара 1837 года). И в этой высокой комнате с альковом все стены завешены картинами, а по столам и комодам разложено и расставлено без числа всякой всячины. Волков обратил мое внимание на сложенные в углу, за колоннами алькова, детские платьица и при них детский зонтичек и шляпочка. То сувениры, свято хранившиеся Александром II, оставшиеся после кончины обожаемой им дочери Александры Александровны, скончавшейся лет восьми*. - Вернулся я домой разбитый - еще бы, мы проделали верст пять, шагая по этому нескончаемому лабиринту. [И, о ужас, я прямо попал на Мику Горчакова!** Я очень люблю Мику, но когда еле держишься] на ногах, то его неистовая трескотня просто невыносима. А приехал милый Мика с интереснейшими проектами. Он затеял перестройку всего старого строения в своем Коростышеве[57] и хотел бы, чтоб я взял это дело в свои руки. Новый дворец должен быть в стиле украинского барокко. Все это, на мою усталую голову, показалось мне сущей и довольно кошмарной фантасмагорией. Ну увидим! Во всяком случае, он верит, что все это осуществимо. - Вечером мы на "Жизели" с Карсавиной, после чего все поехали ужинать к Брусу, куда явились и какие-то чины из Английского посольства, и Палеолог. Une journee bien remplie1. Уф!..

* Все это было в целости, когда я сделал такой же обход по дворцу в марте 1917 года, но многое погибло после того что во время уже большевистского переворота по дворцу целых три дня хозяйничали солдаты.

[** Св. князь Михаил Константинович Горчаков - внук знаменитого канцлера (берлинский Конгресс и т.д.).] 1 Насыщенный день (фр.).

Среди дня маленький Рерих до смерти напугал нашу дурочку - горничную Дуню, позвонив у парадной и представ перед ней в маске страшного разбойника. Она чуть не умерла.

Понедельник, 14/27 ноября

В 4 ч. Вал. Вас. Слепцов - спросить моего мнения относительно условий пожертвования всей коллекции его брата, на днях погибшего при невыясненных обстоятельствах в Павловске, в Музей Александра III. Я бы желал, чтоб "мое плохое" туда не попало, однако он настаивает (он так же настойчив, как брат, хотя с виду и не производит того же "колючего" впечатления), чтоб было передано именно все полностью! Рассказал мне подробности гибели брата. Сначала нашли лошадь у мелководной речонки, а тело оказалось гораздо ниже по течению - на дне и в позе верхового! Снег, выпавший за ночь, покрыл всякие следы. Все остается таинственным. Предполагают, что с Борисом случился удар в самый момент, когда он перескакивал через еще не замерзшую воду (где-то между Павловском и Славянкой).

Вторник, 15/28 ноября

У нас Оберы. Боже, какие они жалкие, непригодные для нашего сурового времени! Совсем обезьянки, прижимающиеся друг к дружке и гибнущие от чужого холодного климата. Среди интересной беседы с Акицей вдруг вваливается Кругликова*. Между прочим, она рассказала, как и ее обокрал Маклаков-Ржевский, - эта притча во языцех последних дней. Произошло это с ней еще в Париже, и украл он ее семейную брошь, попав к ней под видом родственника "знаменитого Маклакова". Из его здешних проделок особенной "талантливостью" отличается тот визит, который он нанес Н.К. Рериху под видом особоуполномоченного Татьянинским комитетом[58] (знал, подлец, слабость Н<иколая> К<онстантиновича> к grandeur'ам1). К Жюлю Бе-нуа** он явился под видом графа Голенищева-Кутузова-Толсто

* Художница Елизавета Сергеевна Кругликова. 1 Высокопоставленным лицам, высшим чинам (фр.). ** Мой двоюродный брат, архитектор Юлий Юльевич Бенуа.

го, будто <бы> получившего огромное наследство и желающего употребить часть его на сооружение дворца с картинной галереей. Рериха он нагрел на 800 руб. плюс экземпляр его только что вышедшей монографии. У экономного и даже скуповатого Жюля он выманил 1400 руб., причем бедный Жюль был обнадежен, что он, Маклаков-Ржевский, займется переводом его сына с фронта в тыл. - Кончили мы вечер у Сомова, куда явились и англичане с Карсавиной. Костя изготовил прелестную новую серию виньеток для "Lesebuch der Marquise"1.

Среда, 16/29 ноября

Начал маслом общий эскиз всего плафона. - Заходил к Вл. Д. Набокову, чтоб поглядеть на те два моих версальских этюда, которые он когда-то купил и которые теперь привез из деревни по моей просьбе (я хотел бы, чтоб они попали в мою монументальную монографию). Самого его не застал, но посидел около получаса с Еленой Ивановной. Набрал у формовщика Репина несколько гипсовых слепков.

Обедаем у Горчаковых* с "молодым" Феликсом Юсуповым. Весь вечер последний рассказывает, в крайне возбужденном тоне, про Распутина. Он считает его главным виновником того, что "все летит к черту". Особенно поразил рассказ про какую-то обожательницу Р<аспутина>, которая рядится в платья, увешанные бубенцами с яркими лентами, и всюду следует за "старцем". Однажды эта монденная юродивая нагрянула летом во время какого-то обеда у Юсуповых в Царском. Фелька (так его называет М. Горчаков) убежден, что все еще можно спасти положение, если "убрать" Распутина. Акица, сидевшая рядом с Юсуповым, позволила себе усомниться, найдется ли такой герой. Я в несколько маскировочной форме высказал свою обычную точку зрения: надо лечить не симптомы болезни, а самый ее источник. Или все это для чего-то нужно? Ненавидит Юсупов (и это вместе со всей семьей, в которую он вступил через свой брак на2 Вел. Княги

1 "Книги маркизы" (нем.).

* Св. князь Михаил Константинович Горчаков и его супруга Наталья Павловна, урожд. Харитоненко. В первом браке княгиня Урусова.

2 Так в рукописи.

не Ирине Александровне) и императрицу Александру Федоровну. Точно она виновата в том, что царство, доставшееся человеку, абсолютно на то неспособному, до того затянулось!? Трепов подал в отставку.

Четверг, 17/30 ноября

Темень. Не могу заниматься живописью. У букиниста Котова набрал всяких книг. Захожу в редакцию. Там еще ничего не знают об отставке Трепова. - Вечером на "Золотом петушке" в Народном доме. Набоков, затеявший эту partie de plaisir1 и даже доставивший нам билеты, почему-то сам не явился. Постановка - ужасающая безвкусица в русском "петуш-ковом" вкусе. Эта опера (одна из моих безусловно любимых) требует совершенно иного подхода. Я бы взял в основу постановки русский лубок XVIII столетия. На это прямо указывает вся музыка, и особенно бравый типично солдатский марш, ничего общего с боярами и стрельцами не имеющий*.

Пятница, 18 ноября/1 декабря

У нас обедает Лукомский. - Вечером мы у Аргутинского с Брусом, Карсавиной и Marie Murat.

Суббота, 19 ноября/2 декабря

Ужасное настроение у Акицы из-за вчерашнего диагноза доктора Педенко, отсылающего Лелю в Кисловодск. - В 4 ч. я у Обера смотреть его новую группу "Поцелуй" - давнишнюю его затею, лишь теперь (и, увы, крайне неудачно) осуществленную. Я ему дал несколько советов, дабы исправить фигуру женщины. Но, разумеется, это совершенно ни к чему. Ему необходимо пригласить натурщицу, но едва ли это будет по вкусу Наталии Францевне. Он все тот же милый, немного нелепый ребенок. В ней начинает проявляться озлобленность. Между прочим, она занимается тем, что выкалывает глаза на

1 Вечеринку (фр.).

* Эту мечту я осуществил при постановке "Золотого петушка" в Парижской Опере[59].

фотографиях Вильгельма II и других "своих врагов". - Вечером, чтоб развлечься, на фильме "Вампиры". Глупо, убого, но довольно занятно. Фантомас в этом же роде был лучше.

Воскресенье, 20 ноября/3 декабря

Отвратительное настроение у нас обоих продолжается. Главным образом из-за болезненного состояния Лели. Ехать среди зимы в Кисловодск и при нынешнем положении вещей нам представляется безумием! Днем у нас рисование с живой модели - для нашего юношества. - В 4 ч. толстяк П.Е. Ще-голев совещаться о научном предисловии, которое он взялся написать для издания моих иллюстраций к "Медному всадни-ку"[60]. - Вечером мы у Гессенов. Играл Боровский - но раздражает известная поза на гениальность. Ужин затянулся до половины второго. Оживленная беседа шла между Милюковым и военным обозревателем "Нового времени"[61] (как он сюда попал?) Каратыгиным и другими. Мы с женой поражены каким-то общим политическим легкомыслием и дилетантизмом этих "специалистов по политике". Нововременец, с одной стороны, уверен, что весной немцы подойдут к Петербургу, и тут же вторит ребяческим оптимистическим перспективам Милюкова и полковника Перетца. Милюков попутно попался в странной неосведомленности. Он ничего не слыхал о каких-то беспорядках среди французских рабочих. Ходит слух, что и во Франции все далеко не спокойно.

Понед<ельник>, 21 ноября/4 декабря

Праздник[62]. В 2 ч. Вас. Андр. Верещагин. Приглашает меня участвовать в затеянном им художественно-историческом альманахе "Ирида"[63]. Я имел мужество отказаться. Мне надоели эти вариации на "Старые годы"[64]. К тому же я и тут не верю, по нынешним временам, в реализацию подобной затеи. - В 4 ч. московский реставратор и художественный коммерсант И.К. Крейтор, к которому я еще с московских времен чувствую какое-то недоверие, хоть <он> и старается всеми силами казаться "необычайно славным парнем". Душа нараспашку и утомительный болтун. Он показал мне большую чудесную акварель Томона - эскиз театральной декорации. Увы, он просит за нее сумму, которая мне не по карману, - 5000 руб. - Вечером заседание Общины св. Евгении. Рерих рассказал во всех подробностях, как его обокрал Маклаков-Ржевский. На всякого мудреца... и т.д. По этому поводу он имел беседу с приходившими к нему полицейскими сыщиками. Один из них, более важный, был особенно огорчен тем, что кражу М<аклаков>-Р<жевский> совершил в его околотке. "Ну, встречу его, подлеца, непременно скажу: и как тебе не стыдно такими заниматься делами у меня?!"

Вторник, 22 ноября/5 декабря

Утром Нарбут с Кнебелем. Последний снова пристает с какими-то новыми проектами изданий. Почтенный, но и мучительный человек. - В 4 ч. должен был прийти Андрей Рим-ский-Корсаков - и снова отказался по болезни. - К обеду женщина-врач, бой-баба Н.В. Сукова, - наша знакомая по Крыму. Ее дочь Танечка считается дочерью Коковцева. Очень милая и приятная девушка. И Сукова настаивает на отправке Лели на Кавказ, - в общем, не обнадеживает.

Среда, 23 ноября/6 декабря

Уже неделю я не дотрагиваюсь до своих кистей - отчасти из-за обуревавшей меня тоски (теперь немного полегчало), отчасти из-за "рассеянного" образа жизни, а главным образом из-за гнетущей темноты по утрам. А ведь плодотворно я могу работать только по утрам - к полудню я "выдыхаюсь". К тому же Акица все время жалуется на какое-то недомогание, и это меня очень тревожит. - У меня был сговор снова встретиться с Marie Murat в Музее Академии художеств, и бессовестнейшим образом я совершенно о том позабыл! Пишу фельетон о "Золотом петушке"[65]. - Вечером с В.Д. Набоковым на концерте Боровского. Я порядком скучал, ибо программа состояла исключительно из произведений Листа, а я его не очень до-любливаю. Понравилась (оказалась мне по нраву) лишь не слышанная до сих пор "Mephisto Polka"1.

"Мефисто-полька" (фр.) - произведение Ф. Листа (1883).

Но если это может доставить им удовольствие... (фр.). Оставляет желать лучшего (фр.). Подвальным окном (фр.). Весьма романтично! (фр.).

От ит. principe - государь, властитель, монарх. "Вот превосходный сценарий для кинодрамы" (фр.). "Почему бы нет?" (фр.).

По просьбе Палеолога навожу по телефону осторожные справки, имеют ли Почетный легион А.И. Зилоти и А.К. Глазунов. А они-то, милые, и не подозревают, что я им "покровительствую". В сущности, вздор, mais si cela peut leur faire plaisir... 1 - В 2 ч. с Аргутоном у молодого Юсупова - смотреть новые личные его апартаменты в Юсуповском дворце, отделанные Белобородовым. Они в нижнем, надподвальном этаже по левую сторону от главного подъезда на Мойку. Кое-что довольно затейливо, а иное даже и просто красиво. Но, каюсь, мне, в общем, начинает надоедать эта, превратившаяся теперь в моду, подделка под классику. К тому же чехонин-ская орнаментальная живопись (прямо по стенам и пилястрам) laisse a desirer2. Далеко ему до какого-нибудь Скотти или Бернаскони. Мне больше понравились работы его товарища Тырсы. Они гораздо крепче, свободнее по технике и по краскам.

Зато интимные покои (спальни, "маленькая" столовая и т.п.) поразили меня своей теснотой (сущие клетки), путано-стью плана и чем-то, я бы сказал, просто нелепым. Под большим кабинетом помещается в подвале еще одна, еще не законченная отделкой, большая сводчатая комната с окном - soupirail3 в уровень с мостовой улицы. Tres romantique!4 Феликс II вообще позирует на какого-то итальянского принчипе5 эпохи Возрождения. Скажем, на Чезаре Борджиа. Подымаясь по узкой лесенке, ведущей из этого подвала в переднюю его личных покоев, я шутя сказал: "Voila un excellent scenarium pour un drame de cinema"6, на что он с улыбкой Джоконды на устах проронил: "Pourquoi pas?"7, как бы намекая на наш разговор у Горчаковых. Дома в 8 ч. грандиозный обед в честь Палеолога за столом, раздвинутым во всю его длину. На одном конце поместилась Акица, имея по сторонам посла и Владимира Набокова,

на другом - я с княгиней Горчаковой и графиней де Робьен. Кроме того, были Брус, Линтот, супруги Олив, Аргутинский, граф Робьен, Сомов, Гессен, еще кто-то; после обеда подошли мои братья Альбер, Леонтий с женой и дочерьми и некоторые друзья. Меню состояло из какого-то чудесного потажа1 по рецепту бабушки Кавос, из дивной лососины с богатым гарниром, из рябчиков и из изумительного сладкого, заказанного у Берэна. Было очень оживленно и даже весело. Акица в качестве хозяйки выдержала экзамен на "пять". Милый Палеолог faisait la roue2 перед дамами, рассыпался в обаятельности, рассказывал с большим остроумием исторические анекдоты. Разошлись около одиннадцати. Палеологу я изготовил меню с видом венецианской Salute3[66] (у него такой же культ Венеции, как у меня), остальным приглашенным меню были нарисованы детьми, причем Кока и на сей раз не удержался, чтоб не представить каких-то кошмарных страшил! Более грациозные вещи состряпали наши девушки: наши дочери и наша племянница Надя.

Пятница, 25 ноября/8 декабря

После большого перерыва снова принимаюсь за свою "Историю живописи"[67]. Ужасно мучительны и вредны эти перерывы, во время которых я теряю самую нить основных своих мыслей. Но еще гораздо хуже то, что чем дальше я продвигаюсь, тем яснее начинаю чувствовать неприемлемость всего плана (!!), от которого я, грешным делом, постепенно и отступаюсь. Я думаю, это единственный пример в столь, по существу, серьезном труде. Утешаю себя тем, что, когда я дойду до конца этого труда (когда-то это будет?), я займусь вторым его изданием и тогда все объединю без того, чтоб мой текст был разделен по содержанию картин.

Днем Каза Роза; в 4 ч. чай у племянницы, Зины Серебряковой (рядом в доме). Молодчина Зика, говорит и о войне, и о Думе (об ее краснобаях, продолжающих взывать к дальнейшему кровопролитию, несмотря на явную невозможность про-

От фр. potage - суп. Красовался (фр.). Салюте (ит.).

должать проклятую игру) совсем так, как мы, пожалуй, даже еще энергичнее! В нашем же духе, но несколько уж слишком простовато и прямолинейно толкует художник Машков, приехавший сегодня из Москвы. Он у нас обедал, и с ним я отправился на заседание "Мира искусства", происходившее у Рериха в помещении школы Общества поощрения. Про само же заседание повторю все те же возгласы: "Боже, какая бестолочь! Какая скука!"

Суббота, 26 ноября/9 декабря

К обеду снова Машков. С ним - на третьей серии "Вампиров". - К чаю чета Яремичей. Как ни в чем не бывало. Правда ли еще все, что теперь о них рассказывают?

Воскресенье, 27 ноября/10 декабря

Получил первое жалованье из издательства "Парус"[68]. За что? За присутствие на трех неудачных заседаниях, посвященных детским книжкам? - Снова пробую сделать красками общий эскиз плафона для Мекка. Не выходит. - Днем у нас рисование с натурщицы. Постепенно все к этому охладевают.

Понедельник, 28 ноября/11 декабря

Наконец светлое утро. Рисую Аврору с Шурочки*. К обеду Грабарь. Он думает, что его могут еще призвать по отсрочке 1893 года. А ведь у меня отсрочка еще годом ближе - 1894-м. Все же я не верю, что и я, и он на сей раз были в опасности. А зря приступать к хлопотам противно. - Вечером с Грабарем, напролет предававшимся хвастанью, у Аргутона.

Вторник, 29 ноября/12 декабря

Акица весь день лежит с адской мигренью. - Я на нашей выставке в бюро Добычиной. К сожалению, сама она не отходила от меня ни на шаг и прямо не дала обозревать. Несносное, бестактное существо! Но вот нам предана абсолютно! Кормит

* Это тот рисунок сангвиной, который мной включен в семейную хронику.

нас, устраивая покупку моих вещей, и приходится терпеть. Особенно на сей раз меня раздражали ее жалобы на Рериха, пообещавшего у нее устроить свою выставку и теперь изменившего своему решению, имея намерение устроить нечто более грандиозное отдельно - при участии Татьянинского комитета! Тут же натравливала на него за то, что он-де и меня, и Горького "втянул в эту черносотенную компанию"[69]. А я и не знал ничего! Горький будто бы уже отклонил. Ничего не понимаю. Просто она по обыкновению сама что-то выдумала... Фотограф Глебовский, только что вернувшийся с фронта, где его брат состоит генералом, рассказывает всякие ужасы об общей деморализации у нас и одновременно расхваливает идеальную постановку военного дела у немцев. Солдаты и офицерство будто бы говорят во всеуслышание: "Если вы сами в Питере не разделаетесь с грабителями (это - про правительство), то мы придем, и тогда будет хуже... " - Дома Шурочка. Она теперь вздумала учиться петь и тратит весь свой заработок на это. В восторге от своего учителя пения, какого-то старого итальянца, - вероятно, шарлатана. - Пишу фельетон.

Среда, 30 ноября/13 декабря

У меня легкая инфлюэнца. Исправляю фельетон и ужасно долго с этим бился. Рисовал с гипса (упражнения - для Сатурна). Потом с Шурочки. Бедненькая, она совсем помешалась на пении! - В 5 ч. Эрнст за иллюстрациями к моей монографии (маленькое издание Общины св. Евгении)[70]. - Обед у Гессена. Меня на сей раз пригласил письмом (!), в котором было сказано, что вскоре я буду чем-то утешен. Очевидно, это намек на ожидавшуюся телеграмму о мирных предложениях Германии (и, очевидно, он лично рассчитывает на то, что таковые возымеют желательное действие)[71]. Сегодня полный текст этих предложений был ему доставлен, и я перед обедом прочел его (по-немецки) вслух. Читая, я едва владел своим волнением. Неужели это действительно протянутая рука и неужто близок момент, когда Россия положит свою руку в нее? Но тут же, не успел я дочитать последнюю строку, надежда моя рухнула. Милюков с какой-то мальчишеской прыткостью выхватил у меня листки телеграммы и, заявив собранию: "Я сейчас напишу ответ!", он удалился в соседнюю комнату племянника Иосифа Владимировича - Ромы, и через полчаса, самое большее, этот ответ, полный самой легкомысленной фразеологии, был готов и прочитан перед супом к великому удовольствию большинства. И мне сразу стало ясно, что таков и будет окончательный ответ зарвавшейся и обреченной России. Потому мы и обречены, что все части общества, интеллигенция и правительство связаны и спутаны нелепой "национальной гордостью", что все одинаково виноваты, одинаково ослеплены, одинаково изолгались, одинаково не способны считаться с фактической стороной положения, с реальными условиями. Христолюбивая Россия забыла о Христе, запуталась в суетности каких-то "национальных обид". После обеда вокруг меня завязался спор, дошедший и до нескольких яростных выпадов. Со мной заодно оставались лишь Сара Семеновна Полоцко-Енцова, Анна Исааковна Гессен, разумеется, моя жена, А.И. Каминька и еще один маститый адвокат - чуть ли не Парламент (я не расслышал фамилии). Против меня особенно резко выступали Каратыгин и один из сыновей Иосифа Владимировича. Последний пытался мне объяснить, что яде не понимаю "трагизма истории". Милый человек, как бы тебе на собственной шкуре не отведать этого трагизма! Ты теперь так храбришься, потому что думаешь, будто ты спрятался за семью стенами, а ведь "трагедия" может вдруг придвинуться вплотную. Вот когда придвинется, я-то, вероятно, останусь тем же, чем я <есть> теперь, т.е. до смерти опечаленным человеческой глупостью, но в то же время не перестану всей душой уповать на "мудрость Божью", а вот, пожалуй, ты и оробеешь, взмолишься о пощаде, а ее ты не получишь ни от нынешних врагов, ни от друзей... А в общем, берет ужас оттого, что никто не понимает, что мы на вулкане, который нет-нет да и начнет извергать смерть и погибель!

Больше всего Милюкову вторил полковник Перетц. Снова мы услыхали вариации на тему "немцы при последнем издыхании" и т.д. Какие-то слова простого, обывательского благоразумия (ах, хоть бы их было побольше - в них, <в> этой простой обывательщине теперь было бы спасение) я услыхал только из уст доброго, тихого и, насколько мне кажется, безупречно чистого Августа Исааковича Каменки1. Он особенно

Правильно: Каминьки.

обеспокоен займами и прямо заявил, что мы по таким обязательствам не сможем платить! Но разве завравшийся игрок может остановиться? Забыл назвать моего главного единомышленника - только что приехавшего с фронта Ярцева. Милюков же представился мне сегодня прямо какой-то роковой силой - во власти чего-то такого, что он сам всего менее сознает. Тогда уж лучше социалисты, если только и они в своей массе не спятили с ума, со здравого смысла... Дома мы размечтались с Акицей о приобретении клочка земли в Крыму. Уйти от всего этого гвалта!

Четверг, 1/14 декабря

Утром Гринберг по вопросам моей монографии. К завтраку Обер. Потом рисую Шурочку. - В 4 ч. в редакции. - В 5 ч. монденный five-o'clock1 у Аргутинского. К обеду у нас Ярцев, Аргут и Сомов. Разговор не клеился из-за присутствия Аргуто-на. При нем надо тщательно избегать всего, что касается настоящего момента. Была и милая Зина.

Пятница, 2/15 декабря

Корректирую главы о Рубенсе, написанные для моей "Истории живописи" Бог знает когда и лишь теперь набранные. - Днем Шурочка. - В 4 ч. Эрнст и И.М. Степанов. - Вечером в кино "Tip-Top"2 на "Роковом ожерелье Озириса" (скандинавский идиотизм). Зато прелестен от руки рисованный американский фильм про взбесившегося осла. С нами были Серебряковы.

Суббота, 3/16 декабря

Продолжаю работать над Рубенсом. - Днем Шурочка. - В 5 ч. чай у Робьенов. Знакомят с английским дипломатом мистером Lindley или Lindsey3. Типичный, почти до карикатуры, брит. Он, кажется, самая важная (после посла) фигура в

Чай между вторым завтраком и обедом (англ.). Название кинотеатра (фр.). Линдли... Линдси (англ.).

Английском посольстве (чуть ли не charge d'affaires1). Были и другие англичане. - Милую мою графиню шантажирует некий еврейчик, скульптор (кстати сказать, знакомый Шурочки), сделавший с нее статуэтку (с борзой собакой) и требующий теперь непомерно высокую сумму. - Вечером у нас Стип с женой, Аргут и милый доктор И.И. Трояновский из Москвы, по своему обыкновению необычайно возбужденный.

Воскресенье, 4/17 декабря

К завтраку - Трояновский, приобретший одну из наиболее значительных моих акварелей нынешнего лета (желто-оранжевый закат с большим небом). Я ему уступил, из уважения к его коллекционерской доблести, за полцены. - Днем общее рисование. Позирует сестра Шурочки - подросток Валя. - В 4 ч. поэт Чудовский с предложением (вздорным) вступить в какое-то франко-русское общество. Терпеть это<го> не могу! Одна болтовня! - К чаю - потешная Кругликова и Лебедевы, приведшие с собой финского художника Энкеля, с которым я не виделся с первой нашей выставки 1898 года (на ней участвовали и финны)[72]. Тогда все его товарищи видели в нем гения. Да и сам он не прочь был себя считать за такового, вследствие чего он и держался необычайно, даже до грубости, гордо. Ныне он, не оправдавший тех надежд, держит себя гораздо скромнее. Из-за его присутствия пришлось говорить исключительно по-французски.

Понедельник, 5/18 декабря

Занялся приведением к одному "канону" всех фигур моего плафона (дабы не было слишком явного "разноречия" в пропорциях на разных планах). Однако так ли это важно? Потешно, как сквозь мое сознание важности полной свободы проступает какая-то (вероятно, фамильная) академическая закваска. Поэтому, пожалуй, я ее так и ненавижу (и особенно ненавидел)! Впрочем, сказывается тут и моя (странная для моих лет!) неопытность. Ну разве это нормально, что я, только достигнув сорока четырех лет, добрался (в 1914 году) до своей первой значительной работы? - Днем Шурочка. - Вечером (к ужину) у Бруса. Было

Поверенный в делах (фр.).

уютно, но и несколько скучно. Линтота не было, он предпочел не явиться, так как нам надлежало высказаться относительно нарисованного им портрета Карсавиной. Портрет как портрет, скорее "приличный", однако Костя (Сомов), верный своей чисто российской привычке правду-матку резать, выразился совершенно отрицательно и попросил, чтоб об этом довели до сведения бедного художника! Мы с Акицей (особенно А<кица>) ненавидим в нашем друге эту жестокую черту. С бедной Таточкой к концу пира сделался обморок, вероятно, из-за выпитой (единственной) рюмки водки. Был и приехавший с фронта, несколько оправившийся от контузии В. Светлов*. Этот маленький господинчик со своим горбатым клювом имеет препотешный вид в форме горца Дикой дивизии. Огромная папаха, на груди патронташи. Акица прозвала его der Rachegeist1. Он, разумеется, полон боевой прыти и о том, чтоб мириться с немцами, и слышать не хочет. - Домой нас доставил автомобиль (открытый) Бруса. Я снова, сидя рядом с шофером, все время переезда беседовал с ним. Il m'a fait l'air d'un socialiste convaincu!2 И дочь Атечка была с нами.

Вторник, 6/19 декабря

Николин день. Кокины именины. Весь день возня, сутолока. К обеду масса гостей. После того что все разошлись, между нами двумя, Аргутоном и поздно подъехавшим М.С. Оли-вом завязался тягостный спор о войне, продлившийся до 3 часов ночи! Олив если и не кладет меча в ножны, то в общем все же благоразумен и даже соглашается с тем, что нежелание слушать немцев есть "преступная бравада". Зато Аргутинский, как попугай, твердит одно и то же: надо уничтожить немцев до последнего! Откуда эта непримиримая злоба? Эта тупость? "На одну пушку надо делать две" и т.д. И притом ни малейшего сознания нашего истощения... Je fus sur le point de le mettre a la porte3. И подумаешь, это типичный образчик наших дипломатов, а впрочем, скорее: дипломатов всего мира! Разве Брус или сам Бьюкенен лучше?

* В.Я. Светлов - балетный критик.

1 Духом мести (нем.).

2 Он показался мне убежденным социалистом! (фр.).

3 Я уже был готов выставить его за дверь (фр.).

1 Выбор Аргутинского... "Бон гу" (фр.). ("Бон гу" - название кондитерской).

Шурочка утром. - Извожусь с фельетоном о Репине. Стремлюсь сказать больше, чем дает сама тема, и контрабандой на страницах "Речи" выяснить некоторые свои основные точки зрения. Как было бы важно теперь сказать во всеуслышание то, о чем только беседуешь в интиме. И вот: нельзя! На всем свете нельзя! Всюду рты по тем или иным причинам зажаты!

Четверг, 8/21 декабря

Не могу справиться с фельетоном. Все утро его переделывал и наконец отослал Евгении Ивановне (Зыбиной) в полусыром виде. Авось в редакции по начисто переписанному найду, перед самой сдачей в набор, нужные слова! - Сейчас занят скучной "механической" работой - "квадратурой" своего плафона (т.е. нанесением по квадратам нарисованного на предварительном эскизе на окончательный холст, на котором собираюсь завершить работу). - Шурочку я уступил на несколько дней Оберу, который рассчитывает по ней исправить фигуру русалки на своем "Поцелуе лешего". - В редакции провозился два часа над чисткой и исправлением злополучного фельетона. - Вечером у Аргутинского все друзья. Я бессовестно наелся чудесных конфект (choix Argoutinsky от "Bon gout))1) и дивных фруктов. Умеет угощать Владимир! У него теперь новая мания: "пакетовые табакерки"[73]. Это большая и очень дорогая редкость. Безумец! Акица снова надулась и не поехала. Впрочем, она действительно нездорова.

Пятница, 9/22 декабря

Рисую углем картон центрального отделения плафона. Моего фельетона в газете нет! По телефону Гессен объясняет, что запротестовал Милюков под предлогом несовместимости Бурлю-ка с Репиным. Все же хочу, чтоб фельетон появился. А если они заупрямятся, то и вовсе перестану писать - раз даже намеками нельзя высказать то, что лежит на сердце! - В 8 ч. собрание Комитета по изданиям Общины св. Евгении, посвященное "парадным изданиям классиков". Я уверен, что теперь ничего не выйдет. Нет людей нашего круга, которые взяли бы это целиком в <свои> руки. Мне самому некогда. Какая досада, что пропущено столько времени, - когда я годами сидел без настоящего дела (впрочем, я тогда учился, готовился).

Суббота, 10/23 декабря

Большое огорчение от рамочек в стиле XVIII в., заказанных Амвросимову (на 4-й линии, по 6 руб. за маленькую рамку!) для серии моих версальских масляных этюдов (на дощечках) с натуры. Я собирался их повесить, вытянув в ряд, над диванами и стульями в столовой. Того эффекта, на который я рассчитывал, не получается, а в чем беда, не совсем догадываюсь. - Рисовал картон плафона (Шурочка продолжает позировать Оберу). - Днем на экзамене-выставке школы Гагариной. Объяснение с милейшей княгиней Марией Дмитриевной относительно моих взглядов на искусство. Она сама пожелала себе их уяснить в связи с тем недоумением, которое породили в ней мои последние фельетоны. Но, разумеется, эти растабаривания с человеком, который хотя и считает себя глубоко любящим искусство, однако, в сущности, мало что в нем смыслит, - эти объяснения абсолютно ни к чему. Но все же она дама почтенная и все еще жаждущая учиться; это трогательно. Как жаль, что Аргутон решительно отказывается с ней общаться и бывать у нас, когда она у нас бывает. Я, впрочем, воздерживаюсь ее к нам приглашать именно во избежание их встречи. Но, впрочем, он не лично ее терпеть не может, а вообще... всех Оболенских (впрочем, Сандру Оболенскую как раз он очень жалует, но в том-то и дело, что Александра Петровна не рожденная Оболенская, в ней крови Оболенских нет). А в чем они перед ним провинились, я так и не могу допытаться. "Все Оболенские негодяи!" - и баста. Это очень характерно для нашего чудака. Он ведь вообще делит все человечество на черненьких и беленьких и пересаживания из одной категории в другую не допускает. Это подчас скучно. Mais il a de tels merites qu'on le lui pardonne...1

Но у него такие заслуги, что ему это прощается... (фр.).

По дороге оттуда княгиня мне жаловалась на некоторое расстройство дел... Даже принуждена ходить пешком (а милого ее супруга, князя Андрея Григорьевича, я даже повстречал как-то в трамвае!). - В 4 ч. у болеющего Димы Философова (снова печень или почки). Встречаю там его сестру Зинаиду* и M-r Petit1, которого Дима мне охарактеризовал как "личного агента Тома". Зинаида Владимировна как будто несколько оправилась после гибели сына. Пети отлично говорит по-русски и женат на русской. Тем не менее едва ли что понимает в исконных идеалах, интересах и настроениях русских людей. Вообще, мне начинают действовать <на нервы> всякие разновидности французов, обо всем имеющих свое безапелляционное суждение, а на самом деле безнадежно близоруких и поверхностных. - Вечером неожиданное появление Петрова-Водкина**, очень плюгаво выглядящего в солдатской форме. Рассказывал про свои мытарства с самого лета из-за призыва на военную службу. Его забрали на родине (в Саратове?) местные власти, вовсе не пожелавшие считаться с тем, что он "знаменитый художник". Да и здесь его мотают из одного учреждения в другое. Естественно, вследствие этого полная перемена во взглядах на войну. Куда пропало его боевое настроение? Его геройство? Даже не пытается скрыть своего ужаса перед тем, что его могут послать на фронт. Самые пацифистские речи!

Воскресенье, 11/24 декабря

Отвратительный инцидент получился за большим семейным обедом у брата Миши, устроенным в память нашего незабвенного отца в день его кончины (11 декабря 1898 года). Все шло благополучно до самого десерта согласно провозглашенному принципу surtout ne parlons pas de l'affaire2 (это то, что принято было говорить в эпоху распрей, порождаемых при обсуждении Affaire Dreyfus3[74]), но тут уже под самый конец семейного пира случился самый уродливый скандал. А именно: к десерту подошли наши

* Зинаида Владимировна замужем за Александром Николаевичем Рать-ковым-Рожновым.

1 Г-на Пети (фр.).

** Художник Кузьма Сергеевич Петров-Водкин.

2 Только не будем говорить об этом деле (фр.).

3 Дела Дрейфуса (фр.).

две старенькие кузины Луиза и Эмма Бенуа, которые носят у нас прозвище Гамбургских, так как они дочери нашего дяди Саши, переселившегося в Гамбург еще в 1840-х годах, родились и воспитывались там и лишь уже в зрелом возрасте возвратились в Петербург. Тут дернуло меня обратиться к ним с обычным шутливым приветствием: "Na da sind sie ja, unsere Kusinchen!"1 Этого никак не мог перенести архиненавистник немцев Леонтий, и он громко, с крайним раздражением воскликнул: "Я запрещаю говорить в моем присутствии на этом поганом языке!" И тут не вытерпела наша горячая дочка Атечка. Она вскочила, подошла к дяденьке и стала в истерике на него кричать ужасные слова. "Кровопийцы, мерзавцы, убийцы!.. - так и посыпались!.. - Мало вам пролитой крови? Бог вас накажет!!!" Несчастный Леонтий от такой неожиданности совсем оторопел... Насилу Атечку оттащили и увели в другую комнату, где с ней сделался форменный припадок. А вообще, все менее выносима становится семейная атмосфера. - Появилось предложение президента Вильсона о мире[75]. Что-то уж больно благородно! Не простой ли это трюк?

Понедельник, 12/25 декабря

Получено 3250 руб. за проданную (Добычиной) мою картину "Арлекинада" коллекционеру Коровину (у него же несколько значительных картин Сомова). Появился мой фельетон о Бурлю-ке (но выпущены пассажи о Репине и о портрете Толстого, иначе говоря, все то, что я считал особенно нужным высказать "контрабандой" о войне)[76]. Милюков настоял-таки на своем. - За завтраком неприятный разговор с Атей, не желающей пойти извиняться и мириться со своим, ею любимым и ею почитаемым, дядей, которого она вчера так обидела. - Вечером Аргутинский с Шурой Боткиной (Хохловой) - более сумасшедшей и вакхической, чем когда-либо. При этом чудовищный mauvais gout2 во всех ее эксцентричностях. Просидели до 2 часов ночи. Должен был крепиться, чтоб не раскричаться на нее, когда она, разорвав случайно жемчужную нитку своего ожерелья, принялась по всему кабинету рыскать на коленях, подбирая раскатившиеся по всем сторонам бусинки. Раздражает она очень и Акицу. Но вот

"Ну вот они, наши кузинушки!" (нем.). Плохой вкус (фр.).

Аргутинский все готов от нее терпеть в память дружбы с ее отцом, милым Сергеем Сергеевичем, - с которым, однако, он помирился только тогда, когда уже тот лежал в гробу! О Господи!

Вторник, 13/26 декабря

Слава Богу, примирение Ати с Леонтием сегодня состоялось. - Рисую картон плафона. - Днем на выставке архитектора Соллогуба[77] в Академии художеств. Он сам очень любопытная личность, но с виду какой-то несуразный. Как все побывавшие на фронте, он, скорее, склонен к миру. - С 5 до 7 рисую натурщицу Валю - для... Меркурия.

Среда, 14/27 декабря

Работаю над картоном. - В 4 ч. надоедливый и какой-то жалкий художник Левитский, болеющий своими вечными обидами на всех и вся. - На заседание комитета выставки Рериха не пошел. Ну их совсем. Дома, при участии дам, предпринял опись своей коллекции рисунков по карточной системе. Но <на>долго прыти им не хватит. - Пишу фельетон.

Четверг, 15/28 декабря

Вместо какого-либо шага к миру приказ Государя по войскам с пометкой "Царьград"[78]. На кого это может теперь действовать? Кто это ему советует? И как "нетактично" теперь, на третий год несчастной войны, при уже полном истощении всенародно раскрыть ее настоящую подоплеку! Ох, доиграются до катастрофы, ох, допляшутся! Любопытно было бы знать, какая на сей раз (поистине темная) действовала сила. Едва ли Распутин. Ведь он, говорят, всецело за мир; за это его даже обвиняют в измене, в подкупе! Неужели наш милый Палео-лог? В редакции Гессен, с лукавой улыбкой и "секретно" подмигивая, молвил на мое сетование: "Нет! Это скоро кончится!" Бедный маленький Блюмен (мой сотрудник по художественной информации)* в панике из-за призыва. Я за него

* Несколько лет позже Блюмен, при всей своей бездарности, уже при большевиках, сильно поднялся по иерархической лестнице журнализма. Кажется, под другим именем.

хлопочу перед редакционным советом. Вечером с Эрнстом разбирал и описывал на карточках коллекцию.

Пятница, 16/29 декабря

После внесенных мной вчера поправок фельетон о Репине наконец появился. - Заходил в Эрмитаж познакомиться с каким-то новым способом, предлагаемым художником Шервудом для чистки мраморов. Посоветовал Дмитрию Ивановичу Толстому каждый случай обсуждать индивидуально, а не решать ничего огульно. - Накупил у Волкова книг для подарков на елку. - С 5 до 7 рисовал Валечку. - К обеду Эрнст. - К десерту поехал через весь город к Е.П. Олив на присланном за мной автомобиле. Там все те же коллекционерские разговоры. Они способны меня отвратить от коллекционирования. - Оттуда к 10 ч. к Лукомскому (на извозчике) опять в третий конец города. Как это меня хватает?! Обсуждение иллюстраций к моей монографии. Все более убеждаешься, что милому Георгию Крескентьевичу вся эта задача не по плечу. Боюсь, что книга обо мне выйдет невкусной и даже нелепой*.

Суббота, 17/30 декабря

Сильное ночью желудочное недомогание и, как следствие этого, Акицыно недовольство - я ей-де не даю спать. Меня такое неучастие так разогорчило, что я даже покинул нашу спальню и до рассвета просидел в кабинете, где люто холодно. Совсем промерз. Все это вместе взятое довело меня до какого-то исступления, и я в бешенстве разорвал несколько своих летних этюдов и смахнул на пол ряд фарфоровых и глиняных народных игрушек, что стояли на полке камина. Чуть не сделался удар! Насилу затем пришел в себя, погуляв около часу в совершенно холодной нашей бывшей спальне! Зато потом произошло (по обыкновению) самое нежное примирение. - Письмо от Щусева из Москвы, но я его не сразу вскрыл, а отложил до момента, когда буду спокойнее. Наверное, опять какая-ни-

* Увы, она просто совсем не появилась, хотя все: и пространный текст (писанный десятью авторами), и белоснежные клише иллюстраций - было готово. Помешали "мировые катастрофы", и в частности исчезновение самого издателя Бернштейна и всего его "штаба".

будь новая путаница и хитрение. - Явившаяся к обеду Надюшка* принесла известие, что на улицах продают <листки> "Смерть Распутина"!!![79] Гессен по телефону подтвердил и уточнил, что убийство произошло в доме Юсуповых. Мы с Акицей потрясены! Неужели сам Фелька? Самое убийство мне представляется величайшей нелепостью. Точно этим можно поправить дело. - Вечером на заседании у графа Сюзора (только улицу перейти) по вопросу об устройстве выставки "трех друзей": Н.Л. Бенуа, А.И. Кракау и А.И. Резанова. От второго, впрочем, как будто ничего не осталось, да и от третьего мало. Напротив, от папочки масса, и, разумеется, это может дать очень внушительное целое. Внук Кракау принес кое-какие совсем неинтересные зарисовочки.

Воскресенье, 18/31 декабря

Во время дневного рисования с модели неожиданно является А.А. Половцов, приведший с собой князя Владимира Палея (сына Вел. Князя Павла Александровича). Он очень красивый, несколько женоподобный юноша (юнкер? паж?) с чуть прециозными1 манерами. Безмерно восхищался нашей обстановкой и вообще, видимо, был в восторге, что попал в такую художественную среду. Они просидели с час, и, прощаясь, Палей попросил разрешения часто бывать. Дамы все в восторге от этого подлинного prince charmant2. Сидя втроем с ним и с Половцовым в кабинете (тогда как другие, и среди них графиня Робьен, продолжали рисовать в гостиной), затронул вопрос о вчерашнем событии, однако и Палей, и Половцов клянутся, что они ничего не знают другого, кроме того, что напечатано в газетах. В частности, они не осведомлены об участии в убийстве брата Палея - Вел. Князя Дмитрия Павловича.

Понедельник, 19 декабря/1 января 1917 года

Панихида по брату Коле (прошел целый год!) в Академической церкви. Леонтий хоть и не любит русских попов, одна

* Моя племянница Надежда Леонтьевна Бенуа, впоследствии замужем за <нрзб.> Устиновым.

1 От фр. precieux - изысканный, жеманный.

2 Очаровательного принца (фр.).

ко имел постоянно с ними дело, довольно откровенно стал теперь выражать свое тяготение к православию*. На панихиде больше разговоров о гибели Распутина, нежели внимания к службе. У брата Миши своя версия, слышанная им от дворника дома князей Касаткиных, отстоящего от Юсуповского дворца в незначительном расстоянии и недавно приобретенного сыном Мишеньки Костей. Этот дворник видел труп Распутина лежащим на пороге той маленькой двери, которая ведет из личных (новых) апартаментов молодого Феликса в открытый на Мойку двор. - В 4 ч., как и следовало ожидать, Палео-лог - весь какой-то зараженный сенсационными сведениями об убийстве Распутина. Длинный рассказ.

"Les premiers coups de feu vers 2 heures, le gorodovoy qui se te-nait sur le quai - juste en face traverse la passerelle (висячий "почтамтский" мостик) et accourt, mais Joussoupoff en personne le congedie en disant que c'est le grand duc (Dmitry) qui s'amuse a tirer (et il parait qu'il y a eu reellement un chien de rue), a 3 heures depart force (?!) des deux dames, dont une parait avoir ete la danseuse Karalli, a 4 heures seulement arrive Raspoutine, a 6 h. l'assassinat"1. Тут же Палеолог сообщает le delicieux mot de Sturmer a l'ambassadeur roumain: "Oh, mon Dieu, laissez faire la providence. Elle est si bonne"2. Сам Палеолог несколько deconcerte3, встревожен и, во всяком случае, отнюдь не считает, что это убийство есть какой-то поворот к лучшему. Он снова заговорил о грядущей анархии. "Le caractere russe"4 ему абсолютно непонятен. Mots5 другого русского сановника: "Quand les choses vont bien je suis pessimiste, quand elles vont mal je deviens fataliste!"6

* Все же он кончил жизнь верным католиком. Предчувствуя приближение смерти, исповедался и причастился, будучи наставляем пэром Амодрю.

1 "Первые выстрелы раздались около 2 часов; городовой, стоящий на набережной, прямо против висячего "почтамтского" мостика, подбежал, но сам Юсупов попросил его уйти и сказал, что это Великий Князь (Дмитрий) развлекается стрельбой (видимо, он действительно убил собаку); в 3 часа вынужденный (?!) отъезд двух дам, одной из которых, видимо, была танцовщица Каралли; только в 4 часа приезд Распутина; в 6 часов убийство"(фр.).

2 Восхитительные слова Штюрмера румынскому послу: "О Боже, дай свершиться провидению. Оно так прекрасно" (фр.).

3 Расстроен (фр.).

4 "Русский характер" (фр.).

5 Слова (фр.).

6 "Когда дела идут хорошо, я настроен пессимистически, когда они идут плохо, я становлюсь фаталистом" (фр.).

* Княгиня Ольга Константиновна Орлова, урожд. княжна Белосель-

ская.

1 Всегда делает вид знающего все, но не желающего говорить ни о чем (фр.).

Обед у Оливов с Сомовым и княг. Сузи Белосельской (американкой). Позже по-прежнему прелестная Ольга Орлова*. Все разговоры вертятся вокруг убийства Распутина. Совершенно откровенно я высказываю свое мнение и как бы некоторое свое огорчение по поводу исчезновения столь "живописной фигуры". А разве это исчезновение может что-либо изменить в ходе дел? Разве это она была столь вредоносной? Милый Аргутон в таких случаях se donne toujours des airs de tout savoir et ne pas vouloir parler1. Он убежден, что убийца не Феликс и не Вел. Князь Дмитрий Павлович (оба сейчас под домашним арестом), а тот стрелковый офицер, который был в той же комнате (Сухотин). Очень, говорят, наслаждается всей историей Вел. Князь Николай Михайлович, который, по некоторым сведениям, является настоящим подстрекателем.

Среда, 21 декабря/3 января

До завтрака у меня Щусев. Длинное объяснение. Сочиняем вместе письмо, которое должно привести к устранению недоразумения с задержкой гонорара Добужинскому за его эскизы. - Вечером пишу фельетон. Эрнст с дамами разбирает рисунки. Бедному Владимиру Николаевичу отказано - он немного надоел; иногда хочется отдохнуть и от этого самого милого (но не всегда тактичного) человека. И нельзя же все время говорить о табакерках! Интересных же тем лучше с этим крепколобым не затрагивать.

Четверг, 22 декабря/4 января

У букиниста Котова смотрел книги по его карточному каталогу - это особая честь, что я к этому каталогу допущен. Отложил порядочную толику. В редакции подготовил почву, дабы прошел мой фельетон о "Максе и Морице"[80]. Еще узрят немецкую пропаганду, и Милюков восстанет. - Вечером "раут" у Добычиной. Масса народу. Сам Горький удостоил (Добы-чина позирует на его Эгерию[81]). Кроме того, коллекционер А.А. Коровин, художник Альтман, милейший Тихонов, Каратыгины. Я вслух прочел недавно полученное от Жени Лансере письмо, рисующее положение вещей в деревне в самых мрачных красках (а ведь Женя склонен идеализировать все деревенское). Тем не менее Горький объявляет, что он-де уверен, что война кончится разгромом Германии. Вообще, не поймешь Алексея Максимовича! Что это все? Все его разговоры о войне какие-то скользкие, полные недоговоренности, а иногда и прямо (едва ли не умышленно) нелепые.

Пятница, 23 декабря/5 января

Заседание по изданию детских книжек в редакции "Паруса". Горький читает свои сказки. Милые подробности, но неприятен "перегруженный" комизм, а местами и прескверный вкус. Дома изготовляю шуточные подарочки на елку. К чаю Аллегри.

Суббота, 24 декабря/6 января

Спешно заканчиваю подарки друзьям. Аргутинскому и Яремичу по маленькой шуточной коллекции рисунков "великих мастеров", Косте две "саксонские фигурки" (вырезанные из бумаги). Валечке Кока нарисовал придворный мундир и т.п. - Днем покупаю у Котова на 250 руб. книг - "себе в подарок" - и привожу эту груду с великими неудобствами на извозчике, которому плачу (от Литейного) 4 рубля! - На елку собралось порядочное количество друзей. Подарки имеют большой успех. К сожалению, вечер испорчен тяжелым разговором о войне за чаем. Яремич, обыкновенно предпочитающий в таких случаях молчать, тут не выдержал и на довольно-таки провокационные слова С.В. Лебедева "Мы будем воевать до последней капли крови" резко ответил: "Да, вы будете воевать до последней капли - но только чужой!", намекая на теперешнюю деятельность Лебедева, занятого изготовлением ядовитых газов. Лебедев побледнел, однако промолчал. Расходились все же все в более или менее дружелюбных тонах.

1 Снискания расположения (лат.).

* Петр Петрович Вейнер, создатель и издатель "Старых годов"[83]. Около 1930 года расстрелян большевиками.

2 От фр. embusques - избегающих отправки на фронт.

У нас рисуют Брус, Линтот, графиня Робьен. Судя по тону ее разговоров о Распутине, представляется абсолютно невероятным, чтоб она была одной из дам, якобы присутствовавших на пиру у Юсупова. - Около четырех Курбатов - явившийся, очевидно, для captatio benevolentiae1 ввиду моего отзыва о только что вышедшей его (толстенной) книге "Сады и парки" (это была моя давнишняя мечта - такую книгу написать)[82]. Но его старания пропадают даром. Уж очень он меня разозлил, когда своей "фистулой" пропищал: "Очень было бы жаль, если бы война кончилась теперь, нужно бы повоевать лет семь" (лично для него в качестве химика это, как для Лебедева, прямая выгода). Та же идиотская мысль, которую так проповедуют союзники и которую высказал прошлой весной Путя Вейнер* по поводу гибели Китченера[84] (это было во время заседания нашего Общества защиты памятников у генерала Волкова). Известие было только что получено и очень всех поразило. Вот в перерыве наших обсуждений о реставрации какого-то дворца я сказал приблизительно такую фразу: "Это очень печально, но если этот случай может приблизить конец войны, то я ничего не имею против". На что Путя тогда ужаснулся "моей наивности" и тоже пожелал, чтоб война продлилась как можно дольше... Такие безумные речи изводят меня не каждая сама по себе, а в качестве общего показателя, в качестве отказа от здравого смысла и от собственного спасения - не личного, а всего того, что составляет наш быт. И больше всего слышишь этого гадкого вздора от засевших в тылу "амбюскировавшихся"2 вояк. Они в целом и создают ту атмосферу безумия, которая фатально должна привести к общей гибели (их же, дураков, в первую голову). Точнее, это их безумие только отражает нечто стихийное, нечто свыше, для чего-то ниспосланное и неодолимое. Вот только не пойму, кому же окажется выгодным в конечном счету? Немцам ли, социализму или просто рождению какой-то совсем новой культуры?

Вечером после долгого времени - у коллекционера А.А. Коровина (Акица не пожелала), угостившего нас совершенно "довоенным" ужином. Добычина держится с ним, как точно она с ним в романе (совсем так же она держится с Горьким). Из картин довольно сильное впечатление производит один только портрет Мейерхольда, пис<анный> Борисом Григорьевым. Невиданный же до сих пор мной "Каток" Кости (Сомова) уж очень надуман, trop voulu1. - Извозчиков совсем нет (!!), и потому пришлось шествовать домой пешком, что, однако, доставило мне удовольствие, так как стояла дивная лунная ночь. Провожали меня через весь город сам хозяин, Добычина, Каратыгина. В первый раз пересекли Неву по только что открытому новому Дворцовому мосту[85]. Я делаю величайшие усилия, чтоб выносить неврастеническую безвкусицу Н.Е. Добычиной. Приходится - благодаря ей мы "кормимся". С другой стороны, надо признать за ней и заслугу "создания" или "воспитания" меценатов. Она снова взывала, чтоб я "занялся Горьким", "спас бы его" (от "товарищей")... От моего допытывания насчет действительного отношения Горького к войне она увертывается; да и ее собственное отношение туманно. Кажется, такая манера помогает при ее позе на (чуть ли не первопланную) революционерку. Ведь и среди самых убежденных борцов за революцию имеются вояки и даже "патриоты".

Понедельник, 26 декабря/8 января

Совсем запамятовал, что сегодня заседание о выставке Бенуа, Резанова, Кракау - которое должно было состояться у г-на Трамбицкого, зятя последнего. Должен, впрочем, сказать, что после первого такого заседания у меня осталось самое кислое впечатление. Что-либо художественное едва ли удалось бы устроить. Если бы еще мне дали диктаторские полномочия. Но едва ли это возможно при такой "семейственной" обстановке.

У меня вся выставка свелась бы к итальянским и ранним петербуржским работам отца и лишь к каким-либо пустячкам сухаря Кракау. - В 5 ч. у нас Е.П. Олив, нарочно приехав

Даже слишком (фр.).

шая отдельно от других, чтоб излить все накопившееся на душе. Вдвоем (и втроем с Акицей) nous nous somme soulage le cceur1, разбирали поступки и весь характер нашего друга Владимира, его ограниченность, сухость, эгоцентризм, а временами даже и фальшь. Даже близких друзей, вроде Оливов и Горчаковых, он не щадит, когда ему нужны деньги (а они ему нужны непрестанно). В удовлетворение своей коллекционерской страсти он и у тех, и у других забрал массу денег, однако едва ли подумывает о том, чтоб когда-либо эти деньги вернуть. У него вообще своеобразное представление о долге, так же как и о войне, о немцах и т.д. Акица, верная себе, пыталась его защитить, но без особого успеха. - Вечер проводим у Каратыгиных. Без конца распевала Зоя Лодий, одна из наших наиболее почитаемых Liedersangerinnen2. Ее горбатость, скорее, располагает к ней, в каком-то жалостливом смысле. "Бедняжка, такая прелестная, и вот - горбатенькая, нет ей счастья в жизни". Она играет горбом, как иные "играют глазками". Но многое я просто больше не могу слышать, как невозможно <не> подавиться вареньем, когда переел его. "Мне минуло шестнадцать лет!" Я просто больше слышать не могу. Первые разы попадаешься, а потом это начинаешь ненавидеть. - Был довольно пышный ужин - видно, и Каратыгина война обогатила. Возвращались с Лебедевыми. Беседа шла в дружественных тонах.

Вторник, 27 декабря/9 января

Леличка рисует разные части (руки, ноги) с глухого чухонца-натурщика. Это мой заказ дочери - для фигур Меркурия, Сатурна и Геркулеса на плафоне. Наладить бы такое сотрудничество! Она бесконечно лучше видит (и уже знает) человеческое тело, нежели я (зато в ней до сих пор не сказывается творческое начало)*. Беда, однако, в том, что при ее болезненном состоянии, при ее повышенной нервности этого усердия едва ли хватит надолго. - В квартире

1 У нас стало легче на сердце (фр.).

2 Исполнительниц песен (нем.).

* Позже, в эмиграции в Париже, творческое начало в нашей Елене проявилось очень ярким образом.

стоит дьявольский холод. Нет мыслимости при все растущей дороговизне дров (они уже дошли до 26 руб. 50 коп. за сажень!) поддерживать во всех наших хоромах приличную температуру.

Холод парализует работу, как ничто. Акица жаловалась на Атечку: она у нас вышла уж очень типичной буржуазной барышней. Безнадежная избалованность*. Мы не прочь ее отпустить к Милечке Хорват в Харбин. Возможно, что там она нашла бы более ей подходящий образ жизни. - В 4 ч. Оттокар (мой бывший сотрудник в "Речи" по балетной части, ныне заделавшийся профессором в Перми), а вслед за ним Саша Смирнов (тоже оказавшийся профессором в Перми!). Все мы трое безусловные пацифисты и в беседе отвели друг другу души, изумляясь человеческой глупости (люди не понимают, что идет пляс на вулкане). Они и меня зовут в Пермь - хотя сами и удручены провинциальным захолустьем. Все же там отдыхаешь от слишком явной столичной лжи! Люди там, безусловно, свежее, проще, прямее и в общем обнаруживают большую жажду культуры. Какие<-то> местные любители устраивают даже музей, и вот для этого музея От-токар просил продать что-либо из моих работ, а кроме того, и вообще следить на выставках, сообщая ему о вещах, которые могли бы им подойти.

Позже пришли за мной Эрнст и Добужинский (последний мрачнее ночи), чтоб вместе отправиться на вечер к Горькому. Настоящий светский монденный вечер с массой дам, с неугомонной болтовней по всем углам и с "концертным отделением". Пела даже какая-то мулатка, которую летающая по всей квартире Мария Федоровна, tres dame du monde1, знакомила, прибавляя к фамилии слова "мой друг". И угощение было довольно пышное. Но сам бедный Максим казался каким-то рассеянным, стесняющимся, plutot ennuye2.

Все же, видимо, он польщен тем, что "вот и у него как у всех". Я разговаривал с М.А. Стаховичем. Он мрачно настро

* Бедняжка, об этой избалованности, об этом dolce far niente [сладостном ничегонеделании (ит.). - Перев.] пришлось позабыть в тяжелых условиях эмигрантской жизни.

1 Весьма светская дама (фр.).

2 Даже озабоченным (фр.).

ен. Акица не в состоянии оказалась долго выдержать (особенно ее раздражала показная "милая простота истинно светской дамы" Марии Федоровны), и она внезапно и настойчиво потащила меня домой. Мне показалось, что Мария Федоровна обиделась. От ужина мы видели лишь роскошно сервированный стол.

Среда, 28 декабря/10 января, и четверг, 29/11 января

Сижу дома и усиленно работаю над плафоном и попеременно над "Историей живописи".

Пятница, 30 декабря/12 января

И на сей раз не пошел на заседание выставки Бенуа, Кра-кау, Резанова. Не верю, чтоб из этого можно было устроить нечто дельное, достойное.

Суббота, 31 декабря/13 января

Оттокар выбрал у меня (для Пермского музея) летний этюд, сделанный в конце августа и отражающий мое тяжелое тогдашнее настроение.

Встреча Нового, 1917 года произошла у нас на сей раз с необычайной помпой, в создании которой приняли участие художники Яковлев (Саша Яша) и Шухаев (Шух), наши дети и их товарищи и наша гордость С.С. Прокофьев (Прокошка). Пришла масса гостей, и среди них Милечка Хорват и M-me Берсон с дочерьми. Особенно эффектным и даже жутким получилось появление (в сочиненной ими же аллегорической пьеске) колоссальной фигуры Старого года, составленной из Саши Яши, сидящего на плечах у Шуха, причем оба были сплошь задрапированы в простыни, а к подбородку Яковлева приклеена длиннейшая белая борода. Надетые на руки и на ноги исполинские белые картонные ладони и ступни придавали полную иллюзию, что перед нами настоящий гигант.

Кроме того, Прокофьев продирижировал коротенькую и чудовищно звучащую "симфонию", которая была исполнена на медных кухонных кастрюлях оркестром, состоящим из нашей молодежи, а также представлено экспромтом несколько

(не отличавшихся остроумием) шарад, и, наконец (или то было вначале?), Саша Яша, Леля и Кока предстали в виде виртуозов мгновенного рисования (нечто подобное показывали в цирке), которые набрасывали одну за другой, в тесном сотрудничестве, карикатуры на присутствующих. Так, Костя Сомов предстал почему-то в колониальной каске, среди пальм и пирамид - "в Египте". Вечер закончился обильным ужином (с жареными курами), причем Атечку особенно поразил своим обжорством Прокошка. Все пожелания при наступлении Нового года свелись к скорейшему наступлению мира! У меня с Акицей это действительно наше главное пожелание.

1917 год

Воскресенье, 1/14 января

Что-то принесет наступивший год? Только бы принес мир, а остальное приложится. А для того чтоб был мир, нужно, чтоб люди образумились, чтоб возникла и развилась "воля к миру". И как будто уже какие-то проблески того замечаются. Я их усматриваю хотя бы в том, что сейчас легче эту тему затрагивать и даже с людьми посторонними, неблизкими. Развязываются языки. И думается мне, например, что ныне едва ли возможен такой случай, как тот, что произошел в прошлом году, когда И.В. Гессен счел своим долгом выдать двух шведок (он попросту донес на них), явившихся к нему от имени какого-то общего знакомого с просьбой посодействовать им в деле пропаганды мира*. Да и все сильней сказывается бессмысленность всей этой дьявольщины. Le jeu ne vaut pas les chandelles1.

Это должно, наконец, стать очевидным даже таким тупицам, как Милюков и tutti quanti2, ведущим Россию к гибели во имя исповедуемой ими ереси! С другой стороны, глупость человеческая безгранична, всесильна, и весьма возможно, что мы так и докатимся до общего разорения и катаклизма!

Такие мысли я как раз сегодня развивал перед единственным новогодним (обычай новогодних визитов совсем теряется) визитером Лешей Келлером, неизменно, но лишь раз в году являющимся к нам 1 января. Он соглашается со мной, но боль

* Тогда наш милейший и добрейший Иосиф Владимирович сообщил нам это за обедом - с видом героя, спасающего отечество. Однако ни во мне, ни в Туган-Барановском не встретил ни малейшего сочувствия, и лишь Мимс Каратыгин вполне примкнул к его точке зрения.

1 Игра не стоит свеч (фр.)

2 Все до одного (ит.); здесь: и иже с ним.

ше из вежливости; я же, пожалуй, вскоре стану говорить такие вещи не только с Лешей Келлером, но и с камнями у дороги, и с трамвайным столбом. Я задыхаюсь от невозможности поделиться как следует и от всего сердца, во весь голос тем, что меня мучает, что всех должно было бы мучить. Увы, люди так безнадежно легкомысленны, так невнимательны к нашептыванию собственной совести!

Понедельник, 2/15 января

Легкая простуда. Леля рисует великолепно.

Вторник, 3/16 января

Пишу фельетон о книжке Лукомского. - Вечером Добу-жинский и Н.Н. Евреинов - совещаться о какой книге, посвященной театру, я посоветовал обратиться к моему издательству "Свободное искусство". Оба собирались навязать ее мне, но мне сейчас не до того. К тому же сочетание их обоих представляется мне несколько странным. Впрочем, второй может, пожалуй, как-то воодушевить первого (в милом Мстиславе есть что-то от какого-то ходячего монумента), а первый может обуздать неистовство второго. Воообще же, я продолжаю возлагать надежды на Евреинова; он исключительно одаренный человек - даром что паяц по природе. Однако как раз после сегодняшней беседы у меня явились сомнения, ибо Николай Николаевич показался мне каким-то растерянным. Но, может быть, здесь и то, что Арлекину на сей раз взбрело на ум поиграть сегодня передо мной роль какого-то "подчиненного", покорного мальчика, чуть ли не "подчиненного перед Его Превосходительством". Впечатлению, что он именно эту личину взял на себя сегодня, способствует его военный мундир и аккуратная остриженность, придавшие его наружности удивительное сходство с полковым писарем. Я, впрочем, не уклонился от советов и изложил некий план, который представляется мне наиболее подходящим. Под конец Евреинов выказал столь пламенный энтузиазм к чисто научной задаче книги (если только и это тоже не шутовство, комедия), что я даже за него испугался, как бы ему не потонуть в море архивных и библиотечных изысканий. С особенным пылом стал он вещать о каком-то козлином действе.

Среда, 4/17 января, и четверг, 5 января/18 января

Прошли в спокойной домашней обстановке. Какое счастье такая передышка...

Пятница, 6/19 января

Вечером у меня П.И. Нерадовский*. Он возмущен интригой, направленной против него (при попустительстве директора**) Околовичем, которого он уже пристроил в Музей Александра III и который воспользовался тем, что Нерадовский был призван на военную службу, чтоб подвести под него самую предательскую интригу. Гадкая история! Для меня нет сомнения, что вся правда на стороне Нерадовского. Его жалобы носили свойственный ему сдержанный и достойный характер. Напротив, не могу без отвращения вспомнить подленькое выражение лица О<коловича>, когда осенью он вместо Нерадовского меня принимал в музее (я приходил выяснить вопрос насчет приобретения моих набросков) и очень кивал на отсутствующего, упрекал его в бестолковости, распускании служащих, в беспорядке... Уж, видно, так положено, что когда человек занят иконами, елейно и умиленно говорит о благости истинно народного искусства, то в жизни он просто дрянная ехидна. В другом несколько роде, но тоже иконник, моргач, пролаза Пунин***. И именно этих двух сам Нерадовский и приютил!

Суббота, 7/20 января

Обедали у Оливов. По обыкновению, всП (и несмотря на растущие затруднения в провизии) удивительно, изысканно, вкусно и обильно. Сладкое было прямо волшебное! Елена Павловна мила, с нами у нее исчезли ее снобические гримасы. Немного все же раздражало то, что благодаря присутствию Аргутинского нельзя выходить за пределы коллекционерских разговоров: у такого-то антиквара такая-то люстра, у такого-то такой-то наборный сто

* Петр Иванович Нерадовский - художник и историк искусства.

Старший хранитель Музея Александра III. ** Дмитрия Ивановича Толстого. *** В Москве точь-в-точь такие же елейные голоса - Машковцев и <Ино>губов. Но второй шармирует своей талантливостью.

лик, Казнаков*-де купил еще одну пакетовую табакерку, тот-то ничего не понимает в картинах и т.п. Во всем этом, разумеется, ничего такого, что можно было бы назвать художественным разговором. Я сам коллекционер, однако от беседы на одни только такие антикварские темы меня тошнит. Продолжаю считать, что М.С. Олив куда трезвее относится (не всегда) к наболевшим вопросам. Зато просто невыносим старик кн. К.А. Горчаков, который тоже был, обедал. Но ему простительно.

Воскресенье, 8/21 января

В 3 ч. я у Жевержеева, где встречаю московского издателя Кожебаткина (еврей?) и петербуржского "социума" г-на Ясного. Отбирали мои рисунки к пушкинскому спектаклю[86] (в Художественном театре, для воспроизведения в предпринятом ими роскошном издании). Оттуда проехали для сговора об условиях к Ясному, который живет в "самой роскошной квартире" и среди невообразимого безвкусия (зато угостили вареньем, что ныне редкость). В горничных у него подросток-девушка совершенно исключительной красоты - настоящая Гретхен. Неужели эта жаба пользуется ее ласками (живет он один, холостяком - семья где-то в отъезде)? Порешили, что я получу за право репродукции 500 руб. За эту-то ничтожную при нынешней дороговизне сумму я снова дал себя "рвать на части". Ругаю себя за слабость, но вот "неловко отказать"!

Вечером у Добужинского второе совещание с Евреино-вым и, на сей раз, с представителем "Свободного искусства". Чудаческое поведение Евреинова продолжается. Неужто он воображает, что это может мне льстить и нравиться? Тон подхалима писаришки, перепуганного неожиданным приходом начальства! Он буквально "ловил" каждое мое слово и принимал его за приказ. И это-то наш поэтичный Missel echevelle1, как его прозвала "тетя Леля" Сабурова**, - вели

* Сергей Николаевич Казнаков - милейший человек. Чиновник М-ва иностр. дел. Страстный коллекционер, в особенности всего, что касается Екатерины II.

1 Здесь: пламенный проповедник (фр.). ** Елизавета Владимировна Сабурова, урожд. Соллогуб. Супруга Андр. Александр. Сабурова, бывшего одно время министром Народного просвещения.

чайший дерзатель и чудак? Однако я не поддаюсь этой комедии и противополагаю этим фокусам утрированную ласковость, "доверчивость" и нечто вроде панибратства. К сожалению, затеянной книге не поздоровится оттого, что мы станем прощупывать друг друга, вместо того чтобы просто и дружно засесть за работу.

Понедельник, 9/22; вторник, 10/23; среда, 11/24 января

Усиленно занят плафоном, все более втягиваюсь в работу, но то, что получается, мне не нравится...

Четверг, 12/25 января

Не в силах написать фельетон. Настоящая причина в том, что наша газета мне опротивела своей неугомонной, глупой проповедью войны! Ведь сами под собой, дураки, яму роют. - В 2 ч. в Музее Александра III, где в библиотеке мне, Акице и на днях приехавшему из деревни Жене Лансере* показывают альбом русских рисунков, недавно приобретенный от княгини Имеретинской (рожд. гр. Мордвиновой). В общем, довольно печальное убожество - дрессированные рабы. Но все же милы очень добросовестные и не лишенные чувства ведуты1 Гр. Чер-нецова. К сожалению, к нам пристал мой кошмар - моргач Пунин, закидывавший нас своей слюной (он препротивно шепелявит) и парадоксами футуристской закваски. Он горой стоит за каждое "последнее слово модернизма", и в том числе даже и за "живописный контррельеф". Замечательно, что эти господа говорят совсем в тех же выражениях о ерунде Татлина и ему подобных, в каких мы говорим о Тициане, о Рубенсе... Мне они напоминают тех салонных забавников, которые с большой убедительностью, не имея ничего под рукой, имитируют всевозможные занятия - изготовление яичницы, сиденье дамы за туалетом и т.д. Чистая эквилибристика! - С Женей проехали в редакцию "Речи". Совсем на днях я читал письмо Женяки, в котором он рассказывал про разные деревенские ужасы, в которых наглядно сказывается растлевающее дей

Евгений Евгеньевич, превосходный художник, мой племянник. От ит. veduta - вид, пейзаж.

ствие войны, а с Гессеном он, точно сговорившись, стал держать совсем другой тон. И снова пошли: "деревня благоденствует", "в деревне все есть" и даже "никогда еще деревня не была так богата"... Бабы, по его словам, радешеньки, что мужья на фронте, - благо они не пропивают то, что наработали, и т.д. Именно так эти неисчислимые массы "самых милых, добрых и образованных" людей - истинные сливки общества - продолжают морочить друг друга - и будут морочить, пока не разразится катастрофа, которая всех их сметет (и нас заодно)... Прошли еще с Женей в красочный склад на Надеждин-ской, и я там накупил всяких (ужасно вздорожавших) материалов и "орудий труда". Мучительное возвращение в битком набитом трамвае. Извозчиков почти нет, а те, что попадались, отказывались ехать "в такую даль".

Пятница, 13/26 января

Вечером в кино "Форум" на фильме "Король ядов". Мила Мюсидора в роли апашки1 Ирмы Вамп (анаграмма: на Вампира). Но, разумеется, самая история нелепа до последней степени. Главное притяжение - в возможности поглядеть на "хорошую жизнь", на "заграницу".

Суббота, 14/27 января

В 4 ч. навестил, без предупреждения, журналист Клод Анэ. У него новые сведения об убийстве Распутина. Их ему сообщила его секретарша, русская курсистка, - une personne tres intelligente2. Она как раз живет в том деревянном флигеле с открытым на Мойку двором, что примыкает с левой стороны к дворцу Юсуповых. В ночь убийства она возвращалась в сопровождении подруг и их кавалеров с бала, и как раз они подошли к калитке в заборе, отделяющем двор от набережной Мойки (было около трех с половиной), когда раздались выстрелы. К ним (уже вошедшим во двор и обратившимся с расспросами к дворнику, который сам оторопел от неожиданности) выбежа

1 От фр. apache - в вульгарном сленге означает "хулиган", "разбойник", "бандит".

2 Очень умная барышня (фр.).

ли из боковой двери дворца два офицера без пальто, которые забеспокоились, что означает это сборище. Трупа компания барышни-секретарши не заметила*.

В 5 ч. чай у "маленького" Александра Яковлевича Полякова**, проживающего в старинном доме (Мойка, П 10), в квартире с колоннами и обставленной прелестной мебелью. Кроме меня, были Оливы и Горчаковы. Милый Мика по обыкновению невыносим: кричит, обрывает всех, высказывая свои, чаще всего необоснованные, мнения тоном абсолютной авторитетности. Подчас кажется, что он просто ненормален. У Полякова несколько хороших картин (два Якопо Бассано - один знакомый, от Браза, другой изображает "Положение во гроб", отличный Ян Баттиста Вэникс, ряд хороших рисунков). У него несомненный вкус. - Вечером на концерте в театре Консерватории (Музыкальной драмы). Симфония Мясковского, имеющего много поклонников, показалась мне довольно ординарной - "благородство вроде московского Танеева". Рядом с музыкой Мясковского концерт Прокофьева прямо гениален! В "Петрушке", которого давно не слыхал, несколько разочарован (однако скрыл это от друга), быть может, из-за нелепых темпов Малько (ну что бы посовещаться со мной!) и из-за непонятного "срыва" с момента появления музыки "ряженых". В свое время и я, и Дягилев указывали на это Игорю, но он отказывался внести какие-либо изменения (усиление эффекта). С нами была вся молодежь, Леля совсем на положении невесты Бика Попова. Однако нас они пока не удостаивают извещением. Genre moderne1.

Всей компанией (и даже захватив Машеньку Черепнину и Сашу) поехали к Аргутинскому. - На тему о мистере Бритлин-ге, от которого В.Д. Набоков в восторге. Я попытался вызвать его (Набокова) на решительные ответы по вопросу о войне и мире. Однако тщетно. И это не из осторожности, а потому, что все эти добрые и благородные люди остерегаются додумать мысль до конца, основательно проэкзаменовать свою совесть. Набоков как-то одновременно в восторге и от пацифизма Уэльса, и все же считает, что "нужно довести войну до конца". Как бы этот конец не был концом всех ему подобных, да и вообще концом

* Это было далеко еще до момента, когда был убит Распутин. ** Чиновник Министерства иностранных дел. Коллекционер старинной живописи.

1 Современный стиль, современная манера (поведения) (фр.).

той культуры, которую мы хоть и ругаем, а все же любим (слишком ругаем и недостаточно любим, ценим). Характерно для Ар-гутона, что он истолковывает рескрипт, выражающий "благожелательное отношение к Думе", как свидетельство переполоха "на верхах". Да не один он так думает... Почему такая повальная, пугающая своей стихийностью слепота? Для чего это требуется? Неужели мы накануне того совсем нового, для чего это и требуется? Нет, дело не в рескриптах. И во всяком случае, нельзя рассчитывать, чтоб тот безумец, которого судьба вознесла на самую вершину, внял голосу благоразумия и просто самосохранения - как самого себя, так и всей порученной ему страны! Ужас именно в том, что и он сам, и все "опоры трона" недостаточно еще напуганы и растерянны, и никто не желает faire amande honorable1. - Возвращаемся гурьбой на автомобиле Бруса. Это было очень весело.

Вторник2, 15/28 января

Обвожу контур фигур. Не удается так serrer le dessin3, как хотелось бы. - Днем к концу общего рисования (масса молодежи) издатель моей монографии Бернштейн приводит своего приятеля, швейцарца Артура Борисовича Гессена, который у меня как-то купил одну акварель. Бедный чужестранец пришел в ужас от здешних порядков, и в частности от отношения русских властей к союзникам, в особенности к французам. В концессиях отказывают ("собаки на сене"); хлеб, несмотря на договоры, не дают в условленном количестве (недавно целая эскадра отплыла обратно, не выгрузив и половины привезенного с собой снаряжения, дабы вовсе не лишиться места, тогда как ожидавшийся в Архангельске хлеб к сроку не пришел); издан нелепый закон о запрещении ввоза предметов роскоши, чем наносят очень чувствительный удар <по> ряду французских предприятий, и т.д. Зато Линтот уверяет Акицу, что войне скоро конец. Относительно же слухов о получении в Английском посольстве какого-то очень радостного известия он ничего не знает[87]. Впрочем, он утверждает, что было какое-то

Принести повинную, публично покаяться (фр.). Правильно: Воскресенье. Разместить рисунок (фр.).

серьезное объяснение между царем и Бьюкененом[88]. - Вечером с Женей Лансере у Гессенов. Иосиф Владимирович защищает бубликовский закон[89]. Удивительно, как в каждом русском (и будь то русский еврей) живет эта склонность к запрещению, к пресечению, к изъятию*. Г-жа Полоцкая решилась сыграть нам Вагнера - несмотря на предостережение Родиче-ва, что это может произвести дурное впечатление (типично для него и для кадетов вообще), но мне и еще ряду лиц было только приятно послушать, после долгого времени, эти нужные для души звуки, хотя бы и искаженные несколько в аранжировках Листа и Брассена. За чаем длинный разговор политического характера с В.Д. Набоковым о царизме. Он возник из обмена мнений по поводу "Золотого петушка", на который, наконец, Набоков попал и от которого пришел в восторг (он этой оперы раньше не слыхал).

Понедельник, 16/29 января

Начал плафон красками. Пока (первая "промазка") идет бодро и весело. - Составил оглавление IV тома своей "Истории живописи", последний (22-й) выпуск которой уже сверстан**. - В 4 ч. Андрей Римский-Корсаков с повторным приглашением участвовать в издаваемом им "Музыкальном со-временнике"[90] - а именно в номере, посвященном опере, а также в книге, посвященной Шаляпину. Я принципиально обещал, но едва ли вообще из этого что-либо выйдет. И Римский настроен еще пацифистично. Тут же явился Тренти***. Однако j'ai eu assez1. Он повадился приходить через день и

* С тех пор мы имели случай изучать ту же склонность у англичан и

французов.

** Увы, этот выпуск оказался последним, да и он остался без последних страниц по желанию издателя - дабы продолжать держать подписчиков en haleine [в напряжении (фр.). - Перев.] (дурацкий, недостойный прием). Однако, несмотря на все мои протесты, Кожебаткин и Вайс не сдались. Четвертый том оказался "увечным". Лишь в моем личном экземпляре IV том завершен, ибо я приложил к нему последнюю верстку, но и ту на плохой бумаге и с иллюстрациями, совсем "грязно" напечатанными.

*** Собственник магазина художественных принадлежностей на Большой Морской. В это время он уже был занят ликвидацией своего дела с намерением вернуться на родину, куда-то в австрийский Тироль. Потешный хвастунишка.

1 С меня довольно (фр.).

все тащит всякую залежавшуюся у него рухлядь: засохшие краски, съеденные молью кисти, какие-то масла, фиксативы, секкативы. Пришлось, чтоб отвязаться, и на сей раз у него купить совершенно мне не нужных вещей - на целых 100 руб. Уж очень жаль несчастного рамолика1 Трентошку - хоть и чуть жуликоватого, но когда-то забавного. Теперь, если бы он отправился снова на родину, ему уж не удалось бы заманить какую-либо вдовицу (которую он считал богатой), уверив ее, что он в Петербурге профессор и чуть что не академик. Он же смешил нас когда-то хвастаньем своими баснословными эротическими доблестями. Ou sont les neiges d'antan? Ou est sa vigueur herculeenne?2

В 6 ч. супруги Оливы. С М<ихаилом> С<ергеевичем> по обыкновению отвожу душу на тему о человеческом безумии. М.С. если и не за безотлагательное заключение мира "во что бы то ни стало" (это-де вопрос технический, и вот беда: таких техников у нас как будто не найдется), то все же он сознает, что если войну не кончить к осени, то мы погибли. И приятно, что в нем не сказывается ни малейшей ненависти к врагу. Скорее, огромное уважение, выросшее как раз на опыте войны. Beau frere'a3 Мику (Горчакова) разбираем на сей раз по косточкам (но, впрочем, любя) - более всего за его полное непонимание положения. Спрашивается, был бы его знаменитый дед-канцлер[91] plus a la hauteur4?.. К сожалению (к ее сожалению), Акица не могла принять участия в этой беседе - она лежит со страшнейшей мигренью. - Таинственный телефон от шофера Милечки Хорват - Василия, который вздумал ухаживать за одной из наших барышень и заручился благоволением остальных. Ведь это дурачье "против предрассудков". - Вечером убирал библиотеку в верхнем коридоре и констатировал немалое количество ужасно досадных лакун. Это тоже последствие "непризнания предрассудков", вследствие чего книги раздаются без разбору товаркам по гимназии. Еще досаднее, что во 2-м из томов

От фр. ramolli - старчески расслабленный, близкий к слабоумию. Где его былая удаль? Где его геркулесова сила? (фр.). Родственника (фр.). В более выигрышном положении (фр.).

истории A. Venturi1, посвященных XV веку, я на днях констатировал (собираясь отдать эту книгу в переплет) исчезновение целого листа (16 страниц), и как раз это те, в которых говорится о моем любимом Андреа Кастаньо. Вероятно, и это одолжено или даже подарено. Ну и нравы!

Вторник, 17/30 января

Начал красками "лепить" фигуры плафона. - Леля дает первый (и, вероятно, последний) урок рисования (внезапная и очень похвальная решимость зарабатывать личным трудом) барышне, которая до сих пор никогда не держала в руке карандаша. - Приходил художник Арнштам (по поручению До-бужинского) - за графическими материалами для иллюстрации "проспекта" для издания о театре. Так и знал: по всякому пустяку будут приставать ко мне - я ему подарил рисунок из своей "Азбуки"[92]: Луну-Лес. Он не бездарный художник и милый человек, но какой-то нудный, нагоняющий скуку. При этом какая странная (еврейская) смесь скромности, робости с напористостью, граничащей с нахальством. - Обед с Горьким пришлось отменить из-за болезни (обморока) нашей горничной Дуни. Деревенщина Матреша намекает, что у Дуни - падучая! Нам ее слишком жаль, чтоб отказать от места.

Среда, 18/31 января

Обед у Набоковых с унылым молчаливым английским военным (если не ошибаюсь, captain Mortimert2). Пробовал затрагивать военные темы, но крайне неудачно. Уж очень беспокойна Елена Ивановна, слишком тактичен Владимир Дмитриевич, слишком упрям Аргутинский. Англичанин же молчал, курил трубочку и что-то цедил скорбно про бошей, которых-де нужно exterminer jusqu' au dernier3. У Елены Ивановны премилая новая собака такса, заменившая прежнюю злючку. Но, пожалуй, злючка была интересная. А вообще, у меня к таксам слабость.

А. Вентури (фр.) - историк искусства. Капитан Мортимер (англ.). Уничтожить до последнего (фр.).

Пятница, 20 января/2 февраля

В "Парусе"* совещание насчет издания детских книжек. Очень действует мне на нервы Венгров, определенно подхалимствующий перед Горьким, а с прочими - весьма нахальный. Не вдохновляет к работе и Любимова, приторная, строящая глазки, представляющаяся "деточкой". Все это меня отпугивает. То ли дело в нашем издательстве, прячущемся под крылышком Общины св. Евгении в теплой (и дельной) компании милейшего (и энергичного) И.М. Степанова, верного его адъютанта Н.Н. Чер-нягина, Стипа Яремича! Все друг друга понимают, у каждого ко всем полное доверие, никто не лезет вперед. И плоды налицо. Гораздо умнее, если бы и компания Горького просто присоединилась бы (для детских книжек) к нам! Но Алексею Максимовичу нужен такой штат, словопрения, "видимость большого дела". Я с ним об этом поговорю. А так ничего не выйдет.

Суббота, 21 января/3 февраля

Обед у Анэ с Оливами и Акицей снова не состоялся. На сей раз из-за моего настроения, не позволившего мне высидеть целый вечер с таким пошляком и воякой, как Анэ.

1 От фр. de bonne maison - из приличного дома.

2 Метрдотель (фр.).

3 Петр Великий (фр.).

* Издательство детских книг, основанное Горьким.

"Интимный" обед у Горчаковых. Превкусная еда, первосортные вина, корректнейший, бонмезонистый1 Maitre d'hotel2 , радушнейший (но временами чуть утомительный) хозяин, милая, добрейшая хозяйка Наталия Павловна, бодрый Олив, погруженная в коллекционерские проекты его супруга, строгий, величественный Добужинский (Яремич дал ему прозвище Pierre le Grand3), рохля Костя, унылый Аргутон - все вместе создает весьма симпатичную атмосферу, и мы с Акицей оба очень любим эти пиршества. В них и в вечернем сидении после них (с коробками ах каких вкусных конфект рядом) масса уюта и очень хорошего стиля. О войне, слава Богу, не говорили, больше судачили про ближних.

В 3 ч. у Горького. Наконец давно предполагавшаяся интимная беседа с ним состоялась. Однако ничего путного не вышло. Все время разговор вертелся вокруг Италии, которую он обожает и как будто даже "предпочитает" России! Лишь вскользь коснулись и войны. Видимо, он избегает таких тем (со мной). Но, во всяком случае, замечательно, что, несмотря на свою репутацию "пораженца" и на мой ему хорошо известный, нисколько не скрываемый "пацифизм", он каждый раз, когда речь доходит до войны, скорее, старается показаться "политически стойким", и даже не без оттенка шовинизма. Нет, едва ли я в нем найду себе утешение, едва ли ему дано сказать вообще то целительное слово, ожидание которого становится невыносим<ым>. Ах, зачем в эти дни среди нас нет больше Толстого?!

Понедельник, 23 января/5 февраля

Досмотрели сегодня "Вампиров". Прощайте, Сатана, похожий на Бурлюка, длинноносый Мезамет, похожий на Валечку, и прелестная апашка Ирма Вамп!.. - К 9 ч. поспел еще к Тройницкому. Там застал Чемберса* и Стипа. С последним возвращался пешком. Всю дорогу он клял свою супружескую жизнь и самое Марфу Андреевну в самых резких вражениях. Я никогда еще не видел его таким возбужденным. Видимо, он очень страдает, хотя и говорит, что ему "наплевать". Но что за странная слабость поддерживать почти приятельские отношения с любовником своей жены и даже вот ходить к нему в гости! Таков уж милый Стип - складная душа. В нем слишком много нежности, которая так и не нашла себе достойного применения, слишком много ума, который в силу какого-то дефекта в воспитании (я только догадываюсь - он никогда не говорит о своем детстве) получил парадоксально-циничный изворот. А вообще, С.П. Яремич остается одним из самых своеобразных и приятных людей, которых я когда-либо встречал!

* Владимир Яковлевич Чемберс. Художник-график. Англичанин. Брат художника И.Я. Билибина. По окончании войны обосновался с сестрой в Англии.

С Еленой Павловной Олив ездим по антикварам. У Чека-то хороший портрет Гисланди; Е<лена> П<авловна> тут же попросила жену Чекато - самого его не было - считать его за нею, но потом, к ее досаде, оказалось, что портрет уже оставил за собой Аргутинский, которого мы случайно встретили в другом магазине - на Бассейной*.

Дома у нас обед с Горьким, Добычиной (так теперь вышло, что его без нее нельзя приглашать, а Мария Федоровна в Москве), Каратыгиной (кошмар!) и Аргутоном. Позже, к десерту, Зина (Серебрякова) и Саша Яша с Каза Розой. Горький мило кокетничал с дамами и очень удачно, картинно (что для него не так уж обычно) рассказывал про нравы Неаполя, про прелесть Капри, про суровую Калабрию. К сожалению, тотчас по окончании обеда его вызвали "товарищи", и он покатил на какое-то собрание - к великому и демонстративному огорчению Добы-чиной, которая видит большое несчастье в том, что Горький отдает свои силы каким-то тайным партийным делам. Целый час после его отъезда она именно на эту тему говорила со мной, запершись в комнате Ати. Она патетически взывала к моей помощи ("Только Вы и можете помочь мне его спасти для России!" - о Господи!). Тут же распространилась насчет пагубного влияния Марии Федоровны и всячески старалась дать мне понять, что у нее, у Добычиной, как бы сосредоточены все нити русской культуры (!!). Кто узнает когда-либо про те запасы терпения, которые я при подобных собеседованиях трачу! И что это всП за провинция! "Провинция" в том, что "мировой гений" Горький находит себе духовную отраду в обществе этой истеричной фанаберки (я не отрицаю, что в ней есть и подлинные немалые достоинства, но все же она фанаберка, сильно окрашенная в колорит "ее расы"). "Провинция" и в том, что Добы-чина является каким-то российским Дюран-Рюэлем...

Среда, 25 января/7 февраля

Приезжавшая вчера во время моего отсутствия г-жа Коновалова (жена члена Гос. думы, богатого промышленника) явилась

То был знаменитый среди петербуржских антикваров Свердлов.

сегодня снова. Она оказалась француженкой, не говорящей ни слова по-русски, le maintien avec ci-devant music hall1. Оказалось, что муж ей поручил мне заказать плафон dans le gout Henri II2 для столовой в их новом доме. Я мямлю, ибо во мне загорелась борьба между желанием работать (и заработать) и страхом перед новыми трудностями и перед конечной неудачей. К тому же архитектура этой комнаты, судя по тем чертежам, которые она привезла с собой, - безнадежная пошлятина. Так ничего и не порешили. Я попросил сроку, чтоб обдумать предложение.

Днем, по просьбе Льва Бруни*, я зашел к этому "юному гению" посмотреть (ввиду близости выставки "Мира искусства") его последние работы, а также работы его товарища Ми-турича. Живет он в квартире своего отчима Исакова. Работа: все - "контррельефы", или, как он тут же добавляет, "это просто фигуры". Баловство или безумие? Шарлатанизм или самообман? Одна из "фигур" специально предназначена к тому, чтоб "стоять на рояле". Это какие-то цилиндры, склеенные из листов крепкой бумаги ("Посмотрите, как использован материал!") и прикрепленные один набок от другого; причем от того, который в воздухе, на картоне внизу начерчена проекция его круглого отверстия. Юноша, пользуясь теми же словами, которыми щеголяет Пунин, всячески старался мне объяснить преимущества подобного "творчества" и был очень огорчен, когда я заявил, что не вижу разницы по существу между таким "контррельефом" и всяким случайным подбором предметов. Но огорчился не на шутку и я, когда он мне показал другую свою работу, - очевидно, считая, что она будет для меня "доступнее". Оказалось, что это какая-то пестрая окрошка во вкусе Малевича и ему подобных. И наконец, он вытащил и "вполне доступную" для самого отсталого профана (каким в душе он должен меня считать) батальную композицию, исполненную им на заказ от его воинского начальства. Это оказалось совершенным убожеством во вкусе иллюстраций в "Ниве" или в "Огоньке"[93]! Он, несомненно, считал, что угодит такому старому pompier3, каким вся подобная ему художественная

1 С осанкой, будто она выступала в мюзик-холле (фр.).

2 Во вкусе Генриха II (фр.).

* Лев (Константинович?) Бруни, сын товарища моего брата Михаила, молодой художник "крайне левых" взглядов.

3 Заурядному художнику (фр.).

молодежь меня считает, и совсем опешил, когда понял, что ошибся в расчете. "Нормальные" работы Митурича и других его приятелей куда талантливее и приятнее. Попробовал я с ним поговорить по душам. Он немного растаял, оставил "тон превосходства молодости над старостью", зазвучали даже милые, просто юношеские нотки, но все же спасти его едва ли возможно. Да, может быть, и не стоит? А со стен той комнаты, в которой он меня принимал, глядели на нас превосходные акварели его прадеда, Петра Федоровича Соколова.

Четверг, 26 января/8 февраля

Стужа, и не только на дворе, но и у нас в комнатах. У меня потек нос и появилось то специфическое недомогание, которое предвещает инфлюэнцу (или, как моднее говорить, грипп). Написал дружески укоризненное письмо Нарбуту с советом, чтоб он взял обратно и переделал те иллюстрации к "Дюймовочке" Андерсена, которые он сделал для "Паруса", доставленные мне на днях Гржебиным. Неужели он не мог сделать что-либо более живое и поэтичное для такой прелестной сказки? - Заходил Вл. Мих. Ясной с ответом от Ефроса-Росция. Тот берется написать текст к изданию о пушкинском спектакле, если мы ограничимся одним "Каменным гостем" и воздержимся от "Пира во время чумы" и от "Моцарта и Сальери", которые он совершенно не одобряет. Еле удержался, чтоб не отправить к черту г-на Ясного вместе с Кожебаткиным, уго<во>ривших меня обратиться к этому ненавистному умнику, но потом я понял, что предлагаемое изменение значительно упрощает всю затею, и решил сдаться. Такие послабления (от скуки, от усталости) становятся у меня хроническими! - Вечером мы большой компанией посетили коллекционера Щавинского на его мыловаренном заводе "Жуково" - где-то у черта на куличках - и, насытившись обозрением его довольно изысканной "картинной галереи" (исключительно голландцев) и очень пьяным ужином, возвращались оттуда на автомобиле его приятеля Д.И. Верещагина. От переполнения машина даже тяжело крякнула, - доехали мы все же благополучно*.

* Через год, а может быть и позже бедный Щавинский был убит (с целью грабежа) его собственным племянником. Часть его картин, и среди них очень интересная аллегория Антуана Карона (Caron), XVI в., попала в Эрмитаж.

Германия уже несколько дней как приступила к исполнению своей угрозы - к усилению подводной войны[94]. Ответные угрозы американцев что-то остались без исполнения. Уж не сговор ли это, как уверяет чудак Аллегри? Вообще же, в полную бескорыстность охочих до "благородных" заявлений Соединенных Штатов я не очень склонен верить[95]. Под всем этим чудится мне какая-то лукавая афера. Глупость человеческая до того в настоящее время удручает, что находишь подобие утешения в предположении намеренной интриги мирового масштаба, - пусть всем движет какая-то лукавая дьявольщина, а не простая глупость. Умный подлец ей менее опасен, нежели чистый дурак!.. - Снова заходил несчастный мученик своего упрямства гр. П.Ю. Сюзор, который не в силах отказаться от своего намерения навязать мне руководство монументальным юбилейным изданием Академии художеств. И опять я, несмотря на его мольбы и его уговоры, безжалостно в этом отказал, на сей раз бесповоротно. Мне, по нынешним временам, не до этого! - Мы оба, и я, и Акица, чувствуем глубокие угрызения совести вследствие того, что начисто забыли про состоявшуюся сегодня свадьбу нашей племянницы Марии Владимировны Кинд - дочери моего зятя и закадычного друга моей юности! Не только не пошли, но и телеграммы не послали. Какой срам! Сам я всех упрекаю за пренебрежение бытом, а сам больше всего страдаю этим грехом. Вместо того отправились на премьеру "Каменного гостя" Даргомыжского в Мариинском театре. Ах, какая берет досада при этом лишнем свидетельстве безвкусия и недомыслия Головина! От претенциозной пошлятины Мейерхольда! И на сей раз состряпанное их соединенными усилиями зрелище отравило мне всякое удовольствие от самой оперы! Не спас положения и Ал-чевский (почему-то одетый каким-то трубадуром!). Придется снова ругать и исполнителей, и самого Теляковского - главного виновника всего этого безобразия, длящегося теперь почти двадцать лет. Это становится мне не по силам утомительным - и это тем более, что эти господа втроем успели настолько развратить публику, что она уже создала себе из них какой<-то> три-главый кумир! Ругая их, чувствуешь, что твоя критика будет ими использована в виде доказательства твоей отсталости, а то, пожалуй, еще и зависти. Quel gachis!1

Полная неразбериха! (фр.).

Он сам себя выставляет чуточку влюбленным (фр.). Духовного мира просто с миром (фр.). Кафедральный собор (ит.). Правильно: Воскресенье.

Перед обедом один за другим Аргутинский, Палеолог с графиней Робьен и Женя Лансере. Палеолог, видимо стесненный присутствием посторонних, все время проболтал на тему о романе и предполагаемом вскорости браке Бруса с Карсавиной. Il pose pour en etre lui meme un tantinet amoureux1. - Пригласил Ар-гутона - в первый раз завтра - на ужин! А нас нет! Не пойму: он как будто дуется на Акицу, может быть, за то, что она столько раз "позировала ему Ленена"? Или то сказывается охлаждение к его чисто парижской идее соединения du monde intellectuel avec le monde tout court2? Вероятно, он успел удостовериться, что наш "монд" такой грубый и пустой, что подобный союз в широком масштабе здесь неосуществим. А впрочем, и интеллектуальный мир, за редким исключением, не поддается слиянию с людьми так называемого "высшего" круга. Даже Серов и Сомов оказывались невозможными бирюками и теленками, как только выходили за пределы узкоинтимного круга. - Вечером поехал к А.П. Боткиной для обсуждения предполагаемого ею (и уже начатого без меня) издания собрания покойного Сергея Сергеевича. Разглядывали "отбросы" коллекции, среди них оказалось несколько очень хороших рисунков, которые я водворил обратно в коллекцию. Но каково же было мое тщательно скрытое возмущение, когда я среди отбросов нашел и прелестный рисунок папы (флорентийское Duomo3), который я в припадке дурацкой сентиментальности поднес Боткину! Другой же, очень бойкий рисунок пером, который я тогда же поднес и который изображает несколько карикатур на товарищей-академистов, я и вовсе не нашел. Наименее приемлемую часть этих "отбросов" Александра Павловна собирается продать. Вообще же, возня с этими вещами и взятое мной на себя обязательство написать текст для данной книги являются одним из моих кошмаров!

Вторник4, 29 января/11 февраля

Ответа от Нарбута до сих пор нет! Неужели дурак обиделся и не понял того, что было в моем письме искренне дружеского?!

В 2 ч. у нас рисование. Позирует натурщица Снежинская. Пришло много народу, и среди них Брус и Линтот. Мне, к сожалению, помешал присоединиться к другим Браз, пришедший, движимый своей страстью к "уточнениям", сговориться о "позиции", которую надо нам занять на предстоящем заседании в Эрмитаже о реставрации старинных картин. Тут же подошли Женя и Тама-нов. Последнему я показал фон-мекковский (им и заказанный) плафон, и как будто он ему не очень понравился. Но замечание он сделал только относительно Меркурия, и главным образом относительно его пропорции, с чем я вполне согласен. Придется переделать! Вечером, большой компанией с Серебряковыми, пошли в киношу - и были наказаны за такое потворство своим страстишкам. Фильм оказался из рук вон плохим.

Понедельник, 30 января/12 февраля

Занялся полной переделкой позы (и самого размера) Меркурия, для чего смыл уже все написанное.

В 11 ч. заседание в Эрмитаже, на сей раз в самом музее. В сборе все эрмитажники. Все со мной <до> крайности любезны, начиная с самого директора Дм. Ив. Толстого. Видно, решили забыть мое прошлогоднее выступление в газете во имя спасения наших сокровищ от посягновений неистового реставратора Богословского, действовавшего при поддержке милого, но слишком увлекающегося Липгардта. Идут навстречу всем нашим (т.е. моим и Браза) пожеланиям и даже готовы перейти через край в каких-то мерах предосторожности. "Что и требовалось доказать".

Искерский и на сей раз обнаружил удивительное невежество. Обсуждался и вопрос, как быть с большими картинами из Гатчинского дворца, - среди них один огромный лесной пейзаж с фигурами, представляющими "Бегство в Египет" (Лип-гардт утверждает, что это ранний Тициан! Я, скорее, склонен его приписать Доменико Кампаньоле); сложная религиозная композиция, считавшаяся за Рибейру (но я, скорее, готов считать ее за Новелли), и очень интересный крупный "домашний сюжет" (печение блинов - крэп), как будто французский - лененовского круга. Эти картины взяты в Эрмитаж временно для реставрации, но желательно было бы их "инкорпорировать"1.

От фр. incorporer - включить (в коллекцию Эрмитажа).

Согласится ли на то вдовствующая Государыня? Ведь она принципиально против того, чтоб были вносимы какие-либо изменения в ансамбль всего художественного имущества Гатчины. "Как было при покойном Государе, так все должно оставаться!" Завтракаю с Аргутинским у Донона. К нам подсаживаются два наших элегантных дипломата - Савинский и князь Урусов. Мне это сильно испортило удовольствие, так как они все время несли какой-то вздор то про войну, то про общих знакомых, то про союзников - всП вперемешку. А через стол от нас поместились два типичнейших иудея aux mines patibulaires1, которые со смаком и даже захлебываясь обсуждали свои (несомненно, темные) делишки. Необычайно ясно представилось, на чьей стороне сила, кто вообще господин положения и кому настоящее критическое положение может быть и в пользу. Подули затем с Владимиром на извозчике, я попробовал поделиться с ним своим далеко не выгодным впечатлением от обоих его коллег, но он с типичной для него горячностью принялся защищать всю русскую дипломатию и утверждать, что вся она такова, как эти приятели. Увы, те, которых я знаю, именно таковы, да и милый наш Владимир en la qualite de diplomate2 совсем недалеко от них ушел. - Снова у А.П. Боткиной. Вечером, неисправимые, отправились в киношку на фильм "Обнаженная" (moulage d'apres nature3). Настоящее удовольствие, однако, мы получили от другого фильма - с чудесной обезьяной Чарли, состоящей при шайке камбриолеров4. Поздно вечером заехал Гржебин с материалом для "Радуги"[96]. Ужасные по пошлости рисунки Реми к не менее пошлому стихотворению "Цирк" Саши Черного. И Горький, и Гржебин, однако, в восторге от них. Полная неразбериха. Глубокое несоответствие в основных наших вкусах! "Культурная пропасть". Как раз рисунки Анненкова мне нравятся, а им нет. Но хуже всего, что по-настоящему мне ничего не нравится. Ну где нам до В. Буша, Делава, Крейдольфа и т.д. Да и детства у нас никто не любит, не понимает. Больно все самовлюбленны и "глубоки".

1 С разбойничьими лицами (фр.).

2 В качестве дипломата (фр.).

3 Муляж (копия) с натуры (в данном случае - с натурщицы) (фр.).

4 От фр. cambrioleur - грабитель.

Снова идиотский банкет*. Бодрящие речи. Воздыхания о Царьграде. Кровавая пошлятина! У нас из кухни проник слух, что на днях здесь готовится забастовка. И такая странная версия: "Всех квартирантов будут выгонять на улицу"! Несомненно, до карикатуры отголосок каких-либо митинговых речей... Вероятно, "товарищи" (или, как их называет барон Рауш, "со-ции", и при этом дьяволически ржет) зашевелились не на шутку. Все же ничего толкового и решительного сейчас не предвидится. "Гидру" раздавит без труда рутина полицейской техники. Вот разве что и полиция в полном развале? Об этом поговаривают. Тогда берегись, наш брат буржуй... В 3 ч. Б.Г. Скамони. Он затеял второе издание моей "Школы русской живописи"'971. Принципиально я приветствую, тем более что мне в таком случае удалось бы внести в текст необходимые поправки, а Бруно Георгиевич обещает воспроизвести, вдобавок к прежним, какие мне будут желательны, новые репродукции, и даже многие в красках... С другой стороны, и эта затея сейчас для меня несвоевременна. Я слишком уже перегружен (главным образом надо продолжить "Историю живописи всех времен"). Все же обещал Скамони, к которому питаю беспредельное уважение и настоящую нежность, что я займусь корректурой - как только... он пришлет слесаря, дабы вскрыть ящики моего письменного стола. В них сложены всякие необходимые для того подготовительные материалы. Он обещал. Найти же нам, частным лицам, слесаря - об этом нынче нельзя и думать! Все угнаны на фронт. - Вечером Лу-кашка. Меня начинает разбирать ужас перед его неисправимым, неизлечимым легкомыслием и просто недомыслием. Он самого главного в моих автобиографических рассказах не схватывает. Нет, я его далеко еще не перевоспитал. А возможно ли это? Все же он трогает меня своим усердием и своим даром набирать и набирать всевозможные сведения.

* Странным образом в оригинале моих дневниковых записей не сказано, где этот банкет состоялся. Может быть, у А.И. Каминьки. А может быть, где-нибудь в общественном месте? Может быть, я лично на нем и не присутствовал!

ФЕВРАЛЬ 1917 года

Среда, 1/14 февраля

В 2 ч. с Атей и Надей в Кушелевской галерее музея Академии художеств'981. Ничуть не разочарован в этом, очень изысканном, собрании характерных для середины XIX в. картин. Напротив, продолжаю, находясь в ней, испытывать то же впечатление чего-то лакомого, изощренного, рагутантного1, то же любование удивительным мастерством (даже и у совсем второстепенных художников) - в самых разнообразных проявлениях. Какой чудесный, между прочим, приморский пейзаж Hoguet2. Обошел с Визелем отделение старых русских картин (снова по-новому развешенных), а также довольно жалкую (даже более жалкую, нежели я ожидал) выставку покойного Крачков-ского. Его молодые этюды с натуры и те слабы, безжизненны. - Дома снова Скамони. Он уверен, что никаких серьезных беспорядков не будет, а будут только разрозненные и незадачливые забастовки на почве отдельных рабочих домогательств. Но он так судит по учреждению, во главе которого он стоит и которое работает в более культурных, им и созданных, условиях, нежели многие другие - более по размерам грандиозные предприятия, нежели типография Голике-Вильборг. У них рабочие, скорее, довольны своим, к тому же сильно за последнее время улучшившимся, положением. "Швейцар у них получает теперь больше, нежели прежде метранпаж".

Четверг, 2/15 февраля

Уже некоторое время, как наслаждаюсь чтением записок художника Манлиха*. Какая отражается в них милая гуманная и гуманитарная культура! Жаль только, что приходится это читать по-немецки, тогда как оригинал написан (как и записки Ходовецкого) - по-французски. Заходил к Бразу. Ну как он может верить, что приобретенная им недавно "Голова

1 От фр. ragoutant - привлекательный, аппетитный.

2 Ore (фр.) - малоизвестный французский живописец.

* Южнонемецкий (очень искусный, но мало известный) художник середины XVIII в. Его записки, изданные под нелепым названием "Рококо" или <...>, принадлежат к ценнейшим отражениям своей эпохи.

воина" - Рембрандта?! Это явная подделка, и даже плохая. На всякого мудреца довольно простоты... *

Пятница, 3/16 февраля

Бьюсь с Меркурием. Возвращаюсь к самому первоначальному эскизу, там, где он сидит, отставив правую ногу. - Гринберг привез корректуру последней партии иллюстраций к моей монографии. На сей раз красочные (трехцветки) немного более удовлетворительны, но все же какая досада, что вся работа производилась не у Голике-Вильборг! Берет ужас, что в общем книга выйдет нелепой и меня вовсе не передающей**. - У Акицы род инфлюэнцы.

Суббота, 4/17 февраля

Отправил Гржебину обстоятельное письмо с выяснением моих "вкусовых требований" и с категорическим запрещением помещать в "Радуге" ужасные рисунки Реми. Вскоре по телефону ответ. Он со всем согласен, а Горький не только не обижен, но глубоко тронут моей неуступчивостью. Ну и отлично. Отлегло от сердца. А то нет ничего противнее, нежели из каких-то побочных соображений давать свою апробацию, свою подпись под вещи, от которых претит. - Заходил несчастный Левитский - фанатик книги, по-прежнему на всех негодующий. Он забрал у меня материалы для какого-то плаката в арабском вкусе! Увы, я испытываю ныне настоящее страдание, когда приходится отдавать любую виньетку, любую картинку, - до того я проучен российской непорядочностью и в этой области. - Кока увлекается домашним кинематографом и тратит свои сбережения на покупку подержанных фильмов. - Вечером с братьями Лансере и Яремичем у Обера - смотреть принадлежащую ему коллекцию произведений художника-любителя Баганца - ученика М. Зичи. Обер, нуждаясь в деньгах, намерен ее продать. Две из этих необычайно мастерских акварелей я сам возьму с удовольствием, но всП в целом труд

* Вскоре тогда же обнаружилось, что и эта голова, и другой еще, тоже приобретенный ("по случаю") Рембрандт - работы известного антиквара и изготовителя фальшивок Вечтомова.

** На самом деле она так совсем и не вышла.

но пристроить. Совсем прекрасна большая акварель (вид с птичьего полета на Красный мост[99]).

Наши девочки со своими (неофициальными) "женихами" на балу в своей школе Гагариной. Вчера, как говорят, Саша Яша сочетался законным браком с Каза Розой. Я их жалею обоих, но, пожалуй, его в особенности. Хуже такого сочетания трудно себе представить!

Воскресенье, 5/18 февраля

Вечером ненасытный Аргутон набрал из папок Жени Лансере целую кипу эскизов и этюдов.

Понедельник, 6/19 февраля

Второе заседание в Эрмитаже. Очень стиличен сухонький, аккуратненький старик барон Корф, qui se donne des aires de tres grand seigneur. D'ailleurs il l'est1. После заседания я зашел к Аргутинскому, но лучше было бы, если бы не заходил. Совершенно неожиданно между нами возникла ссора на почве коллекционерской страсти. Я изъявил желание получить вместо денег, которые Аргутон мне должен за массу моих набросков, несколько старинных акварельных interieur'ов2, которые он сам уже предназначил для продажи. Он же, движимый каким-то чувством гонора (как так Шура будет обладать тем, с чем он считает нужным расстаться?!), мне отказал в этом предложении. Глупейшие мотивы в этих делах всегда довольно путан-ны. А для того чтоб couper court3 моим дальнейшим домогательствам, он наврал, будто он уже запродал эти акварели кому-то в Москву. Это так меня взбесило, что я, не говоря ни слова, встал и, не произнеся ни слова4, его покинул, а придя домой, сразу написал ему длинное письмо с изложением как обстоятельств данной моей обиды, так и всех других, накопившихся за последние годы причин моего возмущения от его жадности и нежелания считаться со слабостями ближайших друзей (в

1 Который выдает себя за очень важного господина. Впрочем, он таковым и является (фр.).

2 Интерьеров (фр.).

3 Положить конец (фр.).

4 Так в рукописи.

данном случае следовало бы сказать "учителя"). Гроза накапливалась давно и в совершенно ином плане (главным образом в плане наших крепких несогласий в отношении войны), грянула же она по данному пустяковому поводу - "совершенно случайно". Теперь я переживаю довольно мучительно. Вероятно, и он тоже. - На собрание Религиозно-философского об-щества[100] я не пошел, так как А.П. Боткина заставила меня побывать у нее на Потемкинской. Я рассчитывал там найти Владимира (и тут же помириться), но он не явился.

Вторник, 7/20 февраля

Глупый, безнадежно тупой (и упрямый) ответ Аргута. Я злюсь на него, презираю его глупость, и в то же время мне его жаль. Ведь если он поссорится с нами, то потеряет последнюю связь с жизнью! - Вечером пишу фельетон о Маслени-це[101]. С наслаждением вспоминаю многие образы и переживания безвозвратного милого прошлого.

Среда, 8/21 февраля

Акица по телефону пробует нас помирить - меня с Аргу-тоном, но встречает с его стороны полное непонимание своей "вины" передо мной. При этом и их разговор чуть что не переходит в ссору. - Вечером на капустнике в гимназии Мая (где наш Кока учится). Пел сам Смирнов - и имел оглушительный успех, после чего позволил себе с публикой "грациозную шутку" - довольно сомнительного вкуса. А именно: он вышел на бис, посадил аккомпаниатора Длусского (превосходного музыканта, но тоже хамоватого господина) за рояль и открыл уже рот, как бы готовясь петь, и тут только объявил, что он не может, что спешит в другое место. Играла очень недурно на скрипке девочка-подросток.

Четверг, 9/22 февраля

В <...>1 ч. у г-жи Рахмановой (Рахманиновой?) - сестры Гринберга, которая теперь затеяла наладить художественную вышивательную мастерскую, для которой Чехонин уже усло

Пропуск в рукописи.

вился давать рисунки. Несколько таковых она показала - порядочная fadeur1! Для меня несомненно, что эта дилетантская мертвечина обречена на скорую гибель. Встретил там Софью Герм<ановну> Корнфельд, с которой я все время и проболтал. Видимо, она не считает себя обиженной за братца.

Вечером "концерт" у Добычиной. Читал что-то сам Горький! Что-то из собственного прошлого. То, что дошло урывками до моих ушей (я опоздал и устроился в соседнем зале), показалось мне и интересным, и милым, но его поминутное покашливание и вообще его глухой голос не способствуют наслаждению, а в течение целых периодов и разумению. Со мной, по обыкновению, ласков. Требует свидания, и непременно вдвоем (видно, он вовсе не так уже ценит присутствие Добычиной, как она это выставляет). В общем же, никак не могу отделаться от своего рода чувства недоверия к этому пленительному человеку. Все время чую в нем хитрого русского мужичка, а то и "колдуна - деревенского". У меня это чувство появилось при первом же знакомстве с Горьким, да оно намечалось и раньше, когда я знакомился с его литературой.

Пятница, 10/23 февраля

По случаю жестокого мороза пришлось отложить проектировавшийся генералом Волковым на сегодня осмотр Елагина дворца.

Суббота, 11/24 февраля

Вечером на лекции Валечки Зубова в Тенишевском зале[102]. Он читал о Беато Анджелико - вещи все известные, но мне было приятно увидать на экране многие фрески почти в натуральную величину, а маленькие картины увеличенными до размера больших алтарных образов. В последних, оказывается, не меньше (если не больше) монументальности, торжественности, нежели во фресках... Снова присутствовали католический епископ и какие-то прелаты. Княгиня Шаховская (летчица) в перерыве угощала их конфектами и вином. Поскольку во мне еще не умерла моя детская преданность религии моих

Заурядность (фр.).

отцов и дедов и наслаждение ее "помпой", подобное "засилье" русского монда католицизмом мне нравится (я даже не отказал себе в удовольствии приложиться к кольцу Его Святейшества - и это из моей склонности ко всякому символическому церемониалу). Однако, разумеется, нечего ожидать, что оттуда пойдет свет! Там, в недрах, такой же маразм, как всюду, и это даже написано на таких полных, круглых, ласковых, но и "на ключ замкнутых" физиономиях этих высших чинов папского штата.

Воскресенье, 12/25 февраля

Сегодня на наше рисование по телефону напросился князь Палей, что вызвало большие эмоции среди наших дам, но, к великому их огорчению, он обманул. Мне, однако, это было, скорее, приятно. Я не очень верю в ценность этого действительно пленительного юноши. В нем я почуял что-то женственно-уклончивое, что-то "итальянское". Говорят, он очень умен, а его стихи будто бы превосходны, но для того, чтоб оценить, надо с ним гораздо ближе сойтись, а это едва ли возможно при такой разнице в годах. Набралась масса народу. Стало даже тесно, душно и жарко - но это слава Богу, ибо на улице холод и в остальных наших комнатах стужа. Я на короткий момент присел и стал рисовать, но тут же пришлось бросить, так как появился новый именитый гость: графиня Робьен привезла с собой своего приятеля, графа Этьена де Бомона. Фигура эта произвела на меня (и на других) сильное впечатление. Очень большого роста, с каким-то темным (едва ли от загара) лицом "бандита", безбородый (бритый), с большущей головой на узких плечах, чуть согбенный, и при этом дискантовый голос, напомнивший мне Boni de Castellano1 (вероятно, так же пищали миньоны Генриха III и завсегдатаи салона Рамбулье). Сначала он мне показался очень юным (это, вероятно, благодаря полувоенной темно-синей гимнастерке), но потом я разглядел начинающуюся седину на висках, и это в связи с каким-то тяжелым, вовсе уже не юным взглядом выдает его настоящий, уже далекий от первой молодости возраст. Его тесная (как будто) дружба с милой Робьен (которая лет на

Бони де Кастеллано (фр.).

пятнадцать, а то и на двадцать моложе его) уже являлась для меня известной рекомендацией Бомона, а из беседы же я вынес убеждение, что это человек действительно незаурядный - как будто добрый, тонкий и обладающий художественной культурой. Войну он ненавидит мучительно. Отправился он в Румынию на фронт, но не для того, чтоб быть вынужденным убивать. Здесь он собирается пробыть три-четыре месяца, и мы предполагаем, что будем часто с ним видеться и вместе <сможем> совершить ряд художественных пелеринажей1.

Понедельник, 13/26 февраля

От Аргутона все еще ни звука. Авось стоскуется и раскается. Нам, во всяком случае, без него несколько легче дышится. - Вечером у меня Реми, которого снарядил ко мне Грже-бин для того, чтоб я ублажил его художественное самолюбие, пострадавшее от моего отказа принять его иллюстрации для нашего издательства детских книжек "Радуга". Однако это мне <не> вполне удалось. Он ушел такой же сжатый, натянутый, как пришел. Скатертью дорога. С ним общаться уже потому трудно, что он безнадежно некультурен.

Вторник, 14/27 февраля

Отправил в Суук-Су запоздалый елочный подарок: тетрадь с рисовальными образцами с книжки с картинками.

Среда, 15/28 февраля

Пишу фельетон о классике (в архитектуре), вызванный письмом г-на Плинатуса[103]. Трудный вопрос. Риск, что могут принять мою заботу о свободе за самый ординарный академизм! - Днем с графиней Робьен у Саши Яши (к сожалению, Бомон захворал и не пожаловал). Я поздравил Яковлева с браком, но он отозвался на это очень странно и, скорее, кисло. Начатый им свой автопортрет мне не нравится. - Вечером с девочками в кино Splendid'e2, где показывают экспедицию Ван

От фр. pelerinage - странствие, паломничество.

Название кинотеатра.

дербильта на Аляску. К сожалению, многие снимки плохи, но все же, в общем, очень интересно. Особенно поразили гигантские идолы алеутов, иные в виде столбов, другие в виде фигур, точно попавших в западню крытых храмиков. Сильное впечатление производят всякие северные пейзажи, селения местных жителей (лапландцев?), стада-"клубы" пингвинов. Трогателен длинный эпизод, рисующий все перипетии преследования белой медведицы и ее детеныша (снято с палубы шхуны).

Четверг, 16 февраля/1 марта

Сегодня в редакции после мрачного политического разговора с Гессеном я, уходя, придержал его, куда-то спешащего, и говорю (разумеется, без надежды на то, что мои слова могут иметь какое-либо действие): "Умоляю вас - откажитесь от Константинополя", иначе говоря, от войны до победного конца. В ответ получаю нечто очень симптоматическое; сначала он с унылым видом отвернулся, затем улыбнулся грустной усмешкой и наконец произнес: "Это теперь все равно бесполезно, все равно все летит к черту!" Выходит, что они, вояки, это как будто наконец осознали. Зачем же тогда путать и морочить общественное мнение и продолжать в газете ратовать за продолжение бойни? Что гонит их к собственной гибели? В чем сила их вождя, их главного искусителя - Милюкова? Неужели только в том, что он такой ученый книжник, что он и сам написал немало очень ученых (да и дельных) книжек? Или он их пленит своей действительно неподкупной честностью? Но тогда зачем соваться в дела, в которых властвует не обывательская честность, а требуется прежде всего змииная мудрость и учитывание момента? Не спорю, "порядочным" людям приятнее сознавать себя чистыми, беленькими, но что от этого произойдет для целой страны, для целого народа? Ведь несомненно, что не сегодня-завтра им достанется власть, полнота власти, и вот единственное, в чем они ее проявят, будет заключаться в такой благородной (но, увы, бессмысленной, безумной) "честности" и в напрасной погоне за чем-то несбыточным (и ненужным). Какой ужас! - Обедаем у Бруса с Карсавиной, которая завтра уезжает в Киев. Были Линтот, Вильямс и Костя. Последний ушел рано, чтоб поспеть на вокзал для встречи возвращающегося из

Лондона Вальполя. Вместо в последний момент на что-то надувшейся Акицы со мной поехали все три наши девочки. Туда и обратно доставил автомобиль Бруса. Шофер тоже очень мрачно смотрит на вещи.

Пятница, 17 февраля/2 марта

В 3 ч. с А.П. Боткиной у Скамони (в типографии Голи-ке-Вильборг). Обсуждали вопросы бумаги, шрифта и проч. К сожалению, кое-что из уже напечатанного пришлось забраковать из-за неудачи выбора и безвкусной съемки. - Туда же, сговорившись по телефону, заехал Горчаков и повез к себе показать новое приобретение - натюрморт Яна Фейта. Тут же занялись и обсуждением планов переделки сада у них в имении. И как раз зашел Палеолог "с визитом". По обыкновению рассказывал всякие забавные анекдоты и вообще был мил, остроумен и забавен. Сговорились с ним и с хозяином как-нибудь вместе отобедать у него в посольстве. - Вечером в "Форуме" на ужасающем фильме - Версаль при Людовике XIV, сплошное убожество, сплошная пошлятина с конфектных коробок. - К чаю Чуковский, прочитавший нам очень милую сказочку Пуни-Богуславской, которую он думает поместить в "Радуге". На сей раз Корней был уютен, не ломался.

Суббота, 18 февраля/3 марта

Отвратительное, совсем меня изнервировавшее утро. Телефон <от> Рауша, оскорбленного приговором жюри "Мира искусства" (Акица соврала, сказала, что меня нет дома, насилу отшила!). Я-то при чем? Я в жюри на сей раз и не участвовал, телефоны от Лукомского, Бернштейна, Скамони и еще от каких-то художников, порывающихся участвовать на нашей выставке и разделяющих общее мнение, будто бы я безапелляционный ее диктатор! Окончательно меня вывело из себя желчное, гадкое по своим внутренним побуждениям письмо Димы (Философова), написанное им под впечатлением от моего фельетона. Сейчас же засел за (очень суровый) ответ, но насилу написал черновик (от которого потом совсем отошел), так как один за другим стали приходить и меня теребить то посыльный из "Свободного искусства", то посланный из "Паруса", то en personne: Лукомский, то Коля Лансере, то еще кто-то. Совсем издергался!

Воскресенье, 19 февраля/4 марта

Кончаю картон "Осень" для ф<он>-мекковского плафона. - К завтраку - фаршированный перец, и это до чрезвычайности (почти до слез!) напомнило мне милое лето, Капсель и его обитателей. - Продолжаю сочинять письмо Диме, стараюсь изъять из него все слишком злое (хотя и заслуженное вполне). - В 3 ч. милейший Август Исаакович Каминька. Он все же более здраво смотрит на вещи, нежели все другие, причастные к "Речи" люди. Любезно надавал всяких финансовых советов Акице, которая сама, равно как и я, ничего в этих делах не смыслит. Хотелось бы менее глупо распорядиться c теми маленькими сбережениями (6000 руб.), которые у нас за последние месяцы накопились. И я, и она органически ненавидим все биржевое, все денежное (а главное, мы ничего в этом не понимаем), но мучит сознание (ложное?) "долга перед детьми", желание оставить им хотя бы то, что нам досталось от родителей. Каминька сговорился с Акицей, чтоб она на днях приехала к нему в банк (Азовский), и он ее научит, что делать. - В 5 ч. на заседании "Мира искусства" в бюро Добычи-ной. Собравшаяся на вернисаж нашей выставки публика успела к тому времени разойтись. Самое открытие сошло блестяще: продано на 40 000 рублей! Я не выставляю по всяким причинам - главным же образом чтоб себя, без того уже больного душой, оградить от всяких ненавистных чувств ожидания, разочарования. Наш председатель И.Я. Билибин был пьян, как стелька (он снова стал жестоко пить), и в таких случаях даже прелестная О'Конель теряет над ним всякую управу. - Странное зрелище представляет собой сборище всех моих товарищей в виде военных. Совершенный маскарад! И у всех, в зависимости от этого, какой-то ребячливо-сконфуженный вид! Самое заседание было таким же утомительным и бестолковым, как все наши заседания. Я еле досидел! - К обеду Стип. - К чаю Женя. С последним спор из-за Аргутона. Женя побывал у него, и Владимиру, разумеется, удалось нашего слабохарактерного и со всеми соглашающегося Женяку убедить, что это он, Аргутинский, из нас двух - несправедливо пострадавший.

* А разве не в той же коллекции я увидел превосходный этюд "Старик за книгой" der Конинка - достойный самого Рембрандта? Странно, что здесь я его не упоминаю.

** Московский художник, отличающийся необычайной силой красок.

Начал одновременно на одном большом холсте фигуры Зимы и Лета. Днем из Москвы хорошенькая жена Ф.Ф. Ко-миссаржевского - Галина Ивановна, имеющая поручение от одной знакомой меценатки, г-жи Ант. Вл. Бейн, приобретать для нее картины. Остановила она свой выбор на "отмененной" версии моего "Суворовского лагеря". Теперь у меня явилась возможность помочь Оберу, который на днях приглашал нас "на свои похороны" (весь крошечный капитал его жены вложен во французские и какие-то "прибалтийские" бумаги - и ничего не дает, а заказов никаких). - С Владимиром Сергеевичем Дурдиным и Михаилом Абрамовичем Бернштейном ездил осматривать коллекцию, якобы вывезенную из Польши и предлагаемую второму (с этим страшным с виду иудеем я только вчера познакомился). Сейчас эта коллекция развешена и расставлена в номере одной гостиницы на Казанской. Почти всП дрянь, и пришлось отговаривать "внезапного" коллекционера <от> столь спорадического обогащения. Однако среди хлама я все же выискал небольшой, прелестно писанный, очень грациозный пейзажик Ж.-Б. Лепренса, а также прелестный чайный сервиз Марколини с коричневыми цветами*. Заезжал после того к самому Б<ернштейну>, который живет на нашей улице. Увы, и расхваленные им Тенирсы и Левицкие оказались хламом. - К обеду Машков**, только что из Москвы. Пуще прежнего он громит войну, обещает на присяге заявить, что будет бороться за свою жизнь и "против Милюкова". Сказать кстати, я поражен, как наш Павел Николаевич за последние месяцы именно на себе сосредоточил ненависть более чутких людей самых разнообразных кругов. И действительно, попади он, не дай Бог, к власти, ждать от него спасения едва ли можно будет! Он станет тупо отстаивать свой "славянский коридор" и прочее теоретическое и несбыточное безумие![104] Ну да авось до этого еще не дойдет и кошмар кончится каким-нибудь самым непредвиденным образом. Обожаемая моя Аки-ца, с ее золотым сердцем, <считает> - все победить должно слово, новые идеи и что идеи явятся именно из той же Германии! Это правда, что надежды мало, чтоб к спасительным идеям обратились союзники. Машков целый вечер выбирал из моих этюдов что-либо в промен за свои "Рыбы" (которые уже на выставке и вовсе мне не нравятся, несмотря на яркие краски и хлесткую живопись). Наконец он остановился на довольно красочном этюде 1915 года, сделанном с террасы дачи Бай-дак в сторону судакской Генуэзской крепости. - К чаю супруги Яремичи (снова помирившиеся! "Notre cocu!"1), Бик Попов, Жорж Верейский, С. Эрнст. Все поговаривают о каких-то готовящихся событиях в связи с открытием и закрытием Гос. думы[105]. Произойти что-нибудь должно - больно много накопилось какого-то электричества. Но будет ли это что-либо решительное? Только бы это повело к окончанию бойни.

Вторник, 21 февраля/6 марта

Как я предсказывал с первых же дней войны, начинается разделение Бельгии на две сферы влияния, иначе говоря, вырабатывается возможность для немцев сохранить доступ к северным морям. И в сущности, у них больше прав на эти Germanische Lander2, нежели у нас на греко-турецкий Константинополь. Впрочем, все это суета сует и сплошная гнусная афера. - Закончил картон "Зима". За последнее время я занялся, кроме того, иллюстрированием сказки "Мальчик-с-паль-чик" для "Паруса" и сегодня пробовал компоновать сцену у Людоеда - на мольберте. Пользуясь каким-то неожиданным подъемом, начал и повторение эскиза декорации "Комнаты Лауры" (из "Каменного гостя"), который обещал Жевержее-ву. - В третий раз изготовил ответ Диме и переписал его для себя. Напросившийся ко мне после двухлетнего дутья (все из-за войны) Путя Вейнер снова не явился. - К обеду Нарбут - ставший каким-то очень ласковым после нашей переписки (ответил он мне на мое "отеческое увещевание" совсем так, как мне того хотелось). - Позже Зика Серебрякова. Оба рассказывали мне всякие курьезы про нашу выставку. Статуэтку Рауша, изображающую Ванду Вейнер, наперекор приговору

"Наш рогоносец!" (фр.). Германские страны (нем.).

жюри Машков и еще кто-то поэнергичнее снова сняли с выставки. Будет скандал. Полная потеха вышла с военным цензором, который уже было повелел удалить "Войну" Петрова-Вод-кина, но, разумеется, не за ее плохое качество, а за то, что он узрел в ней "проповедь пацифизма". Все же потом смилостивился и оставил. Еще забавнее, как этот афронт1 принял сам автор картины, писавший ее, под влиянием дружбы с Брешко-Брешковским, в самом боевом настроении, а ныне, томясь в солдатской шинели и рискуя попасть в окопы, приглашает видеть в ней же совершенно иные чувства. Потому что он "обвинение" в пацифизме принял за высшую похвалу. Истолковать же сюжет можно действительно на обе стороны. - С Нарбу-том и Яремичем в 10 ч. отправились через весь город к А.П. Боткиной - все для тех же нескончаемых обсуждений об издании коллекции. Слава Богу, заведовать изданием теперь взялся П.И. Нерадовский. Продолжали исправление атрибуций рисунков.

Среда, 22 февраля/7 марта

В подробности обозрел нашу выставку и купил Оберовых "Медвежат" (за 350 руб.) - с наказом Оберу не говорить, кто купил. Выставка никакой радости мне не дает. Внушительнее прочих Рерих, но и он почему-то не убеждает; слишком во всем man merkt die Absicht2. С другой стороны, эти сложные и монументальные по намерениям композиции удивительно как напоминают иллюстрации в немецких сказочных книжках или в журналах, вроде "Jugend"3. Вредит впечатлению и то, что я уже многое видел у него, и тогда многое меня даже поразило и выдумкой, и красками, а вот при более близком знакомстве их прельщение не действует. - К ним нехорошо "возвращаться" - открывается какая-то их внутренняя пустота. Пришлось мне прятаться от Рауша, который добился-таки, что "Ванда Вейнер" снова выставлена. Этот дурень воображает, что это я интригую против него! - Получил ответ от Димы, но, не полагаясь на свои издерганные нервы, не решился вскрыть конвер

От фр. affront - оскорбление. Усматривается намерение (нем.). "Юношества" (нем.).

та, а отложил прочтение до завтра. - К обеду обычная молодежь. - Вечером отправился с А.П. Остроумовой к ее знакомому, капитану Китаеву, тому самому, который еще во времена Тенишевой (в 1895 году!) устраивал выставку своей японской коллекции в Академии художеств[10в]. Чудаковатый, не совсем нормальный господин. Он истомил нас медлительностью и систематичностью своего показывания. Много вещей хороших, особенно среди какемоно (хотя вообще эти шелковые картины своей тусклостью меня не пленят), однако большая часть (особенно среди гравюр) - ординарный рыночный товар (плохие новейшие оттиски, а иногда и копии, подделки). Был там и Платер, ждали и нововременского Кравченко, но, к счастью, он не приехал. Китаев звал снова, заставил нас даже обещать посетить его на будущей неделе, но я побаиваюсь этого жестокого педанта и едва ли сдержу свое обещание. Коллекцию он намерен продать, но непременно всю целиком и за огромные деньги.

Четверг, 23 февраля/8 марта

Сегодня состоялся большой обед у Палеолога. Начинает твориться что-то неладное! На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!). Гр. Робьен видел из окон посольства, как толпа рабочих на Литейном мосту повалила вагон трамвая и стала строить баррикаду. Навстречу им поскакали жандармы, и произошла свалка. Разобрать дальнейшее было трудно. Мы и на большой обед у Палео-лога не смогли б попасть из-за полного отсутствия извозчиков, но выручили милые Горчаковы, приславшие за нами свою машину, на которой мы заехали по дороге и за ними. Чудная моя Акица, по обыкновению в подобных случаях, продержала меня весь день в тревоге, как бы в последнюю минуту она не отказалась ехать под предлогом мигрени, а на самом деле из-за очередного недовольства своим туалетом (она и в этом году не удосужилась запастись вечерним платьем и наспех все последние дни при помощи своей портнихи комбинировала и перешивала какое-то старое). Однако в конце концов все обошлось благополучно; она имела очень нарядный вид, в чем сама удостоверилась, и это ей дало то хорошее возбужденное настроение, которое ей так к лицу и которое ей дает возможность чувствовать себя хорошо (etre a son aise1) даже и среди малознакомых людей. - Посольство приняло son aspect de grands jours2 - все люстры горели, обеденный стол верхней парадной столовой был раздвинут во всю длину. Председательствовал посреди на одной стороне сам посол, против него - Трепов, еще недавно "первое лицо после Государя". Мы попали (и были тронуты таким милым вниманием) в "свою компанию" хорошо нам знакомых и дружественно к нам расположенных людей, вследствие чего обед и на нашем конце прошел оживленно. Акица сидела между Микой Горчаковым и гр. Дм. Ив. Толстым. Я ровно насупротив между графиней Робьен и "маленькой" княгиней Долгорукой. Обед был в смысле меню изысканнее обыкновенных. Говорили речи, пили за здравие Государя, за российское воинство, за Францию. Речь Трепова я плохо расслышал (я сидел от него приблизительно на восьмом месте), но мне потом говорили, что она была необычайно тактична и остроумна. Были и столь мне понравившийся Этьен де Бомон, с которым мне удалось перемолвиться несколькими словами после обеда, M-m de Huelguet3, граф Saint-Sauveur4 ("пу-шечник"), Оливы, красавица С.А. Половцова (самого Александра Александровича я почему-то не помню, может быть, он и не был) и милейшая остроумнейшая старушка гр. Клейнмихель (забравшая меня в Красной гостиной во время концерта, происходившего рядом, в зале), несколько "союзных" дипломатов и, само собой разумеется, Шамбрен и Робьен. Но не было Бьюкенена. Не было и Бруса. Палеолог дуется на последнего за его "моргу"5 и за какие-то бестактности. Концертное отделение состояло из пения и рояля; пела (порядочную дрянь) Елизавета Петровна Попова'1071 (она, отвечая на овации, потешно приседает по-балетному) и играл какой-то незнакомый мне пианист. Почему-то Палеолог не попросил меня снова привести Прокофьева, - видно, он после первого раза не поверил в значительность de ce blanc-bec6. С Робьен<ом> я простоял

1 Быть в своей тарелке (фр.).

2 Праздничный вид (фр.).

3 Мадемуазель Альгюэ (фр.).

4 Сен-СовПр (фр.).

5 От фр. morgue - надменнность, спесь, высокомерие.

6 Этого желторотого юнца (фр.).

добрые четверть часа в амбразуре одного из окон гостиной. Оттуда мы украдкой, слегка раздвигая занавески, могли следить за тем, что происходило на Литейном мосту. Однако из-за темноты трудно было различить, что именно там творится; видно было, что непрерывно движутся какие-то массы в направлении города*. Робьен, с виду такой веселый и кажущийся беспечным, очень мрачно настроен. Больше всего он обеспокоен финансовой стороной: 80 milliards de dettes! Jamais on ne pourra payer 5a!1 Вообще же, он лично абсолютно за мир, и за самый скорый мир; но что он, что и все его коллеги (оставляя в стороне самого посла) в сравнении с fortes tetes et chefs de partis2? В изнурение Германии он не верит, а, напротив, он уверен (особенно после того, что он собственными глазами увидел сегодня) в нашей неспособности дальше вести борьбу! Что же касается Палеолога, то очень характерно для него, что он, в качестве эстета, особенно скорбит о том, что "больше не слышит Вагнера" и что Франция совершенно угнетенно обезображена индустриализацией, расползающейся по стране, как саркома. - Горчаковы нас и домой отвезли**. Мика снова в своей хорошей полосе, более спокоен, менее шумлив. Наталья Павловна, как всегда, мила до бесконечности.

Пятница, 24 февраля/9 марта

Акица, взяв с собой Атю, поехала, как было уговорено, к А.И. Каминьке сдать часть наличных денег на текущий счет, но купить какие-то нефтяные бумаги она не успела. - Днем Эрнст с нашими девицами в Александринском театре на генеральной репетиции лермонтовского "Маскарада", постановку которого Головин готовил много лет в тесном сотрудничестве с Мейерхольдом. То, что получилось, говорят и Эрнст, и наши барышни, превосходит все до сих пор виданное по роскоши, но

* Граф Шамбрен в своих записках рассказывает про то, что группа рабочих двигается по диагонали по льду, потому что мосты были загорожены (etaient gardes). Из окон Французского посольства раздвигается широкая панорама Невы - в обе стороны - от крепости до Литейного моста.

1 80 миллиардов долга! Никогда не сможем его выплатить! (фр.).

2 Большими умами и лидерами партий (фр.).

** Не предполагали мы тогда, что это будет последняя наша поездка, что и состоявшийся вечер был последним петербуржским монденным приемом.

и по безвкусию. Рельефные части декорации вынесены за авансцену, в зрительный зал. Картины отделяются одна от другой кружевными занавесями, чем эти пошляки думали создать особенно романтическое настроение, а получился какой-то сплошной "альков", более подходящий для оперетки! По выходе из театра наша молодежь видела, как казаки разъезжали по тротуарам Невского и разгоняли густые толпы народа. Decidemment cela commence!1 Говорят, что даже кое-где в городе и постреливали!..

Суббота, 25 февраля/10 марта

Акица снова была в банке, но поспешила его покинуть, ничего не успев сделать, так как пронесся слух, что все магазины в ожидании беспорядков уже закрываются, что закроют и банк, а главное, что после полудня через мост на Васильевский остров не будут пускать. - К обеду Эрнст. Он был на Невском и видел, как конные войска оттесняли во всю ширину улицы толпу в сторону Николаевского вокзала. В том же направлении раздавались выстрелы. Говорят, что солдатам теперь приказано ложиться на землю, дабы лишить их возможности стрелять в воздух. Другой слух - более чудовищный (и если это окажется правдой, то события могут получить грозный оборот) - будто по крышам домов расположены городовые, которые должны производить по скопищам стрельбу из пулеметов. - Вечером Саша Яша (ему до нас недалеко). Костя же с Вальполем не решились прийти, так как узнали, что мосты будут разведены. Мне, однако, кажется, что все еще может "обойтись". С другой стороны, не подлежит сомнению, что нарыв созрел вполне и что так или иначе он должен лопнуть... Какие мерзавцы или, вернее, идиоты все же кто довел страну и монархию до такого кризиса!

Воскресенье, 26 февраля/11 марта

Пишу красками фигуру Зимы, но работа не клеится, я начинаю все более заражаться общей тревогой. - К завтраку Коля Лансере, с которым мы обсуждали (точно ничего грозно

Решительно, это начинается! (фр.).

го вокруг не творится) грандиозный заказ М. Горчакова (однако в душе я ни минуты не верю в осуществление, по нынешним временам, этого Chateau en Ukrai'na1. - Днем Браз. Вот он крайне встревожен. - Около четырех Этьен де Бомон. Он и на сей раз развивает свои миролюбивые идеи без всякого стеснения, чем окончательно завоевывает сердце Акицы. Мы расположились было посидеть в приятной беседе час-другой вокруг чайного прибора, как вдруг явился наш швейцар с известием, что через час, по распоряжению полиции, все мосты будут разведены. Бомона мы поручили Бразу, и они поспешили удалиться. К Гессенам на обед мы, разумеется, не решились отправиться, хотя они (по телефону) очень настаивали на нашем приезде, уверяя, что "ничего не будет". - К чаю Саша Яша, Яремичи, Добужинский, Шейхель. Все крайне возбуждены и никто не питает иллюзий насчет успеха революционного движения. Представляется более вероятным, что полиция и штыки подавят мятеж. Но о мятеже, во всяком случае, можно вполне говорить как о факте уже совершившемся. Безумец Костя с сестрой Анютой и с Вальполем все же отправились во Французский театр (звали и нас - по телефону).

Понедельник, 27 февраля/12 марта

Чудный ясный день. Я воспользовался этим, чтоб начать рисунок "Лета" на холсте, однако работа никак не клеилась, и тогда я, случайно попав на старые, не совсем законченные этюды, сделанные в Брюгге и в Венеции, стал их подправлять, усиливать. Но не долго я этим занимался. Оторвала от работы чета Лебедевых - оба донельзя возбужденные. Анна Петровна - сущая Жанна д'Арк или Шарлотта Корде! Она горит желанием "убить Николая". Он же, Сергей Васильевич, особенно, вероятно, встревожен тем, что беспорядки могут привести к миру, а мир к закрытию его ядо-газового завода. - К завтраку Слава Жук, ныне из ярого вояки превратившийся в "убежденного" пацифиста. Тоже особенно негодует на Государя. Иным настроением наполнилась наша квартира днем, когда к нам пришла сестра Катя с Зиной и двумя крошечными и очаровательными девочками'1081. В продолжение двух часов мы им

Замка на Украине (фр.).

показывали всякие детские книжки. Особенный успех имели "Mtinchener Bilderbogen"1. Забавлялись и игрушками, которых у меня целый музей. Вечером опять "хлынула волна революции". Зашедший к чаю Аллегри рассказал, чему он был очевидцем вчера, когда он, этот шалый человек, движимый ненасытным любопытством, вместе с сыном Петей отправился рыскать по городу. Особенно их поразила атака, произведенная конными жандармами на толпу рабочих с примкнувшими к ней солдатами! Пройдя Конюшенный переулочек, выходящий на Екатерининский канал, они принуждены были остановиться - и тут заметили, что прохожие люди от чего-то прячутся, - это они прятались от выстрелов, долетавших с Невского. И там же, через канал, они видели, как ринулись в направлении к Царицыну лугу жандармы, как "враги", а толпа рабочих встретила их выстрелами. Они видели и то, как жандармы пустились обратно, причем некоторые падали с коней! Накануне тот же Аллегри был свидетелем того, как у памятника Кутузову перед Казанским собором солдат выхватил саблю из рук крайне возбужденного офицера, как раз когда тот обратился с речью к толпе, и переломил саблю на своем колене. Тут же чуть было толпа не линчевала какого-то штатского, вздумавшего фотографировать "Кодаком" другого ("левого") оратора. Характерный инцидент с Аллегри произошел сегодня у Дворцового моста. Офицер при патруле грозил собравшейся кучке народа, что он сейчас даст приказ стрелять, однако, когда никто не тронулся, он, подождав еще немного, пропустил ряд лиц, и среди них обоих Аллегри. Обратно, однако, часа через два, их уже здесь не пустили решительно, и им пришлось перейти Неву через Николаевский мост[109]. - Масса слухов сообщается по телефону. Будто осаждают (кто осаждает?) Государственную думу, будто она даже взята (кем?). Что-то серьезное там, во всяком случае, происходит. Оливы с Потемкинской сообщили, что мимо их окон все время бродят кучки вооруженных рабочих, человек по десяти, а то и с полсотни. Изредка они стреляют, но в воздух - для острастки. Совершенно достоверно, что взбунтовавшимися полками (какими?) взят Арсенал на Литейном, освобождены узники из тюрьмы ("Крестов"). Среди освобожденных оказался и только

"Мюнхенские иллюстрированные листы" (нем.).

что посаженный Монасевич-Мануйлов - правая рука министра и полицейский информатор Палеолога; его с овациями освободившая толпа проводила по дому; шествовал же он - по морозу - в светлой пижаме. Горит Окружной суд (от нас в этом направлении едва заметное зарево). Приказами Государя Дума и Государственный совет распущены. Однако на сей раз "это не пройдет", ибо уже выбрано нечто вроде Временного правительства (!!) из 12 лиц, в состав которого вошли: Милюков, Маклаков (думский), Родзянко и Керенский. Только что, впрочем (сейчас десять с половиной вечера), Добужинский по телефону передал, что этот "комитет" уже распался. В ответ на вчерашнюю телеграмму Гос. думы получены довольно загадочные ответы - от ген. Рузского: "Телеграфировал Государю" и от Брусилова: "Мы исполним (sic! ) свой долг перед родиной и Государем". Истолковываются эти телеграммы как присоединение обоих генералов к Думе и к восстанию. Наконец, ходят слухи, что арестованы Щегловитов, а также Беляев, военным же министром назначен (уже от Временного правительства!) какой-то никому в нашем кругу не известный Ма-никовский. Петербургский градоначальник будто бы ранен. Казаки отказываются стрелять и братаются с рабочими.

Шейхель видел даже такую сцену (в субботу, около 5 ч. вечера) у Николаевского вокзала. Полицейский пристав шашкой зарубил оратора-студента; это увидал казак, проезжавший как раз мимо со своим взводом, отделился от товарищей, пробрался через густую толпу и, в свою очередь, зарубил пристава. После этого он закричал толпе: "Если из вас никто не выдаст, то мои не выдадут!" - и поскакал догонять свою часть. Слух о взятии Крепости представляется мне все же вздорным. - Я по-прежнему спокоен (не ощущаю щемящей внутренней тревоги - что было бы вполне естественно), однако я и не разделяю оптимизма более доверчивых людей. Но во что я решительно не верю - так это в какую-то осмысленность всего того, что творится, в какую-то планомерность. Еще новость, но уж очень нелепая: будто Протопопов назначен диктатором. - Сейчас около одиннадцати. На улице ни души, но часа два назад, говорят, стреляли недалеко от нас, на Среднем проспекте. Я сам еще не слыхал ни одного выстрела. Впрочем, я не выхожу второй день. Не из трусости, а потому, что тяжело подыматься в наш шестой этаж пешком, так как лифт не действует. Электричество все же горит, вода идет, да и телефон, хотя и с задержками, действует. Никакого обещанного "настроения Пасхи"[110]. Акица пришла в восторг, узнав, что кричат "Долой войну!". Но все это носит такой спорадический характер! Все так не слажено! И сколько во всем этом болезненной истерии! Каких-либо лозунгов еще не слышно. С моей точки зрения, это как-никак "голодный бунт". Все дело в хлебе - ведь хвосты у лавок за последнее время удлинились до жутких размеров. И каждый такой хвост клокочет возмущением. А это значит, что все дело в хлебе, иначе говоря, в войне, в фактической невозможности ее продолжать уже год назад, когда обнаружился чудовищный недостаток в вооружении - не было возможности вести войну!

Вторник, 28 февраля/13 марта

А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ!

Теперь и во мне возникла тревога, что выразилось уже в том, что я проснулся в 6 часов. Тревожность (скрываемая изо всех сил) проявляется в повышенной раздражительности. Меня злят наши девочки, слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события. Уже за кофием Дуня взбудораживает всех сообщением, что она только что, высунувшись в окошко, увидела, как со Среднего проспекта к Тучкову мосту сворачивают один за другим автомобили с красными флагами. Толпа (в столь ранний час наличие толпы уже многозначительный симптом) их провожает кликами. В тот момент это сообщение показалось нам чем-то чрезвычайным и ужасно грозным, но уже к середине дня такие же проезды "революционных колесниц" стали явлением до того обычным, что даже потеряли всякую остроту новизны и успели "надоесть". Вот и сейчас в ясном морозном воздухе гулко гудит проезжающий грузовик и слышны крики "ура!". Очевидно, опять мчится мимо нашего дома одна из бесчисленных партий солдат и рабочих, вооруженных винтовками и саблями наголо. Катят они во весь опор, в большинстве случаев в направлении к Тучкову мосту. В некоторых из этих самокатов сидят вместе с пролетариями сестры милосердия, а то и просто какие-то дамочки, а также штатские с красным крестом на ручной повязке. Очень принято - двум солдатам помоложе лежать с ружьем в позе прицела на колесных крыльях (pare-brise) грузовиков. Так более картинно, в этом больше показной удали. Публика приветствует каждую такую повозку сниманием шапок и криками "ура!".

Продолжение записи того же дня

В 9 ч. утра пришел Стип, который тоже поднялся, против обыкновения, рано. Он очень возбужден, но, в сравнении со мной, весел. Рядом с ними (dos-a-dos с их жилищем) революционеры с вечера вели осаду казарм Финляндского полка, которые наконец сдались в 2 часа ночи. Стип, пройдя на 18-ю линию, видел, как из ворот казармы вышли два совершенно молодых офицера. Они первые заявили караульным, что безоружны, и попросили себя пропустить. В ответ последовало: "Ладно, проходи!" Днем около 4-х Стип совершил с Эрнстом большую прогулку от дома Общества поощрения на Б. Морской, по Гороховой, мимо дома градоначальства на площадь Зимнего дворца. Но дальше на Миллионную их не пустил отряд солдат (какого полка, какой политической ориентации, им не удалось выяснить), преграждавший вход на улицу. Пока они там толклись, из Миллионной вышла в полном порядке с музыкой (!) другая партия солдат, но и эти прошли к воротам дворца - как будто для обычной смены караула; на обратном пути в момент, когда они поравнялись с решеткой Собственного садика, раздалась со стороны Главного штаба отрывистая пальба, и толпа зевак в панике разбежалась во все стороны... Передавали, что это стреляла полиция, засевшая на крыше штаба. Тут и наши друзья поспешили убраться.

В 10 ч. наша кухарка принесла прокламацию, напечатанную на лоскутке серой бумаги очень тусклым шрифтом (очевидно, "приличные" типографии еще не в "их" руках). Ее ей сунул какой-то рабочий на углу Среднего. К сожалению, кроме обычных социалистических клише, начинающихся с призыва "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" и кончающихся ликованием по поводу того, что наступил "конец засилью капитализма", в бумажке ничего не оказалось. Акица увидала в этом призыве к соединению пролетариев предвещание скорого мира и пришла снова в восторг (в самих же совершенно для нее новых лозунгах она, разумеется, разбирается не лучше Коки!). Спрашивается, для кого такие бумажки предназначаются? Мне вспомнились университетские времена и какие-то демагоги из братушек[111], которых я видел ораторствующими в знаменитом коридоре'1121 среди кучек студентов... Я чувствовал всегда к таким смутьянам полное отвращение!

Соблазненный главным образом божественно ясной, такой праздничной погодой, я наконец часов около одиннадцати решил пройтись в сопровождении всей семьи и Стипа поглядеть поближе, что делается на свете. Осталась дома одна Леля. - Мы прошли по нашей 1-й линии до Невы и перешли по льду к Сенату - причем пришлось карабкаться по снежному завалу, засыпавшему ступени гранитной пристани. Оттуда - по Адмиралтейской набережной к Дворцов<ом>у мосту и далее мимо Университета и по 1-й линии домой. Стип бросил нас у Адмиралтейства и отправился, мучимый любопытством, к Невскому. Акица, возбужденная и радостная, настаивала, чтоб и мы пошли с ним, но я успел уже устать и предпочел вернуться. Чего-либо сенсационного мы не видели, но когда мы шли по зигзагами протоптанной между сугробов тропинке по льду через Неву, то слышали несколько, и даже много, выстрелов; казалось, что стреляют у Академии художеств. На обратном пути по реке катилось эхо далекой тяжелой пушечной пальбы. На углу 1-й линии и набережной мы присоединились к кучке, читавшей ходивший по рукам бюллетень, озаглавленный "Известия". Это единственное, если не считать лоскутка, сунутого в руку нашей кухарке, виденное за всю прогулку печатное слово. В этих "Известиях" имеется сообщение с фронта, а за ним распоряжение Временного правительства: текст приказа о роспуске Гос. думы (уже показалось сегодня странным увидать подпись "Николай") и тексты двух телеграмм Родзянки'113] царю с предостережением об "опасности для династии". Так как листок был один и обладатель его вскоре скрылся, то мы его и не дочитали. На улицах и площадях, покрытых снегом и залитых солнцем, все кажется празднично-прекрасным. Уж не предсмертная ли это красота Петербурга? Всюду довольно много слоняющегося народу, но все же это не грозные толпы, а, скорее, обыкновенные прохожие, а то и группы (человек в двад-цать-тридцать) разговаривающих между собой обывателей довольно серого вида. Пока мы шли по льду, нам никто не повстречался. Массы погуще столпились только на углу нашей 1-й линии и Среднего пр<оспекта> и на углу Большого проспекта. Впечатлению некоторого увеличения людности способствует, вероятно, полное отсутствие каких-либо средств передвижения; всякий, кто обыкновенно ехал, теперь идет пешком. Немало военных и штатских чиновнического типа, но большинство - пролетарии, не столько "форменные рабочие с фабрик", сколько (если судить по виду) приказчики, конторщики, мастеровые; просто же мужичков что-то совсем не видал. Один раз мы видели, как рядовой солдат вытянулся перед генералом, но вообще это уже не полагается*. Солдаты и офицерство разгуливают по большей части невооруженные, но попадаются и солдаты, очень демонстративно щеголяющие кто винтовкой, кто шашкой. У Адмиралтейства и у Академии наук нам повстречались группы юнкеров-артиллеристов. Большинство прохожих имеет озабоченный, насупленный вид. Выражений радости, во всяком случае, мы нигде не встретили. Никаких кликов, если не считать жиденьких "ура!" "для проформы", вызываемых проездом "революционных колесниц". С деловитым видом, точно доктора, спешащие на тяжелую операцию, шла целая вереница курсисток из Университета - каждая с огромной краюхой черного хлеба, которые они забрали где-то для питательного пункта. Но замечательно то, что нескончаемые хвосты продолжают с прежней покорностью дежурить на морозе у дверей булочных и мелочных лавок. Издали их легко принять за митинги, но, приблизившись, видишь свою ошибку. Какого-либо сочувствия низвергнутому правительству мы тоже нигде не встретили, если не считать двух свирепого вида унтеров дворцовой полиции, которые дерзнули выйти на улицу в полной парадной форме и с грудью, увешан

* В этот день (или на следующий?) я видел в руках одного обывателя лоскуточек бумаги с напечатанными на нем пунктами нового воинского устава - то был пресловутый Приказ ? 1[114]. Никакого особого значения я в тот момент этому приказу не придал, да и видел я его только в этом одном экземпляре. Нигде на стенах он не был расклеен. Возможно, что на фронте это было иначе... Тогда говорили, что эти параграфы были выработаны в полках и лишь окончательно редактированы в Таврическом дворце. Роль автора их была приписана (приятелю Кавосов адвокату) Николаю Дмитриевичу Соколову, но он всегда решительно отказывался от какой-либо инициативы в этом деле. Он-де не мог отказаться "в качестве специалиста по формулировкам" от редактирования того, что ему сунули в руки и что его просили просмотреть. Через день или два уже последовала отмена этого приказа и замена его чем-то менее революционным и несуразным. Действие, однако, именно Приказа ? 1 было, говорят, сокрушительным.

ной знаками отличия. В них чувствовалась какая-то готовность хотя бы и "умереть за батюшку-царя". Стоя на углу у Адмиралтейства, они так и впивались глазами в прохожих, как бы даже вызывая какое-либо изъявление чувств, им противных. Я заметил, что у одного из этих служак в руках был какой-то медный прутик. В Крепости, на мачте, что высится над восьмигранным угловым павильоном, развевается не царский штандарт, а флаг необычайного вида и "как будто" красный. Кока вздумал уверять, что это английский флаг, и у меня даже возникла с ним на этот счет коротенькая ссора.

Дома мы узнали от прислуги, что разгромлен участок на Большом проспекте и как будто много городовых в разных местах убито. Все же часть этих несчастных продолжает сидеть на чердаках и оттуда постреливать из пулеметов, - это все обреченные жертвы идиотского плана Протопопова'1151. Естественно, что нигде никаких охранителей общественного порядка не видно, и это "ужасно необычайно" для нашего "полицейского" Петербурга. Жена нашего швейцара уверяет, что решительный день будет завтра. Ожидается прибытие "государева брата" (Вел. Князя Михаила Александровича), и в то же время ходит слух, что будет произведена основательная реквизиция всех "запасов" у частных лиц. К сожалению, перестал действовать телефон, а то уж наверное мы бы получили ценнейшие сообщения и от наших друзей, разбросанных по всему городу, а самые сенсационные (и верные) от Палеолога - ведь он, наверное, мучается, что не может поделиться всем тем "историческим", чему он сейчас свидетель и что он по-своему (и совсем не глупо) характеризует. Леля, выходившая отдельно от нас, читала (наклеенное на стене) воззвание (от кого?), в котором жителям гарантируется безопасность и сохранность имущества. Плохой знак, если считают нужным (кто это считает? какие власти?) об этом говорить.

В общем, у меня впечатление как-то двоится. Многое из того, что видишь и слышишь, носит слишком случайный, бессвязный характер. Многие беспорядки, несомненно, не имеют какого-либо революционного смысла и вызваны паникой и негодованием при ощущении ныне уж несомненно наступившего голода! Но, может быть, многим руководит и чья-то воля.

Электричество и водоснабжение все еще, слава Богу, действуют (и ни на минуту не переставали действовать), и это, во всяком случае, добрый знак. Но магазины все закрыты, и торгуют лишь мелочные лавочки.

Около 4 часов я снова вышел и у нашего подъезда встретил Акицу и Атю, которые вышли раньше и уже возвращались, подцепив где-то чету Лебедевых. С первых же слов я понял, что с последними сейчас не только противно, но и опасно говорить на улице. Анна Петровна несет что-то очень путаное, он же громко высказывает свое негодование на "товарищей", яростно критикует лозунги социализма и восторгается: Родзянкой! Это полбеды, - хуже, что тут же поется знакомая песенка про немецкую агитацию, причем особенно С<ергей> В<ладимиро-вич> обвиняет русских немцев (этих лояльнейших и преданнейших русской монархии слуг!). Вывод ясный - надо биться до конца! Долой немецкое засилье! Я не ожидал, что он до такой степени глуп. Этих людей, ослепленных пробужденной в них благодаря войне алчностью (война превратила С.В. Лебедева из бедняка-интеллигента в зажиточного человека), ничего не исправит, и они доведут дело до окончательной катастрофы! Нагнал же Господь такую волну повального безумия!

Оставив Лебедевых, я отправился один на разведку. Мне очень хотелось найти второй выпуск "Известий", но его уже всего расхватали. Не удалось даже толком прослушать чтение его вслух в одной из многочисленных небольших группок, обсуждавших события по панелям Николаевского моста и на Благовещенской площади. Вообще, меня поражает неорганизованность такого важнейшего рычага революции, как пресса. Комическое и даже жалкое впечатление производят, напр., такие сценки: барышня - вероятно, курсистка - булавкой силится приколоть к стене гектографированный листок (меньше странички школьной тетради), призывающий "товарищей" к порядку; а на Конногвардейском бульваре листок каких-то неофициальных "Известий" прикреплен также булавкой к коре дерева. Я застал момент, как его по складам старался прочесть какой-то простолюдин, а кучка не то дворников, не то писарей с унылым видом его слушала. Всякий видит в соседе провокатора, сыщика или просто политического врага. В этих "Известиях" уже говорится об отобрании в казну земель духовенства, помещиков и "удельных" (apanages), требуется введение 8-часового трудового дня и т.п. Правительство считается окончательно рухнувшим. - С Благовещенской площади видно было, как вдалеке языки пламени, прорвавшись из зияющих окон Литовской тюрьмы, лижут ее стены - я собрался было идти смотреть туда, но в эту минуту из-за церкви грянул резкий залп. Я предпочел повернуть в другую сторону. Поразило меня, что никакой сенсации эта стрельба в "беседовавших" на площади людей не вызвала. Видно, все уже "привыкли" к такой острастке и не считаются с ней. Иным казалось, что стреляли сверху, из одной из боковых глав Благовещения'1161. - Пройдя несколько шагов по бульвару, я издали поглядел, как пожарные тушат пылающий особняк министра Двора гр. Фре-дерикса (его-то за что?), и вышел через Замятин переулок (мимо бывшей квартиры Дягилева - ах, как жаль, что его здесь нет!) к Неве и оттуда через лед домой. Своего намерения посетить Гессена, который меня звал по восстановленному телефону, я не отважился исполнить: пришлось бы <в> такую даль плестись пешком! Да и небезопасно (у Гессена собралось несколько человек, и среди них С.С. Прокофьев со своей матушкой). - К этому моменту (было около 5 ч.) вечером солнце уже совсем померкло из-за дыма пожаров, и все приняло сразу какой-то угрюмый и даже угрожающий вид. Из наших окон видна почти вся панорама. Столб черного дыма третий день как возвышается над тем участком панорамы, где находится Окружной суд; другие, и более близкие, очаги: дом Фредерик-са и Литовский замок'117]. Кроме того, перед каждым полицейским участком горит костром бумаг его архив вперемешку со всяким добром (якобы награбленным), что вытащили из казенной квартиры только что еще всемогущего пристава. Наш полицейский участок на Большом проспекте совсем опустошен, а сам пристав добит почти до смерти (у него репутация большого взяточника). В помещении участка, по словам прислуги, найдена масса муки, сахару, окороков, сапог и т.д. Возможно, однако, что часть этих запасов предназначалась для нужд нижних чинов. Костры перед участками питаются пачками всяких "дел", частично переплетенных в фолианты, и - в громадной массе - ненавистными паспортными книжками! Характерно, что наша деревенщина Мотя сначала очень испугалась беспорядков и даже горевала, зачем не уехала к себе в Воронеж, а как поглядела вместе с другими прислугами, как расправляется народ с полицией, так вернулась домой вся сияющая. "Теперь я уже не боюсь! Это хорошо! Нет, теперь я не боюсь!.. "

Стип сегодня не появлялся - видно, все время бродит по улицам. Вечер прошел совершенно спокойно. Зарева больше нигде не видно. К 10 ч. телефон совсем наладился, и я позвонил к Гессену. Ничего нового сверх того, что уже стоит в разных листках, он мне не сообщил. Звонить же к знакомым, уже вошедшим в состав правительства, ему не хочется, так как им и без того тяжело приходится. Видимо, добрый Иосиф Владимирович не на шутку перепуган и сам никуда кандидатуры своей не выставляет. До смерти перепугана и бедняжка княгиня Н.П. Горчакова, позвонившая к нам после одиннадцати: "Что это будет? Скажите, А.Н., что это будет?" У мужа ее несравненно более бодрый тон. У них было реквизировали автомобиль, но они уже получили его обратно - moyennant une combinaison pecuniaire1 - через посредство своего шофера. Судя по всяким разговорам и слухам, уже начались какие-то разногласия среди наших новоиспеченных жирондистов и якобин-цев'118]. Юридическая же природа образования Совета рабочих депутатов'1191 пока еще совсем не выяснена. В каком отношении он находится к Гос. думе, все еще что-то как будто представляющей, и к Временному правительству? Это нечто вроде государства в государстве или правительства в правительстве. С другой стороны, утешительно то, что как раз в призывах этого Совета много благоразумия и умеренности. И еще трудно сказать, насколько заверения, что "мы будем биться до конца", не политический bluff для успокоения союзников и для острастки Германии, а главное - для выигрыша времени. Или наш старик (Милюков) всерьез собирается продолжать проигранную игру. С него все станет.

За чаем взывал к своим, чтоб они были более сдержанны и осторожны в изъявлениях своих симпатий и антипатий. К сожалению, менее всего этим моим призывам поддается сама моя Акица. Чувствую, что нашу Кулечку обуревает некий энтузиазм. Причем она многое принимает вкривь и вкось - и так именно, как того бы хотелось ее золотому сердцу. С моим житейским опытом она совсем не желает считаться (ее старый и в своем роде милый грех!). Даже сердится на меня за мой холод, за "преступное равнодушие".

Благодаря денежной комбинации (фр.).

Сегодня я не выходил, потому что валил густой снег и дул резкий ветер. Это производит особенно удручающее впечатление после вчерашней "праздничности". Кое-что от "второго дня Революции" мы видели и не выходя из дому. Утром к нам во двор посыпались пули. Это продолжают стрелять полицейские, посаженные еще распоряжением Протопопова на колокольню лютеранской церкви Св. Михаила (на углу 3-й линии и Среднего проспекта), и Акица даже видела, как, ударяясь об брандмауэр соседнего дома, они в ней выбивали "вспышки" снега. Дворник отказался на это время носить по квартирам дрова... Вообще же, замечательно, что, несмотря на отсутствие полиции и "невидимость" новообязанной милиции'1201, кое-что по уборке в городе все же производится. Я даже видел из окна, как "мужички" сгребали у нас на улице кучу снега на воз! Вообще же, из окон можно удостовериться, что улица совсем успокоилась, и телефонные сообщения из разных концов города подтверждают, что всюду наступила передышка. В 11 ч. пришли Браз и Аллегри - оба почти сияющие и даже на радостях принявшие какую-то прокламацию, подписанную Родзянко, за объявление "Республики". Спрашивается, чему они радуются? Им-то какая польза будет от того, что у нас вместо упадочной монархии водворяется хаотичная республика? Тут же Аллегри рассказывает вещи вовсе не веселые. Он собственными глазами видел, как жестоко расправлялась с околоточным, жившим в их доме, "озверевшая толпа". В конце концов несчастного убили, и труп его пролежал несколько часов на улице. Аллегри главным образом радуется тому, что продажа хлеба "пошла бойчее" и хвосты, благодаря распорядительности и энергичному понуканию приставленных к ним солдат, [продвигаются с небывалой быстротой "парижской очереди у трамваев"]. Браз рвет и мечет по адресу полиции, с которой у него, как у еврея, вероятно, были какие-то свои счеты. С другой стороны, каждый из них рассказывает по анекдоту (едва ли вполне достоверному), рисующему добродушие и здравый смысл (пойдет теперь эта идеализация "народа") солдата. Браз, кроме того, рассказал, со слов одного гардемарина, в больших подробностях про взятие штурмом Морского корпуса'1211. Кадеты вняли, несмотря на республиканский дух воспитателей, призыву преданного монархии директора Карцева, и когда первые солдаты прорвались на лестницу училища и собирались вступить в переговоры, то набросились на них и даже двоих "подняли на штыки". Но вслед за этим начался усиленный обстрел (эти выстрелы мы и слышали вчера, когда переходили через Неву), и училищу пришлось сдаться. Аллегри видел, как Финляндский полк в полном составе и со знаменем впереди переходил через Николаевский мост, направляясь к Гос. думе*.

Стип Яремич отыскался к обеду. Его мы по телефону искали всюду, и даже у Тройницкого - у которого действительно оказалась... его жена! Сам же Стип забрел, встретившись со Щавинским, к нему на завод, предварительно посетив наиболее их интересовавшие кварталы. Выйдя от Рериха** часов около двух, он чуть было не угодил под обстрел из пулеметов, паливших откуда[-то] с крыш соседних домов. У Аничкова моста биваком, прямо на улице, расположилась большая масса солдат (ораниенбаумцев?); по словам Стипа, "получился совершенный Калло'122]". - Кроме Стипа, к обеду подошли Эрнст и Шейхель. Последний в состоянии чрезвычайного возбужде

* В "Записках" Comte de Chambrun [графа де Шамбрена (фр.). - Пе-рев.] под этим числом (14 марта) читаем:

"Le son du canon me reveille, mais le bruit est lointain. Journee de ralliement; chacun se hate de faire acte civique et meme le Grand Due Cyrille (et pourtant l'Empereur est encore sur le trone), musique en tete, le drapeau rouge en vent se rend au palais (a la tete de son regiment, au Palais de Tauride pour etre harangue et felicite. On me dit que le Grand Duc Nicolas Michel est revenu de l'exile, meconnaissable en civil la barbe rasee. Il attend son heure. Goremykine arrete du lit, met son cordon de S-te Andre en bandoulliere autour de sa pelisse" ["Меня разбудил пушечный залп, но шум был вдалеке. День присоединения; каждый спешит совершить гражданский акт, даже Великий Князь Кирилл (хотя император все еще на своем троне) с музыкой, с красным знаменем, развевающимся на ветру, прибывает в Таврический дворец во главе своего полка, чтобы к нему обратились с речью и поприветствовали его. Мне сообщают, что Великий Князь Николай Михайлович возвратился из ссылки, он неузнаваем, в штатском, со сбритой бородой. Он ждет своего часа. Горемыкина вытащили буквально из кровати. Он завязал ленту ордена Святого Андрея прямо поверх своей шубы" (фр.). - Перев.]. Он же записывает, что видел, перегнувшись через гранитный парапет набережной, труп генерал-лейтенанта Стакельберга, лежащий на льду. Говорят, что был расстрелян по ошибке мятежниками, проникшими в его квартиру и принявшими его за генерала Кноринга, состоящего при особе Вел. Княгини Марии Павловны. А его - за что?

** Жившего в доме Общества поощрения художеств при помещении школы, на Мойке, у Синего моста.

ния. В нем чувствуется какое-то торжество ("за все племя"), однако все же нерадостное. - В ночь с понедельника на вторник он лично принял участие в осаде казармы Флотского экипажа у Поцелуева моста, откуда навстречу осаждавшим рабочим и солдатам палил пулемет, - вследствие чего осаждающим пришлось лечь на снег, прячась за гранитным парапетом у моста. У Шейхеля имеется и свой рассказ про арест какого-то господина. Гессен по телефону рассказал мне про разгром гостиницы "Астория" (там как раз остановился Бомон!). Обитатели после ее "сдачи" перебрались в недалеко от нее отстоящий дом Итальянского посольства (бывший мраморный дворец Демидовых, позже князя Ливен), а оттуда по соседним частным домам. Таким образом, и Набоковы (их дом через три дома от дома Итальянского посольства) приютили шесть или семь человек, среди которых оказались и А.А. Савинский, и одна американка с детьми. Куда перебрался Бомон, мне неизвестно. - Стип принес несколько печатных листков, среди них "Известия солдатских и рабочих депутатов"'1231, которые до сих пор мало распространены. В них интересная передовая, указывающая на разногласия в правительстве, о которых вчера уже ходили противуречивые слухи. - Электричество не горело до наступления темноты.

Четверг, 2/15 марта

Снова ясный день. На улице спокойно, но трамваи еще не ходят. Поработав немного над "Летом", я отправился вместе с Акицей и Кокой на далекую прогулку. Всюду довольно много всякой публики, но уже гораздо меньше "демонстративных автомобилей". Масса вооруженных ружьями солдат бредет с бесцельным видом. У каждого алый бант на рукаве, а кокарда на фуражке заменена красным лоскутком. В одной из кучек на набережной Невы вслух читались "Известия" (все еще редкость). Тут мы узнали о задержании Государя где-то у Болого-го'124]. Тотчас же во мне проснулась острая тревога за Царскосельский дворец. Вообще, особенно страшно за все памятники, которые так или иначе "причастны к царизму". Мы дошли до нашего родного квартала "у театров". Стены Литовской тюрьмы ("замка") представляют самое печальное зрелище. Белая штукатурка над каждым окном запачкана следами черного дыма и почему-то точно помазана пестрыми мазками - желтыми и рыжеватыми. Браз видел пожар тюрьмы вблизи. Удивительно было, как во время того, что горело все внутри, оттуда с чрезвычайной поспешностью выносились большие запасы провианта, грузились на грузовики и увозились. Тут же мы повстречались с моим сотрудником в "Речи" Блюменом, который с гордостью сообщил, что "Известия" печатаются в громадном количестве экземпляров - в пятидесяти тысячах - точно это<го> достаточно, когда ни одна другая газета не выходит. - У лавок длинные хвосты (раза в четыре длиннее, чем в начале зимы), но объясняют это тем, что получилась временная задержка в поставке продовольствия и в то же время выросла запасливость хозяек. На одной из лавок Литовского рынка наклеен призыв к спокойствию и к бережливости. Местами расклеены призывы к спокойствию, подписанные петроградским общественным градоначальником профессором Юреви-чем*. Выставка "Союза художников" в фойе Интимного театра на Крюковом канале (в бывшем манеже Половцова), куда мы по наивности отправились, оказалась закрытой ввиду реквизиции помещения под какую-то воинскую часть. При общем настроении какого-то благодушия свирепый вид часового, охраняющего вход, показался уже странным. - Наконец, зашли мы и в наш прародительский дом'125] на улице Глинки и поднялись к милому Альбертюсу. Он, видимо, уже и думать перестал о своих службах и напялил себе алый бантик. Очень настаивал, чтоб и мы такие себе нацепили - для безопасности. Ни единым добрым словом и он не упомянул о царе. Меня вообще поражает, что ни в чем не выражается какое бы то ни было впечатление от низвержения самодержца, "помазанника Божьего"! Точно это<го> и не произошло, точно никогда никто в России не царствовал. Все принимают известие об его задержании, об его аресте как нечто давно ожиданное и естественное. И не слыхать о каких-либо самоотверженных героических выступлениях "наших роялистов'1261". - На Екатерининском канале у Львиного пешеходного мостика против дома выгоревшего Полицейского архива (охранки?) целая гора

* Особенным убожеством поразило меня какое-то объявление, написанное кое-как на клочке бумаги и приколотое булавками к двери самого градоначальства. Перед этой дверью толпилась масса офицеров - приглашенных в чем-то расписаться.

всяких бумаг, видимо выброшенных три дня назад из окон и так с тех пор так и лежащих. Среди них кучи (ненавистных) паспортных книжек, частью погоревших или истлевших, частью новехоньких и лишь по<д>моченных снегом. Прохожие эти документы подбирают и читают, потом снова бросают. Приставленный часовой никак не реагирует. И я поднял несколько "дел". Оказалось, что это всП прошения, обращенные к градоначальнику, или какие-то распоряжения по постройкам. Сама "наша" Казанская часть вся выгорела по Офицерской и по Каналу* и еще дымится; однако каланча стоит, а с ее макушки развевается красный флаг. Дошли мы и до "Астории" (на углу Исаакиевской площади). Гостиница по нижнему этажу заколочена, однако очень небрежно, и солдаты влезают в нее и вылезают, чуть отодвинув две доски. Местами видно внутренность ресторана; солдаты бродят в поисках, не найдется ли еще, чем поживиться. Никакой охраны я здесь не заметил (вообще, милиция, о которой много разговоров, покамест, скорее, миф!). На значительном расстоянии от "Астории" пахнет вином и разбросана масса битых бутылок. Мебель свалена кучами, но люстры по-прежнему висят, как будто не попорченные. Фасады испещрены пулями, и курьезно, что стекла в окнах не проломаны, а точно очень аккуратно продырявлены круглыми дырками. На Морской с нами повстречался продолжающий сиять Браз, со своей собачкой таксой, а у Александровского сада Валечка. - Вчера последнего и его братца Ричарда чуть не арестовала партия солдат, обыскивавшая весь дом П 12 по Галерной. И уже их повели на допрос в Гос. думу, но затем им все же удалось освободиться. С крыши соседнего с ихним дома (там, кажется, помещалось какое-то полицейское учреждение) стреляли, и подозрение пало, что это именно эти два буржуя с иностранной фамилией занимались подобным делом. До ареста к ним во двор (со стороны Конногвардейского бульвара) ввалилась масса народа, которая, увидав братьев Нувель в окне, грозила им расстрелом. Отпустив Нувелей, самозваные блюстители Общественного Спасения вознаградили себя арестом "немца" - старика барона Икскуль, проживающего под Нуве

* В угловом здании Екатерининских времен на Канале жил многие годы мой двоюродный брат, участковый врач Л.Л. Бенуа. В этом же здании в начале XIX в. помещалось Театральное училище.

лями (в бывшей квартире Философовых). Его потащили в Тавриду'1271, и уже оттуда Родзянко телеграфировал дочерям барона, что произошло печальное недоразумение и что отец завтра вернется. И сегодня к Нувелям снова явились солдаты в сопровождении какого-то мальчишки в штатском, все время размахивавшего револьвером. Эти "товарищи" требовали "выдать им оружие", однако удовольствовались дрянной студенческой шпажонкой Валечки, сохранившейся, как реликвия давно минувшей юности. Бедная, почтенная матушка Нувелей Матильда Андреевна совсем разволновалась, мальчишка же прикрикнул на нее и обратился к сыновьям: "Уймите же свою старуху, не то мы ее заставим замолчать"*. - Наконец, подходя уже к нашему дому, мы встречаем художников Гризелли и Натана Альтмана. Последний целыми днями торчит в Думе (во всех евреях сейчас проснулось чувство, что вот решается их национальная судьба. Сейчас Альтман обеспокоен - как бы правительство не распалось). От них и от других я слышал разные варианты о том, как при помощи частных лиц милиция "снимала" с чердаков и тут же убивала самосудом городовых. Нар-бут, выйдя из дому, где он теперь живет один без жены - жена уехала на Украину (в Глухов?), - заметил прицеливающегося в него человека из слухового окна противоположного дома. Как раз мимо проходил отряд солдат, и несколько из них поспешили подняться, схватили этого несчастного и, вероятно, за углом покончили с ним. - Другой рассказ, Казы Розы. На чердаке над квартирой ее подруги, пианистки Миклашевской, были слышны шаги и возня с чем-то тяжелым; Миклашевская дала о том знать милиционерам, те поднялись, и тотчас затем она увидала, как мимо ее окна летел вниз головой городовой. Та же Каза Роза, идя с Яковлевым по Кирочной, была свидетельницей, как броневик стал без предупреждения палить по верхним этажам и по крышам домов. Чуть не сделалась жертвой шальных пуль вся семья И.М. Степанова, случайно покинувшая угловую комнату своей квартиры, в окно которой как раз <в> этот момент ударил град пуль. Очевидно, стреляли откуда-то с крыши Александровского рынка в сосед

* И к нам во время моего отсутствия приходил вчера солдат, очень осторожно и "деликатно прогулявшийся" по всем комнатам и вышедший вполне успокоенный.

ние Измайловские казармы. Часть пуль даже пробила насквозь стену угловой комнаты Степановых и вонзилась в стену кабинета Ивана Михайловича. - Вечером мы с жадностью прочли последний выпуск "Известий журналистов"'1281, который кто-то из наших с трудом раздобыл. Гессен по телефону подтвердил известие, что состоялось соглашение между Советом рабочих депутатов и Гос. думой по вопросу о министерствах'1291. Избраны, под председательством кн. Львова (он же министр Внутренних дел): Милюков (Иностр. дела), Шингарев (Земледелие), М.И. Терещенко (Финансы), Ковалевский (Просвещение) и (пожалуй, самое важное) Керенский (Юстиция). Зато продолжаются разногласия в самой рабочей среде. - Упорные слухи ходят о взятии немцами Двинска и даже Риги; с другой стороны, пронесся слух, что в Германии революция. Добужинский побывал вчера у Гос. думы. Там неописуемый хаос. Все время подходят войска - на присягу новому строю. Их с великим трудом удается задерживать снаружи и не пускать внутрь. Протискавшись под самый портик подъезда, До-бужинский слышал речь Милюкова, которого солдаты подняли на руках. Основной мотив речи - продолжение войны: нужно довести раз начатое дело до конца, а для того нужны порядок и дисциплина. Видно, и сейчас он будет упорно "сражаться за Царьград"! Говорил он гладко, но, по отзыву Добу-жинского, очень скучно. По всему городу продолжают<ся> поиски самозваными охранниками оружия. Такая партия ворвалась и в особняк к Оливам. Но Михаил Сергеевич не оробел, не растерялся, а накричал на них и так и не отдал им своей кавалерийской шашки. Были такие мальчишки-искатели и у Раткевича - шумели, бушевали, а затем постыдно ретировались - после того что один из них, размахивая браунингом, нечаянно прострелил руку товарища. - Сейчас (около полуночи) на улице совсем тихо. Тем не менее у всех настроение кислое, и даже моя жена утратила несколько своей бодрости.

Пятница, 3/16 марта

Снова чудный ясный день - сильный мороз. Начался день с того, что неврастеничка Дуня, со слов кухарки Аннушки, сообщила, будто Думу уже разогнали и теперь все будут драться между собой. Интуитивная антиципация1? Вчера из того же источника (я записываю, хоть и нельзя этого делать, - записываю, ибо это очень характерно для настроения в низах, в широких массах) мы узнали, будто убита балерина Кшесин-ская, а на Петербург движется целая масса войск: 16 000 казаков и три полка. Для отпора им двинуты к вокзалам вооруженные рабочие. Родзянко бежал!

Встал кислый. Ничего не хочу делать. Плафоны опротивели, даже возникла мечта - авось переворот освободит меня от непосильных обязательств*. Приходят и такие мысли - вожделенные: авось революция, ее настроение, ее идеи дадут мне мужество вообще освободиться от всего, что так или иначе основано на чем-то, что я про себя характеризую словами: "Писать Сатурнов и Меркуриев для золоченых потолков в кабинетах всяких директоров". Это разве достойное занятие? И мерзость - вся эта подделка под какой-то стиль, под старину, под нечто, чем я могу любоваться, но что мне в основе своей несвойственно! С другой стороны, разве такое освобождение для меня лично не запоздало? И разве можно ожидать, что "оковы типично буржуазной культуры" в ближайшее время будут сброшены и вместо них воцарится для искусства чудесная, человечная свобода? Не направляемся ли мы вообще сейчас к еще горшему рабству?

Однако и помимо всего такого личного я глубоко встревожен всем и за всех. У меня противное чувство, что мы куда-то катимся с головокружительной быстротой! Всего неделю назад мы жили в самой что ни на есть "абсолютной монархии", а ныне мы чуть ли не в "федеративной республике"! Не то надо радоваться такой перемене, а не то - мы ударимся в какой-то хаос, из которого не выбраться... Происходит, шутка сказать, экзамен русскому народу! "Альтернатива колоссального размаха!" Или народ обнаружит свою пресловутую, на все лады прославленную мудрость, и тогда он не только сумеет уберечь свою культуру, но даст ей еще решительный толчок, или

1 От фр. anticipation - предвосхищение.

* Эти пожелания и исполнились. Правда, в 1922 году (и тогда, когда уже сам бедный Н.К. ф<он> Мекк давно уже был расстрелян) Таманов прислал из Москвы человека, который забрал мои холсты (мы уже переехали тогда на улицу Глинки, в прародительский дом), но дальше я ничего не слышал о судьбе моего плафона'1301.

в нем возьмет верх начало разрушительное - "Грядущий Хам" (все те элементы в характерно русской жизни, которые меня всегда коробили) - и тогда сначала хаос, а там и возвращение в казарму, к Ивану Грозному, к Аракчееву, а то и просто - к Николаю II! Именно предвидится экзамен русскому народу, этой тайне, которая вот тут, под боком, точнее, которая окутывает нас со всех сторон и частями которой мы сами состоим, однако которую мы распознать не в силах: ни я, ни все мы, интеллигенты вместе взятые. Да и никто никогда не знал, что это такое - "народ", а лишь ощущал как некий символ, причем делались чудовищные ошибки и в ту, и в другую сторону... И вот эта-то тайна (даже оставаясь как бы инертной) явится теперь вершительницей не только наших узкорусских дел, но и судьбы всего мира! В такие дни, как те, которые мы сейчас переживаем, соблазн какого-то безотлагательного решения таких вопросов встает с неистовой силой; тайна мучительно приковывает к себе внимание. Лик русского народа то улыбается восхитительной улыбкой, то корчит такую пьяную и подлую рожу, что только и хочется в нее плюнуть и навеки забыть о таком ужасе!

Больше всего я разволновался сегодня во время редакционного заседания в "Речи". Мне вообще свойственно все принимать как-то символически; вот и это сборище не Бог знает сколь талантливых, далеко не очень умных и чудовищно близоруких людей, в то же время беспредельно самоуверенных, самодовольных и изворотливых, - показалось на сей раз страшным! И страшным в каком-то грандиозном, "мировом" аспекте. Ведь всюду по миру разбросаны такие же группки, такие же "коллегии", и они все вместе, не ведая, что творят, плетут ту омерзительную паутину, в которой должно погибнуть все доброе и прекрасное нашего быта. Каждый в отдельности член такой "коллегии" может быть добрейшим отцом семейства и примерным гражданином, но всех их сплотила дьявольская идея войны, они эту идею приняли в себя, сделали ее своей, и теперь каждая такая ячейка становится рассадником бедствия, зла, гибели и безумия. Впрочем, сегодня и некоторые из моих газетных коллег даже не показались мне и "мало-мальски милыми людьми". Очевидно, то, что многие среди них только что почувствовали себя какими-то "полнокровными членами человечества" (сегодня появилась декларация о равноправии евреев'1311), как-то окрылило их, придало им какую-то особую возбужденность*. И вот все, что они говорили о новой роли освобожденной России в общем мировом деле, носило, благодаря их суетливой приподнятости, очень необычный для нашей газеты приподнятый тон. И говорят они не только из-под дирижерской палочки своего принципала1 Милюкова, это они так действительно ныне веруют. Особенно, впрочем, их подстрекнуло известие, принесенное из редакции конкурирующего органа (тоже в значительной степени состоящего из евреев) - из "Дня"'132]. Там-де бывшее "пораженческое настроение" сменилось "патриотическим энтузиазмом". Как же в такой момент устоять? Сейчас же и возникла новая формула для выражения позиции газеты: рухнуло-де гнилое царское правительство, которое только и повинно в военной разрухе, и да здравствует молодое думское правительство, опирающееся на народные массы (ведь эти господа мнят себя знатоками народных масс и их устремлений) и способное повести " истинно отечественную" войну! Исчезла опасность, что победа на фронте укрепит "гнет абсолютизма". Тотчас и начались нотки обоснования "обновленной" войны - вспомнилась Франция, "одолевшая в 1792 году гидру реакции"'1331. Послышались фразы и цитаты из школьных французских учебников - как будто нынешнее положение России, изнуренной тремя годами самой нелепой войны, может идти в сравнение с положением Франции в первые годы революции, как будто вся нынешняя ложь похожа на те порывы, которые бодрили народный дух того времени?

Я просидел все заседание молча, однако "закипая злобой", слушая излияния гг. Клеменса, К. Соколова, Изгоева и др. наших краснобаев. Но милый "грузовик" Туган-Барановский дважды дал мне повод прервать мое молчание - оба раза после его покаянных слов о войне приблизительно такого содержания: "А я думаю, что теперь настало время пересмотреть наше отношение к войне, ибо до сих пор оно в значительной степени было построено на лжи". Оба раза я прерывал свое молчание и "присоединялся к мнению М<ихаила> И<вановича>".

* Из неевреев присутствовали на этом многолюдном собрании только я, Туган-Барановский, Кондурушкин, К. Соколов, Тимофеев, Каратыгин и Ростиславов.

1 От ит. principale - глава, начальник, правитель, князь.

В свою очередь это вывело совершенно из себя К. Соколова, который заявил, что он-де никогда, говоря о войне, "не лгал", а вот он не знает, как ему относиться к людям, которые выступали на тех же страницах, на которых печатались его слова, - к людям абсолютно иного миросозерцания. Кончил же Соколов свою не лишенную эффектности тираду по адресу этих людей французской фразой: "Parlez pour vous, messieurs!))1 Должно признаться, что при всей накипевшей злобе я не мог отделаться от чувства известной зависти. И дал же Господь такую способность спокойно, связно и даже красиво излагать свое мнение! И до чего же мне в такие минуты досадно (и совестно), поскольку этой способностью не обладаю. Костенея от такой досады на себя, я ничего толкового и не сумел ответить на вызов, а лишь ограничился следующими слов<ами>: "Константин Николаевич прав, бросая мне упрек во лжи, тем самым он дает мне возможность выяснить перед редакцией "Речи" свою позицию. И я благодарен ему за это. Да, я лгал, я брал грех на себя, участвуя в газете, взывавшей к войне, ко всей мерзости войны; отныне же я этого больше делать не буду и потому прошу меня не поминать лихом". С этими словами я бросился к дверям, а за мной своей тяжелой походкой двинулся Туган. Однако нам не дали и до дверей дойти, а дружными усилиями стали толкать обратно, стаскивать пальто, уговаривать. Особенно в этом усердствовали Гессен и Каминька. И в конце концов мы снова очутились в кабинете редактора, и тотчас же состоялось примирение. Сам Соколов, думая, что я "просто обиделся", поспешил повиниться, и при этом даже переборщил, рассказав анекдот из собственной практики: как он в 1915 году, обрадовавшись слухам о предложении сепаратного мира Австрией'1341, написал было очень сочувственную этому статью, но затем опомнился и всю ее переделал после того что Милюков, считавший, что "не время мириться", этого от него потребовал. Вот-де и мы не всегда пишем то, что нам хотелось бы! Вскоре после этого все разошлись.

Я действительно чувствую какую-то благодарность Соколову. Его скальпель как бы вскрыл назревавший злокачественный нарыв. Без этой операции я, пожалуй, просто не смог бы продолжать работать рядом с Клеменсом и Изгоевым (и, увы, с

"Говорите за себя, господа!" (фр.).

милым моим другом Димочкой Философовым!). Ну, а так, при исключительно сердечном ко мне отношении Гессена и Набокова, я надеюсь, что найду формулу, которая не только мне позволит не кривить душой (этого я и до сих пор избегал), но и даст возможность высказывать<ся> в достаточно прозрачной форме (и под личной ответственностью) о том, что больше всего меня мучает. Если же "они", после сегодняшнего объяснения начистоту и обещания предоставить мне большую свободу, будут все же меня стеснять (Милюков едва ли долго станет терпеть, чтоб в его газете "какой-то художник" смущал столь последовательно усыпляемую совесть русских граждан), то мне придется и вовсе бросить писать! Да я и просто устал от обязательства вечно выносить свою душу на люди. С другой стороны, мне и жаль расставаться с "Речью". Куда я пойду? Как-никак "Речь", при всех своих предрассудках, единственная у нас порядочная, приличная, "джентльменская" газета. Вот разве что теперь появится что-либо совсем новое? Но, несомненно, это совсем новое будет узкопартийным, и мне, человеку, органически чуждому всякой политики, - мне не будет в ней места!

Возвращаясь с этого "исторического" заседания, я попал у Аничкова моста в самую гущу манифестации, продвигавшейся по Невскому со знаменем впереди, на котором было начертано "Земля и Воля". На подъеме к мосту манифестанты остановились и спели... заупокойную по погибшим на этом месте жертвам революции. Несколько дальше встретил Щавинского, который совсем растерян и имеет вид зайца, преследуемого охотниками. Вот те и революционер! В то же время он полон любопытства. В витрине "Русской воли"'135] уже вывешена пан-карта1: "Николай Романов отрекся от престола" и т.д. Прохожие читают это с видом полного равнодушия. С таким же безмятежным и вяло-деловитым видом какие-то пролетарии, чаще совсем молодые ребята, снимают геральдических орлов, украшавших аптеки и магазины "Поставщиков Высочайшего Двора" (их по Невскому немало), и тут же жгут эти символические скульптуры на разожженных кострах. Один солдат тащил золоченую лапу такого орла в виде булавы. Какой-то мальчишка, подкладывавший в огонь распиленные куски орла

От фр. pancarte - плакат, афиша, объявление.

с вывески куафера1 Молэ'13в], весело и добродушно приговаривал: "Вот тебе, Николашка! Вот тебе!" С такой же деловитостью замазывают белой краской гербы на окнах гофлиферантов*2.

На меня отречение Государя производит не столько тяжелое и трагическое впечатление, сколь<ко впечатление> чего-то жалкого, отвратительного. И тут Николай II не сумел соблюсти достоинство. Точно актер, неудачно выступавший в течение долгого и очень утомительного спектакля, теперь сконфуженно уходит в кулису. К сожалению, этот актер неумелыми своими жестами поджег самые подмостки - и теперь спрашивается: когда-то они догорят до конца? Удастся ли их восстановить "новой дирекции"? Или на этом месте будет пустырь? А может быть, это все только обман? Едва ли! Дурное впечатление производит, впрочем, и та всеобщая легкость, и та беспечность, с которыми воспринимается самый факт падения самой грандиозной, самой внушительной монархии! И опять что-то нашептывает старую, но уже не внушающую доверия песенку: эта-де легкость - мудрость. Будто? А как нет, как нынешние кривичи и вятичи доиграются до необходимости нового призвания варягов? Впрочем, и в таком случае вера в чудо - этот ужас русского мировосприятия, - пожалуй, не ослабнет! Да и не разберешь, что означает самая эта "вера в чудо", - означает ли она силу или слабость? Красоту или безобразие? Во всяком случае, изумительно и до предельной степени жутко, что столько крови было пролито, столько жертв заклали во имя "священного принципа монархии", а ныне его сбросили, как старую, ненужную ветошь. Сбросили - и как будто даже забыли?! Впрочем, если сегодня никто не плачет по монархам, то уже завтра наверное поплачут, и даже те, которые сейчас напялили себе огромные красные банты и чистосердечно мнят себя революционерами...

Суббота, 4/17 марта

Очень выдающийся в моей личной жизни день. Я покинул свою "хату с краю" и "пущен в коловорот"! Вытащили меня

1 От фр. coiffeur - парикмахер.

* Позже узнал, что сбиты лепные орлы с разных казенных зданий. Некоторые из них были старинные, конца XVIII и первой половины XIX в., и были прекрасны...

2 От нем. Hoflieferant - поставщик Двора.

Гржебин, Добужинский, Петров-Водкин и больше всего сам Горький'1371. Я бы предпочел остаться зрителем и в стороне - больно все, что творится, мне чуждо и уж очень отчетливо стал я видеть вообще суетную природу вещей. Но теперь мне не дадут опомниться и на попятный идти поздно. С другой стороны, те перспективы, что передо мной, не лишены даже известной грандиозности! Просыпается и какое-то чувство долга. Многое из того, что теперь может сделаться в специально художественной области, может быть сделано лишь при моем ближайшем участии, а то и - руководстве. Вот я взялся за лямку, хоть и предвижу, что вся предстоящая деятельность будет одним сплошным разочарованием! Эх, был бы здесь Дягилев!

Однако расскажу все по порядку. Рано утром телефон от Кузьмы Петрова-Водкина. Приглашает сегодня к Горькому: он-де, Кузьма, был вчера вечером у Алексея Максимовича, и они нашли, что теперь самое время соединиться художникам, обсудить общее дело и (поразительная конкретность и быстрота) наметить кандидата в министры искусства. Даже все уже согласились на том, что министром должен быть Дягилев. После этого я звоню к Гржебину, которого застаю в сборах - ко мне. Оказывается, они с Горьким решили созвать "Учредительное Собрание по вопросам искусства", и он сейчас едет ко мне (Зиновий уже обзавелся реквизированной машиной), чтоб сговориться предварительно о главном. Тут же: "Мы вас, Александр Н., прочим на такой высокий пост"; я прерываю его: "Вы же знаете, что я от всяких главенствующих постов отказываюсь"; на это он: "Ну, увидим". Сейчас же вслед за этим диалогом телефон Сомова. Костенька выказывает какую-то совершенно для него неожиданную прыткость; он считает, что, ввиду фактического упразднения Министерства Двора'138], "необходимо нам предупредить другие партии и захватить власть!" (никак не ожидал этого от нашего отшельника). Беру с него слово, что он придет к обеду и что вдвоем отправимся к Горькому. Он-де, Костя, мне нужен для моральной поддержки. Он соглашается. Четвертый телефон от Добужинского. Тот же тон, как Петрова-Водкина, - несравненно менее "патетический". Они-де что-то затеяли и "вспомнили обо мне": мол, "приходи, Шура, очень будет приятно". Я уже начинаю злиться как на этот тон, так и главным образом на "уже нелепое ведение дела" (ибо Добужин-ский и прочие уже поспешили наприглашать массу людей, прежде чем выработать или хотя бы наметить какое-либо основное положение, - беспредельное легкомыслие!). Наконец приезжает Гржебин, подходит Добужинский, и мы втроем пробуем составить план действия - в самых общих чертах.

Все остальные часы до обеда уходят у меня на разработку, ввиду предстоящего собрания, этого плана. И первым долгом я составил (для себя) списки желательных, а также нежелательных к привлечению лиц, а также набросал род общего положения к тому ведомству, что объединит все государственно-художественные дела (для этого пригодился тот проект, который я когда-то, в 1905 году, напечатал в "Слове"'1391). Наконец я составил конспект доклада, дабы иметь на всякий случай основу для предстоящих словопрений. Костя пришел, как обещал, к обеду, однако по дороге (пешком: извозчиков нет) к Горькому раскис и поплелся обратно. По телефонному уговору с Рерихом я пришел раньше всей массы, и мы наспех еще обсудили главные пункты. Часов около <...>1 начали собираться. Пришли все званые, но пришли и незваные, пришли и такие, которых никто не знал в лицо... Всего набралось свыше сорока человек, и небольшая гостиная Алексея Максимовича оказалась набитой до отказа. Председателем, после того что я наотрез отказался, выбрали Рериха.

Из самого же собрания получилось то, что я и предвидел, т.е. сплошная бестолочь, - достойный сюжет для смехотворной сатиры, но отнюдь не нечто дельное. Рерих крайне аляповато, но и не без диктаторского тона доложил о наших предначертаниях и тем самым сразу создалось впечатление, что у нас уже образован какой-то заговор. Что же касается меня, то я своим тусклым темброле (ненавижу звук своего голоса в многолюдном собрании!) скомкал свое воззвание. Зато во всем великолепии своего (подлинного) ораторского таланта развернулся Сергей Маковский, а ему вторил приведенный им Гидо-ни. При этом Маковский для вящего революционного шика обращался ко всем со словами "товарищ" (il donne du tovaritch a tout propos2). Оба пытались доказать, что их попечением спасены от разгрома Эрмитаж и Музей Александра III*. Благодуш

1 Пропуск в рукописи.

2 Он говорил ("выдавал") слово "товарищ" по любому поводу (фр.).

* Тройницкий это решительно опровергает. Правда, они явились в Эрмитаж с какими-то мандатами (такие мандаты в Таврическом дворце выдают всякому, кому не лень просить), но уже к тому времени директору, Д.И. Толстому, удалось вызвать военный патруль.

но-угрюмо забасил Алексей Максимович, несколько раз повторивший фразу "Сами художники должны теперь взять в свои руки охрану музеев" ("то, в чем они больше всего смыслят"). Не без наглости понес какую-то демагогическую околесицу длинноносый и длиннобородый Эйслер, хвалясь знакомством "на короткой ноге" с важным социалистом, гулко и грубо бранился громадный хулиган Маяковский (в солдатской форме), кусливо набрасываясь на элегантного С. Маковского (причем М<аковский> обнаружил немало подлинного, довольно едкого под добродушной оболочкой юмора), удачно дерзил Фомин, и довольно-таки скучно прожевал что-то Браз. Но, повторяю, совсем не на месте оказался Рерих, а я на него, как на тонкого дипломата, больше всего рассчитывал. Совсем аляповато у него вышло то, как он, торопя, насильно навязал составленный список тех "депутатов", которым надлежало от имени данного собрания отправиться к правительству. Хуже всего, что к этой нашей группе самовольно примкнули непрошеные добровольцы, которых пробаллотировали уж совершенно неряшливо. Не могу сказать, чтоб выступления моих ближайших приятелей заслуживали похвал. Каждый был настроен на какой-то приподнятый лад и, обуреваемый специфическим вострогом, творил одну бестактность за другой. Петров-Водкин произнес длинную речь, скандируя ее частыми ударами кулака по столу, что должно было ей придать "поистине революционный" характер (на самом деле это был набор бессвязных трафаретных формул). Гржебин вел себя гораздо тактичнее, но своей миной "себе на уме" выдавал, что уж имеется какой-то предрешенный президиум и какой-то "комплот"1. Шаляпин, видимо, чувствовал себя совсем неуютно, он таращил глазами во все стороны, то и делал, что вертел пальцами вокруг ворота рубашки (знаменитый жест в последнем действии "Бориса") и вытягивал шею. Несколько раз он пробовал и произнести что-то, но никак ему не удавалось "войти со своей репликой" в подходящий момент; а там он и совершенно умолк. М.Ф. Андреева набросилась именно на него. Она стала взывать, чтоб он спас русский театр! Поднял бы его до той высоты, которой требует момент! Чтоб только не давались пьесы, "понижающие настроение". Он же, видимо очень польщенный, важно выслушивал

От фр. complot - заговор.

эти исторические призывы и, входя в новую роль какого-то реформатора, милостиво обещал сделать "возможное"*. Был, между прочим, и Таманов, который как будто имел поручение от своего "начальства" (от генерала Е.Н. Волкова?) успокоить собравшихся деятелей искусства насчет участи царских резиденций. Он успел даже произнести небольшой монолог тоном человека, который в чем-то оправдывается. Но вообще он заметно подавлен событиями, которые лично для него едва ли представляются желательными. Едва человек успел вступить на первые ступени той лестницы, которая вознесла бы его до положения какого-то русского Мансара, а тут все вокруг полетело к черту. К сожалению, мы как-то забыли его пригласить и забыли включить в группу депутатов (наша забывчивость объясняется царившим на заседании хаосом), и это очень жаль. Александр Иванович хороший и дельный работник, а теперь мы, пожалуй, нажили в нем врага.

Вообще, состав нашей депутации, надо сознаться, очень и очень нелеп. Попали в него, кроме меня, Горького, Рериха и Шаляпина, Гржебин (ну, у него усердия хоть отбавляй; он же горазд доставать автомобили!), Лукомский, Билибин, Нарбут (последние три сами предложили свои услуги), а не попали в депутаты как раз самые желательные: А.Е. Яковлев, С.Н. Трой-ницкий, С.П. Яремич. Как-то остался невыясненным и вопрос относительно Сергея Маковского. Я был уверен, что он (да и Яремич, и Тройницкий) был включен, а возвращавшиеся со мной (пешком) приятели утверждали, что Рерих именно его, Маковского, в последнюю минуту по каким-то своим соображениям выключил. И без того упреки в нашей самозваности заслужены уже тем, что собрание было совершенно случайное, наспех сколоченное ("когда пожар, то не время вдаваться в какие-то тонкости спасения"), и, таким образом, оно явилось и каким-то фальсифицированным. Лучше было бы обойтись

* Приехала Мария Федоровна из Москвы, где она пережила революцию, и прямо с поезда впорхнула в наше заседание, восторженно что-то восклицая. Однако Алексей Максимович не только не пожелал выслушать ее рассказ, которым она жаждала поделиться, он ничего не ответил на ее приветствие и не дал и нам с ней поздороваться и, наконец, погнал ее вон из комнаты: "Пойди, пойди, тебе здесь не место". Style russe [русский стиль (фр.). - Перев.].

без всей этой комедии! Кстати, во время общих прений обнаружилось, что с проектом министерства искусства уже возятся всюду: и в Академии художеств, и в разных музейных советах, и в частных кружках.

Возвращались мы от Горького по чудесной, трескуче-морозной и ясной ночи большой компанией пешком (всем было по дороге). Компанию составили Саша Яша, Аллегри, Фомин, Коля Лансере и Петров-Водкин. Повсюду - полный порядок. Довольно много патрулей вокруг горящих костров. Нигде никаких криков или ругани. Пьяных вовсе нет (а их за последние дни было много, несмотря на запрещение крепких напитков, - почти столько же, как в эпоху расцвета "монопольки"). А вообще, все носит какой-то неправдоподобный характер, точно сон. И вот опять спрашиваешь: неужто и впрямь русский народ так мудр и зрел? Или этот порядок есть только выражение общей вялости и общей усталости? Мое же личное внутреннее беспокойство почему-то не перестает расти - без каких-либо видимых поводов. Или это я только теперь стал переходить от подсознательных восприятий к сознательным? Или это встревоженность зрителя, отсмотревшего лишь первый акт трагедии, ее "завязку", и мучимого любопытством: что-то будет дальше?.. А как вдруг и его, зрителя, тоже потащут на сцену?

Испортила мне еще настроение телефонная (от Горького) беседа с Серг. Илиодор. Шидловским, товарищем председателя Гос. думы. Я хотел его привлечь в качестве толкового парламентария и тонкого ценителя искусства (сначала я по тем же основаниям обратился к В.Д. Набокову, но он сразу и решительно отказался - его слишком поглотила навалившаяся на него груда дел - он был как раз занят составлением правительственного манифеста), и вот самый тон такого обычно бодрого и отзывчивого Шидловского удивил меня и огорчил. Или это просто тон переутомленного работой и заботами человека, который за последние шесть дней лишь один раз побывал у себя дома? Во всяком случае, этот "обожатель Эрмитажа" тусклым голосом промолвил: "Сейчас не до министерства искусства, когда скоро просто нечего будет есть; хорошо, солдаты пока спокойны, но когда им не дадут пайка, что их удержит от погрома?!" Тут же он сообщил, что комиссаром по бывшему Министерству Двора уже назначен Н.Н. Львов - для меня совершенно незнакомое имя. Выходит, что, пожалуй, наша депутация запоздала и мы явимся в гостиницу, в которой уже нет ни одного свободного номера. Да и гостиница без настоящего хозяина! Как бы не вышло уж чересчур глупо! Я, впрочем, продолжаю рассчитывать на Горького и на Шаляпина, даже на его каботинство1, - последнему уж очень хочется загладить впечатление от его пресловутого коленопреклонения перед царем в Мариинском театре'1401. В Горьком же как будто заговорило какое-то тщеславие.

Завтра le grand jour2: я в составе депутации отправляюсь в

Думу!

Воскресенье, 5/18 марта

Один из самых богатых впечатлениями дней моей жизни! Я увидел собственными глазами и как бы нащупал наше новое правительство. Увы! Меня это не успокоило относительно будущего.

Итак, во исполнение намеченного вчера у Горького плана несколько депутатов отправились сегодня, снабженные выработанными (крайне бестолково выработанными) директивами, в Государственную думу, дабы войти - от имени художественного мира - с пожеланиями организационного порядка, направленными главным образом на образование известной системы по охране наших художественных сокровищ. За мной зашел И.А. Фомин, и мы с ним (пешком) дошли до Сергиевской, а оттуда, чудом наконец найдя извозчика, доехали до угла Сергиевской и Потемкинской. В квартире известного врача И.И. Ма-нухина, живущего в предпоследнем доме на Сергиевской (в том же доме, в котором под ним живут Мережковские и Философов), было назначено место, куда должны к двум часам сойти все прочие "депутаты", а именно: Горький, Шаляпин, Петров-Водкин, Добужинский и Гржебин. Сойдясь, мы общими усилиями выправили текст нашего заявления, а Шаляпин дважды переписал его, причем хвастал, что в бытность свою писарем он славился почерком. Таковой действительно оказался образцовым - четким, ясным, но до странности именно образцовым

От фр. cabotinage - кривляние, притворство; слово образовано от Каботен (Cabotin) французского артиста (скверного) XVII в. Большой день (фр.).

писарским! Закусив и выпив чаю, мы отправились сам-семь в Думу, находящуюся в непосредственной близи от обиталища Манухина. Пока мы шли, с нами поравнялась одна из манифестаций (это стало обычным явлением петербуржской улицы) со знаменем "Земля и Воля", угрюмой процессией продвигавшаяся в том же направлении - к Думе. У самого Таврического дворца улица запружена ожидающими автомобилями, у каждого флажок с красным крестом; ворота в низкой ограде оберегаются тремя солдатами, которым Горький издали помахал своим пропуском, после чего они распорядились дать нам дорогу сквозь осаждавшую ограду толпу. Несмотря на такую предосторожность, широкая площадь перед дворцом оказалась густо наполненной людьми, обладающими, очевидно, такими же пропусками и явившимися сегодня по самым разнообразным своим делам. И получилось что-то вроде биржи, впрочем не особенно шумливой. У самых колонн портика среднего корпуса свалена огромная куча мусора: пустые коробки от консервов, банки, всякие бумажки, объедки - это отбросы трехдневного питания засевших в своей цитадели парламентариев. Пришлось через эту кучу перелезать. Под колоннами совсем тесно, хотя непрерывно прибывающих манифестантов туда и не пускают, а заставляют (отряд солдат, вооруженных штыками, заставляет) проходить мимо по двору в стороне от подъезда. - К манифестантам то и дело, несмотря на холод, выходят из дворца думские люди под открытое небо и обращаются к ним с речами. Неумолкаемо трещит аппарат кинематографической съемки. В дверях, ведущих внутрь дворца, давка. Караул солдат с большим трудом сдерживает напор. Цепляясь друг за друга, мы все же добираемся до дверей и проникаем внутрь. В перистиле перед ротондой снова караул и еще по караулу у дверей в боковые камеры. Густой смрад и туман от пыли и испарений стоит в ротонде, где биваком, прямо на полу, расположился значительный отряд солдат. - Ротонда, видимо, служит антикамерой знаменитого Совета Рабочих Депутатов. В перистиле сутолока невообразимая: солдаты, чиновники, сестры милосердия, мужички в тулупах, горничные с подносами чая, телефонистки и переписчицы, офицеры, журналисты, - всП это снует в разных направлениях или топчется на месте. Впечатление вокзала на какой-либо узловой станции. Через несколько прекрасных, но совершенно загаженных комнат надворной стороны мы попадаем в широкий, слабо освещенный коридор. Тут Горькому, после некоторого ожидания, удается с помощью встретившегося знакомого провести нас в обширную комнату П 48, где тоже много народу и где нам приходится, уже уставшим, так и не снявшим <ни> калош, ни шуб, ни пальто, с четверть часа топтаться в виде "жалких просителей". За канцелярскими столами здесь сидят усталые, плешивые господа помещичьего вида, вяло прихлебывающие чай и вяло между собой беседующие. На нас ноль внимания; лишь на минуту грандиозная фигура Шаляпина возбуждает некоторое в них любопытство. Наконец от одного из столов отделяется тучный, холеный и добродушный типичный "барин" и, отрекомендовавшись: "Петр Неклюдов", спрашивает, что нам угодно. Узнав, в чем дело, он удаляется в дальнейшие глубины с докладом о нас. Урывками и другие господа принимают в нас участие. Тут же, сидя на подоконнике, два господина оживленно о чем-то спорят; один из них оказался сам Пуришкевич, особенно прославившийся своим участием в убийстве Распутина. Немало мечется юношей определенно семитического типа. Особенно поражает меня один - ярко-рыжий, с взлохмаченными волосами и с эспаньолкой. Наконец возвращается Неклюдов и тащит за собой члена правительства - единственного, которого он отыскал и на которого ему "удалось наложить руку"; остальные уже все отбыли в Мариинский дворец'1411. И это оказывается не кто иной, как наш милый СИ. Шидловский, - с потемневшим до неузнаваемости, изнуренным лицом, едва от усталости держащийся на ногах, одетый в свой неизменный рыжеватый, грубого английского сукна костюм. [Читает] (посылая, вероятно, нас про себя ко всем чертям) наше предложение и говорит: "Это, очевидно, будет сейчас же принято, но надо вам обратиться к князю Львову". Наскоро прощается и убегает. Мы снова как бы брошены, но все же на сей раз у нас уже имеется два добровольных покровителя - помянутый Неклюдов и один из приставленных к нашей группе еврейчиков, сильно напоминающий тех, с наклеенными усами и темными очками, детективов, которые встречаются в комических американских фильмах. Еврейчик берется служить нам путеводителем, и мы следом за ним вместе с M-r de Nekludoff1 отправляемся дальше. Через три комнаты и два коридора попадаем в нечто похожее на официант-

Г-ном Неклюдовым (фр.).

скую или буфетную, заставленную шкафами и примыкающую к кухне, откуда все время девушки, заглядывающиеся по дороге на Шаляпина, выносят подносы с бесчисленными стаканами чая. И тут сидят почтенные, плешивые, заморенные "помещики". Однако еврейчик П 1 вовсе не для них нас привел в этот закоулок, а для изготовления нового, "более действенного" обращения нашей депутации к "главе правительства". За составление этого обращения тут же и берется сам его приятель, кудластый Миша (так он представился: "Зовите меня Миша"; позже мы узнали, что его фамилия Гуревич), который с ужимкою трагика, играющего роль Фиеско (а то и Наполеона), быстро добывает несколько листов бумаги, расчищает стол и начинает диктовать - однако уже не "обращение к кн. Львову", а нечто вроде указа за подписью самого Львова. Это обращение он озаглавливает словами: "Постановление от имени председателя совета министров". Эту бумагу он вручает Горькому со словами: "Теперь вам остается только ее подсунуть для подписи". Горький, Шаляпин и мы все покорно выслушиваем это наставление, причем никто из нас понятия не имеет, кто этот самозваный редактор. Неклюдов, который, впрочем, по склонности русского барина к скоморошеству, видимо, наслаждается такой нечаянной потехой, не знает и еврейчика П 1, но это выясняется позже, тогда как нам сначала кажется, точно эти все люди сплочены одним, и очень важным, делом. В бумаге говорится (от имени кн. Львова), что нам предоставляется право образовать специальную милицию для охраны памятников и музеев, а также право издавать потребные для той же цели распоряжения и т.д. Ничего подобного мы не просили, и "получение" подобных правомочий представилось нам неожиданностью, однако ни у кого из нас не хватает решимости противустоять прыткости и апломбу нашего инструктора, и мы слепо сдаемся стихии, которая сразу нас и выносит через коридоры во двор и, наконец, выпихивает меня, Шаляпина, Неклюдова и еврейчика П 1 в чей-то, откуда-то для нас раздобытый Гржебиным, автомобиль. Остальные отправляются нас ждать к Манухину, у которого мы все должны обедать. Автомобиль оказывается реквизированным у наших знакомых и соседей по улице Глинки, гр. Мордвиновых! Горький отстал от нас еще во время последних переходов в Таврическом дворце, но все же прибыл в назначенное место на какой-то другой машине.

Едем по ухабам неубранного и только утоптанного снега. То и дело встречаются манифестации с красными флагами, с лозунгом "Земля и Воля" и с заунывным похоронным пением "Русской Марсельезы'1421". Довольно жалкое и унылое впечатление. На Литейном пр<оспекте> нас останавливает милиционер-гардемарин и требует, чтобы мы позволили раненому из лазарета и его здоровому товарищу примоститься на подножке машины и чтоб мы довезли их до Чернышева моста. На улицах масса народу, исключительного пешего, часто встречаются пикеты вокруг пылающих костров; доносятся возбужденные крики или отрывки речей среди митинговых сборищ. В нашем густо заполненном автомобиле идет разговор. Еврейчик-поводырь считает долгом нас заверить, что у его только что нас пестовавшего товарища самое блестящее будущее, но я не сомневаюсь, что и он сам, к нам самовольно приклеившийся, сумеет найти себе дорогу. Неклюдов слышал, что в Кронштадте матросы перерезали семьдесят офицеров, трупы их выбросили на лед и "торжествующий пролетариат" не разрешает их хоронить. В Гельсингфорсе тоже беспорядки, 12 офицеров убито; это особенно тревожит Неклюдова, так как там у него дочь замужем за офицером. - Вот тебе и "бескровная"! (До сих пор в нашей революции люди особенно любовались "отсутствием крови" - не то что французская - Великая.) - Опять-таки по слухам: царь оставлен на свободе и уехал в Ставку прощаться с войсками, и оттуда же приходят известия, что солдаты отказываются отпустить своего верховного вождя и готовятся защитить его или умереть вместе с ним. Ходят и самые противоречивые слухи относительно отречения. Меня особенно поражает тот совсем равнодушный, беспечный тон, с которым Неклюдов рассказывает об этом и говорит о возможности реставрации Николая II.

Целью нашей поездки оказался вовсе не Мариинский дворец, а здание Министерства внутренних дел (точнее, Совета этого Министерства), находящееся за Александринским театром, насупротив здания Театральной дирекции. Здесь имеет временное пребывание новый совет министров, иначе говоря, Временное правительство. Автомобилей перед подъездом не больше полудюжины (видно, мало еще кто знает, где устроилось правительство). Почти пустая раздевалка. Прекрасная классическая россиевская архитектура. Тусклое освещение.

Пальто снимают услужливые сторожа - точь-в-точь как только что они их снимали с Кассо или со Столыпина. В качестве вооруженной охраны всего два караульных солдата со штыками у входа на широкую парадную лестницу и несколько прапорщиков или юнкеров на ее площадке. Не дойдя еще до нее, мы знакомимся с "новым министром Двора" - точнее, с исполняющим эту должность Н.Н. Львовым (не князем). Сразу узнал известный тип русского барина - из категории милых degeneres1 или ramollis2. Лицом похож на Сазонова или на Сержа Волконского. Жеманистые манеры. Тощий, длинный, несколько развинченный. Характерна манера: поминутно, внезапно среди фразы как-то припадать к собеседнику с просьбой "Дайте папиросочку", получив которую он судорожно и закуривает. Темный, странно темный цвет лица и рук. Репутация у Львова - "кристаллически честного земца"; пусть она за ним и остается, но, несомненно, он никуда не годится как деятель в настоящий критический момент, да еще в такой сложной сфере, как (бывшее) ведомство Двора. А кроме <того>, он сразу производит впечатление человека недалекого ума. Познакомившись с Шаляпиным, он сразу начинает мямлить, в тоне слегка покровительственном, какие-то комплименты, как-де он любит Шаляпина в "Борисе", как умно Ш<аляпин> ведет сцену в тереме и т.д. Познакомившись с целью нашего приезда, Львов утверждает, что это касается именно его, берет нашу бумажку, еле знакомится с ее содержанием и сразу соглашается с тем, что в ней изложено: "Отлично, я сейчас вам ее подпишу" (все это происходит еще на тех же ступенях лестницы, на полпути к средней ее площадке!). Однако в самый этот момент появляется откуда-то Горький (приехавший за несколько минут до нас и сразу занявшийся не нашими делами, а хлопотами за каких-то евреев, уже успевших им овладеть) и настаивает, чтоб бумагу подписал председатель Совета, с чем Н.Н. Львов моментально соглашается.

Теперь мы наконец на верхней площадке лестницы; под строго классической колоннадой посреди высокая дверь - в зал Совета. Из дверей коридора справа выходит группа лиц с понурым и сумрачным Гучковым и с юным сияющим красав-

Выродившихся (фр.). См. прим. 1 на с. 84.

цем М.И. Терещенко во главе. Слева же к средней двери в зал пробегает белый, как бумага, Милюков, - он, обыкновенно обладающий удивительно цветущим видом. Терещенко, заметив Шаляпина, направляется к нам. Он весь какой-то улыбчивый и держит себя не как демократический министр, а как милостивый принц. Однако говорит совершенно осипшим голосом. Остальных из этих внезапных вершителей судеб не примешь за сановных министров, а скорее они производят впечатление каких-то дожидающихся своей очереди просителей. Из разговора Терещенко с Н.Н. Львовым мы узнаем, что самое Министерство Двора продолжает функционировать по инерции, что нигде ничего пока не разрушено (только о Петергофе нет точных сведений). Все главные чины министерства остаются до поры до времени на своих местах, и Н. Львов хлопочет, чтоб правительство признало и утвердило и Волкова, и Теляковского, и Д.И. Толстого, и всех прочих. Терещенко с этим вполне соглашается, однако считает, что покамест лучше об этом не заявлять, - не надо, мол, дразнить гусей. И тут же он делится своей мечтой - о создании отдельного Министерства искусства или если не министерства, proprement dit1, то хотя бы Un sous-secretariat aux Beaux Arts2, и его было бы правильнее причислить к Министерству просвещения. Да и министр уже имеется у нас идеальный - это Дягилев! "Надо его непременно выписать, выписывайте его скорее, Александр Николаевич!" Подлетает с портфелем под мышкой бритый, "купеческого вида" Коновалов, с которым меня знакомят, но он в своем радостном возбуждении так рассеян, что, видимо, не догадывается, что я тот самый художник, к которому он на днях обратился с заказом росписи своих чертогов.

Все это время я не переставая ищу глазами того, кто меня более всего интересует... Где же Керенский?! Наконец я спрашиваю о том Терещенко. "Да вот он - там, под колоннами", - указывает он мне на "очень молодого человека", беседующего с Гучковым, сидя на скамейке для сторожей у дверей в зал, и я узнаю в нем того беспокойного, стремительного "юношу", который уже не раз за прошедшие три четверти часа проносился мимо меня и которого я принимал за какого-то чрезмер-

Собственно говоря (фр.).

Секретариата (Комитета) по делам искусств (фр.).

но усердствующего писаришку. Я не откладывая направляюсь к нему, чтоб лучше его разглядеть, но в это время он срывается с места, расталкивает и огибает группы, прямо подбегает ко мне с протянутой рукой и быстро-быстро говорит: "Здравствуйте, я - Керенский, пойдемте, здесь невозможно говорить!" Вероятно, на меня ему указал Горький или Гучков в какой-то не замеченный мной момент. Пожав, все с той же поспешностью, руки остальных, он как-то сбивает нас в одну кучу и почти бегом проводит нас через три комнаты в отведенную ему невзрачную комнату в одно окно - имеющую вид не то приемной, не то лакейской. С нами в одной куче, кроме меня, Шаляпина, Неклюдова и Львова (Горький опять куда-то исчез), оказывается совершенно нам незнакомый и до тех пор не замеченный человек; это близкий приятель Керенского - инженер П.М. Макаров. Не успели мы рассесться - частью на двух креслах, частью на боковом деревянном диване, а Керенский за невзрачным письменным столом, - как последний принялся говорить, и почти сразу разговор принял какой-то обостренный характер и переходит в спор. Создается атмосфера, напоминающая безумные главы в романах Достоевского.

От природы уже испитое лицо Керенского сегодня показалось мне смертельно бледным. Совершенно ясно, что этот человек уже много ночей совсем не спал. Выражение лица кислое - но ему это вообще свойственно, он, видимо, очень редко улыбается, пожалуй, никогда не смеется. На нем черная, застегнутая до самого ворота тужурка, что придает <ему> несколько аскетический, но и очень деловой вид. Говорит он громко, моментами крикливо, высоким фальцетом, с головокружительной стремительностью и с легким пришепетыванием (происходящим от поджима нижней губы). Изредка внезапно среди фразы он останавливается, кладет голову на ладонь, закрывает глаза, точно засыпает или впадает в обморочное состояние, но затем снова пускается вскачь, продолжая начатую и оборванную на полуслове фразу. После только что нами отведанной бездари и просто российской вялости Керенский производит необычайно возбуждающее впечатление, и определенно ощущается талант, сила воли и какая-то "бдительность". О да! Это прирожденный диктатор! Но спокойно с таким человеком едва ли можно что-либо обсудить, и постепенно наша беседа сразу переходит в спор - тем более что

Н. Львов с момента входа в комнату Керенского стал неузнаваемым. Из ласкового, утрированно-вежливого джентльмена он превратился в какого-то петуха, злобствующего и пробующего наскочить то с одной, то с другой стороны на противника. Видимо, он в своих дворянских чувствах infiniment offusque1, что какой-то "мальчишка", un petit roturier de rien du tout2, вдруг позволяет себе им "распоряжаться".

Львов сразу стал отказываться от своего только что полученного поста, после того что Керенский, уже посетивший сегодня Зимний дворец для решения, годится ли дворец как помещение для Учредительного Собрания (он решил, что не годится), поручил дальнейшее наблюдение за дворцом Макарову, не потрудившись посовещаться с ним, Львовым, об этом. Бедный Львов, запинаясь от волнения и возмущения, это ему и поставил на вид и объявил о своем отказе от поста. На это Керенский, повысив тон, заявил, что Львов не может отказаться, и тут Львов стал кричать: "Как так! Не могу? Кто может запретить? Дайте папиросочку. Да вот я и отказываюсь. Я отказываюсь, и баста! Никто в мире, и менее всего вы, <не> может мне в этом препятствовать!"

И действительно, остается необъяснимым, почему не только Зимний дворец, но и все дела Министерства Двора оказались вдруг в ведении Керенского. Разве только потому, что он уже на пути к диктаторству? Неклюдов мимоходом шепнул мне: "О! Он поразительно талантлив, он единственный из них из всех (намекая на министров), который что-нибудь делает!" И вот поэтому Керенский и на пути к диктатуре. Остальные как работники никуда не годятся, и естественно, что вся работа должна фатально сосредоточиться в его руках!! При этом я не могу упрекнуть Керенского в определенной и оскорбительной бестактности. Лишь два раза во время нашей беседы, длившейся больше часа, он доходил до тех визгливых, "начальственных" тонов, которые выдают потерю самообладания. Первый раз - когда Львов капризно усомнился в том, хватит ли у правительства достаточно авторитета, чтоб провести необходимые меры. Тут Керенский с патетическим негодованием, а la Мирабо, объявил, что "у правительства, созданного волей

В высшей степени оскорблен (фр.). Не дворянин и ничтожество (фр.).

народа", не может не быть авторитета. А второй раз будущий (или начинающий уже) диктатор прикрикнул на собственного же своего ставленника, Макарова (это после ухода разобиженного Львова), за то, что Макаров имел неосторожность сказать о себе: "Я случайно оказался здесь - и вот Александр Федорович попросил меня ему помочь при осмотре Зимнего дворца". Это дало повод Керенскому воззвать к тому, что пора-де нам, русским интеллигентам, "освободиться от этой обывательской привычки говорить необдуманные вещи, да еще при обсуждении государственных дел!" И тут же (специально "для нас") он изложил свой взгляд на свою личную миссию. Он-де будет всегда серьезно относиться ко всякой задаче и уже никогда не допустит, чтоб случайность руководила его поступками*. Не могу скрыть от себя, что во всем поведении, во всей манере быть и в разговорах Керенского много наигрыша, "каботинажа", но актер он, во всяком случае, неплохой. Кроме того, я думаю, что известный каботинаж, при подлинном уме и прозорливости, вещь для государственного деятеля не столь уж и плохая...

Из дальнейшей беседы выяснилось, что Керенский нашел Зимний дворец в образцовом порядке, что Царскосельский дворец (который он тоже уже успел посетить) он поставил под надежную охрану и что вообще приступил к урегулированию всей деятельности по бывшему Министерству Двора. Ясно, что наше (вернее, "Гуревича") пожелание о сформировании какой-то специальной милиции запоздало. Это было решено сообща с Керенским, и он тотчас послал кого-то "перехватить" нашу бумажку - до подписания ее князем Львовым. Оказалось, что она уже подписана (очевидно, ее успели "подсунуть" князю), но Керенский, получив этот "документ", без всяких разговоров сунул его себе в карман. Вообще же, к нашему выступлению он отнесся "с величайшей благодарностью" и

* И как раз тут не обошлось именно без случайности. Никто никогда об этом Макарове ничего не слыхал. Позже я узнал, что он был вхож к Мережковским и даже дружил с ними, а обязан он был своим назначением личным отношениям с Керенским и каким-то "партийным заслугам" (он кого-то укрывал, спасал), о чем внушительно было заявлено Керенским. Остается надеяться, что выбор Макарова удачен и что, в частности, нашей группе художников он будет полезен. Львов же, выйдя из "кабинета" Керенского, сразу пошел к князю Львову и попросил освободить себя от комиссариатства. Именно этого и желал Керенский.

высказал разные общие пожелания успеха. Для него <это> действительно козырь, заключающийся в том, что он может как бы опереться на целую группу лиц, пользующихся авторитетом в данной области. И все же что именно он от нас ждет, он так и не высказал, а самая наша беседа оборвалась внезапно после того, как в дверях появился какой-то курьер, вызвавший Керенского в Совет. Стремительно собрав разложенные перед собой бумаги, Керенский сорвался с кресла и, ни с кем не простившись, ринулся вон из комнаты...

Обедать нас потащил к себе Неклюдов, живущий на Михайловской площади, в особняке через дом с особняком покойного П.Я. Дашкова, а по другую сторону - с Михайловским театром'1431. К Манухину обедать мы уже опоздали, да, признаться, усталость вдруг стала остро сказываться, а перспектива плестись пешком через весь город не могла улыбаться ("наш" автомобиль куда-то исчез вместе с еврейчиком ? 1, и мы ни его, ни машину больше не видали). Исчез и Горький. Кушали же мы вместе с чадами и домочадцами Неклюдова, которые пялили глаза на Шаляпина. Происходило все это в просторной столовой Louis XIV1, "выписанной из Парижа". Украшавший <ее>, вероятно, еще совсем недавно царский портрет оказался уже снятым и удаленным. Осталась на месте одна лишь рама с короной. Водка мне показалась разбавленной, вино очень среднего сорта, кушанья недостаточно изысканными в такой обстановке (правда, обед этот был импровизированный - Неклюдов его заказал по телефону во время нашего ожидания на лестнице Совета). Зато после обеда и в ожидании прочих наших товарищей, которых мы вызвали по телефону от Манухина, он нам показал в гостиной несколько приятных старинных картин и два хороших рисунка К. Брюллова, изображавших какие-то семейные группы. В общем же, он проявил необычайную заботу о нас и настоял на том, чтоб мы на первых порах пользовались его помещением, его секретарем и его дактилографией2. Мы это приняли с благодарностью, но таким образом и этот, нам совсем до тех пор незнакомый, господин оказался включенным в нашу "депутацию".

1 Людовика XIV (фр.).

2 От фр. dactylographie - переписка на (пишущей) машинке.

Было уже больше восьми часов, когда прибыли наши товарищи (и сам Горький), а также Макаров. Самое наше (первое!) заседание состоялось в другой (небольшой) столовой, в нижнем этаже, за красным сукном. Занялись мы сразу составлением "обращения к массам", направленного к предотвращению "вандализмов". Из четырех текстов - Горького, моего, Шаляпина и Билибина, - как это ни странно, наиболее удачным и целесообразным оказался последний. Затем Шаляпин ознакомил нас со своей несколько туманной мечтой о новом театре, и, наконец, было решено целой группой отправиться в Петергоф, чтоб убедиться на месте, что все там в порядке. Уже мы собирались расходиться, когда около полуночи нежданно-негаданно вваливается группа из четырех человек - представителей Общества архитекторов-художников, откуда-то узнавших о нашем собрании и поспешивших явиться под видом ближайших союзников и с призывом к вящей осторожности - как бы-де нам не навлечь на себя обвинение в самозванстве. Возник нелепейший разговор, который стал грозить перейти в ссору благодаря бестактным выкрикам кипятившегося Женьки Шр^тера. И в этой глупейшей интермедии мне с ясностью представились вообще те испытания, которые ожидают "обновляющуюся Россию". Отовсюду теперь вылезут такие же дилетанты-демагоги. Ведь успела та же четверка предложить где-то услуги по устройству торжественного погребения "жертв революции"'144]. Она даже выбрала и самое для того подходящее место: площадь перед Зимним дворцом! Под видом борьбы за свободу, за "коллективное начало" и пуская в ход всякие новые для них же лозунги, они пролезут до нужных им вершин, и станут эти репетиловы и хлестаковы оттуда только мешать людям более компетентным делать настоящее дело.

Вернулся я домой в половине третьего, проделав весь путь от Михайловской площади до 1-й линии пешком и перейдя Неву по льду. Шли со мной Добужинский, Петров-Водкин и откуда-то взявшийся Коля Лансере. Всюду полная тишина. Акицу я разбудил и не мог удержаться, чтоб тут же в главных чертах ей не рассказать про наши похождения и поделиться тем воодушевлением, которое в нас вызвала встреча с Керенским. Должен сознаться, что меня пленит даже его столь, казалось бы, неказистая внешность, кисловатое выражение лица, бледность, что-то напоминающее не то иезуита или ксендза, не то... апаша. Именно такие люди, пусть лукавые, но умные, талантливые люди, одержимые бешеной энергией, а не "профессора" вроде Милюкова, или "кристально чистые" джентльмены вроде Н. Львова, или изящные монденные англоманы вроде Терещенко, могут сейчас сделать нечто действительно великое. Уверен, что и в главном вопросе всего настоящего момента, в вопросе о войне, Керенский поведет ту линию, которая сквозила уже в его думских речах. Мне очень захотелось быть в ближайшем контакте с ним. И ему я бы мог быть полезен.

Понедельник, 6/19 марта

Может быть, "мы и нужны", но как бы и здесь все не остановилось на добрых намерениях. Это сомнение возникло у меня сегодня после того что П.М. Макаров, официально назначенный "комиссаром по дворцам" (quid est?1), мне сообщил о своем намерении пригласить вместо Н.Н. Львова некое лицо из Москвы, имя которого он предпочитает пока держать в секрете. Кто бы это мог быть? Уж не наш ли С.А. Щербатов, а то и redivivus Serge Wolkonsky2? Казалось, тут бы и посовещаться совершенному новичку в этой сфере с нами. И почему-то мне кажется, что этот "эстет" Макаров не остановил своего выбора на Грабаре или ином действительно заслуженном деятеле, а опять остановился на каком-то "барине". Вообще, увы, ничего особенно хорошего я уже от него (да, пожалуй, поглядев вчера на всех наших "вознесенных до высшей власти") и от всего Временного правительства в целом, от всяких этих наших типично российских "либералов", не вижу! Сам П.М. Макаров, может быть, и очень благожелательный человек, но мне представляется, что основная черта в нем - вялость. А между тем он уже запрудил так доступ до власть действительно имущих, что нам едва ли станет возможным обращаться к Керенскому непосредственно, что было бы целесообразнее.

С виду Макаров если и не "противный тип", то и не особенно располагающий. Ничего хорошего я уже не вижу в том, что он гражданский инженер, иначе говоря, "маргариновый архитектор". И это как бы уже написано на его наружности.

Что это такое? (лат.).

Воскресший Серж Волконский (лат.).

Роста он среднего, волосы и усы темные, бородка клинышком; чуть придавленный нос, на котором золотое пенсне. Черно-синий беспретенциозный костюм. Он уже успел мне сообщить, что он предпочитает английскую культуру, но это ни в чем пока не выражается. Типично русский интеллигент, нервный, ложно-скромный, тихоня, охотно молчащий, но что-то про себя замышляющий, моментами суетливый и бестолковый... А впрочем, рано судить и делать какие-то заключения. Может быть, Макаров таков только на первых порах, пока еще он и сам внове, да и вообще все переобременены работой (сам Керенский находит время объезжать все дворцы; слышно, что сегодня он побывал в Эрмитаже). К тому же Керенский сейчас вообще новичок, и новичку свойственно остерегаться людей более него компетентных. Для новичка человек хотя бы мало компетентный и вовсе неподходящий, но "вполне свой", несравненно приятнее и надежнее, нежели люди незнакомые. С другой стороны, опасность та, что мы можем за время, пока все налаживается, остыть и разочароваться. Считается ведь, что художникам это свойственно...

Сегодня, побывав мимоходом в Музее Александра III, куда меня вызвал к себе Н.М. Могилянский (он, видимо, ищет какой-либо опоры), я отправился на второе заседание у Неклюдова. Кстати, я совершенно убежден, что и этот "парламентарий без места" хочет с нашей помощью найти себе какое-либо амплуа вблизи высших правительственных кругов. Возможно, что он даже увидал в нашем положении что-то вреде судьбы. Мне хорошо знаком этот тип добродушных, милых, холеных русских бар; в каждом из них сидит воевода, тянущийся к кормежке или рассчитывающий битьем чела об пол (все равно перед кем) выстукать себе теплое местечко. Часто это действительно очень "славные ребята", удивительно "ясные", веселые, простые, щедрые на анекдоты и словечки, но довериться им до конца опасно. Да если бы они были старательны и деловиты, а то все их усердие имеет в виду только одно возлежание на боку... Впрочем, все это так круто и быстро обернулось, что мы и опомниться не успели, как этот "барин" нас словил и забрал к себе!

Заседание прошло в обсуждении, каким образом правительство должно нас утвердить - под названием "Комиссии по художественным делам". Составлена новая бумага с предложением нашего сотрудничества... И снова тревога, так как, по слухам, хоронить "жертв революции" собираются на площади Зимнего дворца, где со временем предполагается соорудить грандиозный памятник. Ввиду этого памятника так и захлопотали господа архитекторы. Тут является и опасность, как бы стотысячная толпа, которую привлечет погребальное шествие, под влиянием каких-либо шалых демагогов не ринулась бы на самый дворец и заодно на Эрмитаж! Экстренно мной вызванный Горький согласился сам съездить в Совет Рабочих Депутатов урезонивать "товарищей". Он предложит им площадь Казанского собора, которая была ознаменована столько <раз> революционными выступлениями и среди которой когда-то уже стоял памятник в виде обелиска. Нечто подобное можно было бы соорудить и теперь... Встревожили нас (меня в особенности) и известия, полученные (наконец!) из Петергофа. Местная автомобильная рота, помещенная в Придворных конюшнях'1451, объявила, что она не желает дольше оставаться в этом здании (считая такое помещение ниже своего достоинства "освободителей народа"), а требует, чтоб ей был отведен сам Большой дворец'1461. Но тут милейший приятель Горького, А.Н. Тихонов, примкнувший к нам в качестве представителя С.Р.Д. <Совета Рабочих Депутатов>, высказал уверенность, что ему удастся предотвратить такую беду. - В связи с этим я поговорил по телефону с ген. Е.Н. Волковым. У него сведений о Петергофе все еще нет (как характерно!), но он считает, что pas de nouvelles bonnes nouvelles1. Телефон внизу, в кабинете Неклюдова, где стены завешены паноплиями2 всевозможного, частью старинного, оружия. Оттуда же я имел разговор с Е.В. Дягилевой, мачехой Сережи, от которой я пытался узнать Сережин нынешний адрес в Париже, - ведь решено послать ему телеграмму с призывом "вернуться в Россию для общей работы" (вероятно, и для ее возглавления). Елена Валерианов-на считает, что он согласится, - раз перед <ним> раскрывается здесь столь широкое поле деятельности; мне же, признаться, как-то боязно за него - как бы снова не испить ему горькой чаши нашей бестолковщины и всяческих интриг!..'147] По вине Каратыгина чуть не вышла очень глупая история. К нам уже

Отсутствие новостей - хорошая новость ( фр.) . От фр. panoplie - коллекция оружия.

собралась ехать делегация от Консерватории, избранная для того, чтоб войти в состав нашей комиссии, однако я решительно воспротивился и снова напомнил о наших совершенно специальных целях - сохранения наших художественных сокровищ. Я вообще ужасно боюсь, как бы у нас все не перешло в одни словопрения и в обмен делегациями, в дробление на комиссии и подкомиссии и как бы за всем этим мы, инициаторы, не оказались совершенно парализованными в чисто деловом смысле. По телефону делегацию удалось остановить. А ведь собирался прибыть сам Глазунов, который уже принялся за сочинение нового гимна*. Много было говорено вообще о "праздновании свободы". Макаров передал пожелание Керенского о "придаче красоты" вообще "разным явлениям общественной жизни". "Как можно больше красивых жестов!" Это, пожалуй, звучит пошловато, fin de siecle1, однако заслуживает сочувствия. Один он вспомнил о таком важном факторе для прививки обществу повышенного настроения. Однако едва ли сразу у нас найдутся для осуществления столь добрых намерений и люди, и средства... И еще менее можно рассчитывать на то, что нам поможет отыскать таковых наш П.М. Макаров, который, очевидно, робок и брезглив наподобие всех таких "комнатных революционеров". - Дома к чаю пришли друзья. В первый раз после размолвки явился Аргут. Он первый потянулся со мной целоваться. - Гржебин (по телефону) сообщил, что Горький собирается завтра внести в С.Р.Д. предложение о том, чтоб Совет "навязал" нас правительству и от него исходила бы инициатива создания Министерства искусства. А вообще, я должен сказать, что суетливость Гржебина и его тормошение Горького меня несколько пугают. И как характерно, что хамелеон Гржебин ныне стал краснейшим из красных! Он даже доходит до мечты о превращении России в федерацию штатов и о безвозмездном отобрании у помещиков их земель! При этом он

* Ходит слух, что Брюсов и Зинаида Гиппиус сочиняют самый текст гимна. Мережковский собирается хлопотать о возвращении Петербургу его настоящего имени. Вот этому я сочувствую вполне. Ничто так не продолжает меня огорчать и обижать, как та кличка, которую наклеили моему родному городу по инициативе какого-то чехословацкого крикуна. О том, как это переименование произошло'1481, мне рассказывал один австро-венгерский военнопленный по фамилии (кажется) Заплетаг.

1 В стиле конца века (фр.).

снова уже не пацифист, а "вояка до конца" - это хуже всего! Финальный кусок нашей беседы был особенно курьезен.

- Знаете ли, кого я прочу в будущие министры искусства?

- Дягилева?

- Нет, но вы увидите и будете довольны.

Я не на шутку испугался: уж не имеет ли Гржебин в виду меня, однако из дальнейшего выяснилось, что он "прочит в министры" самого Горького... Уже вчера во время того что я в соседней комнате корпел над текстом воззвания в защиту народных ценностей от вандализмов*, Горький, оказывается, произнес целую речь о задачах будущего Министерства, от которой все пришли в восторг, но которая (в пересказе моих коллег) показалась мне, скорее, набором общих мест. - Вообще же, мне милый Алексей Максимович представляется мало подходящим для такого дела. С другой стороны, против него нам никак теперь нельзя идти...

Внезапно скончался вчера доктор Кульбин. Друзья требуют, чтоб я написал некролог, но что я скажу об этом весьма курьезном персонаже, однако по существу довольно-таки нелепом? Как художник он представляется, скорее, простой бездарностью на любительской основе: типичный "новатор во что бы то ни стало". Нечто вроде "профессионала по новаторству". Каких теперь развелось немало. К тому же я и недостаточно был знаком с ним лично, чтоб по-настоящему судить о нем и об его теориях.

В мое отсутствие днем к нам заезжал Палеолог, вероятно, переполненный новостями и желавший поделиться своими догадками и прогнозами. Но он укатил, так и не поделившись с моей женой тем, для чего специально он пожаловал. Я, скорее, рад, что так вышло. Мне не до того, чтоб слушать его речи - подчас и очень остроумные, и очень меткие, однако страдающие каким-то типично французским непониманием всего характерно русского.

Зина и на сей раз совершенно сходится с нами в оценке событий и личностей. Особенно мне приятно, что она одинаково реагирует ("сжимается") на все очередные проявления пошлости.

* Окончательная редакция, в которую вошли элементы из воскресных набросков Горького и Билибина. Она была сегодня принята с легкими поправками. Я бы предпочел интересный текст Ивана Яковлевича (Билибина).

Вихрь, захвативший меня, крутится все быстрее и быстрее, и это лишает меня возможности вести эти записи с достаточной последовательностью и полнотой.

Все утра я занят всякими проектами, эскизами декретов, списками кандидатов на разные амплуа. Телефоны мне не дают сосредоточиться. Между прочим, телефон от П.М. Макарова, до которого уже дошли слухи о "неполной доброкачественности" Гржебина. Я постарался ему выяснить, в чем заключаются "несомненные достоинства" нашего чудака. Но надо сознаться, что вполне полагаться на Гржебина не следует. Его главный дефект - удивительное легкомыслие и в связи с этим способность завираться. Я с ним всегда настороже... Телефонирую Волкову с просьбой меня принять вместе с Макаровым. У симпатичного генерала все такой же беспечный (несомненно деланный) тон. Это Макаров просил меня познакомить его с "его превосходительством" (о, насколько я бы предпочел, чтоб Волков остался на своем посту!!). Сенсационный телефон от И. Фомина, будто Сергею Маковскому (который вообще куда-то исчез с нашего горизонта) "переданы все музеи". Это, несомненно, вздор. Он же, Фомин, уверяет, будто уже приступле-но к рытью могилы "жертвам" на Дворцовой площади. Целый ряд телефонов с требованиями или просьбами разъяснений и с предложениями услуг. Наконец, телефон от В.Д. Набокова, который теперь назначен начальником Канцелярии Совета министров. Набоков пожелал знать мое мнение о бароне Н.В. Дри-зене, который выставил свою кандидатуру в директоры б. Императорских театров*. Die Jagd nach dem Gluck1.

Волкова мы, я и Макаров, застали в помещении Кабинета Е.В. во флигеле Аничкова дворца. Он как раз был занят произнесением прощальной речи перед собранием служащих. Вероятно, и я в последний раз вижу красивого генерала в обстановке его славы и великолепия. Самый кабинет его, заново при нем и по его вкусу отделанный, полный золоченой мебели Николаевской эпохи, свидетельствует о его толковом отношении к порученному ему делу. Едва ли новые люди найдут кого

* Бедный Дризен скончался 3 апреля 1935 года. 1 Погоня за счастьем (нем.).

либо, кто заменил бы вполне этого корректного, трезвого, исполнительного, благожелательного ко всем и культурного "начальника". К просьбе нам помочь он отнесся весьма отзывчиво и тут же приказал изготовить для нас бумаги к разным дворцовым управлениям. Он уже подал в отставку, но до вступления в должность нового начальства готов оставаться у дел.

Перед заседанием у Неклюдова успел еще побеседовать в течение нескольких минут с Макаровым. Я попробовал совершенно "раскрыться" <...>1 из всех принимавших участие в прениях. Мне, кроме того, нравится его гоголевская наружность, заостренный нос, "веселый взгляд" (впрочем, когда он говорит, точнее - вещает, то держит глаза закрытыми). В то же время меня раздражает в нем то, что он слишком откровенно себя слушает, а свою вдохновенность превратил в известный штамп, в прием, я ему теперь меньше верю, чем прежде. И на сей раз, появившись среди нас, он вещал, однако говорил определенно вещи к делу не относящиеся. Так, например, возмущаясь тем, что "жертв" собираются хоронить "среди города", он нашел, что это "нечистоплотно"! Мы его попросили съездить в С.Р.Д. (на обещанном автомобиле Гржебина) и снова попытаться уговорить "гробокопателей" (как их называет Яремич) поискать другого места, нежели подножие Александровской колонны. Однако час спустя он уже оттуда вернулся ни с чем и очень смущенный: ему даже вообще не удалось "добиться слова!" Вообще, считается, что будет трудно добиться перерешения вопроса, по которому высказалось единогласно (о кошмар коллективных решений!) тысяча четыреста голосов! - Выработали окончательный текст телеграммы Дягилеву; отправить ее взялся Неклюдов*.

Зашел с Петровым-Водкиным к Аргутону и оттуда, уже втроем, - в Зубовский институт (истории искусства)'1491, где состоялось собрание разных светил все по тому же вопросу - о создании Министерства искусства. К счастью, мы явились, когда уже кончился доклад милейшего пискуна Курбатова и шли возникшие по поводу этого прения. Говорили старцы и полустарцы, говорил сам Никодим Павлович** (дельнее дру

1 Далее отсутствует страница текста.

* Через день был получен ответ - с решительным отказом. Pas si bete [Не так глуп (фр.). - Перев.] Сереженька. Хаос и бедлам - не его стихия. Он любит творить мятежное в чем-либо крепко установленном. ** Кондаков.

гих); вещал актер Ге, что-то промямлил тридцатилетний "старичок" Чудовский, очень красиво говорил Фадей Францевич Зелинский. Всех этих схоластов особенно интересовал вопрос - будет ли это министерство или ведомство, будет ли оно при Министерстве Народного Просвещения или чем-то самостоятельным. Резко, громко, бодро и остроумно им отвечал М.И. Ростовцев. Он стоит на точке зрения, довольно схожей с моей. Он признает факт потребности государством (государственным организмом) художества. До окончания прений мы, не промолвив ни слова, удалились.

В.А. Верещагин затащил меня и Владимира к себе "выпить стакан красного вина". У него оказалась сравнительно молодая супруга, не поразившая нас особым изяществом своих манер. Ce n'est pas tout a fait une dame1. Сам Василий Андреевич, видимо, уже оправился от первого испуга. Впрочем, я всюду замечаю тот же тон "приходящего в себя обывателя", уже решившего, что худшее миновало, что можно считать революцию comme non avenue2. Слышатся даже первые проблески пропаганды не только в пользу монархии вообще (против чего я ничего не имею), но и в пользу лично Николая II. - Жутко было возвращаться, проходя по ярко освещенной, до странности белой от снега (движения - никакого, приходится версты и версты проделывать пешком) и от электрических фонарей, совершенно пустой Морской. Дома был тревожный телефон от графини Н.Ф. Карловой. Уж не стряслось ли что с Ораниенбаумом? Завтра узнаю. - В кухне тоже перемена настроения. Недавно все четверо наших кухонных дам пылали негодованием на полицию, а нынче уже плачут над погибшими городовыми. Всех тронули умилительные похороны этих "обратных жертв революции". Мне эта расправа с полицейскими представляется самым темным пятном на порфире нашей "бескровной". Извели людей за то, что они были верны своему долгу! К тому же - и весьма, весьма нужных в любом, но особенно в нашем государстве! Напротив, поражает отсутствие красивых фактов самопожертвования во имя того принципа, которому, казалось, служили с полным убеждением столько миллионов людей!

Вряд ли можно назвать ее дамой (фр.). Недействительной (фр.).

Сегодня наконец состоялась наша поездка в Петергоф. Дивный яркий день без ветра. Выбрался из дому за полтора часа, ибо и на сей раз пришлось шагать через весь город пешком. Извозчики совершенно исчезли, трамваи еще не ходят. При входе в Балтийский вокзал грозные пулеметы. На вокзале, битком набитом солдатами, с трудом отыскал Макарова. Ехали (в вагоне I класса, но без билетов) и туда, и обратно стоя, так <как> все сидячие места заняты солдатами или их поклажей. Дышать почти нечем. Однако поезд (в 10 ч.) отошел без запоздания. В пути Макаров расспрашивал меня о моих проектах, однако то, как он реагировал на то, что я мог ему сообщить, не дает больших надежд на будущее. У него совсем не тот тон! Лишь у Керенского я почувствовал подобие того, что я бы назвал "тоном момента". Со слов Макарова, А.С. Зарудный уже яростно критикует своего министра (и приятеля) - за "недостаточную законность" поступков. Очевидно, у самого нашего Саши нет сознания того, что сейчас требуется и до чего было бы важно взять верный тон по существу.

Волков оказался прав в своем оптимизме... В Петергофе все как будто обстоит вполне благополучно, хотя насмерть перепуганный генерал Лермонтов, произведший на нас впечатление порядочной развалины, ничего со своей стороны не предпринял для ограждения дворцов. Лишь одна шальная пуля от проходивших мимо Большого дворца ораниенбаумцев пробила где-то окно. Однако настоящих сведений о далеко лежащих дворцах и павильонах - о Собственной Его Величества даче, о Бабигонском Бельведере, о Павильоне Озерков, о Мельнице и т.д. - он вообще сообщить не мог (ну как самому не прокатиться и не поглядеть собственными глазами!). Более осведомленным оказался архитектор Миняев, который уже вошел в контакт с новыми городскими властями (исключительно военными, солдатскими) и даже "отлично с ними ладит". С ним мы и проехали к "папашиным" Придворным конюшням* - со специальной целью урезонить автомобильную и

* Прекрасное впечатление произвели <на> меня своим благородством и своей грандиозностью эти здания, построенные моим отцом'1501, а также - своим изяществом - оба фрейлинских флигеля (тоже папочкины произведения), что стоят у Большого дворца.

циклистскую1 роты, имеющие намерение завладеть Большим дворцом. Как раз попали на приготовления к затеянному "дозору" по дворцам с целью поисков оружия (это якобы для успокоения населения!). Я был польщен тем, что среди толпы этой военной молодежи сразу оказалось несколько юных "прапоров", для которых мое имя было знакомо и которые что-то из моих писаний читали. Добрый знак. Вообще же, удалось необычайно быстро договориться по всем пунктам. Все оказались вполне сознающими важность сохранения такого сокровища, каким является в целом Петергоф, и сразу наметилась организация самой охраны*. Происходило это собрание не в одном из каменных зданий, а в какой-то служебной избе посреди необъятных дворов Конюшен. Вернувшись в дворцовое правление, мы добились телефонной связи с Ораниенбаумом, с каким-то тамошним военным лазаретом. Слухи, ходившие о том, что дворец сожжен, оказались совершенной выдумкой; они могли быть вызваны тем, что там был действительно грандиозный обыск - более похожий на погром. Искали какой-то туннель, "немецкое" золото, оружие, самих "немцев" и даже Государя**. В Китайском дворце - также все благополучно.

На обратном пути в вагоне Макаров не на шутку принялся за свою агитацию за войну. Он вмешивался в разговоры солдат между собой, сам провоцировал их и всячески старался

1 От фр. cycliste - велосипедный.

* "Власти" с радостью согласились поместить на всех дворцовых зданиях наши "охранительные грамоты" - о переходе дворцов в народную собственность.

** И графиня Карлова, и принцесса Елена Георгиевна, и Марианна Ратькова-Рожнова (сестра графини) звонили в мое отсутствие весь день и ко мне, и к Коле Лансере, и к Диме Философову, и даже к Горькому, рассказывая ужасы об ораниенбаумских вандализмах. Самые страшные слухи оказались ложными, но весьма возможно, что произошли значительные хищения, произведенные прислугой и теми же "дозорами". В частности, будто бы украдена драгоценная коллекция медалей герцога Михаила Г. Мекленбург-ского, перебит весь знаменитый мейсенский фарфор, продраны многие картины (кажется, и чудесный Экгоут, и портрет Елены Павловны, пис. К. Брюлловым?), испорчены выстукиванием "все" стены. Для получения более точных сведений я попрошу съездить туда завтра С.Р. Эрнста; он, молодчина, уже заручился пропуском от Исполнит. Комитета С.Р.Д. Курьезная подробность: прислуга Ораниенбаумского дворца, рассказывая графине Карловой всякие ужасы про разгром, утверждала, будто бы во время обыска там же заседал "Горький с Мережковским"!

"вселить ненависть к врагу" и пробудить активную волю к борьбе. Все это в самых трафаретных выражениях, взятых из "Нового времени" или из каких-либо солдатских учебников. При этом явственно сказывалось, что он всячески самого себя взвинчивает, и от этого мне просто становилось тошно. Разумеется, случайные собеседники либо благоразумно отмалчивались, либо с усердием соглашались, а то и старались перещеголять агитатора. Кто разберет задние мысли всех этих с виду простоватых и добродушных людей? Судя, во всяком случае, по тому апломбу, с которым солдаты продолжали, развалясь, сидеть перед хорохорившимся (но не нашедшем себе места) барином, видно было, что они себя отныне чувствуют хозяевами положения и что это для них главное. Впрочем, доминирующим ощущением для меня остается, что сколько бы ни старался барин, а войне теперь крышка! Вот только поймет ли это вовремя барин, а поняв, уймется?

Совершенно случайно по дороге с вокзала забрел после многих лет на Александровский рынок. Там все по-старому - та же грязь, та же глухая провинция, тот же еврейский кагал, те же зазывающие русские купчины, те же татары и татарки. И там услыхал жалобы торговок о плачевной участи городовых - их недавних притеснителей. Один кургузый солдатик продавал при мне великолепный бинокль Цейса за 20 руб. - сам я мимоходом купил несколько старинных (увы, плохих, выцветших) стереоскопических карточек.

Дома без конца телефоны. Отовсюду расспросы, что мы затеваем, а то и советы, предложения услуг (между прочим - от "фарфорового" барона Вольфа и от барона Дризена). Вечером заседание - вторичное entree1 "архитектурных клоунов": Женьки ШрПтера, Рудницкого и их сподвижников - всП из-за злополучной затеи с погребением "жертв". Они вцепились в этих покойничков, как голодные в мешки с мукой, и готовы перегрызть горло тем, кто у них отнял бы добычу. С нашей стороны особенно горячился Коля Лансере. ШрПтер потерял, наконец, всякое самообладание и вылетел из собрания, грозясь, что он откажется совсем от работы (над памятником) и тем самым натравит на нас всех уже подряженных на рытье могил рабочих! По уходе их у Фомина возник очередной "ге

Выступление (фр.).

ниальный" план, как отвести беду, но пока он это держит в секрете. Всех удивил Шаляпин. Предпослав гудящим от волнения баском несколько слов о необходимости немедленного создания нового гимна, он кончил речь проектом, как особенно роскошно вознаградить того, кто на конкурсе получит первую премию. "Можно было бы отчислять в его пользу по пяти рублей от каждого исполнения гимна - и это составило бы в конце концов весьма изрядную сумму!" О, Федя, Федя, в душе ты все же вовсе не Борис Годунов и не Иван Грозный, а самый обыкновенный лавочник! Фомин, Коля Лансере и (в первый раз присутствовавший) Щуко отправились в Общество архитекторов-художников отстаивать Дворцовую площадь, но через час и они вернулись ни с чем. Тут как раз Макаров по телефону меня заверил, что дело принял к сердцу Керенский, и он ручается головой, что погребению на Дворцовой площади не бывать! С другой стороны, Фомин все хвалится, что его тайный проект возымеет свою силу и всех примирит. Назавтра я предложил перерыв в наших занятиях. Слишком явно уже сказывается общая деморализация вследствие полной невыясненности нашего положения.

Четверг, 9/22 марта

Завтракал с Макаровым у Донона. Головин назначен, утвержден, и он "всецело на нашей стороне". Однако позже я в газете прочел, что и Н. Львов тоже остается! Как же так? Однако, хоть Головин и "на нашей стороне", он все же находит (видимо, под влиянием Макарова, а Макаров - под влиянием Керенского), что наша комиссия слишком громоздка для выработки проекта уложения, а с другой стороны, она слишком разношерстна. "Ну что могут дать по вопросам государственного значения всякие Нарбуты или Лукомские?" Головин и предлагает образовать негласный совет при себе, и этот совет должен состоять из меня, Макарова, Философова и каких-либо юристов. Пожалуй, это и не так плохо при условии, что сам Головин окажется способным пользоваться подобным советом. Для этого потребовались бы в первую очередь та энергия и та находчивость, которыми в совершенной степени обладает Дягилев, но которые вообще являются великой редкостью.

Уже сняты бронзовые золоченые орлы с ворот, ведущих во двор Зимнего дворца; на воротах же в сад при дворце они еще красуются.

К чаю Сомов, Вальполь, Эрнст (ухаживающий одновременно за Атей и за Надей), Валечка, Верейский, Прокофьев, Н. Черепнин. Последний, вероятно, для того, чтоб узнать, как обстоит дело с гимном, однако, увидев у нас "конкурента" в лице Прокофьева, он тотчас же скрылся в Кокиной комнате и там так и просидел весь вечер. Вальполь не на шутку разгневался на Валечку за его хулу на Россию, точнее, за его скверную привычку все в России высмеивать. И действительно, вечный Валечкин скепсис в такие дни действует как-то оскорбительно. Кстати сказать, этот наш умник успел уже съездить к приехавшему из Москвы Головину - "представиться по службе", и тот его обнадежил насчет его дальнейшей судьбы. Канцелярия министра Двора, во всяком случае, остается при прежнем составе!

Пятница, 10/23 марта

Теряюсь в догадках относительно молчания Макарова. Наконец решился позвонить Диме (Философову) и, сговорившись, отправился к нему. Не то чтоб я "цеплялся" за всю нашу затею, но, зная свой характер, я просто опасаюсь, как бы и на сей раз (в который раз!) не затратить свою энергию зря, не разогнаться впустую. Самый темп нашей деятельности начинает уже, по русской привычке, сильно замедляться, это дает возможность одуматься и "заскучать". А там недалеко и до психологии "ну вас всех к черту!". Тем временем tutti quanti из Академии успеют закрепить свои утраченные было позиции. "Дух революции" в художественном мире потухнет, и через несколько дней станет трудно добиться и того, что ныне как будто само напрашивается.

Однако запишу сначала то, что предшествовало моему посещению Димы. Утро снова провел в составлении проекта по реформе Эрмитажа. Мне главным образом хотелось бы сделать наш музей более доступным массам, и, имея это в виду, нужно первым долгом в корне реформировать Эстампный отдел. Вернулся я и к реализации своей заветной мечты - к созданию Историко-бытового музея - и это в Зимнем дворце. - Днем пробовал несколько раз, но тщетно получить Макарова. Наконец какой-то женский голос ("интеллигентная" горничная? подруга?) ответил: "Павел Михайлович уехал в Петергоф" (уж не случилась ли там какая-нибудь беда?). - Ко мне звонил М.И. Ростовцев. Он настаивает на том, чтоб я взял на себя председательствование новой "Зубовской комиссии" по выработке уложения Министерства искусства11511. Его основной мотив: таким образом в моем лице получался бы непосредственный контакт между нашей ("Горьковской") комиссией и ихней ("Зубовской") и мне это облегчило бы задачу направлять работы последней в желательном смысле! Я обещал подумать (Михаил Иванович по обыкновению чрезвычайно настойчив и буквально не отпускал меня от телефона), но в душе это предложение приводило меня в ужас грозящим осложнением наших дел и просто каким-то несоответствием с моими силами. К тому же особенно пугают все эти заслуженные умники, которых я достаточно тогда наслушался на "конференции". Поэтому я постараюсь сделать так, чтобы мои товарищи по комиссии с Горьким во главе мне запретили принять это предложение Ростовцева. С другой стороны, мне жаль лично порывать с ним, ибо М<ихаил> И<ванович> как раз тот художественный деятель, к которому я чувствую и особенное душевное расположение, и прямо-таки "безграничное" уважение. Не постараться ли лучше его переманить к нам? Посетили еще меня сегодня днем и ученики Училища барона Штигли-ца[152], отряженные ко мне депутацией от всей школы с вопросом, как им быть. Что можно ответить на подобный вопрос? Мне и пришлось отделаться общими фразами, однако выразил им при этом свое "соболезнование", что во главе Училища стоит такой тусклый, такой сухой человек, как Г.И. Котов. Все дело не в уставах, а в лицах. Если встанут другие лица во главе этого богатейшего учреждения, оно оживет. Сами эти юноши - двое молодых людей и одна девица - произвели на меня впечатление каких-то несчастных жертв. На прощанье посоветовал я им обратиться к Добужинскому. Отпустив их, я поехал в другой конец города - проведать болеющего Философова.

Д.С. Мережковский выразил бурную радость по поводу моего появления. Видимо, он уже впал в отчаяние от "непонимания всего" (так и кричал: "Я ничего не понимаю!") и взывал ко мне, чтоб я ему объяснил! Но, разумеется, il ne faut pas prendre cela au pied de la lettre1. Это больше такой его стиль (который когда-то мне очень нравился, теперь - меньше). Зиночка тоже засуетилась, не оставляя, однако, своего слегка персефложного2 тона. С Димой же (очень сдержанным, но все же ласковым и "внимательным") я сразу вступил во что-то похожее на конспирацию (причем теперь я немного жалею, что из-за состояния моей перманентной за последние дни возбужденности я был даже чересчур экспансивным). У них mot d'ordre3: поддерживать всеми силами правительство, и в частности Керенского, которого они хорошо знают лично и от которого все трое в восхищении. В то же время они в панике от эсдеков и от большевиков. Горького и Тихонова они считают за последних (что в этом страшного, я пока не схватываю), а бедного Гржебина - просто за проходимца. Необходимо, по их мнению, посадить во главе М-ва Двора* такого человека, который являлся бы поддержкой Керенскому и тем самым служил бы укреплению всего кабинета (мне почудилось, что Дима не прочь выставить свою собственную кандидатуру). Тут же я поверг всю троицу в крайнее изумление, сообщив, что Горький сам якобы заявил (об источнике своих сведений я умолчал) о своем желании быть министром, однако сразу они и с этим согласились - Мережковский даже не без известного восторга (да и Зиночка промолвила: "Так было бы, пожалуй, еще лучше"). С одной стороны, Горький явился бы подкреплением Керенскому, с другой - он был бы оторван от своей партии, и тем самым партия была бы ослаблена... Хуже все<го>, если бы просто все осталось по-старому, закисло бы, заглохло (эту тревогу я вызвал своими рассказами о Н. Львове, о конференции у Зубова и т.п.). "Пусть Горький, хотя едва ли можно ожидать, чтоб из него вышел толковый министр!.. " Напротив, мое предложение Дягилева вызвало в Мережковском какой-то взрыв бешенства. "Тогда уж лучше ничего! Ничего не надо! Лучше, чтоб погибло все, только бы не возвращаться к этому протухшему барскому эстетизму, к ballets russes4, к Маринетти" и т.д.

1 Не нужно воспринимать это буквально (фр.).

2 От фр. persifler - высмеивать, иронизировать.

3 Лозунг (фр.).

* В понимании Мережковского это "Министерство театров", и то поскольку оно ставило бы его пьесы.

4 Русским балетам (фр.).

и т.д. Поразило меня и на сей <раз>, до какой степени для Дмитрия Сергеевича и для Зиночки ускользает значение стихийности и разносторонности Сережи. Видно, он в эпоху "Мира искусства" успел так им досадить, что они готовы лучше примириться со всякой бездарщиной и пошлостью, только бы не увидать торжество своего кровного обидчика!

Вообще же, я был сегодня поражен их... "дилетантизмом". С какой аляповатостью они разбирали лозунги большевиков и решали политические уравнения с бесчисленными неизвестными! С одной стороны, жадность до власти, а с другой - какая-то заячья паника. И их упование на Керенского покоится на таком перепуге. Да какой там Керенский! Я убежден, что они согласились бы увидать "львовых на всех постах", только бы не случилась та "русская революция до конца" ("прыжок в окно"), о которой они под крылышком монархии столько лет мечтали, будучи в глубине души уверены, что этот "праздник" никогда не наступит! И Дягилева они боятся, пожалуй, именно потому, что в художественной сфере он означал бы "революцию до конца"! Меня особенно раздражали их призывы к змииной мудрости и какие-то постоянные "скобки", как будто специально предназначенные для меня, - о том, что ими движет основная забота о Христе! Для меня непонятно, как может Дима - наш строгий, брезгливый Дима - годами терпеть рядом с собой такой разврат мысли. Как просто в "бытовом плане" он выносит эту безвкусицу, весь этот гвалт, этот лубок, всуе поминающий: и Макиавелли, и Талейрана, и св. Павла, и Будду, и Ницше!.. А на самом деле во всем этом не без какого-то привкуса Распутина. И только один как бы невзначай брошенный вопрос Димы меня немного утешил во всей смуте этих мыслей и слов: "Разве ты считаешь, что еще можно продолжать войну?" Видно, он сам считает это невозможным. С другой стороны, вспомнив военную "агитацию" их приятеля Макарова, этот вопрос показался мне простой провокационной попыткой узнать мое настоящее отношение. Однако я и не думаю скрывать этого отношения, и естественно, что мой ответ был отрицательный.

Я у них обедал и затем поехал на заседание. В первый раз я тут увидал сгоревший Окружной суд. Зрелище довольно эффектное. Фасады совсем целы и лишь получили красивую желтовато-красную патину. Нужно будет специально позаботиться об этом красивом памятнике, по мнению Грабаря - произведение Ламота... Нашу комиссию застал в приподнятом настроении, вызванном той победой, которую удалось одержать Фомину в собрании Р. и С. Депутатов (состоявшемся в Михайловском театре). В сотрудничестве с передавшимся на нашу сторону Рудневым наш архитектурный fa presto1 смастерил огромные картины - проекты фантастических памятников "жертвам", однако не на площади Зимнего дворца, а на Марсовом поле, и это произвело такое впечатление, что наконец "товарищи" сдались и решили, что погребение состоится там. Таким образом, стратажем, который втайне Фомин готовил, удался вполне! И как раз тут же явился Шагал, встревоженный возложенным на него поручением расписать знамена, которые должны фигурировать в погребальном шествии. Я убеждал его (и других) не впутываться в это дело, ибо и времени недостаточно (похороны назначены на 16-е), да и вообще такая задача не по силам "комнатным" художникам. Однако Добуж<инский> и Нарбут тут же размечтались о каком-то "море красных флагов". В качестве нового национального флага Нарбут предлагает красное поле, перерезанное белым Андреевским крестом. Ему же заказана Министерством иностранных дел государственная печать, надобность в коей стала сразу ощущаться, - для посольских верительных грамот. Сегодня на собрании председательствовал Горький, и, нужно сознаться, довольно неудачно. Был и Тихонов. Маленькое интермеццо внес телефон Судейки-на, которого "товарищи"-солдаты вместе со всей нестроевой ротой, укрывающей всяких художников и музыкантов, ныне заставляют нести общие для всех обязанности. Судейкин умоляет "спасти" его. Горький обещал позаботиться.

Оказывается, что я (вместе с Репиным!) избран вчера на собрании, происходившем в Академии художеств, товарищем председателя по Отделу живописи'1531. Предпочел бы отказаться, но как-то неловко. Охранные листы для наклейки на дворцы и другие художественные памятники отпечатали, но мы не имеем средств произвести их расклейку. Вот и убеждаешься, что без Гржебина - как без рук, а он укатил в Москву. Поздно вечером телефон от Макарова: Головин желает меня видеть и просит приехать в Зимний дворец завтра утром. Почему бы

Скорый на руку человек; букв.: делай быстро (ит.).

ему не приехать ко мне? Но не станем считаться с такими мелочами - весь вопрос в том, что он из себя представляет.

Удивительно, как незаметно во всей заварившейся сутолоке проходит известие об аресте царя. Возмутительны все те пакости и пошлости, которые теперь изрыгают по адресу этого "лежачего" всякие негодяи вроде Шебуева и т.п. Но подобные пошлости отныне придется слушать постоянно. Вспомним, какие потоки их потекли в Великую французскую революцию!

Случайно встретил (еще вчера или третьего дня на Невском) С.И. Шидловского. По его сведениям, положение на фронте улучшилось, а то первые дни было совсем плохо: беспорядки, красные флаги, отказы целых частей исполнять приказы, открытое дезертирство, убийства офицеров. Но в Кронштадте безобразия продолжаются вовсю. Из другого источника слышал, что дезертиры потянулись с фронта целыми массами. Мне кажется, во всяком случае, мы воевать дольше просто не в состоянии. Надо только надеяться, что Милюков это поймет и отложит (хотя бы на время) свое "до победного конца" и свою мечту водрузить крест на куполе Св. Софии...

Суббота, 11/24 марта

Все меньше у меня находится времени для этих записок, а между тем интересного и курьезного в моей узкой сфере хоть отбавляй! Утром состоялось мое знакомство с Ф.А. Головиным. Произошло оно в Зимнем дворце, в нижнем этаже на Детской половине, куда попадаешь через маленький подъезд и небольшую отдельную парадную лестницу. Здесь уже имел свой pied a terre1 Макаров, но Головину предоставлен целый апартамент налево от лестницы, состоящий из двух сводчатых зал и нескольких комнат. Впечатление от нового начальника Дворцового Ведомства я получил не особенно выгодное. Не разобрал, что это у него - напускная (уже по должности) угрюмая (вернее, унылая) важность или это просто форма вялости, граничащая с какой-то... беспомощностью. Тощий, плешивый, с выдающимся (однако не "волевым") подбородком, со "смешными" длинными, заостренными, чуть кверху поднятыми уса-

Угол (фр.).

ми, в длинном старомодном сюртуке, в котором он себя неловко чувствует. На слова скуп, говорит как-то неохотно и "грустно", чуть-чуть картавя. Потухшие усталые глаза (морфинома-на?). Совершенно очевидно, что Макаров будет им распоряжаться, а при случае и прятаться за ним. У самого Макарова тон внезапно очень окреп. Всякая робость первых дней исчезла. Все же я еще продолжаю надеяться, что он будет нас "слушаться". К тому же у него никаких иных связей с художественным миром пока не имеется. "Аудиенция" Головина продлилась не более получаса (впрочем, Макаров просил не очень задерживаться, так как-де Головин чувствует страшную усталость) и ни к чему определенному не привела. При расставании никаких "напутственных" слов не было произнесено.

Дома весь день бесчисленные телефоны, в ожидании завтрашнего "митинга", инициаторами которого, как оказывается, являются всП те же архитекторы-художники во главе со взбешенным ШрПтером и с обиженным на нас, якобы за пренебрежение, Тамановым (он отчасти прав: каждый день с самого первого дня мы постановляли его пригласить, но так и не успевали это сделать)'1541. Однако теперь несравненно более шумную агитацию ведут всякие "левые". Кругликова побывала на их собрании (в мастерской Бернштейна) и пришла в ужас от той чепухи, которой она наслышалась.

Эрнст побывал в Ораниенбауме и привез вести далеко не утешительные. Правда, полного опустошения и какой-либо серьезной порчи не произошло, однако все же очень много вещей погублено, поломано. Сговорившись с местным офицерством, ему удалось наладить подобие охраны, но необходимо все же нам in corpore1 теперь туда поехать - и это на самых ближайших днях - "для острастки".

Наше очередное заседание состоялось на сей раз не у Неклюдова, а у Шаляпина в его особняке (на Каменностровском - в одной из маленьких улиц, выходящих на проспект). Самое заседание получилось одним из самых бестолковых. Сплошное перескакивание с одного вопроса на другой, не покончив с первым. Кто-то вошел с требованием усиления средств Тифлисского музея (а ведь вообще у нас никаких своих средств пока нет), кто-то заговорил о новом типе почтовых марок и ассигнаций,

Всем составом, вместе (лат.).

кто-то взывал к немедленному приобретению боткинских "Ивановых"* для Музея Александра III. Последнему я, разумеется, вполне сочувствовал, но, к сожалению, из-за этого частного вопроса возник, по инициативе суетящегося "общественника" Макарова, целый проект Общества друзей искусства, за который просто вцепился и Неклюдов, вызвавшийся сочинить и устав такого общества. В первый раз сегодня я и мои ближайшие единомышленники разошлись с Макаровым по вопросу о нашей "легализации". Он стоит (из каких-то, якобы практических, соображений - вернее, из соображения охраны своего "единовластия") на том, чтоб мы были "при комиссаре б. М-ва Двора"; мы же желаем прямого утверждения Временным правительством в качестве самостоятельного органа, ведающего делами искусства и могущего в известных случаях иметь "непосредственный доклад" у главы правительства. После долгих торгов и споров мы все же уступили Макарову - просто потому, что в его руках (благодаря Керенскому) власть, но я не сомневаюсь, что вредные последствия такой уступки не замедлят сказаться. Шаляпин в течение вечера то и дело возвращался к вопросу о гимне. Ужином же он угостил совершенно "довоенного" образца: очень вкусным и пьяным. Идя затем пешком по Каменноост-ровскому, мы слушали анекдоты Неклюдова. Подобно многим, таким же, как он, "славным" русским барам, он великий мастер их рассказывать - особенно те, что попикантнее.

Воскресенье, 12/25 марта

Le grand jour... В качестве резюме сегодняшнего дня. Я не знаю, плакать или смеяться разумнее, впрочем, комический элемент доминировал. В первый раз я увидал то, что называется "революционным настроением" или "революционным возбуждением", воочию, и, увы, оно не оказалось хотя бы чем-либо внушительным, эффектным, а просто... самым настоящим "зверинцем"! Правда, то, что представилось сегодня моему вниманию, принадлежит исключительно к художественной области; правда, этот мир в своих представлениях в общем не

* Чудесное собрание этюдов Александра Иванова к его знаменитой картине "Явление Христа народу", принадлежавшее Михаилу Петровичу Бот-кину[155].

отличается ни особой мудростью, ни особой культурностью, отражает он лишь очень незначительную часть "русской души" в целом. Однако он может служить и довольно ценным показателем здоровья этой души. И вот оказывается, что этот "термометр" показывает лихорадку, какой-то пьяный бред! Да и вовсе не что-либо фантастически пламенное, бешеное, яркое, а просто одну пошлость и гротеск. Ноздревщина и смердяков-щина перепутаны с чичиковщиной и с хлестаковщиной.

Расскажу все по порядку. Утром долгий разговор по телефону с Тамановым. Он уверяет, что он затеял этот "съезд художников", этот "митинг" специально для того, чтоб "остановить нас на пути к гибели"! Именно и единственно из любви к нам! Поэтому и я-де (Бенуа) выбран в товарищи председателя - по живописи. О Господи! Какой ограниченный, тупой и упрямый человек Тамаша! Он уверовал в то, что отныне в России все должно происходить согласно "нормам общественности" и все должно подчиняться арифметике голосования и проходить через контроль так называемого общественного мнения. Против личного состава нашей комиссии он ничего не имеет, это "всП его друзья" и, во всяком случае, люди, "пользующиеся его беспредельным уважением", но нужно, чтоб нас избрали, чтоб избрали все художники! С другой стороны, он сам еще не знает, как такой плебисцит устроить и как при этом обеспечить, чтоб избрали именно нас, а не каких-либо допотопных старцев или просто шутов гороховых. При этом Таманов забывает, что всякое промедление смерти подобно, и это особенно касается охраны художественного достояния страны. Я пытался его урезонить, показать, до чего он не прав уже в одном том, что он поспешил сплотиться с нашими врагами и даже возглавил их, - тогда как наша дружба требовала бы сначала попытаться объясниться, со мной в первую голову. Но мои резоны ни к чему не привели (наше личное свидание непосредственно до начала митинга не состоялось), и он остался, без малейшей уступки, при своем мнении. Тогда я решил, что нужно по крайней мере толком подготовить Набокова, которого "съезд" избрал председателем сегодняшнего собрания. С этой целью я отправился к нему и за завтраком успел ему изложить, в чем сущность ожидающей нас "Kabale"1. А вообще, я несказанно тронут тем, что

Интриги (нем.).

из дружбы ко мне В<ладимир> Д<митриевич>, несмотря на грипп и сильный жар, все же согласился ехать в Михайловский театр и взять на себя навязанную ему обузу.

За завтраком сестра В.Д., г-жа Коломейцева, рассказывала про осаду "Астории", в которой она занимала одну из комнат в верхнем этаже. Между первыми выстрелами и моментом, когда солдаты ворвались в гостиницу и добежали до ее этажа, она успела взять ванну и начала варить себе кофе. Меня особенно в этом рассказе поразило ее невозмутимое спокойствие и какой-то обывательский тон. Это мужество или органическая неспособность реагировать, "толстокожесть"?

Выполнил В.Д. выпавшую ему совершенно случайно задачу великолепно*. Я в течение трех часов не переставал им любоваться, должно быть, совсем так, как в древности любители цирковых зрелищ любовались какими-нибудь всепобеждающими гладиаторами. Набоков сам большой поклонник и тоже виртуоз бокса; недаром он ежедневно предается упражнениям в этом искусстве вместе с сыновьями. Поразительная выдержка, спокойствие, находчивость, планомерность и прямо красота. Приходилось же ему бороться с "необузданной стихией", с взбунтовавшимся зверинцем или с больными Дома умалишенных. В этой борьбе между гидрой-толпой и ее умным укротителем и прошло это "историческое" заседание, доказавшее, во всяком случае, что у кадетов имеются таланты и превосходные мастера парламентского искусства, но в то же время показавшее во всей своей наготе убожество нашего художественного мира.

Испортило дело (если вообще вся эта затея может быть названа делом) то, что Горький, избранный председателем по литературной секции, скомкал, куда-то спеша, свое вступительное слово с изложением задач нашей комиссии; получилось нечто совершенно несуразное, а от каких-либо прений он отказался (кроме него, из "нашей комиссии" никто не выступил). Это сразу понизило настроение тех, кто сюда пришел с наив

* Сидели мы, члены "президиума", на сцене перед амфитеатром зрительного зала. Я - рядом с милым бегемотом Глазуновым. Последний ужасно обиделся, когда в списке будущего совета по устройству "Учредительного собрания искусства", составленного "левыми", он оказался упомянутым рядом с Прокофьевым - и вдобавок только в качестве кандидата! Я его утешал заверением, что вообще это все пустая "игра" и что до чего-нибудь реального дело все равно не дойдет.

ным чаянием "послушать умных речей". Зато озорники почувствовали, что им открывается самое широкое поле. Они же придумали весьма остроумную форму обструкции. Согласно регламенту этого "парламента" (кто его выработал? Таманов и его компания?), каждому обществу было предоставлено выставить по одному оратору. И что же, шалуны-левые образовали за три дня что-то около двадцати или тридцати новых "обществ" с самыми несуразными наименованиями, и, таким образом, эти "представители обществ" проболтали - одни сменяя других - все часы, что длилась говорильня, а болтали они приблизительно на те же темы и почти в тех же выражениях. - К заправилам "левых" примостился и Мейерхольд, явившийся в отложных воротничках a l'empire (или a la Danton1). Не то юноша поэт, не то якобинец 1793 года. От него особенно досталось лично мне (это расплата за мои недоброжелательные фельетоны). Хоть он и не назвал меня по имени, но было очевидно, что он имеет в виду в качестве "главного захватителя власти" (громил он в своей речи именно таких "захватчиков") именно меня, намекая на "всеподданнейшие подношения" (очевидно, Мейерхольд не допускает, что, создав книгу о Царском Селе[156], я ее не поднес Государю), на то, что кто-то получил за всякое пресмыкательство Владимиров всяких степеней (как раз недавно я получил за свое участие в издательстве Красного Креста Владимирский крестик) и т.д. Признаюсь, одно время я был недалек от того, чтоб крикнуть пасквилянту: "Какая же ты гадость!", но, к счастью, Набоков вовремя удержал. А затем я даже настолько справился с собой, что принялся в свой альбомчик набрасывать поносившего меня трибуна (я терпеть не могу нелепые, претендующие на гениальность постановки Мейерхольда, но не могу отказать ему в том, что он сам подчас весьма живописен). Чудовищную чепуху несли также всякие Зданевичи, Маяковские и прочие архигении русского футуризма (каждому из них неистово аплодировала предательница Пуни-Богуславская), но особенно позабавили меня и значительную часть аудитории всевозможные, случайные, выползшие из подполья rates2. Особенно типичен был хорист и певчий, наговоривший с три короба самой обыва-тельско-профессиональной ерунды, все это подкрепляя неуклю

В стиле ампир... в стиле Дантона (фр.). Неудачники (фр.).

жими жестами; еще занимательнее было выступление чахленько-го человечка, который оказался представителем Петроградского общества изобретателей, имеющего свой магазин в Пассаже. Наконец, озадачил всех какой-то "независимый футурист", обозвавший всех присутствующих "божественными идиотами". Однако, как раз он же тронул меня тем, что единственный из всех говоривших он высказал какую-то мысль - в пользу мира. Напротив, Маяковский и все его сподвижники голосили за войну.

Набоков необычайно мастерски и тактично прерывал ораторов, когда они слишком завирались и переходили на "личности", мастерски формулировал иной раз и в очень абсурдной форме высказанные предложения, однако в конце концов его терпения и просто сил не хватило - стоял непрерывный оглушающий гвалт, и голоса председателя уже нельзя было различить. Каждую тираду галерка сопровождала неистовыми криками, а "секретари" президиума уже никак не могли что-либо запротоколировать. - Тут, пользуясь общим смятением, мы потихоньку встали и удалились. Он поехал в Мариинский дворец, а меня подвез в Зимний...

7.X.1955 г.

ПЕРЕРЫВ В ДНЕВНИКЕ

На этом, к сожалению, кончается тот фрагмент моих дневниковых записей, который относится к первым месяцам "февральской" революции (произошедшей в марте 1917 года). Все остальное, т.е. весь мой дневник за 1917 год, или погибло, или оно сдано в какое-либо хранилище - как я о том когда-то и просил СП. Яремича (скорее всего, в таком случае, в Музей Александра III)[157]. Как бы то ни было, это продолжение, если оно не погибло, для меня сейчас недоступно и едва ли окажется доступным в ближайшие годы. Себе же, для памяти, я здесь набросаю краткий перечень того, что произошло в дальнейшем, и вплоть до нового фрагмента, но, разумеется, приходится полагаться на одну свою память, тогда как я не обладаю для того никаким иным подспорьем (я не смог вывезти даже своей интимной переписки). Поэтому я не могу поручиться <ни> за полную точность всех изложенных фактов, ни за правильную цитату имен действующих лиц и разных названий.

Итак, возобновляю свой рассказ, прерванный на том месте, где я расстался с В.Д. Набоковым после шумного и бестолкового "митинга деятелей искусства" в Михайловском театре и отправился в Зимний дворец.

Вероятно, это было именно в тот же день, 12/25 марта 1917 года, когда я осуществил свое с первого же дня переворота назревавшее намерение снова посетить Зимний дворец и собственными глазами удостовериться, все ли там в целости. На сей раз моим гидом был Макаров, уже побывавший во дворце несколько раз (в первый раз вместе с Керенским) и довольно основательно изучивший его сложнейшую "топографию". Обошли мы с ним значительную часть гигантского здания и все главнейшее. По-прежнему многие залы были заняты лазаретом, но уже было постановлено его эвакуировать. Все вместе взятое произвело на меня давяще-мрачное впечатление какого-то еще не остывшего трупа. Особенно меланхоличное зрелище представляли собой многочисленные, рассеянные по двору лакеи, все еще одетые в свои красивые ливреи с золотыми позументами, с желтыми гетрами на ногах... На широкой внутренней лестнице, ведущей в верхний этаж, мы повстречали старенькую старушку, вероятно фрейлину, замеревшую в испуге на месте при виде нас, - очевидно, она приняла нас за каких-то революционеров-головорезов. Осмотрели мы тогда и то помещение на Детской половине, которое было предоставлено под нашу "комиссию Горького". Рядом с ним - по другую сторону площадки отдельной мраморной лестницы - было теперь местожительство Головина. Но самого его там не было - он снова уехал в Москву. Еще дальше, в двух комнатках, устроился Макаров. Поразило меня то, что в большом зале, но во внутренней его половине, за арками, висела непомерно большая, но очень красивая екатерининская люстра с вазой желтого стекла посреди<не>*. Тогда же, помнится, Макаров, с которым я поделился тем впечатлением, которое на меня произвел Головин, поведал, что это очень несчастный (в семейной жизни) человек, что он "во всех изверился" и что даже постоянно носит при себе револьвер - дабы иметь возможность в

* В этой же самой квартире Головина устроил, на первых порах после Октябрьского переворота, свой кабинет Луначарский, и в ней же имел свое присутствие тов. Ятманов, "наше нелепейшее ближайшее начальство" первых лет большевистского режима.

любую минуту (в припадке острой меланхолии) с собой покончить! Мне показалась такая характеристика мало подходящей для лица, которое должно возглавить все художественные дела в Русском государстве! - Помещение под нашу комиссию состояло из зала заседания (название "Готического", данное ему в дворцовой описи, оправдывалось тем, что своды здесь поддерживались пучками колонн какого-то неопределенного, "средневекового" характера, а <на> стене висела картина с сюжетом тоже средневековым (писанная каким-то посредственным немецким романтиком). И в этом зале висели тяжелые, блиставшие хрусталем люстры, а по углам стояли большие (от полу) канделябры. Мебель состояла из золоченых кресел с темно-алой обивкой и из менее громоздких золоченых стульев.

Через день или два после описанного "митинга" в Михайловском театре наша комиссия покинула гостеприимный кров Неклюдова и заняла это новое, несравненно более импонирующее помещение. Сам же Неклюдов как-то сразу исчезает с нашего горизонта*. Я распорядился, чтоб нашему председателю было поставлено одно из тяжелых золоченых кресел, но Горький решительно отказался на него воссесть и даже принял это предложение за неуместную шутку, - Алексей Максимович вообще далеко не всегда понимал иронии, чем и выдавал пролетарские корни своего воспитания.

Ряд зал, что расположены далее к Детской половине, служили помещением великих княжон и цесаревича Алексея Николаевича. Здесь еще стояли большие застекленные шкафы, полные кукол и других детских игрушек. Одна из последних (уже за углом) комнат была обита цветным кретоном и служила кому-то спальней. В этом помещении наша "Горьковская" комиссия превратилась в комиссию Головина, просуществовавшую вплоть до Октябрьской революции. Однако и при большевиках в этой же Детской половине расположилось на первых порах то учреждение, которое ведало, под начальством Луначарского, художественными делами. Но это уже совершенно другая эпоха; здесь же я занесу (без строгой системы) то, что мне запомнилось, и то, чему я был сам очевидцем за месяцы существования Временного правительства.

* По слухам, несчастный был в 1919 или 1920 году расстрелян, но где и при каких обстоятельствах, мне неизвестно.

Еще того же времени, т.е. еще в марте 1917 года, я съездил с Макаровым и с Эрнстом в Ораниенбаум. Там действительно произошел погром дворцов, и хотя он и был остановлен местными военными силами, все же охрана была недостаточно бдительной, и отдельные группы продолжали проникать внутрь как Большого, так и Китайского дворцов, и как раз подходя к последнему, мы увидали выходящего из бильярдного зала солдата, у которого бок показался страшно оттопыренным. Макаров грозно спросил: "Что несешь?", и солдат сразу безропотно вытащил из-под шинели целую атласную занавеску длиной во много аршин... В общем же, Китайский дворец оказался целым. Зато печальную картину все еще представляли комнаты герцога Михаила Георгиевича в Большом. Пол был все еще устлан письмами Вел. Княгини Елены Павловны и других высочайших особ, и часть картин - со сломанными рамами. Видно, и здесь по ящикам и шкафам производились поиски "царского золота". Но, к счастью (счастье это длилось недолго), знаменитая коллекция мейсенских мифологических групп оказалась целой. До них в подвальное помещение Большого дворца погромщики не добрались; группы по-прежнему были расставлены по доскам на козлах, лишь у нескольких фигур поотвалились у кого ножка, у кого ручка, но то были, вероятно, давнишние поломки, починенные домашним способом. Поломанные куски лежали тут же, - очевидно, отклеивались от действия сырости. Тогда эти чудесные скульптуры уцелели, но после Октябрьского переворота дворец снова подвергся погрому, и весь этот фарфоровый Олимп исчез - причем исчез бесследно. Лишь через несколько лет Эрмитажу была предложена одиночная фигурка Меркурия, которая тогда была конфискована и помещена в музей. - До павильона Катальной горы нам не удалось пройти из-за снежных завалов и усталости, положившись на заверения проживавшего в павильоне сторо-жа1, что все там благополучно. Высказав разные наши пожелания собранному военному начальству, я отправился в обратный путь более или менее успокоенным.

Вскоре после того, а может быть, на следующий день я поставил в известность хозяев Ораниенбаума о том, что я там

Так в рукописи.

видел, и с этой целью, сговорившись по телефону, отправился в Каменноостровский дворец[158] - резиденцию принцессы Е.Г. Альтенбургской, у которой застал и графиню Карлову, и герцога Михаила. На сей раз меня провели в библиотеку (где раньше я не бывал) - во втором этаже. Приняли высочайшие особы меня сухо, - видимо, уже до них дошли слухи, что я "заодно с революционерами" и дружу с "самым страшным среди них" - с М. Горьким! Моя же прямая цель при этом свидании была наладить переправку драгоценных фарфоровых групп и всего серебряного сервиза (до него солдаты тоже не добрались) для сдачи их на хранение в Музей Александра III. Но герцог Михаил и на сей раз подтвердил свою репутацию человека упрямого и очень недалекого, и он наотрез отказался выложить те сотни две рублей, что спросили для этой операции (при обеспеченном согласии местных властей) ломовые извозчики. Позже все серебро попало в музей, но в период разбазаривания большевиками казенного царского добра (1930-е годы) и это серебро было целиком или частью продано за границу; и несколько штук из сервиза работы Odiot1 мы видели на выставке "португальского серебра" в павильоне Marsan2 в 1954 году.

Все на тех же днях (до Пасхи) состоялось собрание у Мережковских специально на предмет обсуждения, чью кандидатуру выставить (через Керенского) на пост директора Казенных театров. Однако как будто вопрос был уже предрешен в пользу Батюшкова, которого Мережковские тоже все знали лично и назначение которого они, скорее, приветствовали. И вот во время этого чаепития, что к телефону попросили Дмитрия Сергеевича, и мы из его испуганных реплик узнали, что "едет Ленин", имя которого я как будто тогда и услыхал в первый раз. Отойдя от телефона, Мережковский впал в своего рода пророческий транс и возопил: "Ленин! Да ведь это сам черт! Ведь это конец всему!" Философов тут же познакомил меня с причиной такой паники и сделал краткую характеристику того, кто вскоре затем стал действительно каким-то Магометом всего революционного движения. Приехал же Ленин в Петербург.. , и с первых же дней начались сборища у террасы особняка Кшесинской на Петербуржской стороне, откуда Ленин стал

Одио (фр.) - фамилия мастера по изготовлению посуды. Марсан11591 (фр.)

говорить свои зажигательные и убеждающие речи[160]. Пошел и я послушать Ленина, но мне не повезло - в этот как раз день он не появился.

Все около того же времени или несколько раньше (еще лежало много снега) возник вопрос о погребении "жертв революции" в Царском Селе, и опять местные агитаторы не нашли для того лучшего места, нежели обширный двор Циркумфе-ренции[161] перед старым Екатерининским дворцом. В сущности, в самом этом решении ничего странного не было, но впоследствии тут мог бы, на могиле, вырасти целый памятник, и это грозило настоящим изуродованием всего знаменитого, столь характерного для XVIII в. архитектурного целого. Надлежало не откладывая принять меры, дабы отвести и эту опасность. Как раз в это время к нам в комиссию вошел адвокат Н.Д. Соколов, который в те дни особенно прославился как "автор пресловутого Приказа ? 1". Кто его к нам привел, я сейчас не припомню, но едва ли Макаров, которому самый этот приказ представлялся чем-то особенно пагубным. Возможно, что Горький. Во всяком случае, Соколов сразу нас всех очаровал - своей удивительной находчивостью, талантом формулировки и в то же время какой-то спокойной и "тихой" манерой держаться. Я его встречал как-то у моего кузена Е.Ц. Кавоса, и образ его с тех пор врезался мне в память: запомнилась плешь во всю голову, густая черная борода, приземистая фигура и какие-то необычные, <с> широкими и открытыми воротничками, рубашки. Что касается до авторства пресловутого приказа, то он решительно отрицал таковое, а рассказывал, что дело произошло следующим образом. Он как раз находился вместе с другими присяжными поверенными в одном из помещений Государственной думы, когда группа "солдатских депутатов" явилась с предложением издать нечто чрезвычайно революционное - обращение в виде манифеста ко всему русскому воинству. Но сами авторы предложения находили формулировку предложения нескладной и искали кого-либо, кто бы помог ее переработать и придать воззванию внушительную форму. Тут кто-то и указал на Соколова, и не успел Николай Дмитриевич опомниться, как добрые руки его подхватили и через густую волнующуюся толпу пронесли до стола и усадили его с требованием, чтобы он просмотрел целый ряд составленных вариантов. Соколов не мог сопротивляться, и тут же, под крики и перебранки тесно обступившей его толпы, он занялся навязанной ему задачей. Выбрал он тот вариант, который ему показался наименее обидным или опасным, и этот вариант и был превращен в "приказ" и обнародован. - Так ли это все происходило, было впоследствии трудно проверить, но, во всяком случае, сам Соколов не только не гордился своим "авторством Приказа ? 1", но каждый раз, когда при нем заходила о том речь, решительно от такого авторства отказывался...

И вот наша комиссия поручила мне, еще кому-то из наших членов и Н.Д. Соколову отправиться в Царское Село и попытаться отстоять перед местным Советом Солдатских и Рабочих Депутатов неприкосновенность двора Циркумференции. Что же касается иного какого-либо места погребения, то выбор его предоставлялся нам, - мол, там будет виднее. Памятная мне эта поездка потому в особенности, что я тогда особенно оценил "силу слова" вообще и в частности талант самого Соколова. Собрание проходило в рекреационном зале какой-то школы (гимназии?); зал был переполнен до отказа, но нам, "приехавшим из столицы", были предоставлены места на эстраде (я, впрочем, не собирался выступать и поехал больше из любопытства, а теперь и в качестве какого-то "эксперта" по делам, касающимся Царского Села). Соколов же занял место рядом с председателем - помнится, очень приятным и покладистым молодым солдатом.

Сначала и после вступительной речи председателя вся серая масса и слышать ничего не хотела о том, чтоб менять свое решение, и Соколов насилу добился слова. Когда же "стихия" через четверть часа угомонилась, Соколов стал очень спокойно и очень толково, без всяких ораторских эффектов, разъяснять положение, причем он объявил, что готов он дать и еще большие разъяснения, если бы таковые потребовали присутствующие, но просил эти вопросы изложить в письменной форме. Таких записок выросла во время того, что он говорил, целая горка, и, когда после передышки (с чаем) собрание возобновилось, он сначала быстро пробежал эти записки, а затем, разделив их на несколько категорий, он метко и остроумно принялся за разрешение поставленных вопросов, и это так быстро, что казалось, точно присутствуешь на каком-то сеансе фокусника. Оратор одержал полную победу. Надо прибавить еще, что до заседания мы совершили, местами утопая в снегу, прогулку по Новому саду, и там, на скрещении двух дорог, нашли место, которое нам показалось подходящим для погребения. Тогда же, помнится, глядя на белевший в отдалении Александровский дворец, мне подумалось, что, пожалуй, через эти же окна, которые мы видим снаружи, изнутри глядят на нас болевшие тогда корью царские дети и сама Государыня...[162]

23 марта/5 апреля состоялись в Петербурге похороны "жертв революции". Многие из нас оказались тогда на выставке в художественном бюро Добычиной и из окон смотрели на то, что происходило на Марсовом поле. Но Горький не долго оставался зрителем, его вытребовали к самим могилам, а он и меня потащил за собой. Нас там даже сняли перед раскрытой могилой (однако в напечатанных в "Illustration" и в "Огоньке" снимках я ни себя, ни Горького не различил). Среди бывших тогда у Добычиной к чаю я познакомился со знаменитой Верой Фигнер (маленькой, щупленькой, скорее стесняющейся старушкой) и с "бабушкой русской революции" - Брешко-Брешков-ской (ее аспекта я не запомнил). Из художников были большинство "мир-искусственников", и среди них Натан Альтман, который отмочил в довольно обидной форме, выразил мне (увидав меня прохаживающимся под руку с Горьким) свое пренебрежение. Была ли с нами у Добычиной и А.П. Остроумова, я не помню, но, во всяком случае, все эти дни она пребывала в очень приподнятом настроении, нашедшем свое выражение, между прочим, и в том, что она создала, под свежим впечатлением и пользуясь набросками, сделанными по пути следования погребального шествия, целую серию очень удачных и очень "выразительных" акварелей, в которых главным пятном были жуткие, несомые на руках ярко-красные гробы. - Напротив, в той компании (художников), которая тогда собралась у Добычи-ной, настроение было, скорее, ироническое. Поговаривали даже о том, что ввиду недостаточного количества погибших в боях революционеров им добавили - для счета - несколько умерщвленных городовых. Этот поклеп пользовался затем большим успехом среди наших зоилов и остряков.

Что же касается до приподнятого состояния, то и мне оно было тогда не чуждо. Из-за него у меня [произошла] очередная ссора с милым Аргутинским, и тогда же я "выпалил" какую-то очень напыщенную и глупую фразу "в духе Мирабо" в гостиной милейшей княгини Н.П. Горчаковой в присутствии еще какой-то аристократической дамы. Мой конфуз за нее и до сих пор я запомнил. Однако мой этот психоз длился недолго, и уже к концу весны я вернулся к более мне свойственной психологии, но того было достаточно, чтоб создать мне на время репутацию какого-то ярого революционера.

Тогда же разлад моих взглядов с тем, что проповедовала "Речь", дошел до кризиса и заставил меня покинуть газету[163]. В записи от 3/16 марта о большом редакционном заседании я уже указал мотивы моего расхождения. Но тогда меня как-то насильно уговорили остаться; теперь же, под действием убеждений Горького, я перешел в основанную им газету "Новая жизнь"[164], где он ручался, что мне будет предоставлена полная свобода мнения, и не только по художественным вопро-сам[165]. Все же расставание с "Речью" не прошло без глубоких с обеих сторон огорчений; ведь я покидал ту группу людей, состоящую из Набокова, Гессена, Ганермана, А. Каминьки, которую я без малого целых десять лет имел основание считать за очень близкую мне по существу! Это были вполне милые моему сердцу люди! - Последние же мои сомнения Горькому удалось побороть на том интимном завтраке, которым он угостил в отдельном кабинете "Медведя" меня, Бунина и, кажется, А.Н. Тихонова. Бунин тоже чуть было не поддался, но устоял; я же, переходя в "Новую жизнь", ощущал в себе некий "героический подъем", и в одном из фельетонов, помнится, даже выступал "в защиту" bete noire1 всей умеренной прессы тех дней - Ленина. Статьи его производили на меня потрясающее впечатление простотой своих безапелляционных и как будто до конца искренних и бесстрашных утверждений. Основная же цель моей этой статьи (в точности я ее не помню, и у меня ее здесь нет) заключалась в том, чтоб воздействовать на ту же "умеренную" буржуазию, с которой я не переставал себя чувствовать солидарным, но которой мне хотелось раскрыть глаза на неизбежность гибели в случае продолжения войны. Вообще, этот мой "пацифизм" являлся в эти месяцы (да он оставался таким и позже) главным содержанием, главной основой всех моих дум, мыслей и сожалений. И пацифизм этот был двоякого свойства. С одной стороны, мне, как убежденному христианину, просто претило от продолжения бойни, с другой - и в согласии с

Предмета ненависти, отвращения; жупела (фр.).

этим - я не мог не сознавать, что вся наша культура, весь наш быт "полетит к черту", если будет продолжаться это убийственное духовное и материальное разорение страны. Произошедший только что государственный переворот я приветствовал исключительно как шаг к миру. Я был настолько наивен, что считал (да и Горький был тогда того же образа мыслей и чувств, но с оттенком, который он приобрел от "пребывания в партии"), что возможно остановить немецкое нашествие, объявив свое намерение выйти из борьбы. Истинный патриотизм, казалось мне, заключается в предохранении, посредством любого мира, родины от разрухи. "Плохой мир лучше доброй ссоры". "Что же скажут союзники?" - вопрошала негодующая на меня и на мою жену А.П. Остроумова. Нам же казалось, что своя рубашка должна быть ближе к телу и что нечего думать о согласии кого бы то ни было, когда уже горит весь собственный дом. Да и эти "союзники" - сколько раз они в прошлой истории были нашими злейшими врагами, сколько раз они изменяли нам! И уж совсем меня не беспокоила мысль, что Германия может выйти победительницей. Немецкая культура, в сущности, нам ближе, нежели французская или английская. Пора пересмотреть весь этот вопрос...

Увы, сомнение в уместности моего зачисления в одну группу с самыми заправскими и безусловными революционерами у меня явилось на первом же общем заседании членов редакции и сотрудников "Новой жизни", проходившем в той же квартире на Невском, против Аничкова дворца, которую Гржебин отыскал для Горького для устройства в ней разных издательских затей Алексея Максимовича. Заседали в этот день за одним очень длинным столом не одни причастные к новой газете лица, но подошли и другие столпы, с которыми меня тогда познакомили, но которые мне показались уж абсолютно чуждыми. Разумеется, не про войну и не про необходимость в первую очередь ее кончать шли речи, а вс^ про какие-то ходы партийной политики, о которой я имел лишь самое смутное понятие. Естественно, что я не проронил ни слова, но молча волновался в предельной степени, ища во время перерыва (и находя) некоторое успокоение в беседе с милейшим, "бальзамически на меня действовавшим" Тихоновым или с "оптимистом до конца" - Зиновием Гржебиным. Впрочем, и Горький, отведя меня в сторону, глухим рокотом убеждал "не придавать большого значения всем этим разговорам". Мол, это дела "домашние", тогда как "вещи действительно важные и нужные, мы их вынесем в газету и в той форме, какая нам покажется наиболее действенной... Главное, Александр Николаевич, пишите; все, что вы скажете, во сто крат значительнее, чем то, что эти господа болтают". Я и стал писать одну статью за другой, стараясь не заглядывать в соседние столбцы газеты и получая от Горького всяческое одобрение. У меня этих статей здесь нет, и я в общем забыл, о чем именно я писал; отчетливо запомнилась лишь одна тема, которую я почерпнул из купленной у Цинзерлинга французской книжки, только что тогда вышедшей, в которой превозносилась деятельность (чисто военная деятельность) священников на фронте. Меня это превозношение возмутило в чрезвычайной степени. Служители христианской церкви, отправляющиеся с ружьями, точно на охоту, против ближних, против таких же христиан! Помнится, как некоторые друзья меня тогда же предупреждали, что после таких статей мне въезд во Францию будет затруднен... Настойчиво старался меня отвести от сотрудничества в "Новой жизни" и Генри Брус, - мол, мне это не простят в Англии. Однако, обуреваемый тем, что мне казалось чувством долга, я не слушал дружеские уговоры... Но и не долго я сопротивлялся им: уже к концу лета я вышел из состава "Новой жизни", перестал же я давать туда свои статьи и заметки еще раньше. Последняя моя статья была посвящена некрологу моего милого друга и прекрасного художника - скульптора А. Обера.

Февральский (мартовский) переворот отозвался сразу на русско-финских отношениях. Обещания предоставить значительную независимость Финляндии - взамен системы всяческого утеснения, процветавшей в последние годы царизма, - произвели в Финляндии отличное впечатление и даже вызвали у финнов надежду на полное отделение. Это отозвалось и на культурных взаимоотноошениях, и уже около Пасхи у Добы-чиной была устроена демонстративно дружественная выставка финских художников, которые с самого 1898 года из патриотической солидарности воздерживались, несмотря на все наши попытки, от дальнейшего участия в наших выставках. Эта финская выставка у Добычиной, в которой приняли участие и прежние наши знакомые, и ряд молодых, "крайне левых" художников, не отличалась большим блеском, но послужила предлогом для всяких дружественных излияний и увенчалась банкетом (не то у Контана, не то у Донона)[1вв], на котором было сказано немало трогательных и пламенных речей и на котором была выпита не одна сотня бутылок вина. Мне особенно памятен тот припадок какого-то бешеного энтузиазма, в который тогда впал художник Риссапек и который даже принял довольно тягостную лично для меня форму. Громадный, тяжелый, вдрызг пьяный, Риссапек все лез на меня и изъяснялся в какой-то страстной, граничащей с раболепством любви. Я несколько раз вырывался из его объятий, но он снова вцеплялся в меня, требуя, чтоб я непременно плюнул ему в лоб, в чем он почему-то видел единственный способ подтвердить мое к нему расположение или, вернее, мое "согласие на его поклонение"!.. На том же банкете мой сосед за столом, господин мне вообще незнакомый, настойчиво развивал идею о необходимости освобождения из тюрем всех без исключения заключенных. Меня поразило столь характерное для времени проявление "общественного оптимизма". - Не обошлось без "чествования финнов" и у нас на дому. Были и Риссапек, и Энкель, и какой-то бородатый генерал в форме, плохо говоривший по-русски, и сам грандиозный, красивый, "героический" Галлен, который покорил сердца всех наших дам и девиц. После обеда танцевали, причем мне особенно запомнилась плясовая прыть самого Галлена. И у нас все финны сильно подвыпили. Увы, весь этот оргиазм был первой и последней манифестацией возобновления дружбы между русскими и финскими художниками.

Те же наши дамы, с самой моей Акицей во главе, пребывали в это время (апрель, май) в каком-то экстазе от Керенского, видя в нем чуть ли не сошедшего с неба ангела - и именно ангела мира. Энтузиазм этот разделялся и нашими кухонными дамами. Я помню, как в полушутку Дуню, Мотю, Катю и самое кухарку Веру Григорьевну наши девочки вопрошали: "Кто наш спаситель?" и те с восторгом все в один голос отвечали: "Керенский!" Кульминационного пункта этот основанный на недоразумении культ достиг после того что и Анна Карловна, и наши дочери побывали на памятном митинге в Мариинском театре, когда Александр Федорович, поднявшись в одной из литерных, ближайших к сцене лож возгласил: "Протянем же руку народам поверх голов их правительств!" - Казалось, что имеет он в виду не только союзные народы, но и немецкий народ и как бы идет на "мир во что бы то ни стало". - Напротив, пространная и тусклая речь Милюкова, тогда же доказывавшего необходимость довести борьбу до победного конца, вызвала негодование и даже род отчаяния. Очень скоро после того Павел Николаевич, видя общее неприятие его политики (ныне, на расстоянии и особенно в отношении краеугольного вопроса о войне, <видится, что> позиция Милюкова, в сущности, мало чем отличалась от позиции Керенского), счел нужным выйти в отставку11671, что было встречено у нас с каким-то вздохом облегчения, - мол, наконец-то главная помеха миру устранена. Однако как раз в этот же момент возобновилась с небывалой силой общественная пропаганда за продолжение войны. Всюду были расклеены гигантские плакаты с призывом жертвовать на военный Заем Свободы[1в8] (у Публичной библиотеки такой плакат в виде знамени покрывал всю высоту здания), а по Невскому разъезжали телеги и грузовики, с которых визгливые дамские голоса приглашали подписываться на этот заем или жертвовать на какие-то военные нужды. На одной из этих повозок я узнал Е.С. Круглико-ву. Тогда же я застал на углу Среднего проспекта и 8-й линии художника Чехонина, ораторствующего перед небольшой кучкой слушателей все на ту же тему и взывающего к подписке на заем. "Буржуазия" продолжала недооценивать опасность положения и все дальше залезала в западню, расставленную ей судьбой, - на радость тех, кто поклялся ее изничтожить вконец. Какой-то речью разразился у Мариинского дворца и наш полукузен Саша Зарудный (ставший при Временном правительстве министром юстиции*). Постепенно стала выясняться и настоящая позиция Керенского. О ужас! И он не только был, вне всякого сомнения, за продолжение войны, но он сам себя назначил военным диктатором-министром и отправился на фронт "подымать дух солдат" и готовить наступление, долженствовавшее смести одним взмахом всякое сопротивление немцев!

Наглядное доказательство того, до чего такая затея была несвоевременной ("союзники", однако, настойчиво требовали от умирающей России этого "последнего" напряжения), представила собой картина тех тысяч почтенных бородачей, час

* Тогда же мой "вполне кузен" Сергей Митрофанович Зарудный стал сенатором.

тью седовласых, которых мы застали однажды недалеко от нашего обиталища на 1-й линии. Эта масса расположилась прямо на улице перед Кадетским корпусом. То были пригнанные с разных концов русской земли последние резервы. В угрюмом и мрачном молчании пролежали на мостовой несколько дней и ночей эти несчастные (им заправилы не догадались приготовить квартиры!), но в их покорности чувствовалась страшная угроза. Чтоб эти бородатые, а то и седовласые старики смогли бы спасти положение - об этом не могло быть речи, зачем же их оторвали от их полезного дела, приволокли за тридевять земель и бросили, как собак?!

Как раз около того же времени (в июне 1917 года) Горький в помещении редакции "Новой жизни" познакомил меня с А.В. Луначарским. Последний показался мне настоящим "шар-мПром". Разносторонняя образованность, прекрасное владение речью, "почти еврейская" прыткость! Вообще, он мне показался принадлежащим к избранному народу, однако ходила молва, что Луначарский вовсе не еврей, а чистокровный россиянин и даже дворянин и южный помещик. Самая странная фамилия как бы ведет свое начало от каких-то лунных чар, будто указывая на его "дворянское происхождение с левой стороны". Ко мне он отнесся с величайшим вниманием, как бы даже предлагая свои услуги и содействие во всем, в чем он мог бы быть мне полезным. Вскоре я использовал это его предложение, побывав при его помощи на большом митинге, устроенном в одном из залов (или в манеже?) I Кадетского корпуса. Наслушался я тогда с избытком очень эффектных, очень остроумных, но, в сущности, совершенно бессодержательных и пустых речей. Председательствовал "симпатяга" Чхеидзе. Толково и просто говорил один только Каменев. Все же покинул я это собрание в немалом возбуждении. Все это было для меня так ново! Лишь постепенно я разобрался в себе и понял, до чего это все мне чуждо.

Около того же времени произошла моя окончательная размолвка с П.М. Макаровым и мой выход из состава "Горь-ковской художественной комиссии". Случилось, к сожалению, это в форме, мне свойственной, но вовсе не соответствующей моему вкусу. Словом, я раскричался на Макарова, даже дал ему не то "дурака", не то "болвана" и чуть не сломал свою трость, стуча по столу. Между тем, как такой выходки с моей стороны он вовсе тогда не заслуживал; он просто раздражал меня своей увертливой манерой, своим намеком на то, что я-де изменяю своему классу и т.п. Он и крайне неодобрительно относился к моему сотрудничеству в "Новой жизни", и к моей "дружбе" с Горьким. Случился же этот "скандал" во время нашего обзора дворца принца Ольденбургского[1в9], что надлежало сделать, так как Макаров собирался провести его конфискацию государством, однако в формах вполне "законных" и с полным денежным выкупом. Ввиду этого и надлежало составить инвентарь и оценку всего, что дворец (бывший дом И.И. Бецкого у Летнего сада) содержал в смысле художественных вещей. Идее "легальности" и выкупа я сочувствовал вполне, а потому и согласился принять вместе с Аргутинским участие в такой экспертизе. Но вот во время обхода дворца я принял одно из замечаний Макарова по моему адресу за оскорбительную дерзость, и не успел я толком разобрать, в чем именно дело, как уже "впал в аффект" и произнес действительно обидные для него ругательства. Милый Аргутинский, присутствовавший при этом и погнавшийся за мной до середины Троицкого моста (ибо я сразу же покинул дворец и направился чуть ли не бегом домой), - милый Аргутон пытался меня образумить и помирить с Макаровым (которого он сам тоже ненавидел), однако это ни к чему не привело, и я сразу же послал тогда свою отставку от поста товарища председателя нашей комиссии*. Без меня заседания в Готическом зале на Детской половине продолжали влачить жалкое и никчемное существование (Горький все реже появлялся), а там взамен нашей комиссии народился новый аналогичный орган - создание Макарова и Головина под председательством последнего. Меня туда тоже при

* Дворец принца А. Ольденбургского мы нашли в полном порядке, хотя хозяева уже покинули за несколько месяцев до того Петербург, оставив все на попечение дворецкого и нескольких слуг. Особенных сокровищ, если не считать нескольких картин немецких школ начала XVI в., дворец не содержал. - До того мы такой же обзор произвели в Мраморном дворце[170], и, кажется, в отношении этого памятника Макаров успел провести затеянную им "легальную конфискацию". И в Мраморном все было в целости; и стояло, и висело на своих местах, и все три Ватто, и большое испанское Распятие, и фамильные портреты, и бронзовая группа Обера "Бедствие", стоявшая в углу кабинета Вел. Князя Константина Константиновича, и ряд монументальных ваз Императорского завода. Оценено было все, если не ошибаюсь, в 3 миллиона рублей, но с выкупом дело затянулось.

глашали, но я отказался, ибо не видел никакого смысла в такой "консультативной говорильне". Мой скептицизм оправдался вполне, однако эти господа (частью бывшие члены нашей комиссии) все же успели провести две меры, которым я не сочувствовал. Первая мера заключалась в том, чтоб издать закон о запрещении вывоза художественных произведений за границу (тогда как мое непоколебимое убеждение заключалось в том, что художественные предметы, пока они в неприкосновенных хранилищах, являются общечеловеческим достоянием и должны быть свободны от всяких запретов). Вторая мера - стараниями Макарова была налажена и начата эвакуация всех дворцов, музеев и (факультативно) частных коллекций - ввиду угрозы прихода немцев, которые были уже в Ревеле[171]. И в данном вопросе я был убежден, что ничего от "нашествия гуннов" (я их за гуннов не считал) не грозит искусству, тогда как эвакуация как раз чревата возможными опасностями. Чудом затем многое и даже почти всП вернулось на свои места, в целости пролежав в ящиках три или четыре года.

В начале июня моя семья переселилась на дачу. На сей раз показалось мне и жене неблагоразумным ехать в такую даль, как Крым, и поэтому, следуя какой-то газетной публикации, выбор наш остановился на усадьбе Пузырево в Новгородской губернии, близ станции Акуловка. Сначала Анна Карловна поехала одна на разведку и осталась более или менее довольна самым домом, оказавшимся обыкновенной, впрочем, достаточно поместительной двухэтажной деревянной дачей, стоявшей среди леса у самого озера. Через несколько дней переехало все наше хозяйство с бесчисленным количеством всяких чемоданов, тюков, узлов и корзин; одновременно перебралась и вся семья... Кроме нас, пятерых, в Пузырево отправилась и наша верная спутница, племянница Надя - дочь брата Леонтия, художник Борис Попов, попеременно ухаживающий то за одной, то за другой из девиц (свой выбор он остановил через года два - на Елене), и мой юный приятель, историк искусства Сергей Эрнст. Впрочем, последний присоединился к нам позже: в начале же лета он проводил нашу старшую дочь в ее поездке в имение Лансере и Серебряковых Нескучное'1721, специально чтоб выяснить вопрос, не предпочтительно ли нам поселиться на лето там. Соображения слишком большой отдаленности помешали, однако, осуществиться этому плану, и Атя со своим спутником вернулись ни с чем. Прислуг ехало к нам четыре: Дуня, Мотя (у которой тем летом начался "роман" с Кокой), новая (или "временная") кухарка, полька Тэкла, и прачка. Я застрял в городе еще на несколько дней - для устройства разных своих дел - и присоединился к своим 17 июня, в самый день подготовленного Керенским и столь печально кончившегося "генерального наступления"'1731. Вспоминается разговор, который я имел с каким-то железнодорожным служащим в Акуловке. Он, как и масса других простых людей, предвидел печальный исход и был возмущен безумной затеей нашего самозванца Бонапарта. Но в этот свой первый приезд в Пузы-рево я пробыл там всего дней пять, и впечатление от этого пребывания у меня создалось не из самых приятных. Шел непрестанно дождь, в доме, несмотря на топящиеся печи, было сыро и холодно, а очень красивый с виду старинный диван, на котором я проспал первые две ночи, оказался резиденцией несметных полчищ клопов. К довершению зол у меня (от сырости) разболелись зубы, и явилась неотложная необходимость отправиться к дантисту. Со мной в Петербург поехала и Аки-ца, которой понадобился целый ряд забытых вещей.

И как раз мы угодили тогда на ту "репетицию новой рево-люции"'174], которой были ознаменованы дни 3/16 и 5/18 июля. Акица сразу после 3-го помчалась обратно в деревню, я же досидел до 6-го, после чего казалось, что надолго наступило успокоение, и я поспешно присоединился к своим. В самый вечер 3-го мы сидели дома (в 9 ч. было еще светло как днем), когда вдруг послышалась далекая, однако очень "насыщенная" стрельба. Художник Яковлев не устоял перед любопытством, помчался в центр города и, прибыв на место главного боя у Публичной библиотеки, был вынужден вместе с другими пролежать несколько времени плашмя на мостовой, пока шла особенно опасная пальба, и улица после нескольких залпов усеялась убитыми и ранеными. На меня произвела сильное впечатление сцена, которой я был свидетелем на следующий вечер (4 июля) на Миллионной, когда я вышел после обеда у Аргутин-ского. Шагом проезжал вдоль самой панели патруль казаков - и вот к ним ринулась какая-то пожилая женщина (кухарка? дворничиха?), сидевшая вместе с другими простолюдинами у ворот дворца Вел. Князя Михаила Николаевича. Она схватила ближайшего казака за стремя и в каком-то восторженном порыве стала благодарить его и вообще всех "верных присяге" за то, что они справились с крамолой! Казак остановил лошадь и благодушно ухмылялся, пока женщина не высказала всего, что у нее было на душе, а затем вымолвил: "Ладно, будьте покойны, постараемся" - и поскакал догонять свою часть.

Лично на меня "репетиция" произвела гнетущее впечатление. Это совпало с моим вообще разочарованием в революции и с моим горьким сожалением, зачем я покинул свою "хату с краю" и примкнул к людям, совершенно мне чуждым. А тут оказалось, что эти люди вовсе не собираются заняться мирным сооружением чего-то нового (все возможности для них как будто были открыты), а намерены сеять дальнейшие смуты, дальнейшее разорение. Они уж наверное не принесут того успокоения, в котором так нуждается страна, и едва ли принесут мир с соседями. И тогда я решил никаким убеждениям Горького не уступать и бесповоротно выйти из "Новой жизни", вернуться в свое "независимое одиночество". 6-го вечером я уже был в Пузыреве.

Очень кстати произошла тогда перемена в погоде. Дожди продолжали проливаться, но не каждый день и не сплошь. Все чаще попадались прекрасные солнечные дни, и ими мы пользовались, чтоб совершать далекие прогулки. Но и в непосредственной близости нашей дачи, да и в ней самой, я находил массу интересных живописных задач. Дача, в сущности, не имела сада как такового, а стояла просто в лесу, у длинного озера. И все вокруг были леса или же озера и непроходимые болота. Стоило сделать не более десяти шагов, как уже оказываешься среди дремучей чащи, среди елок, сосен и берез. Я же и развил в эту вторую половину лета 1917 года необычайную художественную деятельность, работая с удовольствием с натуры и отыскивая в этой родной, но мало до тех пор мной использованной природе удивительно волнующие и прямо трогательные темы. Месяц, который я провел в 1917 году в Пузы-реве, принадлежит к одним из самых продуктивных в моей художественной деятельности. И как раз эти этюды имели затем особенный успех. Большая часть моих этюдов была раскуплена - главным образом нашими английскими друзьями, из которых несколько человек все еще продолжали пребывать в Петербурге и которые покинули его лишь к весне 1918 года, когда им после Брестского мира'175] стало бессмысленно оставаться под большевистским режимом*.

В одну из моих прогулок вне нашей дачной территории - к соседней, очень скромной, но необыкновенно живописно лежащей усадьбе Зинкино, откуда открывался далекий вид на хлебные поля, на озеро с лесистым островом посреди<не> и на деревни, лежащие по склонам плоских холмов, - произошел [не] очень приятный и, скорее, даже опасный инцидент. А именно: шедший мимо по дороге солдат (уже "красноармеец"), увидав, что я рисую, с яростью набросился на меня: "Это что? Планъ снимаешь?" <...>1

Поглощающая работа с натуры в значительной степени отвлекала мое внимание от войны и от того, что совершалось на "внутреннем фронте". Однако ощущение, что мы со все ускоряющейся быстротой катимся под гору, все же не покидало меня ни на час. Я и читал много в часы отдыха, и прочел тогда записки Бисмарка и воспоминания гр. Витте. Невольно приходили при этом такие мысли в голову: вот бы нам таких людей получить в настоящий момент! Их до цинизма трезвые взгляды, их "государственный" ум, их политическая находчивость и изворотливость, наверное, оказали бы спасительные услуги. Увы, ничего, кроме тупых доктринеров или бездарных дилетантов, нельзя было найти ни в России, ни в других странах! Все заврались в своих лозунгах, а рядом с ними всякие международные мошенники обделывали свои темные, но и грандиозные делишки. Даже немцы не умели должным образом использовать создавшееся положение. Их завладение территорией выбывшей из строя российской мощи производилось с преувеличенной осторожностью и без провозглашения каких-либо пусть лживых, но действующих обещаний освобождения

* Брус с Карсавиной и младенцем покинули из первых Россию. И усиленно звали нас с собой, причем Брус головой ручался, что он нас беспрепятственно провезет через границу (<нрзб.>) и великолепно устроит в Лондоне. - Почти одновременно (около Пасхи 1918 года) покинули Петербург и французы - но они застряли на несколько недель в Вологде, откуда, между прочим, я получил от гр. Робьена письмо с прелестной собственноручной акварелью, изображающей этот древний город. Палеолог был сменен и отбыл за год до того. Его заменил г-н Нуланс, который после блистательного предшественника произвел на меня впечатление чего-то очень среднего и серого ...

1 Далее отсутствует страница текста.

и приведения страны в порядок. Надвигалось нечто такое безнадежное, ничего доброго не сулившее.

Перебрались мы обратно в город сравнительно рано, в середине августа*, и сразу погрузились снова в какое-то жуткое ощущение приближающейся и непредотвратимой смуты. Многие наши знакомые возлагали еще надежды на эффектно обставленное Московское совещание'1761, но и оно, кроме никчемных словопрений, ничего не дало. Странным и для нас непонятным камуфлетом закончился и "освободительный" поход Корнилова'177]. Помнится мне, какие наши знакомые из Английского посольства возлагали надежды на эту авантюру и как они были смущены, когда из нее ничего не вышло. - После моего выхода из "Новой жизни" я почти не встречался с Горьким, но довольно часто я встречался с Луначарским, позиция которого стала все более уясняться для него же самого и расчет которого на большевиков, как на единственную группу людей, способных вывести страну из катастрофического состояния, все более крепли. С другой стороны, все менее надежд теперь возлагали на все другие партии и менее всего на личность недавнего полубога - Керенского. Про него ходили всякие иронические рассказы: будто он, поселившись в Зимнем дворце в комнатах, служивших когда-то резиденцией Александру III, целыми днями там распевает оперные арии, принимает всякий сброд и все менее интересуется делами. Его правительственная деятельность теряет всякую "отчетливость", он едва сам еще верит в свою миссию; за несколько же недель до Октябрьского переворота пронесся слух, что Керенский вообще скрылся. Из деятельности Луначарского того периода мне запомнилось лишь собрание в Городской думе, на которое он пригласил домашних хозяек, - иначе говоря, кухарок и других слуг женского пола. Тогда я последний раз побывал в

* Впрочем, почти как только мы водворились, так старшая наша дочь и ее кузина Надя отправились через всю Россию на юг, с целью там снять дачу (по рекомендации Сапожниковых, друзей Чистовичей ) - в Анапе и нас туда перевезти - в страну, еще не знавшую ужаса надвигающегося голода, подальше от петербуржской сутолоки. Однако на месте обе девицы убедились, что условия тамошней жизни не для нас, и поспешили вернуться ни с чем. Самая эта экспедиция была чрезвычайно характерна для времени, для тогдашних переживаний и страхов. "Поиски нового места" стали с тех пор на многие годы явлением самым обыденным, и они разбросали русских граждан по всему миру.

огромной зале, знакомой мне с самого детства (ведь отец мой охотно брал меня с собой на место своей службы). Однако зала эта стала неузнаваемой; исчезли ее главные украшения - огромные царские портреты в своих тяжелых рамах под императорскими коронами (более отчетливо я запомнил портрет Александра II, изображенного Горовским среди своего кабинета, и портрет имп. Марии Федоровны, вдовы Павла I, ибо она была "крестной мамой моего папы"), исчезли и всякие прежние украшения по стенам, а теперь, согласно прихоти И.Ф. Фо-мина'178], стены были раскрашены под архитектурные "русты", что придавало всему этому двухэтажному залу характер театральной декорации. Что же касается до самого "митинга кухарок", то он произвел на меня, скорее, комическое впечатление. Кухонных дам и просто всяких баб набралось великое множество, так что и дышать было трудно. И вот перед этой аудиторией, показавшейся мне с непривычки довольно странной, Анатолий Васильевич в течение двух часов рассыпал перлы своего красноречия, обращаясь к ней с призывом поддержать народную власть. Состоялись ли потом прения, я не помню, да, кажется, я и не досидел до конца, - вернее, не "достоял", ибо сидеть было не на чем. Сама речь показалась мне остроумной, а моментами даже блестящей, по существу же это был набор уже начинавших тогда мне приедаться формул и трюизмов. Говорил Л<уначарский> громко, отчетливо, однако не поднимал голоса до крика... и без малейшей запинки. А ведь еще не так давно (например, в дни моей юности) почиталось, что Россия не обладает ораторами. Теперь же мы, несомненно, вступили в эру самого безудержного словоизвержения...

С начала октября ст. ст. стало как-то для всех очевидно, что назревает нечто грозное и решительное, что близится катастрофа. Несомненно, было и то, что на сей раз выступят болъшевики, те самые большевики, штаб которых летом захватил прекрасную дачу Дурново и которые устроили в июле "репетицию революции", длившуюся три дня и подавленную довольно быстро'1791. Тогда казалось, что если не навсегда, то все же надолго водворен возможный для жизни порядок. Но победители (поглощенные всякими междупартийными распрями) не успели использовать свою победу, и теперь с каждым днем становилось яснее, что последнее слово в вопросе устройства страны будет произнесено не Временным правительством, а вот этими самыми "страшными новыми людьми". Они обещали хлеб, они его и достанут, раз мир будет ими же заключен! Откуда бралось это упование, трудно определить, но оно все более распространялось и крепло. С осени городская жизнь в Петербурге возобновилась почти во всем своем объеме: театры играли, чиновники шли на службу, трамваи мчались по рельсам, телефон, электричество и газ действовали, но питание становилось все более затруднительным, хвосты удлинялись и все холоднее становилось в домах вследствие недостатка дров. - С лета Временное правительство заседало в Зимнем дворце и для своей охраны держало при себе юнкеров и гардемаринов, а также нечто еще небывалое - целый Женский батальон'1801. Керенский производил ему смотры, тогда как на лояльность расквартированных по соседству с дворцом войск уже нельзя было вполне положиться...

В самый день переворота (25 октября/7 ноября нов. ст.) я днем еще ездил по своим делам и, помнится, возвращаясь на трамвае, проезжал мимо Зимнего дворца. Было часа три, уже темнело, и я не мог вполне разглядеть, происходит ли что-нибудь ненормальное на площади. Почудилось только, что между горами сложенных дров движутся какие-то темные массы, но что они представляют собой, я не разобрал. Во всяком случае, я никак не ожидал, что "это на сегодня" и что мы доживаем самые последние часы нашего "буржуазного строя"*.

Мало того, когда наши девицы, Атя и Надя, изъявили желание отправиться вечером в балет, то мы с женой не сочли нужным их от этого отговаривать. Правда, их самих уже перед самым уходом взяло сомнение, состоится ли спектакль, но когда, справившись по телефону у Карсавиной, они узнали, что она танцует, то они и отправились в Мариинский театр, сопровождаемые двумя "кавалерами": Д.Д. Бушеном и С.Р. Эрнстом. Программа вечера состояла из балета Фокина "Эрос" и <сцен> из второго действия "Щелкунчика", в котором Карса

* На самом деле буржуазный строй протянул еще несколько месяцев (до террора после убийства Урицкого'1811), однако то была агония; больной постепенно впадал в кому.

вина исполняла роль Феи Драже. - Театр, по их рассказу, равно как и все улицы на протяжении всего их пути от дому представляли собой нормальный вид, но около десяти часов по театру пронесся слух, что где-то идет пальба, а еще через несколько минут выяснилось, что это целое сражение и что происходит штурм Зимнего дворца! Выяснилось и то, что мосты уже разведены, - и это для пропуска больших военных судов, проплывших к самой Дворцовой набережной. Нечего было думать возвращаться домой, и тогда девицы решили идти просить гостеприимства у своего дяди Альбера - в прародительском доме. Он их принял с вострогом и угостил чаем и чем попало, а Бушен и Эрнст, "сдав их", поплелись дальше, куда-то к Пяти углам'182], где на Разъезжей проживали родные Бу-шена - Кузьмины-Караваевы. Часть пути им удалось сделать с (последним) трамваем, шедшим по Садовой, и они оказались в нем единственными пассажирами.

Тем временем мы, получив от Ати и Нади успокоительный телефон, решили отправиться спать раньше обыкновенного - еще не было десяти, - но тут до нас донеслись звуки стрельбы, которая с каждой минутой становилась все более громкой и густой. Чувствовалось, что это не случайная перестрелка, что в те дни являлось чем-то обыденным и привычным, что это целый выдержанный бой, целое сражение, причем моментами получалась очень странная иллюзия, точно это у нас по крыше сыпется густой сильный град. Из наших окон, глядевших на север, видно было, как черное ночное небо то и дело вспыхивало подобием зарниц, и тогда на фоне их вырисовывались силуэтом статуи и вазы на балюстраде, увенчивающей крышу дворца, а также главы обеих дворцовых церквей.

Наконец, на фоне ружейной стрельбы раздалось несколько отрывистых, более гулких и тяжелых ударов, и за последним из них послышался звук чего-то рушащегося. То палила "Аврора", ставшая на якоре посреди Невы между Крепостью и дворцом и палившая в упор по дворцу. У меня сжалось сердце. Неужели наступили последние минуты существования Зимнего? А ведь рядом Эрмитаж со всеми главнейшими сокровищами Русского государства, со всем тем, что мне лично дороже всего на свете!

Утром стало известно, что осада дворца окончилась тогда же, после тех нескольких пушечных ударов, и что в общем дворец цел, и что члены правительства арестованы и отвезены в Крепость (среди них и мой милый В.Д. Набоков!). Тут меня стало мучить любопытство, в каком все же виде находится дворец и все то, что внутри <н>его? Меня неудержимо повлекло отправиться самому на место. И вот, сопутствуемый друзьями (Яремичем, Эрнстом и еще кем-то), я и отправился. Разумеется, пришлось проделать путь пешком - через лед. Однако дальше Александровского сада мы не решились пройти, а оттуда знакомый пейзаж казался неизменившимся вовсе, следов битвы не было вовсе видно, да и весь низ дворца был заслонен целыми стенами сложенных и лишь местами разметанных дров. Лишь когда, осмелев, мы (через арку Штаба) проникли дальше на площадь и ближе к дворцу, оказалось, что весь фасад дворца испещрен следами пуль, и что несколько окон выбиты и они зияют чернотой, и что стекла многих других, казавшихся издали целыми, были изрешечены правильными круглыми дырками. Я готовился увидать картину полного развала, дымящиеся руины, - вместо того, слава Богу, вся громада дворца, а также то, что в перспективе виделось от фасада на Миллионную Эрмитажа, - все представляло собой прежний мощный, крепкий, незыблемый вид. Поразила нас и совершенная пустота как площади, так и прилегающих улиц. Все под унылым серым небом казалось завороженным, точно каким-то видением прошлого... Надлежало в точности узнать, как обстоит дело и внутри. С этой целью я, возвратившись домой, вошел в телефонный контакт с разными лицами, и среди них с Луначарским.

Это оказалось более легким, чем можно было ожидать, и уже на следующий день (27-го) Луначарский, ставший народным комиссаром по Просвещению, прислал ко мне двух молодых людей, которые принесли мне пропуск во дворец и которые были готовы меня туда сопровождать. Оба были мне совершенно незнакомы. Один из них, еврей Мандельбаум, сразу отрекомендовался в качестве усердного моего читателя. Не будучи каким-либо специалистом по истории искусства, он все же показался мне человеком с некоторой культурой и "внушающим к себе [доверие] - симпатичным". Вид у него был "буржуазный", манеры выдавали известную воспитанность. Напротив, у его товарища, Г.С. Ятманова, вид был самый простецкий, и он мог бы без грима играть в какой-либо исторической пьесе или фильме роль клеврета Пугачева, а то и самого Емельяна. Как мы узнали потом, он был художником-богомазом - помощником Ральяна при росписи церквей. Но этой своей профессией, для революционера крайне неподходящей, он отнюдь не гордился, а скорее даже скрывал ее. Оба они по собственному почину явились накануне вечером с предложением своих услуг в Смольный, где теперь обосновалось только что возникшее новое правительство [большевиков], и предложили новому правительству свои услуги. Луначарский их принял с радостью и сразу снабдил мандатами и полномочиями на предмет всяческого охранения государственного художественного имущества. К счастью, оба оказались не авантюристами, людьми честными, преданными делу, и первое время нашего знакомства мы с ними вполне ладили*. Луначарский в первую же очередь снабдил их наказом отправиться ко мне и получить от меня "инструкцию", что именно из всей массы художественных сокровищ (кроме Эрмитажа и Музея Александра III) представляет в Петербурге выдающуюся ценность и что требует особенно быстрого вмешательства охранителей власти. Тогда же я сговорился с ними о часе нашего ближайшего посещения Зимнего дворца. На следующий день и они же взялись созвать всех тех лиц, которых, по-моему, было бы желательно привлечь. То были главным образом те лица, которые еще со дней существования Горьковской комиссии были назначены во главе разных дворцовых комиссий. Таким образом, кроме меня 28 октября оказались в Зимнем дворце: А.А. Половцов, П.П. Вей-нер, граф В.П. Зубов, князь В.Н. Аргутинский. Кроме того, в это новообразование, пока еще лишенное всяких определенных функций и прав, вошли В.П. Верещагин'1831 и его два помощника: г-да Петровский и Надеждин, которые все трое были назначены при Временном правительстве заведующими бывшей Собственной Его Величества библиотекой и которые в качестве таковых безотлучно находились во дворце.

Пожаловал на это первое наше собрание в Зимнем дворце и сам Луначарский, произнесший приветственную речь и обещавший, что через час прибудет и сам Ленин. Свою речь Ана

* Мандельбаум, впрочем, через несколько месяцев исчез с нашего горизонта. Такие же полномочия, как этим двум, были выданы в Смольном в первые дни еще нескольким лицам, но постепенно у менее достойных удалось эти мандаты отобрать обратно.

толий Васильевич закончил словами: "Владимир Ильич стремится с вами всеми познакомиться, вас же, Александр Николаевич, он будет просить взять на себя портфель Министерства искусства (таковое, однако, тогда еще не существовало даже в проекте)". Увидать вблизи столь всех тогда интересовавшего человека, услыхать его голос - показалось всем, и мне в особенности, крайне любопытным, но "предложение портфеля" повергло меня буквально в ужас, и я тут же и сразу наотрез отказался. Обещания Луначарского, однако, не исполнились. Ленин в тот день и во все следующие не явился, и мы так и не вошли с ним в какой-либо личный контакт. "Портфель" же был мне еще раз предложен, о чем я сообщу в своем месте, но и тогда я наотрез отклонил эту честь*.

В качестве чего-то вроде "государева ока" к нашему собранию с первого же дня был приставлен некий товарищ Игнатов, но о нем у меня сохранилась самая смутная память. Мне кажется, он сам был несколько перепуган столь неожиданным для него самого назначением, и держался он, скорее, как-то в стороне. Но именно с ним, помнится, мы совершили наш первый обзор дворца, обойдя весь бельэтаж (le premier1, по французскому счету, "Piano Nobile"2, по итальянскому выражению), но в третий за недостатком времени и <из-за> наступившей темноты мы не поднялись. Там же Мандельбаум занялся уборкой бумаг, брошенных Керенским на произвол судьбы. Это отделение, носившее наименование Комнат Александра III, оказалось в наиболее хаотическом состоянии: шкафы и ящики в столах были взломаны; пол был густо устлан бумагами, из которых немало представляли собой чрезвычайное государственное значение. Именно среди валявшихся на полу <документов> Мандельбаум "откопал" несколько "отречений от престола". Об этом я расскажу подробнее дальше**.

* Был мне также через несколько месяцев предложен, ввиду ушедшего в отставку графа Д.И. Толстого, пост директора Эрмитажа, но я и от этого отказался. Лишь в августе 1918 года я наконец <склонился> на доводы моих товарищей по Совету Эрмитажа и "позволил" им выбрать себя на место управляющего одним из пяти главных отделов музея - а именно отделом Картинной галереи, Кабинета эстампов и Новой скульптуры, и на этом посту я затем пробыл до своей эмиграции.

1 Первый (фр.).

2 Бельэтаж (ит.).

** О самых этих документах - дальше в Дневнике.

При этом первом обходе дворца мы могли убедиться в том, что, хотя и было заявлено, будто все воинские части из внутренних покоев дворца удалены, многие солдаты с ружьями в руках все же бродили по дворцу и возможно, что еще и грабили. Впрочем, половина Александра II, особенно пострадавшая в первые дни и находившаяся под охраной Верещагина и его помощников, была теперь заперта на ключ со всех сторон, и там хищения, во всяком случае, прекратились. Вообще, мы нашли, что последствия того страшного испытания, которому подвергся дворец, оказались не столь значительными, как можно было ожидать. И эти раны могли быть без особого труда залечены (вставление новых стекол, исправления в поломанных дверях, замках и в мебели - часть ее была эвакуирована в августе). Но все же я испытал глубокое огорчение при виде того, во что были превращены как раз два наиболее значительных "бытовых ансамблей" дворца. За те полтора или два дня, что доступ к ним не был еще закрыт, в них именно особенно дико хозяйничали "победители". Я говорю о комнатах Николая Павловича и Александра II. Особенно печальное зрелище представляла собой первая - та сводчатая комната в нижнем этаже, что выходит окнами на Адмиралтейство и что когда-то служила строгому Государю одновременно и кабинетом, и спальней. Тут стоял его письменный стол, на котором сохранялась масса письменных принадлежностей, а также всякие безделушки и портреты любимых людей; а стены этой комнаты были сплошь (и даже в амбразурах окон) завешены картинами и миниатюрами, большей частью сувенирного порядка; тут же стояла простая солдатская кровать императора. Теперь стены оказались голыми, стол разломан, пол усеян бумагами, а вся постель разворочана. Всего несколько месяцев назад, побывав здесь дважды за короткий период - в первый раз с генералом Е.Н. Волковым, а второй - с П.М. Макаровым, я каждый раз испытывал особое "историческое умиление", любуясь этим единственным в своем роде целым, в котором точно была заворожена жизнь иной эпохи, а теперь та же комната являла картину дикого хаоса...

Такую же мерзость запустения являл и кабинет Александра II, когда-то служивший кабинетом Александру I (он был отделан для него еще его бабкой, Екатериной II, в бытность его Великим Князем; архитектура этой комнаты была восстановлена после пожара 1837 года). Эта очень просторная комната с альковом за колоннами была из всех внутренностей дворца самой изящной и хранила отпечаток благородного вкуса XVIII в. И здесь письменный стол был уставлен всевозможными бронзовыми безделушками и портретами в изящных рамах. По стенам висели, кроме нескольких более крупных портретов (работы Винтергальтера и других первоклассных мастеров XIX в.), большие рисунки Карла Верне с военными сюжетами. Но и в этом покое пол был теперь сплошь покрыт письмами, всевозможными бумагами и поломанными вещицами. Картины и рисунки не были вынуты из рам, но стекла их разбиты, а рамы поломаны. Поломаны были и те низкие шкафы, которые тянулись a hauteur d'affaire1 вдоль стен. Очевидно, солдаты искали здесь золото, воображая, в своей наивности, что царь, не иначе как именно в своей комнате, должен был прятать свои баснословные драгоценности. Каким-то парадоксом среди всего этого развала являлась группа разнородных декоративных предметов - монументальных ламп, канделябров, каминных гарнитур и т.п., что были расставлены прямо на полу у окон. Среди них особенно поражала статуэтка золоченой бронзы, изображающая знаменитую танцовщицу Фанни Эльслер. И вот как прикрывавший ее стеклянный колпак, так и масса всякого другого стекла - все в этой группе было в совершенной целости и без малейшего полома*. Оставалось удивляться, как солдаты, которые тут же взламывали шкафы и рамы, расшвыривали всякую всячину, вот этих вещей не коснулись, и даже, вероятно, бережно обходили их в своих тяжелых сапожищах! Как это объяснить? Какое тут действовало табу?

Сравнительно мало пострадали личные комнаты Николая II и Александры Федоровны. Лишь на больших портретах родителей Государыни были проткнуты штыками глаза и исчез высоко над шкафом в углу висевший портрет Государя, писанный Серовым. Чтоб достать до него, пришлось тому, кто задался целью его получить, проделать сложную гимнастику. Портрет в те же дни нашли затем на площади, но уже в неузнаваемом виде: он был весь в дырах, от живописи оставался один тонкий слой, и

1 На доступной высоте (фр.).

* Потом выяснилось, что эти предметы были привезены из Аничкова дворца в момент "макаровской" эвакуации и здесь ожидали своей укладки в ящики для отправки в Москву.

черты лица едва можно было различить, - и видно, над ним всячески издевались - топтали ногами, скребли и царапали чем-то острым!* - Удивило нас еще то, что гардеробные шкафы, которые были полны платьев Александры Федоровны, не были тронуты и платья висели в полном порядке**.

Еще один характерный эпизод произошел в эти первые дни после переворота. Я имею в виду "спасение" чудесного Строгановского дворца'1841 у Полицейского моста... К нему я еще с детства питал особый интерес и ему же я посвятил первый монографический номер моих "Художественных сокровищ"'1851. И вот Луначарский дает мне знать, что матросы - эти герои дня - заявили о своем намерении занять дворец под свой клуб (всяких таких клубов тогда, при вящем поощрении нового правительства, народилось по всей территории России несметное количество). В первую голову Луначарскому нужно было узнать от меня, представляет ли сам дворец какую-либо историческую ценность, а затем - не содержит ли он внутри какие-либо предметы исключительно художественного значения. Я поспешил поставить его в известность, что и самое здание дворца является одним из самых замечательных произведений знаменитого Растрелли, а что внутри он битком набит ценнейшими картинами, историческими портретами, скульптурой и роскошной мебелью. Это музей, и никак нельзя допустить, чтоб он был превращен в место собраний совершенно чуждых искусству людей. Все это Луначарский в подробностях записал себе в книжечку, а уже через несколько часов он потащил меня на то заседание с матросами, которое должно было состояться в самом Строгановском дворце. В его планы входило убедить опьяненных успехом триумфаторов посредством одного вида прекрасных чертогов и всего, что в них стояло или висело, до какой степени это место не подходит под то назначение, которое матросы для него придумали. Но началась наша беседа с матросами не с демонстрации "чертогов", а с заседания, тогда как и доступ в чертоги был закрыт, и

* Эта печальная руина была сдана в Музей Александра III. К счастью, в Москве, в Третьяковской галерее, хранится абсолютно точное повторение этого портрета, сделанное самим Серовым.

** Эти платья (так же как и мундиры Государя) пригодились через несколько лет для постановок пьес с историческими сюжетами недавнего прошлого.

по плану Луначарского они были бы открыты лишь после надлежащего подготовления к эффекту.

Заседание происходило в последней из комнат в анфиладе, тянущейся вдоль набережной Мойки. Это была просторная, но ничем особенным не отличавшаяся квадратная зала, которая когда-то при больших приемах служила "буфетом". За большой стол, крытый зеленым сукном, село человек тридцать - кроме матросов, только мы двое. Я с первых же слов главаря закипел негодованием и ужасом. Он требовал совершенного уничтожения каких-либо памятников "позорного прошлого", но Луначарский не дал мне сказать и десяти слов, а стал очень толково, очень медленно, очень пространно, в самых изящных выражениях объяснять "товарищам", что представляет собой Строгановский дворец: какие в нем сокровища, сколь интересное самое здание, и постепенно, тоном чрезвычайно ласковым, то и дело взывая к несравненному благородству и к мудрости торжествующего пролетариата, и своей длинной и удивительно складной речью так зачаровал аудиторию, что постепенно матросы стали сдаваться и, наконец, совсем отказались от предполагавшейся оккупации.

И вот тут произошло недоразумение, которое чуть было не погубило все дело. Перед тем чтоб разойтись, матросы пожелали осмотреть дворец и убедиться в правдивости всех услышанных его восхвалений. Был позван дворецкий с ключами, печати с дверей в первые апартаменты сорваны и двери отперты; но вместо всей обещанной роскоши перед нами открылась самая безобразная картина! Все хоромы, ввиду помещения в них военного лазарета, были заделаны досками или затянуты парусиной, а предварительно все убранство - и картины, и мебель, занавески, ковры - все изъято, отставлено по чуланам или даже сложено в ящики. Матросы недоумевали, но растерялись и мы оба. Я не был внутри дворца лет десять и не был поставлен в известность о произошедших в нем переменах (хозяин, последний граф Строганов, жил за границей, и петербуржский дом был никем из семьи не обитаем). Матросы не могли скрыть своего недоумения. Они были готовы увидать в нас обманщиков, они громко и грозно стали высказывать свое возмущение и снова стали требовать предоставить дворец под клуб. Помнится, что так тогда ни на чем и не порешили, и пришлось Анатолию Васильевичу уже действовать свыше, через Смольный, и в формах абсолютного приказа. Одновременно под клуб морякам был в "ударном порядке" реквизирован какой-то другой особняк, кажется, на Васильевском острове, и моряки успокоились.

Заодно я тут же вспомнил о той речи, которой Луначарский на тех же днях разразился в Купольном зале Зимнего дворца, куда он пригласил явиться всех нижних служащих дворца и Эрмитажа. Собралось с полсотни, если не больше. Эта речь была очень эффектна, но он тогда же и сильно перехватил в своих посулах чего-то небывалого и прекрасного. Именно тогда была произнесена пресловутая фраза: "Отныне и любой швейцар может рассчитывать на то, чтоб стать министром". Что-то произнес он тогда и по адресу "Николая Кровавого", но в ответ на это раздался всего лишь один сочувствующий голос, тогда как вся масса хранила гробовое, и уж вовсе не сочувственное молчание. Мне показалось, что все эти люди были даже глубоко оскорблены в своих лучших чувствах. Прибавлю тут же, что мы вообще ошиблись в оценке этих царских слуг. Позже я и мои коллеги хорошо изучили их и совершенно изменили свое отношение к ним. Принято было считать их за "презренных подкупных холопов", между тем это были по-своему очень убежденные люди; они оставались "верными своей присяге" - тому, в чем они были воспитаны (многие занимали свои посты по наследству, от отца к сыну). Это была очень обособленная и в своем роде вполне достойная каста.

Почти такой же степени ужас, как тот, что я почувствовал, когда услыхал пушечные удары "Авроры", целившей на Зимний дворец, обуял меня, когда стало известно, что в Москве идет осада Кремля'1861. Страшно стало за все художественные и исторические святыни Кремля, но еще более острая тревога овладела мной (и моими друзьями), когда мы вспомнили, что именно в Кремле, в Большом дворце, нашли себе пристанище все ящики с эвакуированным из Эрмитажа и из петер-буржских дворцов имуществом! Осаждающие власти, несомненно, не были осведомлены о том, что это так, думали мы, и потому решили отправиться в Смольный, дабы сообщить эти сведения. Луначарского мы раздобыли там довольно быстро, но нашли мы его в состоянии, пожалуй, еще худшей тревоги, чем та, которой мы болели. Он даже собирался подать в отставку и отделиться от "товарищей", так как мысль о том, что он понесет ответственность за такую беду - за гибель и Кремля, и всех там сложенных сокровищ, - была ему невыносима. Он и подал в отставку, но Ленин убедил его взять ее обратно. Сообща с ним мы тогда же в Смольном составили телеграмму (к кому, я не помню), которую мы тут же отправили. Могла ли она иметь какое-либо действие, я сомневаюсь, но, во всяком случае, через день или два специфическая тревога наша стихла, когда стало известно, что Кремль взят и что повреждения, нанесенные осадой, сравнительно очень незначительны и, во всяком случае, они не коснулись Большого дворца*.

В Петербурге мы пережили еще одну канонаду. Это большевики осаждали юнкерское училище на Петербуржской стороне. К нам на Васильевский остров доносилось каждое тяжелое уханье пушек. Сразу стало известно, что это такое, и становилось невыносимо больно, что там гибнут несчастные мальчики, решившие погибнуть геройской смертью, но только не сдаться тем, кого они считали смертельными врагами всего строя жизни, всего того, что их выучили почитать превыше всего. И возмущение росло на осаждающих, которые могли бы ограничиться блокадой, щадя молодые жизни...

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗАПИСЕЙ>

Вот мы и подошли к моменту, когда кончается перерыв в моем дневнике, и можно снова обратиться к последним имеющимся у меня здесь отрывкам, начинающимся с записи, помеченной 6 ноября. Для уразумения дальнейшего надо еще вспомнить, что если выступления военного характера уже к этому времени закончились полной победой большевиков, то не так обстояло дело на фронте завоевания ими всей, скажем официальной гражданской, жизни. Здесь сопротивление только начиналось, здесь мы вступили в эру пресловутого саботажа, и вот тут тем немногим, кто если и не переходили во вражеский стан, то все же не гнушались иметь известный контакт с большевистским правительством и даже как бы представляли видимость какого-то сотрудничества с ним, - тут этим немногим, вроде всей нашей груп

* Несравненно более тяжкий ущерб понес Кремль много лет позже от ряда нелепых вандализмов, учиненных большевиками, - тогда были уничтожены монастыри Чудов, Воскресенский'1871, сняты чудесные геральдические орлы с башен и т.д.

пы, болевшей душой за сохранность наших культурных ценностей, пришлось в течение многих месяцев довольно-таки жутко. Ни за что ни про что мы получили репутацию каких-то подлых предателей, и нам стоило больших усилий, чтоб все же продолжить свою деятельность охраны и спасения <культурных ценностей> и чтоб вечно встречаться с нелепой оппозицией со стороны иной раз издавна к нам очень расположенных людей. Многие даже и вовсе с презрением отвернулись от нас. Особенно же доставалось от общественного мнения мне - которого уже обвинили после Февральского переворота, в связи с моим переходом из "Речи" в горьков-скую газету, в измене своему классу. Еще, к счастью, несколько ближайших друзей остались мне верными, и среди них все те, кого я назвал в числе членов нашей зимнедворцовой комиссии. Особенно я оценил тогда какое-то долготерпение милого Аргутинского, который хотя и саботировал большевиков в своем Министерстве иностранных дел, хотя непрестанно ссорился со мной и с моей женой из-за несоответствия нашей оценки текущего момента с его взглядами, однако продолжал посещать наши зимнедворцовые собрания и почти ежедневно бывать у нас на дому. Воображаю, какую он тогда моментами переживал пытку!*

Возобновляется для нашего пользования Дневник под числом 6 ноября старого стиля, иначе говоря, 19 ноября по общеевропейскому календарю.

Понедельник, 6/19 ноября

Вечером у нас Платер** и его приятель, норвежец Эллен-берг. Последний - для того, чтоб выбрать что-либо из моих

* К концу же 1918 года мой милый друг Владимир, следуя за мной, оказался даже на службе у большевиков, после того что ему был предложен пост хранителя Отделения рисунков в "Государственном" Эрмитаже. На эту же службу под моим главенством мне удалось определить и других друзей: С.П. Яремича, Г.С. Верейского, моего двоюродного брата С.М. Зарудного, С.Р. Эрнста, Д.Д. Бушена. Но не все остались на этих местах, а многие покинули их, не будучи в состоянии переносить всех невзгод, которые вслед за войной принес, до учреждения НЭПа, большевистский режим. И я сам не выдержал и, покинув в 1926 году Россию, более в нее не возвращался.

** Николай Георгиевич Платер, художник-любитель, собиратель старинных рисунков, устроитель художественных аукционов.

работ в обмен за 2-й том гравюр Ж. Лепотра. Остановил он свой выбор на одном из альбомных листков 1915 года, где на первом плане изображен снятый хлеб, а позади, под тучами, рыжий (мыс) Алчак. Приятно было побеседовать с европейцем. Элленберг предпочитает большевиков Керенскому! Он даже идет так далеко, что находит правильным произвести учет всех текущих счетов на 75% (о необходимости девальвации, и даже двойной, и говорить нечего), но при этом находит, что все же настоящим спасением России было бы устранение всех ее одинаково безумных главарей, начиная с Милюкова и кончая Троцким. В близкий общий мир он не верит.

Вообще же, за день ничего примечательного не произошло. Часть его я даже просто провалялся на диване в кабинете, раздраженный разговором с Акицей о банках. Ей бы следовало пойти посоветоваться с кем-либо, более в этих делах сведущим, нежели мы оба (благо она взялась быть нашим "министром финансов"), но она "ненавидит банки", считает их дьявольщиной! Положение получается совсем глупое, ибо и я не могу превозмочь свое отвращение перед финансовым миром и поэтому тоже никуда не пойду. Между тем быстрое таяние имеющегося у нас дома запаса делает совершенно необходимым немедленное принятие решительных мер... А тут еще раздражение, получившееся от того, что у меня сломался под коронкой зуб. Завтра обязательно пойду к (дантисту) Хай-кину. - Норвежец сообщил еще, что сейчас за 100 рублей дают не более 8 крон! Какова прогрессия падения! Он убежден, что в Экспедиции заготовления <государственных> бумаг за последнее время печатают без всякого контроля и служащие часть денег просто кладут себе в карман.

Дочитываю мемуары Лудвига Рихтера и одновременно перечитываю свой дневник 1892 года, записанный на всяких случайных листках. Сравнение этих двух "человеческих документов" о художественном мышлении двух двадцатидвухлетних молодых людей складывается не в мою пользу, хоть сущность иных рассуждений и чувств одна и та же. Рихтер был куда зрелее, сознательнее, а главное, более "классичен" в изложении (это прямо прекрасная литература!), тогда как мои записи полны ребяческого вздора, "некультурного" разбрасывания и дилетантской неряшливости. А ведь я еще "художник по природе", воспитанный в полуиностранной художественной семье (к сожалению, мои старшие братья все более обрусели, нежели я), и ученик немецкой школы! Я еще отведал подлинного классического образования благодаря преподаванию такого типичного берлинца, как Мальхин.

Надя утверждает, будто ее брат Шура (преображенский офицер) "становится большевиком" и, во всяком случае, ярым противником войны*. В связи с этим даже у его матери появились слегка большевистские нотки.

Вторник, 7/20 ноября

Кондитерская "Au bon gout", находящаяся в том же доме, отказывается впредь выпекать для нас хлеб. Снова придется бедным нашим прислугам простаивать часами в "очередях"! Из политических новостей (по газетам) отмечаю следующие: а. Генерал Верховский приехал в Ставку, но из самой Ставки нет никаких сообщений; b. Министерство иностранных дел будто бы становится на работу. Это из "Правды"; с. Луначарский официально объявляет, что все служащие б. Министерства Двора должны продолжать работу. О назначении новых комиссаров умалчивается; d. Идет (мирная покамест) осада Государственного банка. Рабочие не допускают большевиков до кассы. Началась эта передряга из-за требования миллионов в распоряжение Совета Народных Комиссаров; е. Арестован Пу-ришкевич и молодой Юсупов при весьма драматических обстоятельствах. В продолжение двух часов (П<уришкевич> <нрзб.>) в <4 нрзб.> и с целью его арестовать дозорными. Выдала <3 нрзб.> обувь; f. Обнародовано в "Новой жизни" и в других газетах письмо Пуришкевича и барона Боде к Каледину с призывом прийти на помощь Петербургу и учредить белый террор. Это пахнет плахой. На допросе П<уришкевич> объявил себя "убежденным монархистом"; g. "Новая жизнь" в подробностях описывала убийство священника в Царском Селе. Происшествие трагическое и омерзительное, но на страницах "Новой жизни" оно является таким же средством натравлива-нья на большевиков, каким были пресловутые atrocites allemandes1 во французской прессе в начале войны; h. Анало-

* Бедный Шура был в следующем году заколот штыками большевиков в Киеве. Он перешел на службу к "союзникам", совершив предварительно круговое путешествие во Францию.

1 Немецкие зверства (фр.).

гичного характера "мужественная" статья Горького'1881; i. Голод начался и в армии. Это признается официально, и в этом наибольший ужас; j. Единственное интересное сообщение с Запада - это смерть Родена. Для меня он умер гораздо раньше (я перестал в него верить!).

Из личной жизни "самым значительным событием является удаление сломавшегося под коронкой зуба. Хайкин произвел это с обычным мастерством. Ходил туда вместе с Аки-цей. Грозный вид больших военных судов на Неве. Огромная эта тяжелая серая масса на фоне серого же, с редкими просветами лазури, неба. Хайкин в восторге от недавно приобретенной полицейской собаки. В гомео<па>тической аптеке на Кадетской линии ровно против нашего дома купил Cina 0,2'189], однако своего обычного действия против паразитов она на сей раз не имела. На заседание в Народном доме я не пошел, но вечером после долгих колебаний все же отправился на собрание Союза деятелей искусств. Что за гротеск! Я вошел во время какого-то резюме, произносимого Тамановым, и был принят холодно. Собралось, впрочем, не более двадцати человек - исключительно моих "врагов". Среди них Ф. Сологуб, Настя Чеботаревская, Кирсанов (единственно кто говорил довольно путно) - молодой <нрзб.> с заросшим "мужицким лицом", К. Петров-Водкин, Э. Визель и ряд "бесполых девиц". Особенно буйно ораторствовал некий представитель Совета Рабочих и Солдатских Депутатов первого созыва: Сергей Николаевич Наседкин - безбородый жПном1, обладающий весьма решительным голосом и безграничной глупостью. Он взывал к тому, чтоб Союз взял в свои руки охрану памятников (кому среди этой компании дело до них?), намекая на "непризнан-ность" нынешней власти, но, разумеется, от указания действительно каких-либо практических мер он воздержался. Кто-то затем понес чепуху об устройстве митингов и процессий, но дальше опроса мнений присутствующих дело не пошло после того что все поголовно отказались... Я на этот раз сказал несколько слов на тему, что Союз деятелей искусств до сих пор не проявил никакой инициативы по охране памятников. Председатель (Таманов) попробовал оправдаться тем, что телефоны плохо действовали. Я снова охарактеризовал Союз в каче

От фр. jeune homme - молодой человек.

стве носителя чисто нравственного авторитета без всяких исполнительных полномочий и был удивлен, что никто не возражал. - Вообще же, Таманов за эти несколько месяцев "научился вести прения". Он то и дело всех останавливал, требовал "большей конкретности", вводил болтливых авторов в смущение. Наловчился он и делать резюме, довольно цинично выражающие вовсе не то, что содержало то или иное предложение, а то, что самому Таманову желательно было провести. В конце концов решено было ограничиться каким-то беспартийным (и совершенно бесполезным) "выражением протеста".

Дома - уютнейшая картина. Атя и Надя за разглядыванием моих нидерландских гравюр, остальные за перелистыванием журнала <нрзб.>. Только Стип (Яремич) вносил в эту идиллическую картину неприятную ноту своим довольно-таки маразмическим юмором.

"Умный сердцем" художник Л. Рихтер дает мне в эти тоскливые ужасные дни какое-то "доверие к жизни". Поистине его мемуары ein Hausschatz1.

О Риге слухи, будто немцы уже собирались покинуть город, но городские власти их не пустили. "Не оставляйте нас на по-жрание варварам!" А в Союзе деятелей и<скусств> Таманов (будто со слов жены Луначарского) сообщил, что в Смольном заседают уже два представителя немецкого Генерального штаба...

Трогательное и характерное для момента письмо я получил от художника В<ерейского>. <3 нрзб.> несколько выдержек из него:

В ia iia6 ia aiai6eou й Aaie! В ioioii йааёаё au y6i 6й6-ii, 1бёау ё Aai, ii, ai-ia6auo, aiai6eou у aie^ai й Aaie ia-iei, faoai у aieasai aiai6eou i 6ii, -H66 io^aao iaiy, i6aasaa айуёёб аббаёб eafaiaieia й Aaie. Aiyffi, -H6i yoi iiasao ia 6aa-йбййу iia 1бё ёё-nii naeaaiee й Aaie, у ё 1ё0 6 Aai. В ia noa-i6 aiai6e6u ia iaue6 i6ea6, iaue6 6 iaiy a aaiiue iiiaio й ieeeeiiaie e^aae, 6 eu6 laбaaiбa^ёaaa6йy a60a i6 6iai iaйёйбaiiiai 6iбaзaй6aa iaйёёёy, iaiaia ё ёазё, -H6i 1бё-iaйёa й fiiaib, liaaaa aiёti0aaёёia. <...>

N Aaiё у 6i^6 ffie-Hui aiaiбё6ti i a66aii. Iaiy i6^aa6 aiiem i 6ii, eae i6iaйёёйti Au, Аё&ёгшйб Iёёiёaaaё^, ё aiёti-

Домашнее сокровище (нем.).

0aaёй6йёii6 Iia6ii6 й йaiiai aai ia^^a? В fiaj), --6i Au lё6aёё йёila6ёё ё aiёti0aaёёai. li eafaa iiasa6 au6ti aii-бiй i 6a6 ёёё ёiйб liёё6ё^aйёёб йёila6ёyб 6ai, aaa aifiias-ii iaii ёё0ti i6ii0aiёa - "ii ^aёiaa^aй6a6"? <...>

Au б6aiaзiёё ё ббёй6ёaiёi. Y6ёi aM йёa9aii, y6i aiёaз-ii i6iaia6ti aйa йiiiaiёy. E aйa-6aёё... aйa-6aёё iiё i6--ab/6 iaiy, у Aai -Hm6ii lбё9iab/йti a y6ii. 1бт6ё6& iaiy, Аё&ё-йaiaб Iёёiёaaaё-, у ia ёiab/ l6aaa ia у6ё йП^ёу, Au iie 6-ё6aёti, Аё&ёгшйб Iёёiёaaaё-! В aбiaёё й 66aia6ii a Aa0

aii! <... >

Eafifiae6a у6ё ffiiiaiёy! lia бi-a6йy 9ia6u, -6i iё ёб61ё-бй Aa0aai йi-6aй6aёy ia aйёi liaaaё6aёyi! <...>

Niaaбaзaiёa y6iai lёйtiia iёёii6 ia ё9aaй6ii; у б^6, -6i-au 9iaёё aai Au iaei.

A&0 A.

Среда, 8/21 ноября

Странно, когда я сажусь записывать свои впечатления за день, то я легко вспоминаю разные пустяковые подробности "домашнего характера" и, напротив, с величайшим трудом воскрешаю впечатления от внешних событий - хотя бы, читая о них в газетах, я и бываю поражен, или возмущен, или напуган! Одно время, чтоб вести эту свою хронику, я просто заново просматривал газеты. Но теперь я не хочу это делать. Пусть лучше получаются иногда и очень дикие пробелы, тем характернее выразится отношение меня, современника (довольно разносторонне осведомленного и мучительно болеющего душой), к событиям. - Так, за сегодняшний день во мне сохранилось следующее (буду записывать в том порядке, в котором появляются такие "мимолетности на экране памяти").

1) Второй день, как выходят снова некоторые "буржуазные" газеты: "Петербургский листок", "Петербургская газета"'1901, "День". Последнюю, впрочем, не достать - ее сразу раскупают. 2) "Новая жизнь" в панике; только и пророчит глад и мор, но продолжает твердить о демократическом фронте ("Пб. листок" также об этом бормочет). 3) Ф. Юсупов освобожден за непричастность к заговору Пуришкевича (вечером у А.А. Половцова слышал такую версию - его и не арестовывали, его здесь даже просто нет (но это может быть "лганье" в силу некоей круговой поруки). 4) Возник проект реквизиции теплых вещей для фронта; "богатые" квартиранты (таковыми считаются те, что платят свыше 2400 р.) должны представить по одной вещи. 5) Приказ Луначарского о назначении Игнатова и замена Покровского Ляминым - простым солдатом*. 6) Акица снова в горе из-за хозяйственных дел. Кондитерская "Au bon gout" окончательно отказалась выпекать хлеб на весь наш дом (у нас самый нераспорядительный домовой комитет), так что кухарке Тэкле или горничной Моте снова придется простаивать часами в хвосте, при этом первая до того бестолкова, что ей не удается заручиться очередным билетом и таким образом обеспечить за собой место и получить возможность на время отлучаться. И другая неприятность: та же Тэкла (ужасная дура!) снова предъявляет какие-то претензии; ей-де нужно иметь отпуск по воскресеньям и т.д. А главное, лавочный хлеб (черный) невозможен! Он с песком, кислый, клейкий! 7) Спросил только что Акицу, пришедшую ко мне в комнату возиться с печкой (она, моя бедная, сейчас за истопника!), что ее более всего поразило из вчерашних известий, но и она, прочитывающая внимательно все газеты, тоже не смогла назвать <ничего>.

Лучше я запишу здесь то, что рассказывал Неманов. Он пришел, чтобы убедить меня писать в "Дне", и просидел целых два часа. С ним, впрочем, интересно беседовать; он довольно культурный человек (как-никак окончил Сорбонну) и много видел на своем веку, много встречал в качестве газетного корреспондента "государственных" людей. Ушел же он из "Речи" из-за вопроса войны (по своей политической ори

* Днем от Покровского отчаянный телефон: необходимо, чтоб я немедленно ехал в Зимний дворц. Он-де все наладил, все сам, а под него Игнатовым подведена интрига во время того что он ездил в Гатчину очищать дворец от заполонившего его воинства (что ему и удалось). Я не мог сразу отправиться, так как ждал запаздывавшего Неманова (одного из значительных сотрудников "Речи"), но вечером Верещагин у Половцова рассказал, как это было. Приехавший Луначарский устроил род очной ставки и предложил баллотировать вопрос о том, кому оставаться (это уже после своего приказа!), тут же, в присутствии заинтересованных лиц. Верещагин негодует на такой manque de tact [отсутствие такта, бестактность (фр.). - Перев.]. Решили весь вопрос отложить до субботы. Верещагин умоляет, чтоб я приехал. Ой, как не люблю таких историй!

ентации он "приспособляющийся" социалист - un socialiste plutot vague1). Оказывается, П.Н. Милюков и теперь не унывает и прямо "гениален" в своей доктринерской наивности. "Все наши расчеты построены на том, что у нас армия имеется, а у них (немцев) ее нет (!)" И.В. Гессен сейчас просто откровенно мечтает о монархии. Познали они и то, что война, правда, будет продолжаться "союзниками", но уже не в союзе с нами, а "на наш счет". Назначение Клемансо'191] нужно ставить в связи с его речью летом, когда он заявил, что считает Россию "вышедшей из игры", а Франция получила право построить свою победу на предоставлении Германии компенсаций на Востоке, - значит, в России. Движение австрийцев в Италии остановлено у Пиаве благодаря своевременному подвозу английской артиллерии'1921 (при этом у Италии уже 45 миллиардов долгу!). Характерный анекдот про М.И. Терещенко. Нынче летом Т<ерещенко> обратился как-то к Неманову с вопросом: "Как быть с французской дружественной экспедицией, отправляющейся в Грецию вселять там союзнические чувства?" Неманов ответил: "Разве у России нет и без того достаточно своих дел, чтоб еще заботиться о Греции?!" На это Т.: "Да! Но как же быть? Мы ведь делаем демократическую политику!" - Керенского Неманов считает жалким лгуном и комедиантом (напротив, Набоков был entrtistet2, когда я высказал подобное же мнение в корнилов-ские дни); Корнилов, по мнению Н<еманова>, просто дурак, а Каледин - баран. Вообще же, Неманов считает, подобно Палеологу, что у нас в России совсем нет государственных людей. Был один, с настоящей волей и личным мужеством, - это Столыпин, оттого его сразу и убрали революционеры. Савинков уже у Каледина, но единственный дельный человек при последнем - это Богаевский.

Во время нашего разговора пришло из Зимнего дворца письмо от Луначарского. Помещаю его здесь вместе с черновиком ответа, который у меня вышел очень бесформенным благодаря тому, что Неманов все время мешал сосредоточиться, так как в качестве коллекционера стал рыться в моих папках.

Социалист с неопределенными взглядами (фр.). Возмущен (нем.).

L\Z

on тэв т тэот? j э тзтзощоэид Ьщэ т тд э ээээтзо тищ э гедотзтзо Хэ тетз ттзтзтзтзб Хэтз отзтз jjsj эп тэтздотзтзо эп т ттеоидтзтзои ту ^ C[OQ -э т^ то итзн-эта бтзд этзэ X (|og то тэ ' (|э ге птзта JQ т о т т ттз JQB т тт Хэтшэ т тд Хт? т ттеоидтзтзои ту - тед пи J IJH ? I ?6° '?6Ф° -тз-н э 'поптз отзэз т т т? 'ээщэ ттд тзээтзо ago оотзэдтаиэ ттэ о гет т о ттзитз тт фзтзтзэ т ттзтзд т д тз той ээтз эотз щ дптэтзтзот э тт 'ээтз -тзээтэ э т тодтз оп т гешитзее ттзоо дптн-ээбтзд тшщэтзоэтзшитзтзд т тзпэтотзт т тпэштзэтзее т тшипэшэтзшитзтзд т тэоХи т ттз^д тзо э тХпоитздэ 'дэн-ттзтзд 'дтзтзэш тд cjy 'ТЗ тдтзтз TJSJ 'тзтдтздэ ттд оптпэш -этэттид on тпэтздо TT3Q дптн-ээбтзд тзо 'тзтз тдт? т геттзттзодд ге - т т тетз тбэ тетзд т тедщэтзоэтзтзоитзтзд т тз тэ тдэ 0 эдитзтзтз отзотз теэз -эттз i тзтз (|и э этзо 'ээщэ ттд татз те этзэ тсц- 'н-этзтзтзэ тээ j дтз тта -этзэу 'цтзу фгтзэзтзд тотзтзд j ээ TT39T3T3Q ге т т тоХ тз Q ттз ттздтзд 0T3 т

ПОЭЭЗЭ ТТЗ TQ Т ПТЗ ТСЦ- ' Т ТО ТЗ геТЗ TUT3QT30 ТЭТЗб П ТТЗ-н jioi тоХ Т J

тз TOQ ттзу оп тпэтз т тэотз j э тзтзотшоэиэ т тотзэдтзтшэ т тд тз тп т

ТЗ 'T3Q ТТЗу Т TT30UQT30U9 ТЭ J ТЭ 0ТЗПТЗ T3T30UT3 ТТЗ T90Q т т тэтз тотз ттз т

т пот? тотз т тдтзпдтзи отз т т тз т i э TQ ТО ТЭ дтзтз 'ээщэ т тэ э тоХ этзэо -тздэ гетзg TT3Q ХипоХ red re ПОТЗОТЗ ттэдээтзтз с{тзтзтзэ т ттзтзс> т д

о TQ тдтзд тзтз с[р тэтз тотз ге т тзт дтзтзХэтзбтз оэ 0тзу тзэзэш тз 'тз тэтз тэту эд т тзэХтоиш Хтздтотэ 'ээи -иэттэ э т т ттзтзоитзэз ттзоо это ээоэодоиттэ т тпэтзоэи т то т i ге т ттоэ тттзтзтзит тзэ гетзэтзи тз 0т? т тзтз ттзтзэит т тз тз т т ээтз тттзтзт пу

н-этзтзтзэ тээ j дтзтеиэтзэу э re TQ ту

4? ге птзщ TQ j т т QBTJUS т тд эп ттз TQB \

V 1161

VDQD 1Q OD J

v ююо геу оээцоввэт^ э оэ-ьтвщ втоввщ овоэттд эп тэвоэ ;э j гад э э эи э эпи iQvuy snmgBQoreo

V9dV0 W0H90V0SVS э OWQOTIU dOWVJ

тзо ттзу Он-этзтзтзэ тээ j одтз ттзиэтзэу

v ююо геу оээцоввэт^ э оэ-ьтвщ втоввщ овоэттд эп тэвоэ ;э j гад эптэвфогео эээиээпи JQBIJV

эшйэаноъ1 vf[

Aai6oia, eioi6ay faiaieo ^^eiaeineo^. Ai6 666 у ia 6aa6ai, ia iaai её 6a9ae6ti aa ia aaa, a iaiie acy6ti 0ёба an,, i6iiny-uaany ё ene6fin6a6, a a a66a6b fiaa6u aaieien66aoe^ aai6oia eae 6aeiauo. Iai anai y6ii i-aiti 6i6aeinti au iiaiai6e6ti. E у i6i06 Aan iaiefia6u iia, ia iia её au у caa6a6ti 9a Aaie a iaei ёс aee^ae0eo aiae. Iu i6iaoaee au a Niietiiue ei-п6ё666 ё iiaiai6eee au 6ai iia6iaii.

iEi6 Aa0 6 б6ё6.

Iadiaiue Eiienhad ii Idindahaiep A.A. Edia^adneee

Черновик моего (тут же составленного) ответа:

Ae6aiei6aa^aaiue Aia6iёёё Aafiёёtiaaё-^

N 6aiaiёtin6aёai ai6ia n Aaiё iiaёaa6tiny ё ii6ieeiaa6ti ia ёi6aбan6^йai Aan aii6iffi. Aёёaзaё0ёa aiё iieaian6 6 iaiy naiaiaiu, 6ae -6i y Aai iбaaiй6aaёyb auai6 aбaiaiё. li-asa6 au6ti, Au iia Йiiaйё6a 666ii ii 6aёa6ii6, eiaaa Aan iias-ii iaзёaa6ti. N-^ab ana asa Йaiёi aiёaii, ai ёcaaaзaiёa iaai-

бac6iaiёy, iбaa6iбaaё6ti Aan, -6i y ёё-Hi iё a eaeii йё6-aa

aё6ёaiiai 6-aй6ёy a Й6бiё6aёtiй6aa 66aia3an6aaiiie азёе^ё iбё-iy6ti ia a йiй6iyiёё, ёai aanti y 60aё a 6ai6-an6ai. Ia йёiaaб iauynib Aai iia6iaii, -6i iaiy ё y6ii6 iia6aaaa6. Iaiaei 9iaeiin6ai iia n aaёaiё ёйё6йй6aa iicaiёya6 iia a6ia6ti, -6i ia0a aanaaa iia3a6 a 6aёii йё6-aa Aai iёaca6iиly iiёa9iiё. Y6i i6aa-aёi au iiai6 aзaёaiёb.

Iбёiё6a 6aaбaiёa a iiai 6aaaaiёё ё iбaaaiiiй6ё,

Aeaenaiad Aaida

Обедаю у Половцовых с Верещагиным, молодым Шереметевым, княг. С.А. Долгорукой и каким-то офицером с очень злым лицом. Обед на сей раз, в сравнении с прежними, довольно скромный, но, по нынешним временам, все же "роскошный": борщок с гречневиками, белорыбица с вареным картофелем, рябчики с пюре из капусты с жареными шарлотками, слоеный пирог с яблоками, компот из персиков, шоколад ломтиками; хорошие вина и коньяк! Все уверены que cela ne va pas durer plus de neuf semaines1 и крепко рассчитывают на возвращение монархии. Однако слышатся и такие тончики (даже от княг. Долгорукой): "Мы надеемся, что это не будет Николай II". Софья Александровна П<оловцова>, tres belle dans sa robe de velours noir2, рассказывала подробности о своем пребывании у Харитоненок в Москве. Как раз в день открытия большевиками военных действий во двор особняка прибыло несчетное количество кулей с картофелем, и, несмотря на пальбу, их спокойно разгружали и размещали в сарай. На вопрос, для чего такая их масса, Вера Андреевна Харитоненко отвечала: "Ведь будет голод, вот я и запаслась". - "Куда же так много?" - "А я по всему околотку буду раздавать". Так же В<ера> А<ндреевна> все приставала к Софье Александровне (avec ce petit air dolent qui lui est propre3): "А как вы думаете, С.А., мы не будем разорены?" Оказалось при этом, что под разорением подразумевается нечто относительное, ибо тем же плачущим голосом старушка жаловалась, что когда они будут разорены, потеряют все свои земли, все свои дома, то у них останется "всего" около трех миллионов рублей... доходу! (Надо надеяться, что капиталы, на то потребные, лежат в заграничных банках!) Всего пикантнее, что такие разговоры происходили под градом снарядов, пролетавших над их домом у Москвы-реки'193] и с треском разрывавшихся на площади Кремля между соборами. - Верещагин очень озабочен тем, что Луначарский объявил о Павловске и о Мраморном дворце. Оба-де будут просто конфискованы ввиду того, что Вел. Князь Иоанн Константинович скрылся. Собирается по этому поводу устроить бойкот. Но разве это подействует? После обеда подошли П. Вейнер, Ща-винский* и К. Романов. Последний своими манерами ласкового котика начинает мне действовать на нервы. Полвечера ушло на выработку ответа по запросу, пришедшему из Министерства финансов, о том, как осуществить недавно изданный за

1 Что это не будет продолжаться более двух месяцев (фр.).

2 Очень красивая в своем платье из черного бархата (фр.).

3 С таким печальным, свойственным ей выражением лица (фр.).

* Управляющий мыльной фабрикой и страстный собиратель голландских картин.

кон, запрещающий вывоз художественных произведений за границу. Я старался убедить остальных пойти на попятный. Вначале, однако, Путя (Вейнер) хвастал, что этот закон издан именно <по> его иницативе. Подействовало мое сравнение их с большевиками, ведь этот запрет - только разновидность конфискации, раз вас лишают свободы распоряжаться своим имуществом. Но, увы, теперь все равно поздно! Закон, несомненно, будет проведен, и большевики действительно будут ему рады как лишнему средству удушения капиталистов. - Вторая часть нашего собрания была посвящена докладу Щавин-ского об Андреевской церкви в Киеве'194].

Дивная, бодрящая ночь. Из-за выпавшего снега сразу все стихло. Поразительно романтическая картина у Зимней канавки! Блеск пылающих костров за черным силуэтом парапета моста. Вся стена Эрмитажа и "моста Вздохов"'1951 освещены снизу, с глубокими тенями под сводами; греющиеся у костров солдаты. - В подъезде Половцовых встретился со стариком К. Горчаковым. Со мной поздоровался en tres grand seigneur1 почти с утрированной любезностью. Он зашел по дороге из клуба - на минуту. - Половцов рассказывал, что Вел. Князь Сергей Михайлович (на днях я его встретил на улице и поразился его до жути изнуренным видом - вылитый Кащей из "Млады"'196]) целыми днями играет в клубе. Вел. Князь Николай Михайлович сам выстаивает в хвостах за хлебом, наслаждаясь разговорами "улицы". "Il ne manque pas de pittoresque notre Philippe Egalite"2. Утром я был занят порталом "Петрушки". Собираюсь сделать его совсем по-новому - в красновато-розовых тонах- tres3 1830... Еще характерный рассказ Немано-ва - о Проппере... (издателе "Биржовки")'198]. Он еще весной говорил, что войну надо кончать! Но тут же прибавлял: "Но нельзя об этом писать!!"

Четверг, 9/22 ноября

Вместо самого Луначарского на наше собрание в Зимнем дворце пожаловал Ятманов - от имени своего принципала,

В манере очень важного господина (фр.).

"Наш Филипп Эгалите'197] выглядит довольно живописно" (фр.). Очень в духе (фр.).

приславшего его снова для того, чтоб получить от меня "директивы". В первую очередь им нужен список лиц, которых нужно пригласить на художественную конференцию. Однако чт6 это за конференция?! Тут и пошла неразбериха. Не то имеется в виду возрождение Головинского совета, иначе говоря, какой-то главный орган Министерства искусства (или того отдела Комиссариата по народному просвещению, который ведал бы художественными делами), не то объединение комиссий, занятых дворцами (только Петербургского округа? или по всей России?). Как сейчас теперь полагается, Ятманов настаивал на чрезвычайной спешности, - мол, уже к субботе все должны быть созваны! Ввиду чего Анатолий Васильевич получил надлежащие полномочия от Военно-Революционного Совета для пользования телеграфом. Итак, снова и без всякой надежды на перемену мы вступаем в хозяйничанье полного дилетантизма. Быстрота и натиск в распоряжениях, какая-то нелепая игра в революционность - и при этом полное невнимание к реальным условиям и возможностям. В продолжение целого часа я старался вдолбить крепкоголовому посланцу Луначарского (Ятманову) мои мысли и элементарные требования, но без настоящего успеха. Ятманов - настоящий дикарь. Он совершенно случайно и даже неожиданно для себя самого попал в комиссары, однако нам с фактом этого назначения приходится считаться, раз никто из нас не пожелал взять на себя такую опасную обузу (и окончательно прослыть за большевика). К тому же выбор мог быть и хуже. Ятманов только по глупости и невоспитанности подчас "хамил" (да и то в меру), а в основе он, пожалуй, человек честный. Другое преимущество - он (покамест) не состоит в партии. Я бился ему объяснить, сколь необходимо сначала создать хоть какую-то "схему плана". От этого зависят и самые первые шаги, за которыми последует все дальнейшее, и может получиться удача. Все же в конце нашей беседы Ятманов, прятавшийся за довольно-таки туманной инструкцией Анатолия Васильевича, сдался, видимо, испугавшись ответственности. И он соберет в субботу одних лишь членов дворцовых комиссий: Зимнедворцовой, Петергофской, Царскосельской, Павловской, Гатчинской, и им будут предложены исключительно "технические" вопросы. Но и для этой упрощенной задачи требуется какая-либо руководящая идея, а ее-то и нет. И зачем непременно приглашать всех? Без того нас уже слишком много. Зачем, например, Верещагин приводит и своих помощников, - и они вообще стали нашими завсегдатаями. Теперь без обиды их не отвадишь. В зависимости от этого приходится теперь приглашать и всех трех членов комиссии из Царского, и всех трех из Гатчины, что уже составляет вместе с нами довольно многолюдное сборище. С другой стороны, совсем еще не выяснены наши взаимоотношения с двумя такими первостатейными организациями, как Эрмитаж и Музей Александра III. Если пригласить весь служебный состав и этих учреждений, то сразу "техническое заседание" превратится в своего рода парламент. Я посоветовал предоставить обоим музеям делегировать по три или по два представителя, но даже это трудно провести, потому что остается до субботы всего один день! Ятманов, вдруг страшно заторопившись, покинул меня с несомненным сознанием, что и впрямь могут возникнуть какие-то тяжелые недоразумения и что потому следует быть более осмотрительным. Вероятно, он прямо от меня поехал к своему патрону, - на это указывает то, что в 10 ч. от последнего был телефон с просьбой принять его завтра между тремя и четырьмя. Я согласился, хоть и неприятно, что придется [отказать напросившимся] англичанам Лин-тоту и Бруксу, которым совсем не годится повстречаться with a bolschevik1. И до чего же мне трудно выработать и установить свою собственную позицию! С одной стороны, меня побуждает род долга прийти на помощь людям, от которых теперь столь многое зависит и которые получили в свое распоряжение вещи, им совершенно чуждые, - как раз те самые вещи, которые мне дороже всего на свете. При этом эти новые люди вовсе не представляются мне менее приемлемыми и бездарными, нежели те, с которых началась в марте русская революция. С другой стороны, я отлично вижу, что и эти новые люди легкомысленны и нелепы во всю русскую ширь. В частности же, в Луначарском к этой нелепости примешивается какая-то старомодная эстетика, что-то от Прудона, что сулит мало хорошего. А между тем ce sont eux les maitres2 - у них могут оказаться гигантские средства, которые могут привести к грандиозным переменам... Во всяком случае, на меня, к великому мое-

С большевиком (англ.).

Они и есть хозяева (положения) (фр.).

му ужасу, накатил вихрь такой же силы, как тот, что закрутил меня в марте, и во мне снова возникли всякие проекты и чаяния. В первую голову, расширение Эрмитажа за счет Зимнего дворца, создание грандиозной портретной галереи русской истории и т.д. А тут же и проекты общего характера, среди которых имеются и такие, которые созревали с весьма давних пор... Но беда в том, что проводить эти проекты в жизнь через других и действуя из кулисы едва ли возможно. Взвалить же на себя самую эту ношу мне представляется непосильным. Мешает тому главным образом мой характер, лишенный личного мужества и избалованный "домашним халатом". К тому же я никакой социалист и никак не гожусь вообще к какой-либо политической деятельности. Опыт марта учит еще, что я, несмотря на огромный круг знакомств и бесчисленных друзей, не могу рассчитывать на какую-либо общественную (или хотя бы только дружественную) поддержку. Не могу уже потому, что, не будучи от природы "политиканом", я брезгую предпринимать какие-либо тайные ходы и то, что называется, интриговать. Между тем мой удельный вес, мой авторитет, при общей некультурности и мелкотравчатой сварливости, едва ли способен уберечь меня даже от обвинений в самых низменных происках личного карьеризма (что и вооружило Мейерхольда и ему подобных) и в том, что я ищу, как бы устроиться потеплее. Мой долг ввиду всего этого заставляет меня воздерживаться от активного, от прямого участия в каком-либо строительстве. В то же время я очень сомневаюсь, что наши новые строители обладали мудрой осмотрительностью и надежной выдержкой. Скорее всего, это "бесноватые", какой-то задор возьмет в них верх, и они просто все запутают и все загубят! В конце концов эту ныне пылающую лаву затопит, потушит все уравнивающая грязь невежества и бездарности... Завтра экзамен Луначарскому. И в то же время то будет экзамен моим нервам, моему самообладанию и просто благоразумию.

Троцкий произнес эффектную и вовсе не глупую речь об иностранной политике. Она несравненно более приемлема, нежели скороспелый и печальный декрет о мире'199]. Генералу Духонину дан приказ вступить в переговоры с неприятелем о перемирии. Но уже к вечеру стало известно, что Д<ухонин> отказался выполнить приказ и что вместо него назначен Главковерхом Крыленко (товарищ Абрам). Бонч обещает спасти положение на пищевом фронте использованием гигантских запасов продовольствия. Однако товарищ министра Теодорович, покидая свой пост, грозит катастрофой как раз в этой области. В Финляндии целую уже неделю тянется какая-то "непонятная бестолковая смута". Вероятно, ее вгонят наконец в известное русло штыки русских матросов. Получится новая форма бобриковского насилия'2001. С завтрашнего же дня Троцкий обещает публикование "тайных договоров".

Вечером у нас Стип, Эрнст и Бушен. Смотрели мое маленькое собрание французских рисунков. До них Замирайло принес свои прелестные виньетки к "Гулливеру". Я кончил эскиз главной декорации "Петрушки"*.

Пятница, 10/23 ноября

Сегодня утром, во время того что я был занят двумя вариантами занавеса (с чертями) для "Петрушки", вбегает Акица с газетой. Она стала умолять меня, чтобы я был с "ними" осторожнее и "не вступал ни в какие дела", - очевидно, имея в виду визит Луначарского и не доверяя тому, что я уже неоднократно говорил ей о своем решении держаться в стороне от политики и политических деятелей; вступил же я с ними в контакт исключительно с целью охраны художественных ценностей. Из этой тревоги я понял, что произошло нечто значительное и печальное, и надо сознаться, что и меня смущают многие новые поступки большевиков - поспешное удаление Духонина, назначение Крыленки, обнародование тайных договоров (хоть многое и без того было давно известно)'2021. Совершенно же "классичен" изданный несколько дней раньше приказ Муравьева'2031, ныне уже отставленного, что-де война кончилась и солдатам предлагается отдать свое снаряжение и расформироваться. Подобная ликвидация войны может повести к невообразимым бедствиям, и остается одна надежда, что стадное чувство самосохранения побудит самый фронт выра

* Заказ, исходивший от Зилоти, заведовавшего при Временном правительстве Мариинским театром... К сожалению, постановку "Соловья" они поторопились поручить Головину (и это несмотря на тот исключительный успех, который имела моя постановка этой оперы Стравинского на сценах Парижской Оперы и театра Дрюри-лейн в Лондоне)'201].

ботать какие-либо меры к разумному устроению демобилизации. Эффект от прочтения газет (в "Дне" индискретность1 Неманова) на сей раз был таков, что меня даже схватил род нервической лихорадки.

К счастью, как раз до прихода Луначарского к нам заехал гр. Робьен, и его веселая болтовня, его анекдоты и шутки мне несколько "ремонтировали мораль". Он в своеобразном восторге от того, что la guerre claque2. Он прямо наслаждается многим из того, что происходит, хоть в то же время сознает, что известная опасность грозит и ему лично, и всему дипломатическому корпусу. Для получения бензина (для своей машины) он сам побывал в Смольном - насладился там видом всей этой "ярмарки торжествующего пролетариата"! Рассказал, между прочим, и о том, как арестовали Вел. Князя Павла Александровича и как стерегущие его солдаты попросили его почитать им газету. Тут же они раздобыли номер "Правды", и Вел. Князь, сидя, окруженный ими и обкуриваемый махоркой (солдаты, впрочем, сначала вежливо попросили разрешения покурить), прочел им "Правду" от доски до доски. В этом есть даже нечто символическое. - Настоящая же причина раннего визита Робьена заключалась в приглашении нас в ложу на воскресенье вместе с четой нового бельгийского посланника (Desprez - так ли пишется?), о котором он отзывается с похвалой. При нынешних обстоятельствах такая "эскапада" представляется мне довольно соблазнительной.

Луначарский пожаловал вскоре после отбытия Робьена. Он сейчас лучше выглядит, нежели в прошлый раз, но все же продолжает "пребывать в трансе". Это сказалось уже в том, что, приехав с тем, чтоб набраться у меня советов относительно ближайших художественных мероприятий, он почти не дал мне вымолвить слово, а сам непрерывно ораторствовал. Так как он просидел у нас два часа, то потребовалось бы много листов, чтоб записать все, что он нарассказал, - и это без особенного моего поощрения, а движимый как возбуждением <от> успеха большевиков, превзошедшего (по его же выражению) все их ожидания, так и некоторой фальшью создавшегося положения. Он находится в каком-то "экстазе излияний",

От фр. indiscret - бестактный, болтливый. Война захлебывается (фр.).

моментами же переходящем во что-то похожее на исповедь и покаяние. Запишу только особенно запомнившееся.

Беседа, после прочтения им своего "Регламента комиссиям о дворцах", сразу свернула к вопросу конфискации имущества великих князей. Тут больше говорил я, нежели он, стараясь его убедить (и это как будто в значительной степени удалось), насколько такая мера была бы несправедливой. Увы, "они" понимают революцию не иначе, как в смысле переворота в самой идее права собственности, - между тем этот переворот может повредить им самим и, во всяком случае, может их сразу дискредитировать. Зачем такая поспешность? Пусть вопрос такой важности решит Учредительное Собрание'2041, пусть оно возьмет его на свою совесть, на "всенародную совесть"! В ответ на это раздался ехидный смешок и фраза: "Ну, Троцкого не испугаешь жупелом частной собственности!" Мотивы же Луначарского сводятся к тому, что-де Павловск, напр., спасти нельзя, так как местные организации уже заявили, что желают завладеть дворцом, и потому "конфискация сверху" является единственным способом спасти заключенные в Павловске художественные ценности от разгрома. Однако зачем же тогда "заодно" отбирать и Мраморный дворец, которому пока никакая "местная организация" ничем не угрожает? К концу спора Луначарский не то из какого-то свойственного ему благодушия, не то чтоб "отвязаться" обещал мне пересмотреть вопрос и "во всяком случае не торопиться", причем он надеется обмануть своих Аргусов (Ленина и Троцкого). Затем Анатолий Васильевич приступил к характеристике момента и главных действующих лиц. Тут уж он говорил один. В Ленине он видит фанатика, беззаветно и совершенно искренне верующего в творческую силу всего народа. Он-де на этом пути пойдет до крайних пределов и ни перед чем не остановится. Все, что постановит и вынесет любой "народный коллектив", он сейчас же готов обратить в обязательный и всенародный закон. Троцкий же, которого Л<уначарский> называет орлом, с которым ему первому бывает весьма неуютно, нечто совершенно иное. В нем, несомненно, живет дух разрушения. Он вовсе не верит в успех нынешней революции, он убежден, что и он сам, и все с ним обречены на гибель, однако он желал бы успеть зажечь такой пожар, который, в конечном результате, вынудил бы весь мир переустроиться по-новому... - От назначения Крыленки Луначарский в ужасе. Но и Муравьева он считает "кондотьером-фанфароном" и авантюристом, однако очень храбрым человеком. Успех "царскосельского сражения" отчасти обязан ему'205]. Однако еще более - удачной диспозиции, придуманной трезвым, умным Антоновым (Антонов и назначен вместо Муравьева), а также малой численности "вражеских" сил. "Керенский, дурачина, имел в своем распоряжении всего 5000 казаков!" Луначарский сам отлично понимает, что они, победители, вся руководящая верхушка, "висят в воздухе" и "колеса их корабля не зачерпывают воды". Но все же он не теряет надежды, что "нелегкая вывезет". Угроза голода при этом страшнее всего. Весь вопрос в том, чтоб удержаться хотя бы один месяц, а дальнейшее станет наматываться по инерции. - В сущности, сейчас управляет дуумвират. Что же касается подобия Конвента, который представляет собой Совет комиссаров, то это нечто жалкое - "машина для подымания рук"'206]. Дуумвирам все же приходится считаться с двумя учреждениями: с ЦК партии и с Советом съездов. Однако дуумвират далеко не по всем вопросам входит и в эти учреждения. Сам Луначарский с большинством известных декретов знакомится из газет, и тогда уже, когда они превратились в faits accomplis1, с которыми ничего не поделаешь. Таким сюрпризом было для него, Луначарского, и назначение Кры-ленки, несмотря на то что еще в тот же вечер он видел обоих комиссаров-дуумвиров, которые при нем ни о чем таком не обмолвились. - Мне становится более понятным, что его держит (ведь он с переворота уже трижды просился в отставку). Очевидно, его держит гипноз авантюрной игры и какая-то еще "влюбленность в лица", нежелание их огорчить, с ними порвать, их более или менее предать. А также еще вера в их звезду. Ведь, бывало, и у Сережи до последнего момента все трещало, рушилось и к тому же все выглядело нелепо, а временами и гадко, а там, глядишь, все выпрямлялось, все превращалось в успех. И какой успех! Наконец, Луначарский, несомненно, надеется под их эгидой провести, попутно обезвреживая, то, что в предпринимаемых мерах будет особенно жестоко, многое, что он считает за благо. Но от террора он в ужа-се'207] (как и я впадал в ужас от некоторых мероприятий Сер-

Свершившиеся факты (фр.).

гея, которые он считал необходимыми, напр. от замены в 1910 году черепнинской "Жар-Птицы" - "Жар-Птицей" Стравинского!). Однако весьма сомнительно, чтоб у него хватило мужества и умения против террора реагировать. Если же большевистский захват есть "дягилевский спектакль", то можно предугадать и то, во что это выльется в дальнейшем. Много помпсов1 и фейерверков, но, может быть, при этом они и пожгут театр (ведь для фейерверка нужен огонь). И едва ли они построят что-нибудь прочное*. В конце концов восторжествует, пожалуй, трезвая, с виду благоразумная, а по существу несравненно более жесткая обыденщина - подобие той, что царила до переворота.

Ах, только бы не погибли в предстоящей суматохе "Да-ная" Рембрандта, "Благовещение" Ван Эйка, "Полифем" Пуссена, станцы Рафаэля, Шартрский собор и т.д. ...

Луначарский покинул меня в 6 часов, напросившись снова на завтра в 12 - для того, чтоб наконец поговорить о составе художественной конфренции - до нашего собрания в Зимнем дворце. По дороге от меня он собирался заехать в Преображенский полк и подействовать на солдат, чтоб они оставили в покое царский винный погреб, что помещается, о ужас, в подвале под самым Эрмитажем (говорят, впрочем, что все особенно редкие и ценные вина уже эвакуированы в Москву). Оказывается, и в минувшую ночь происходила стрельба у Эрмитажа, и возникали нелады между караулом из красноармейцев и караулом из солдат. Придется их угомонить при помощи матросов или вывезти вина в Кронштадт...

В 7 часов - в Академии наук на докладе В.Н. Бенешеви-ча о принятии мер к спасению памятников древности и искусства, главным образом в Москве. Я и так умирал от усталости, а тут пришлось еще вынести трехчасовую пытку, слушая всякие благоглупости. Вот когда появляется искушение какими угодно мерами разбудить, растолкать, а то и просто разогнать эту компанию. Наконец, полное язвительных намеков, мямле-ние Якова И. Смирнова (великий ученый муж, но, Боже, ка-

1 От нем. pomp - пышность, помпа.

* В этом сомневаюсь. Но, пожалуй, для настоящей стройки нельзя было обойтись без таких грубых приемов, как те, что пустили в ход Сталин, Дзержинский и т.п. Воображаю, как Луначарский должен был страшиться их, как раскаивался, что втянулся в ту же компанию! (Примечание 1955 года.)

кой у него византийский склад ума!) меня взорвало. Он только что побывал в Кремле, однако "не успел попасть в Успенский собор, так как спешил на поезд". Поборов обычное смущение, я разразился целой речью, в которой дерзнул корить почтенных академиков и указывал Академии наук (они все прячутся за отговоркой, что их-де никто не послушает) на ее прямой долг, на соблюдение необходимой объективности в оценке событий, на необходимый для людей науки нейтралитет (это прямо по адресу злющего-презлющего, еле со мной поздоровавшегося М.И. Ростовцева) и на значение их авторитетности! Мои слова как будто оживили настроение, но, как всегда бывает у нас, маститое собрание чуть сразу не перевалило в другую крайность - предложив сформировать какую-то "белую гвардию" - специально для охраны памятников. Насилу при помощи на сей раз присоединившихся ко мне Ростовцева и милого С.Ф. Ольденбурга (первый весь пылал ненавистью к большевикам, второй в очень "симпатичных" тонах, недалеких от "христианского всеприятия и всепрощения") удалось удержать расходившийся ареопаг от такого опасного предприятия! М.И. Ростовцев прямо заявил, что большевикам такая мера была бы в руку, "ибо они поставили себе задачей извести интеллигенцию"*. Кстати, днем был телефон от Сувчинского, который отказался приехать завтра вечером, испугавшись призывов к разгрому интеллигенции, расклеенных по городу. За таковые (призывы) он принял угрозы В.Р.С.'208] по адресу саботирующих чиновников. Мне кажется, что покамест это больше "игра в террор" и расчет на то, что напуганные смирятся и явятся на службу. Однако могут и не прийти... Еще неожиданность: Луначарский, оказывается, двоюродный брат Ростовцева!! Последний, впрочем, уже пять лет как не подает ему руки. Я же всегда был так далек от этого мира, что даже имени Луначарского до прошлого года не слыхал.

* Больше всего на гвардии настаивал князь Голицын, который поднял и вопрос о том, чтоб выразить сочувствие московскому Собору. В конце концов, образована была подкомиссия (институт истинно национальный) для выработки редакции текста, имеющего появиться от имени Академии наук, и другого текста, обращенного от нашего имени к В.Р.С. Много толков возбудил вопрос, идти или не идти депутацией. Ольденбург: "Я бы охотно пошел". Я прочел список повреждений, учиненных бомбардировкой в Москве. Его мне доставил Добужинский через С.М. Коровина.

Дома я застал еще Эрнста, занятого клейкой моих статей в специальный альбом, и Бушена, спорившего с Лелей и с Замирайло об искусстве.

А вот и вложенное в Дневник письмо Добужинского (однако списка повреждений при нем не оказалось):

Ai6iaie 0 66a, linueab oaaa ia66e6ieia E6aiey. Ai666u у ёаб caa66a n A6aaa6ai ё fiiae6abnu 6efiiaa6u. Oasa 6i6ia6a-бёбб^б. I6il6neab6 6ieuei ii 6a96a0aieyi. Nlefiie 6ac66-0aiee fiin6aaeai A6aaa6ai ё iiie, ianeieuei у iia ifiii66a6u ana fiia66ae. Iaiaoiaeii y6i6 fiiefiie il6aeeeiaa6u iaiaaeai-ii, aaa - ana 6aaii. A6aaa6u i6ine6 aai ia6aaa6u ё Oaiaiia6. Naiue 6ae6 ian6ieuei 6aafiai, --6i ia6 ieeaeeo neia ё iuneae ia6aa y6ёi ПйёёПш aaeii auyaiea. Eae au 5i6aeinu n 6iaie iiaiai6ё6й, у a6iab, 6u n66aaaa0u aieu0a, --ai ё6i-ёёai. A 1ё-6a6a у aue a 6aafiiii ian66iaiёё ё iёёiai ы--6ё ia aёaaё ё ia 6fiiae ё 6aaa caё6ё. B, aa6iy6ii, nei6i i6ёaa6.

A6aaa6u i^aiu iaafiiieiai 6ai, --6i ai габ ii6 ia i6ё0aё 66aifiii66 Y6iё6aaa ё I6cay Aё III n ёёiiaiё. Ii !бтёё fiian6ёnй n A... (ia6acai6-^ёaay бaiёёёy), --6ia aйyfiiё6й, aaa aaaiiu, ё i6i6aaё6й (?) ёб ёёё a line^, ёёё a ^6a6, ё

ai6 6aёaa6aбё6iaa6й a 06a6йyёiane6b aaёa6ab. Ia6aaae y6i

6iasa 0aiaiia6.

I6, iiёa, iaiёiab 6aay. I6ёaa6 6aiёi. 1ёшН ia6anu-ёab n N.I. Ei6iaёiйi - ii-6ie 6aia6й iaaiciiasii. N iёa-c^ae aa6iaa.

Iaiёiab.

Odie Inoenead

1--шй n66a0ii (!), 6ac660 ai "Ia66iiiёй"'209l - ia6ii-iua au6u ai anao y6aaa6, iin66aaaёa iaёiёёёa, iniaaiii Ai-ёiaёinёay. Aiiaua, ёaё ёnёaёa-aia Iineaa, 6й ё i6aan6aaё6й ia ^^0^

Суббота, 11/24 ноября

Продолжается публикация "тайных договоров". Царские ничего неожиданного не содержат, в телеграммах же эпохи Терещенки поражает чисто чиновничья рутина, какая-то скудость мысли, указывающие на то, что министр только подписывал эти документы, а составляли их другие, "люди в футляре", лишенные живого творчества. Люди кабинетные (тоже футлярные) скажут: худого в этом ничего нет, однако очень плохо, когда в самый важный момент существования страны отсутствует творческая воля. Умы "субалтернов"1 даже обязаны мыслить и работать, как машина, и так, как их тому учили, но новые начальствующие должны были бы вдохнуть в этот заржавелый организм новую жизнь. Я даже думаю, что Клейнмихели, Аракчеевы, Муравьевы менее вредны, нежели бездарные "хорошие люди". И вся наша интеллигенция, пожалуй, потому и "взбешена большевиками", что она погрязла в какой-то бездарной "порядочности".

Но не слишком много доверия внушает мне и тот представитель новых людей, которого я сегодня слушал с двенадцати часов дня и до четырех. Прибыл Анатолий Златоуст специально для того, чтоб "послушать моих советов"; и это дабы подготовиться к слушанию советов всей собранной им конференции, однако говорил все время только он, а мы все - я, жена и дети (а в Зимнем дворце все приглашенные) - только внимали этому словоизвержению. Слушали, впрочем, с большим интересом, временами подпадая и известному наваждению, "шарму". Очень действенным приемом соблазна у Луначарского служит то, что свои утопические фантазии он пересыпает вставками известного скепсиса (и даже самоиронизирования), вследствие чего он к себе лично, к своей искренности вызывает большое доверие. Зато когда после слушания этой сирены остаешься с собой наедине и вполне приходишь в себя, то с особой ясностью слышишь голос простого здравого смысла. Домашним моим Луначарский понравился (и Акице, и Атечке), так как в более совершенной форме он высказал многие из тех мыслей, которые ныне они сами продумали и своим золотым сердцем прочувствовали. Главной же темой с дамами (за завтраком - на котором в качестве piёce de resistance2 были макароны) явилась характеристика "вождей", а также необычайно увлекательное описание жизни и деятельности муравьев, в чем, впрочем, Аки-ца узрела и некий довольно жуткий символ (вернее, идеал) как самого Луначарского, так и всего коммунистического учения. -

От фр. subalterne - подчиненный. Основного блюда (фр.).

В самом же начале своего посещения он снова стал мне навязывать "министерский портфель", но я без труда противостоял "соблазну" (покорнейше благодаря), снова сославшись на свой главный довод против: "Ведь я даже не социалист, как же мне вступить в правительство, исповедующее коммунистическое credo?!" Мой довод, формулированный столь категорическим образом, произвел, наконец, на него на сей раз нужное впечатление, и он уже к этому вопросу не возвращался.

На конференции в Зимнем дворце он счел нужным изложить, в довольно пространной форме, все этапы нашего революционного движения с марта 1917 года по сей день, и кончил он свою остроумную агитационную речь указанием на то, что ныне разыгрывается последняя ставка не только свободы и революции, но и просто всей культуры. "Предшественники" же наши довели своим бездействием положение до последних пределов. Если и большевикам не удастся справиться с задачей регулирования жизни, с прокормлением оторванных от работы масс, с восстановлением функционирования колес всей государственной машины (это все было изложено в очень распространенной форме с массой цитат и примеров), то жизнь России остановится и даже получится "взрыв отчаяния" - пугачевщина! - Кстати сказать, эту пугачевщину, которую нам ныне то и дело суют в разных вариациях, я представляю себе вовсе не в виде страстной и героической свалки, не в виде циклона, а в виде чего-то затяжного, построенного на взаимном недоверии, на озлобленности, а главное, на повальной бездарности "закисания" - подобного нашей северной туманной слякоти с ее сгущающейся мглой.

После того что "верховный комиссар", наговорившись вдоволь и не послушав ни одного мнения тех "компетентных лиц", которых он созвал специально, чтоб послушать их советов, он покинул Зимний дворец*. Конференция занялась его

* Туда он меня доставил в "своем" автомобиле, который оказался просто придворным. Чего-чего не перевидал "царский шофер" этой машины! Вот чудесный сюжет для "Memoires d'un chauffeur du Tzar" ["Воспоминаний царского шофера" (фр.). - Перев.]! Доехав по Университетской набережной до Дворцового моста, пришлось повернуть обратно на Николаевский, так как началась разводка моста, дабы пропустить крупное судно, похожее на царскую яхту. Очень эффектно, когда "стена" одной половины разводной части вздымается черной массой в воздух.

"декретом" об охране памятников, причем неспевшиеся члены быстро запутались благодаря обилию предложений, и тогда решили передать окончательную разработку вопросов подкомиссии (nous n'en sortons pas!1), в которую вошли В.А. Верещагин (у него, бывшего статс-секретаря Государственного совета, несомненно, большой опыт на эти вещи), я, Вейнер и еще кто-то. Осторожный Нерадовский прислал вместо себя Н. Пунина, но он держал себя на сей раз - при Луначарском - скромно и тихо. Из эрмитажников же никто не явился, - очевидно, у них крепки принципы, высказанные Ростовцевым и Смирновым, мешающие им "пойти к этим мерзавцам и подлецам". Пусть лучше все погибнет, только бы не изменить своему благородству - французскому honneur2. Половцов - сама элегантность. Он отвечал Луначарскому (он успел еще ответить - но уже тогда, когда Анатолий Васильевич подсунул свой портфель под мышку), причем привел не лишенный иронии рассказ о своих перипетиях с местным Советом в Павловске и о бедной королеве Греческой'2101, проживающей там вместе со своей кухаркой. Приятнее других В.П. Зубов. Нахохлившимся воробышком просидел Путя Вейнер (и то хорошо, что пришел), совершенно неизвестно, почему пожаловал незваный гербовед Департамента геральдики - Владислав Лукомский. Забавно, как у нашего "обер-прокурора" Игнатова все более проявляются "тончики государственного деятеля". Но это так человечно, и я советую коллегам не обращать на то большого внимания. Хуже то, что мне все более становится ясным, что с ним едва ли возможно "работать". Но физиономия у него очень живописная - типичного "славного парня-революционера". С тех пор, однако, что обнаружилось, что он по профессии "актер" и "любимый в рабочих кругах декламатор", у меня доверие к этой маске, к этому "гриму" совершенно исчезло.

Луначарский поехал в Смольный узнавать, насколько правда, будто немцы ставят условием заключения перемирия отход наших войск на сто верст. Мне кажется, что это выдумка. Однако не поэтому ли поводу в Ставку поехали Милюков и Винавер?

Эрнста и Яремича я затащил с конференции (по метели) к нам обедать, - бедная Акица! К чаю подошел очень возбужден

Мы из этого не выберемся! (фр.). Здесь: представлению о чести (фр.).

ный Г<еоргий> В<ерейский>. "Учителя" своего (как он меня величает) он, однако, не слушал, а, напротив, поучал всех нас, отдаваясь своей однобокой и близорукой злобе на большевиков.

Пока мы ехали с Луначарским, я поднял вопрос о необходимости возвращения Петербургу его первоначального, данного основателем имени. Луначарский выразил тому полнейшее и даже горячее сочувствие* и сообщил, что и Ленин стоит за обратное переименование <нрзб.>, что в этом он сошелся не только с Мережковскими, но и с Палеологом, который находил, que cela (именование Петроградом) a ete une lourde faute!1

Воскресенье, 12/25 ноября

В газетах сплошная полемика, декреты и почти никаких фактов. Сегодня первый день выбор<ов> в Учредительное Собрание'2111, которое уже иначе не назовут, как "Учредилка". По стенам расклеены призывы голосовать. Из списков кандидатов чаще всего встречается список ? 2 ("промышленников"); он тщательно отпечатан с картинкой в красках - в трех вариантах. На одном - силуэт деревни, церкви и фабрики. Кадеты выпустили очень уродливого богатыря (вс^ те же перепевы), а в самом тексте у них довольно хитро составленный (но слишком растянутый) диалог между большевиком и кадетом. На Дворцовом мосту и у Зоологического музея по большой "хоругви" и по плакату - от беспартийных, с призывом "К урнам!". Наша белка (Леля) исполняет заказ школы Гагариной - второй уже день занята изготовлением подобной же "наглядной агитации". Атя и Надя уже побывали у урны в Академии художеств и положили свои билетики в урну "христианских демократов". Пожалуй, и я завтра изменю своему обыкновению, пойду и положу туда же - я это сделаю только для того, чтоб поглядеть, как происходит вся процедура. Настроение в городе самое мирное, а из-за навалившегося снега даже и какое-то праздничное! Площадь Зимнего дворца и Миллионная улица к ночи производили иллюзию, точно ничего не переме

* Несколько лет позже, но еще при жизни Ленина я от него же, Луначарского, слышал, что это Зиновьев внес законопроект о переименовании Петербурга в Ленинград, однако сам Ленин решительно тогда запротестовал против этого. К сожалению, его диадохи пренебрегли выражением такой его воли.

1 Что это... было грубой ошибкой!

нилось; только, подойдя ближе, иллюзия исчезала при виде развороченной во время осады, составленной из дров баррикады перед Военным министерством1. Митингов или хотя бы небольших скоплений не видать. Все же на душе у меня неспокойно, и даже мое "морское недомогание" за последние часы усилилось. Наиболее сильное впечатление произвели на меня отставка чиновников М-ва финансов (какое безумие! ведь это сдача крепости!) и декрет с угрозой отставки всем продолжающим саботировать, лишение их пенсии и особенно выселение их в трехдневный срок из квартир (казенных?). Таким образом, новая власть уже вступает в полосу (покамест "бескровного") террора. Саботаж же лишний раз с особой яркостью рисует повальную глупость интеллигенции и просто отсутствие практического смысла. Сотни лет подчинялись беспрекословно люди начальству, и хотя бы из элементарного лукавства следовало бы играть привычную роль, а между тем эти господа (эти сотни тысяч) вдруг решили проявить героическое благородство и войти в пассивную борьбу с насилием! Надо надеяться, что в последнюю минуту многие сдадутся. Если же не сдадутся, то дело станет совсем дрянь. Вот когда будет сделан крупный шаг в сторону пугачевщины - к чему-то непоправимому...

Тяжелое впечатление произвел на меня разговор с В.К. Макаровым, который явился в Зимний дворец по ошибке и присутствовал (совершенно некстати) на нашем обсуждении декрета Луначарского. И он, после беглого знакомства с Ятмановым, исполнился самого неприязненного отношения к нашему "соглашательству". Сам по себе В<ладимир> К<узьмич> М<ака-ров> - милая quantite negligeable2, и, разумеется, не он лично меня трогает, но беда в том, что его устами говорит все наше "общественное мнение", целая категория молодых культурных сил! При этом такой бессмысленный припев: "Почему бы вам лично, Александр Николаевич, не взять в руки все дело охраны памятников, не отделиться в нейтральную державу?"!

Долю печали я еще получил сегодня вечером в театре - в ложе гр. Робьен и в компании с новой бельгийской посланницей M-me Destree и attache Французского посольства M-r Gentil3

Так в рукописи.

Нечто не стоящее внимания; величина, которой можно пренебречь (фр.). Г-жой Дестрэ... атташе... г-ном Жантилем (фр.).

(тогда как сам посланник не пожаловал). Давалось "Лебединое озеро", всегда неминуемо вызывающее во мне какую-то специфическую томную печаль. Вальс черных лебедей, да и вся эта милая старинка, имеет в себе нечто пыльно-похоронное, сладостно-кладбищенское, нечто ужасно щемящее. Вспомнили и то, как наши девочки-малютки танцевали под ту же музыку в исполнении их мамы в балетных тю-тю1 после того, что мы их свели (то было в 1902 году!) именно на этот балет! Дни нашей молодости, дни, когда жизнь была еще впереди...

Вид зрительного зала Мариинского театра, такой обыкновенно радостный, праздничный, показался мне сегодня унылым и печальным. Пустые, темные царские ложи! Публика абсолютно чужая, ни одного из прежних завсегдатаев. Точно мы и не в Петербурге, в каком-то совершенно чужом городе... M-me Destree старалась блистать художественностью своих вкусов. Среди ее воспоминаний молодости ей вспомнилось исполнение какой-то пьесы Бородина - в присутствии самого композитора. Бородин приезжал, по ее словам, в 1886 году, когда ей было четырнадцать лет, - следовательно, она родилась в 1872-м. On ne l'aurait pas dit2. Впрочем, Акица, которая родилась за три года до нее, кажется рядом с ней молоденькой барышней - чуть ли не Backfisch'ем3. Ей к тому же очень идет ее "новое" (прошлогоднее!) вечернее платье.

В общем, M-me Destree представляется мне милым человеком, и лишь "un tantinet province"4. Во всяком случае, она изысканно любезна. Она нас усадила в свое auto и после того, что сама сошла у Контана на Мойке, где заседал Le Club Belge5, предоставила нам машину для доставки по домам, однако мы предпочли зайти к Аргутону, который болен (я уж днем побывал у него). Там оказались Костя и "произведший сегодня переворот" в Обществе поощрения художеств Стип, вдруг преисполнившийся какой-то революционной решимости. Однако на мосту через Зимнюю канавку попали в "заставу" (вокруг костра) красноармейцев, потребовавших предъявления пропуска. Шофер показал свой (консульский - машина принадле

1 От фр. tutu - пачка (балетная).

2 В это трудно поверить (фр.).

3 Девочкой-подростком (нем.).

4 "Чуточку провинциальной" (фр.).

5 Бельгийский клуб (фр.).

жит Ивану Шарлье), но они этим не удовлетворились: "А пассажиры кто такие будут?" Высунувшись в окошко, я назвал свое имя, и на это последовало: "Значит (!), вы не русский подданный, тогда проезжайте!" Возвращаясь от Аргутона (пешком до самого дома!), мы слышали, как в проходе между Ламо-товым павильоном и Зимним дворцом шла громкая, на всю улицу, пьяная перебранка. Это, очевидно, приставленный к погребу караул снова ломился к вину, а их не пускали менее соблазненные товарищи. От повстречавшихся у Зимнего матросов тоже сильно пахло спиртом - хотя они только еще направлялись к погребу...

Понедельник, 13/26 ноября

Плохо спал. Все лезут те же мысли вокруг декрета Луначарского, моего участия, моей неспособности и т.д. И тут же страх за личное будущее и просто ужас от повальной нелепости и от безвыходности общего положения. И вот еще штрих, рисующий эту безвыходность. Машенька Черепнина (она приходила звать к себе обедать) скорбит, начитавшись полемики вокруг "тайных договоров", о том, что "мы" (Россия) не воспользовались тем, что нам эти переговоры давали (это, очевидно, "проливы", "Царьград") и чего мы не пожелали взять. Я убежден, что теперь миллионы наших соотечественников это именно извлекли из ознакомления с обнародованными "тайными" договорами. Кстати сказать, в этих договорах меня совсем не коробят старые - вполне понятные и разумные, вытекающие из тогдашних обстоятельств, а вот коробят и даже в ужас приводят те, что принадлежат Временному правительству.

Сегодня до вечера оставались без газет, а потому, пожалуй, и самочувствие чуть лучше. - Утром "исполнили свой гражданский долг", подав голос за список ? 3'212] и изменив (единственно из любопытства) своему обыкновению. Организована в нашем районе подача голоса вполне культурно. "Бюро" заседает в вестибюле <у> парадной лестницы нашей "родной" Академии художеств. Сразу у входа барышня спрашивает удостоверение и по номеру направляет к одному из проверочных столов, расположенных полукругом, за которыми сидят по два почтенного вида гражданина (неизвестно к какой партии принадлежащие). В книге делается отметка, что выборщик явился, ему выдается чистый конверт. Затем вас приглашают зайти за ширму (у дверей в апартаменты Совета), и там вы вкладываете свой заготовленный список в конверт, подходите к "урне" (большому ящику), и два молодых человека за столом рядом берут у вас конверт и со словами "Вы видите, что опустили" опускают конверт. Выходить нужно в другие двери, очевидно, потому, что рассчитывали на большое стечение граждан. Мы проделали с Акицей всю процедуру без малейшей очереди. Абсентизм1 в нашем квартале вовсю.

После голосования я собирался побывать у Н.Ф. Обер (она на днях приглашала к себе - все насчет выставки работ Артюра), но меня перехватил арх<итектор> Руднев, который мне напомнил, что я обещал участвовать в жюри (их уже было три!) по присуждению премии за плакат по "обороне". Как-то, застигнув врасплох, у меня вырвали по телефону согласие на это. Пришлось отложить <визит к> Н<аталье> Ф<ранцевне> и пойти в кабинет к Таманову (тут же, в Академии), который разрешил мне подать свое мнение до прихода других судей. Конкурс являет, как всякий другой конкурс, коллекцию бездарных композиций (в одной, впрочем, я узнал "руку" Володи Лебедева). Я посоветовал первой премии вообще не давать. Там же я застал Визеля и арх<итектора> Покрышкина, вернувшихся вчера из Москвы. Новостью в их рассказах было для меня то, что очень пострадала Патриаршая ризница. Опасаются за участь Мстиславова Евангелия и саккоса Никона'213]. Впрочем, в самом помещении ризницы В<изель> и П<окрыш-кин> не были, туда никого не пускают, но через (стеклянные?) двери можно увидать картину полного развала. Придется произвести тщательные раскопки среди обвала стенки и битого стекла. Ящики с эвакуированными коллекциями Эрмитажа и дворцов, по-видимому, целы. Все это сложено в одно место, но ящики с художественными предметами заставлены ящиками с хозяйственными, с вином и имуществом из варшавских дворцов, прибывшими еще в 1915 году, так что к нашим ящикам и не пробраться... - В Успенском ничего внутри не пострадало, если не считать сшибленного (позднейшего, гипсового) орлана у "места царицы". Снаряд, наиболее грозивший собору, разорвался еще снаружи, ударившись об одну из боко-

От фр. absent - отсутствующий.

вых главок. Брешь, образовавшаяся от удара рикошетом в барабан средней главы, имеет приблизительно 3 или 2,5 аршина в диаметре, но это объясняется тем, что сама стенка там очень тонкая. В сводах, тоже скорее тощих ("как у готиков"), получилась, благодаря удару по соседству, масса трещин, что, по мнению Покрышкина, требует немедленного серьезного лечения, иначе это грозит дальнейшим разрушением. Впрочем, оба рассказчика старались усилить впечатление, утверждая, что виденное ими "превосходит все ожидания"... Типично для Та-манова, что при упоминании Визелем того, что прицел пушки был очень точный, он, Таманов, многозначительно подняв палец, произнес (по моему адресу): "Заметь себе, А.Н., прицел был сделан с немецкой аккуратностью!" Меня брало искушение крикнуть: "Довольно этих глупостей!", особенно когда была сообщена сенсационная новость - будто у большевиков существовал задолго выработанный план, имевший целью уничтожить все святыни в Кремле, и будто в составлении этого плана участвовали два немца; Таманов еще прибавил - при осаде Зимнего дворца участвовали австрийские пленные. Легко могу себе представить, как и К.С. Станиславский с самой своей наивной манерой тоже пускается на такие гипотезы немецкой коллаборации; ведь слышал же я от него, что не то на Сивцевом Вражке, не то на Вшивой горке'2141 были открыты бетонные площадки для установления немецких орудий! Я спросил, почему же немцы не достигли поставленной цели и не разрушили всего, на что ответ: "Не успели - слишком скоро последовало перемирие". О Господи! Рядом с помянутой легендой возникла еще другая; эта особенно понравилась Визелю: ико-на-де св. Николая Чудотворца (на Никольской башне), которую особенно хотелось уничтожить большевикам, чудом осталась целой. Покрышкин уверяет, что хотя ее сейчас и не видно, но что она, несомненно, сохранилась - только под слоем пыли, осевшей от разрушений вокруг.

Зашел в Зимний, но уже никого там не застал, кроме поручика Криворутченки1, выстукивавшего что-то на пишущей машинке. Жутко было бродить по едва освещенным керосиновыми лампами коридорам и лестницам исполинского здания. В одном из помещений, выходящих в нижний колоссальный

Правильно: Криворученки.

коридор (ближе к центральным воротам), я констатировал, все еще там стоят две огромные золоченые ампирные (несомненно, императорские) кровати, на которые я уже столько раз обращал внимание - когда-то Макарова, недавно еще Ятма-нова, - дабы их убрать из этого проходного места и отставить в более надежное, в ожидании того, чтоб их поместить в какой-нибудь бытовой музей.

Обедали всей семьей на улице Глинки у милого Альбер-тюса. Обильно и вкусно. У отца сейчас гостит приехавший с Ближнего Востока сын Аля. Его, бедного, очень уродует какая-то болячка на носу. Туда же неожиданно притащился искавший меня по всему городу Замирайло; ему приспичило узнать мое мнение о довольно посредственной картинке XVIII в., которую он купил за грош и в которой ему желательно видеть произведение чуть ли не кисти Фрагонара.

За полтора часа до отъезда на обед был у меня Сувчин-ский. Сначала я был обрадован его приходу, но затем он меня порядком помучил нескончаемым и ужасно суетным рассказом про то, как и почему он вышел из "Музыкального современника". Он только что побывал на чествовании Направника и был в ужасе от всей этой пошлятины. Длинные речи произнесли В. Вальтер и В.Д. Набоков.

Вторник, 14/27 ноября

Все утро у меня отнял (о, как я ненавижу эти вторжения по утрам!) реставратор Тюляхтин - он принес показать картину (солдаты, играющие в кости) во вкусе Лутербура или Норблэна. Высказывал свои взгляды на Россию, на войну, и эти наивные взгляды оказались более похожими на здравый смысл, нежели то, что пришлось слышать от академиков Академии наук.

В назначенный час (12.30) в Зимнем. Еще издали я заметил перед главными воротами значительное скопление народу и что-то вроде смены караула. На сей раз я прошел в отведенное под наши собрания помещение через Андреевский коридор, там, где, между прочим, висит (с проткнутыми штыком глазами) великолепный портрет Св. Князя Волконского, пис<ан-ный> Крюгером, и стоит какая-то старая пушка. По-прежнему на полу здесь всюду валяются тюфяки, служившие при Керенском постелями Женскому батальону. В Комендантской какой-то моряк, весьма энергичный с виду, делал энергичное внушение одному из помощников коменданта. Ятманов (с огромным флюсом) сейчас же забрал меня и увел в другую комнату, дабы объяснить, в чем дело. Вчера "сознательные матросы", приставленные к погребу, сами стали его громить и даже пригрозили приближавшемуся Криворученке, что они его расстреляют, если он не достанет им вина через дыру, пробитую в окне. Насилу он их успокоил, и сейчас <же> бросился за Игнатовым. Тот взял очень строгий тон, но тоже ничего не добился. Пришлось обратиться в Военно-Морской Комитет с требованием военной подмоги - для острастки скандаливших. Но тогда произошло нечто совсем уж странное. Дубенко1 арестовал Игнатова за... "пьянство" (!) и отправил его в Военно-Революционный Комитет в Смольный. Ятманов не захотел было поверить в основательность такого обвинения, но Луначарский, поспешивший в Зимний, скорбно признал, что это правда, и сам бедняга Игнатов покаялся, что не утерпел и полакомился несколькими глотками мадеры из какой-то бутылки с уже отбитым горлышком. После этого он счел своим долгом подать в отставку. Служащие дворца говорят, что вообще трудно препятствовать расхищению погреба, т.к. это расхищение приняло теперь организованную форму. Иногда, например, можно услыхать такие фразки, которыми перекидываются солдаты и некоторые низшие служащие (дворники, сторожа): "Что, готово? Корзины принесены? Сейчас будут!" и т.п. К вечеру собираются отовсюду темные личности, и уже не с одними корзинами, но и с тачками. Целые партии вина припрятаны по разным углам необъятного здания и даже рассованы между дровами. - Игнатов явился с лицом, перекошенным от стыда. Повертевшись немного, он удалился, не попрощавшись ни с кем, - и его едва ли мы когда-либо снова увидим. Его роль Луначарский тогда же навязал Ятманову, ограничив, однако, функции последнего одной "цивильной" частью и сняв с него ответственность по наблюдению за погребом, которая будет возложена на доверенное лицо, присланное Дубенкой2, - на некоего Рожкова - человека весьма энергичного. После этого

Правильно: Дыбенко. Правильно: Дыбенкой.

распоряжения Л<уначарский> сразу перешел на весьма тревожное (и "конфиденциальнейшее") обсуждение, как быть с Раткевичем, о котором поступило сведение, что он бывший охранник! А как раз сам А<натолий> В<асильевич> был до последних дней в восторге от всех его мероприятий и даже счел нужным ему выразить официально свою признательность. П.П. Вейнер высказал было предположение, не кроется ли здесь недоразумение, - ведь при прежнем режиме Раткевич был полицмейстером дворца - и в качестве такового он должен был иметь дело с "охраной"; на что Л. ответил, что он был бы очень рад этому поверить и что он произведет самое обстоятельное расследование. Однако если бы донос все же оказался правдой, то встал бы вопрос - кем заменить такого ценного человека? Верещагин горячо рекомендовал Н.Н. Дементьева, честнейшего "смотрителя комнатного имущества", и на этом дело пока застряло. Все это довольно курьезно, однако, спрашивается, мы-то здесь при чем?!

Уже вчера у Таманова в кабинете я слышал негодующие слова, вызванные распоряжением Луначарского передать какие-то украинские исторические реликвии приехавшим за ними в Петербург представителям Рады (до прихода Луначарского Верещагин и Вейнер тоже говорили об этом), причем тяжело переносящий одиум1 тамановцев за его сговор с большевиками Верещагин заявил, что если Луначарский не возьмет обратно своего распоряжения, то ему, Верещагину, придется уйти. К этому охотно присоединились бы Вейнер и я - хотя, по правде говоря, мне мало дела до украинских реликвий. Но Луначарский, к которому Верещагин сразу обратился с толковой и достаточно строгой речью, сразу сдал позиции, указывая, впрочем, что притязания Рады имеют в виду малоинтересные предметы ("всего пару бунчуков и одну пушку"), не имеющие никакого художественного значения. С другой стороны, политическая польза, которая проистекла бы от такой уступки, была бы велика. Но вот не успел Анатолий Златоуст нас успокоить, как вваливается сам представитель Украинской рады - черномазый, довольно уже пожилой хохол, который тут же выдает Луначарского в том смысле, что, с его слов, требования Рады оказываются не только более значительными, но и в не-

От лат. odium - непримиримость, ненависть.

котором отношении "беспредельными": целая серия бунчуков, знамен; "историческая булава", сабля Мазепы и вообще всП, что найдется в петербуржских и московских хранилищах, имеющее отношение к Украине. Мало того, на все красноречивые и ласковые убеждения Луначарского повременить, погодить до обсуждения вопроса в Государственном совете по делам искусства хохол стал ему грубить и даже вдруг объявил, что Россия - какой-то "винэгхрет народов", а Петрограду без Украины просто "гхибель", что Украина его кормит и без украинского хлеба он сдохнет с "гхолоду". Но не так-то легко справиться с нашей сиреной. Напротив, она в чрезвычайно складной, по всем правилам софистики составленной речи постепенно ублажила хохла, и тот, напялив свою каракулевую шапочку и свое поношенное пальтишко, не без конфуза удалился. Бедный Анатолий, не раз тебе придется свои утопии проверять на подобных столкновениях с действительностью!

Подвергнув "декрет" Луначарского, уже переработанный от начала до конца Верещагиным, еще одной корректуре и удалив из него все, что могло бы иметь особенно тревожный характер (самый больной вопрос о принудительном отчуждении смягчается вполне формулой: "Отсылается решению Учредительного Собрания"), я покинул своих коллег и прошелся по апартаментам половины Александра II, уже значительно прибранным стараниями Петровского и Верещагина. Последний считает, что девять десятых бывших здесь вещей погибло, но Петровский оспаривает это, и я думаю, прав, скорее, он. Мало того, я убежден, что когда все будет приведено в окончательный порядок, кое-что из сломанного починено, разбитые на картинах стекла заменены целыми, дырки на портретах и картинах заделаны, то разрушения станут просто незаметными. Вещи скончавшейся в младенчестве Вел. Княжны Александры Александровны почти все нашлись, но перегибавшийся в ручке детский зонтичек сломан. Но, разумеется, было бы неблагоразумно их оставлять там же, на ларе за альковом, куда они были положены когда-то безутешным отцом, - рядом со своей солдатской кроватью. Из гардероба Александра II утащено много брюк и мундиров, в которых похитившие их, вероятно, теперь и разгуливают. Похищено многое, что лежало в футлярах, которые теперь все пусты (печатки, миниатюры, медали и т.п.), но многие мелкие предметы, которыми был уставлен письменный стол и которые лежали на низких шкафах, все же нашлись (опись им была составлена Верещагиным еще летом), и лишь некоторые из них сломаны, будучи сброшены и раздавлены сапожищами. Чудом уцелела под своим стеклянным колпаком серебряная елочка (подарок на серебряную свадьбу Государю имп. Вильгельма?), на ветвях ее повешены овальные миниатюрные портреты членов императорского дома, и они целы! Замечательно, что печатный текст Евангелия, снабженный собственноручными пометками Александра II на полях, вырван и оставлен, но серебряный оклад похищен. Не тронут и серебряный бюст Петра I, очевидно, потому, что из-за патины, его покрывающей, его легко принять за чугунный. Разломаны все ящики письменных столов и низких шкафов, но это не так печально, ибо они все были самой ординарной работы, "даже не Гамбса"'215]. Напротив, изящная конторка Александра I в углу у окна цела. Не знаю, что сталось со стереоскопическими картинками несколько легкого содержания, которые после погрома я видел еще вместе со всякими бумагами (ныне сданными в Архивную комиссию), валяющимися на полу. Как-то было конфузно справиться у моих провожатых о судьбе этих несколько предосудительных сувениров... Картины, висевшие по стенам в темной уборной, куда, очевидно, солдаты не догадались зайти, все еще висели на прежних своих местах*. В соседней с кабинетом комнате ("Учебной", "Приемной") я нашел тот самый ящик на ножках роскошной работы, который был поднесен Государю по случаю двадцатипятилетия царствования и в котором хранились 25 листов с акварельными видами Петербурга - работы разных видных художников, в том числе моего отца, моих двух братьев, М.Я. Вилье, Вилье де Лиль-Адана, Премацци и т.д. Увы, этот ящик был жестоко поломан в разных местах, стекло в его крышке разбито, а виды Петербурга, частью порванные, разбросаны по всем углам. В таком печальном виде я увидал этот дар Городской думы, изготовлявшийся (в 1880 году) на моих гла-з<ах>, когда я в первый раз после погрома посетил дворец.

* Среди них прелестная картинка Wattier [Ватье (фр.) - Перев.] "Пир у регента" и две довольно крупные картины отличной живописи, однако неизвестного мне, но несомненно французского мастера первой трети XVIII в., изображавшие довольно многолюдные сценки во вкусе Патера или т.н. Дю-мона Римлянина. Что с ними сталось впоследствии, мне неизвестно.

Теперь все листы были снова уложены в ящик, а самый ящик (домашними способами) починен.

И снова во время этого моего нового обхода половины Александра II у меня ожила мечта о создании грандиозного музея в Зимнем дворце, точнее, целого ряда музеев историко-бытового характера, которые являлись бы известным продолжением Эрмитажа - с доведением коллекций до наших дней. Тут же, в связи с прочим, был бы расположен Восточный отдел, Кабинет эстампов (перенесенный из слишком тесного помещения в Эрмитаже) и многое другое*. Однако Верещагин сразу меня разочаровал. Он вдруг заговорил о необходимости предоставления значительной части дворца под разные организации (!). Ах, какие можно было бы сделать чудеса, если бы не было этих чиновничьих душ, вечно думающих о том, как бы угодить начальству, и хотя бы такому, которое они только вчера признали и в душе продолжают ненавидеть...

Из Зимнего дворца к Н.Ф. Обер в другой конец города все пешком, так как извозчики исчезли совершенно и трамваи переполнены. Бедняжка чуть повеселела. С ней теперь живет ее родственница, очень похожая на maman Kind, - мне это было приятно. Из столовой Н<аталья> Ф<ранцевна> сделала род музейчика работ покойного мужа, но, увы, вперемешку с превосходными вещами здесь стоят и очень слабые последних лет. Вообще же, должен сказать, впечатление, скорее, безотрадное, что, впрочем, обычно бывает при скоплении таких небольших гипсовых вещиц. Разумеется, я ее не разочаровал, а все похваливал и одобрял. Думаю приобрести у нее (по специально высокой расценке) ряд книг из библиотеки милого Артюра: я тут же составил им краткую опись. Интереснее прочего серия альбомов XVIII в. с раскрашенными гравюрами птиц, каталог аукциона знаменитой коллекции раковин Франсуа Буше, печатанный красками небольшого формата анатомический атлас начала XIX в.

* Одно время в залах Зимнего дворца был устроен Музей революции, затем многие залы и кабинеты отошли Отделению французской живописи XVII-XVIII вв. и под Отдел живописи XIX в. Эрмитажа; однако комнаты Николая I, Александра II и Николая II оставались неприкосновенными, как "образцы бытового характера". Но в 1926 году неистовый хранитель Восточного отдела И.А. Орбели убедил директора Эрмитажа Тройницкого предоставить и эти исторические комнаты под восточные коллекции, и все эти ценнейшие ансамбли были разобраны. (Примечание 1935 года.)

Вернувшись домой, я слегка повздорил с моей обожаемой, которая взялась отменить назавтра Робьена и совершенно о том забыла. Чтоб исправить свою ошибку, она, несмотря на мои протесты, собралась проехать к нему на Моховую - и совершила это путешествие, несмотря на поднявшуюся вьюгу и на метель, захватив с собой Матрешу, которая постепенно становится ее Kammerzofe1. Добрались они туда на трамваях (к вечеру они пустуют).

Из политических новостей главнейшие: отправка парламентариев к германскому фронту'2161. Ах, только бы добраться до чего-либо более отрадного, нежели переживаемый момент! А впрочем, я себя чувствую за последние дни лучше, чем неделю назад...

Среда, 15/28 ноября

Предполагал сегодня весь день рисовать костюмы "Петрушки", но не тут-то было! В "Известиях" появилась дурацкая заметка о том, что мы с Верещагиным принимаем близкое участие в работе Луначарского! Мне это показалось настолько опасным (и вредным для самого дела, ибо все те, без которых нам не обойтись, могут окончательно от нас отмежеваться, прекратить всякое с нами общение), что я решил написать Луначарскому письмо и отправился с проектом такового к Верещагину, чтоб с ним вместе все обдумать. Однако В<ерещагина> я во дворце не застал, а в бывших комнатах Головина (на Детской половине), куда меня направили и где расположился комиссариат (Ятма-нов уже спит в спальне и в кровати Головина!), я застал самого Анатолия со своим "адъютантом" Дмитрием Васильевичем (не знаю, как по фамилии). Луначарского непрерывно теребили всякие посетители, и так до объяснения с ним у меня не дошло. С другой стороны, я не желал действовать порознь от В. в деле, нас обоих касающемся. Зато я прогулялся с Луначарским к пресловутому погребу (снаружи), который помещается не только в подвальном этаже Ламотова павильона (под квартирой Д.И. Толстого), но и в подвале главного здания музея - на Неву. Замурованный вход находится у черной лестницы, ведущей в апартаменты Нового Эрмитажа (иначе говоря, VII-й за

Камеристкой, горничной (нем.).

пасной половины, где заседала Следственная комиссия'2171), а погребные окна с решетками приходятся под анфиладой залов Отделения средних веков и керченских древностей. Там у одного из размурованных окон (новая закладка кирпичом показалась мне очень ненадежной, "рыхлой") мы нашли партию, состоящую из дворцовых дворников, сторожей и двух представителей районного Совета раб<очих> и сол<датских> депутатов. У других окон просто навалена куча всякой рухляди. Ятма-нов и новый присланный Воен<но>-Рев<олюционным> Комитетом бравый "товарищ" в тулупчике, по фамилии Дашкевич, влезли через такое оконце в погреб и там застряли. Авось, изучив все на месте, они что-нибудь придумают, чтоб оградить это столь соблазнительное место от дальнейших посягательств. Мы же, промерзнув в течение четверти часа, отправились обратно, причем Луначарский выражал свое полное удовольствие от "образцового несения караульной службы", что тут же и подтвердилось, так как нас самих насилу впустили обратно во дворец, а один унтер Павловского полка даже счел <необходимым> нас для пущей верности проводить до самых комнат Комиссариата, готовый каждую секунду нас арестовать, так как у нас не оказалось пропусков новейшего образца. - Там, в Комиссариате, мы наконец набрели на Верещагина. Но Луначарскому было уже не до нас, не до декрета. Он спешил на торжества воссоединения солдатских и рабочих депутатов с Крестьянским съездом'2181, проходившими в Смольном. Он возлагает большие надежды на этот "мир" в смысле упрочения всего "демократического фронта". Однако крестьяне входят в союз при условии паритета, и, таким образом, большевики рискуют утратой своего доминирующего положения.

Отозвав Верещагина, Петровского и Надеждина в отдельную комнату, я их познакомил с заметкой в "Известиях". Верещагин, который и без того очень тяжело переносит одиум, вызванный своей "поддержкой самозваному правительству", всполошился чрезвычайно! Решено вместе составить <текст> объяснительного письма для печати. (Между прочим, выяснилось, что и Петровский ведет дневник, и это - с июня, однако я <о> своем дневнике благоразумно умолчал.) - Каким-то своим подсознательным чутьем я чувствую постепенное упрочение позиции большевиков. Но и факты налицо. Их правительство уже признал испанский посланник (посол?), а в Министерстве иностранных дел растет число служащих, встающих на работу (дурацкие слова об уравнении "швейцара с министром" были сказаны и там, при первой встрече Луначарского с низшим персоналом, - и они наделали там больше бед, нежели требование выдачи "тайных договоров"). Главнокомандующий немецкими армиями согласился начать перговоры о перемирии.

На то же упрочение позиции большевиков косвенно указывает и заметное уныние таких ярых их противников, как М.И. Ростовцев и С.Ф. Ольденбург. Их я встретил на докладе Лосского в Alliance Franc-aise1, куда я отправился первый раз в жизни, - главным образом чтоб загладить свою вину перед любезнейшими господами Авенаром и Мальфитано. Ростовцев показался мне несравненно "менее недоступным", нежели в пятницу. Он даже подсунул мне статейку в "Свободной России"'2191 (так, кажется, называется), хвастливо указывая на то, что он все это уже предвидел два месяца назад. Я не удержался, чтоб не напомнить ему, что мое "предвидение" началось два года назад, чем его и огорчил (и напрасно, ведь как-никак я очень люблю и очень почитаю Михаила Ивановича!). - Ольденбург (в перерыве) поведал мне, что он верит в искренность Ленина (nouveau son de cloche2), но решительно отказывается верить Троцкому и Луначарскому, прямо намекая на их "предательство". Не лишен был пикантности мой разговор с M-r Petit, которому я признался, что не посещаю своего друга Диму Филосо-фова, - во избежание политических споров. M-r Petit очень зол на русских вобще; он не только полон укоризны по их адресу, но и грозит им самыми тяжелыми карами за их "измену" (эти страшные вещи он высказывал в безукоризненно корректной форме). Он убежден, что не далее как через два месяца здесь "Sur la Moika vous verrez les casques a pointe des prussiens! "3 Ныне же сюда приезжают сонмы германских агентов и т.д. "Nous avons des renseignements precis"4. Я не отказал себе в удовольствии подразнить и его указанием на характерную склонность русского человека к приятию и даже к благословению рабства, столь далекую до "трагизма свободомыслия латинян"...

1 Французский союз (фр.) - ассоциация, основанная в 1883 г., задача которой - распространение французского языка во всех странах.

2 Новый звук колокола (часто - новое мнение) (фр.).

3 "Вы увидите на Мойке остроконечные каски прусского авангарда!" (фр.).

4 "У нас точные сведения" ( фр. ).

В глубине же души я убежден, что в душе и по существу русские люди свободнее всех. Даже при царском режиме не было нигде во всем свете такой свободы (доходившей до распущенности) в быту, беседах, в мыслях, какая была именно в России. Самое наше пресловутое "право на бесчестие" лишь выражение такой внутренней, имманентной всякому человеку свободы, основанной на расовых особенностях, но питаемой и христианской идеей "Царства Божия внутри нас". - Я даже скажу, что и социализм в будущем не очень меня пугает. Просто здесь в чистом виде ему не ужиться! Это пока социализм оставался заморским учением, пока он являлся мечтой, он представлял собой нечто соблазнительное, а когда дойдет дело до его реализации посредством всяческих дисциплинарных мер (вплоть до террора), так русский человек очень скоро (а может быть, не "так уж скоро") выработает в себе иммунитет, который выразится, хотя бы в самой примитивной форме, - в разгильдяйстве, вялости, кисельно-сти . Поскольку во мне течет кровь латинянина, меня эти черты возмущают (хотя я сам в сильной степени заражен ими), а, поскольку я "мировой гражданин", меня это самое утешает, ибо я склонен думать, что именно Россия и все национальные (расовые) особенности русского человека спутают всю игру и не дадут совершиться тому муравьиному порабощению, которое горше всего другого.

Самый доклад Лосского с его систематизированным пересказом философа Бергсона получился не очень интересным. Охотников до прений не нашлось. - Робьен довез меня затем на своем курьезном, напоминающем субмарину автомобиле до дому. Он не перестает любоваться (admirer) большевиками. "Ce sont les seules gens d'esprit et de volonte!"1 Дома я еще застал Бушена и Эрнста.

Верещагину и Петровскому я сегодня снова "приоткрыл занавес" на свои планы относительно использования Зимнего дворца. До этого, в беседе с Луначарским, он (Луначарский) пришел в восторг от случайно брошенной мной мимоходом идеи устройства в Зимнем грандиозного празднества (идея пришла во время того что мы поднимались по лестнице Иорданского подъезда - единственного места, не утратившего и

"Это единственные разумные и волевые люди!" (фр.).

после возобновления дворца в 1837 году своего растреллиев-ского великолепия). При этом Луначарский вдруг обратился ко мне со словами: "Нам нужно будет выбрать вас председателем такого государственного совещания по вопросу о празднествах и церемониях". Тут мной сразу овладел великий ужас, и я стал играть на попятную, - мол, я чувствую непоборимое отвращение от всякой публичной деятельности и непреодолимое тяготение к покою, к "интимному халату" и т.п.

Луначарский подтвердил слух, что выборы в Учредительное Собрание дали большинство голосов за большевиков, но сразу идут за ними кадеты... И все же Луначарский продолжает считать (то и дело к этому возвращается), что им, большевикам, не удержаться у власти!

Четверг, 16/29 ноября

В Зимнем дворце в течение двух часов занимались с Верещагиным исправлением "Письма в редакцию". Ему при этом во что бы то ни стало хотелось, чтоб было выражено наше вообще несочувствие новой власти. Я же (найдя поддержку в Вейнере и в Петровском) убежден, что не следует совершать подобной "нетактичности". Нам необходимо оставаться на нашей строго нейтральной позиции. Сначала предполагалось сдать это письмо в "Новую жизнь", но когда обнаружилось, что сегодня вышла "Речь" под новым заголовком "Наша речь" и можно было бы наше обращение к прессе поместить и там, что я и рекомендовал, то коллеги все же решили довольствоваться одной только "Новой жизнью". Кроме того, мне навязали составить текст протеста от имени нашей комиссии, которую мы на сей раз самочинно окрестили "центральной"*.

* Такое самочинное решение побудил нас принять Ятманов, который нас напугал сообщением, что Луначарского уже осаждают со всех сторон с предложением услуг, - мол, надо дать Анатолию Васильевичу возможность ссылаться на то, что этим делом уже ведает особый орган - целая "центральная, верховная" комиссия. - Объявился, среди прочих, и Сергей Маковский, предложивший себя в качестве посредника между народным комиссаром и всеми художниками, - на что по обыкновению Луначарский сразу и не без восторга согласился. Кстати, только сегодня выяснилось окончательно, что Ятманов по профессии действительно иконописец и что, между прочим, он писал иконостас в Новодевичьем монастыре, где работами руководил (считавшийся когда-то вундеркиндом) Фома Ральян. Это пикантно!

Дома Акица обрадовала меня известием, что Оливы вернулись и страстно желают нас видеть. Предполагаем обедать у них в воскресенье. Как-никак, а я их предпочитаю весьма многим. - К обеду у нас Робьен, Gentil, Аргутинский и Сомов. Боже! До чего милый друг Владимир (Аргутинский) туп и упрям! Аргутон снова завел песенку о немецких деньгах, на которые и "устроена вся революция". Робьен не отрицает, что немецкие деньги сыграли свою роль (особенно в первом фазисе революции - в феврале), он даже допускает, что Ленин и сейчас не отказывается от субсидий, откуда бы они ни шли, - ибо, как достойный преемник иезуитов, он исповедует принцип "цель оправдывает средства". Но все же Робьен считает Ленина по существу абсолютно честным, и он убежден, что полученные средства целиком пошли на пропаганду и на поддержку агитации. С другой стороны, все немецкие интриги ни в какой степени не могли произвести того, что породила война. Для Владимира (и, увы, для миллионов думающих, как он) дело обстоит проще: немцы платят русским солдатам по 40 руб. в день, "немцы развращают этих невинных овечек, это немцы произвели разруху, тогда как ничего не мешало кончить войну победой". Меня такие глупости ввергают в нестерпимое волнение, я чувствую, что эти господа уже подготовляют почву для будущих кровопролитий, и в первую очередь для реванша. В прочность Клемансо наши французские приятели не очень верят. Но и правительству Ленина они не дают много времени. Робьен даже слышал, что на место Троцкого уже готовится встать Мартов. Аргутинский, совершенно неожиданно, пришел в отчаяние от возможности такого поворота, и вот на каком основании: если-де "они" уйдут теперь, то "nous avons encore a les subir plus tard"1. И обратно, если "они" останутся, то наделают столько гадостей и глупостей, что возвращение их окажется невозможным. Однако я вовсе не уверен, что "они" будут продолжать делать одни гадости и глупости (хоть легкомыслие и поверхностность Луначарского и позволяют так думать), а затем я вообще теперь чувствую внутри себя род успокоения. Раз теперь дело пойдет на мир (а снова на войну оно едва ли может свернуть!), то острота болезни исчезнет, и Россия вступит в эру восстановления своих сил. Между про

"Нам еще предстоит испытать это позднее" ( фр. ).

чим, Робьен сообщил, что Бьюкенен - горький пьяница и всецело находится под башмаком своей супруги, леди Джорджи-ны, которую все в посольстве терпеть не могут за ее прециоз-ность дурного тона. (А<ргутинский> не опровергает.) Р<обь-ен> очень интересно рассказал о торжестве объявления войны в Зимнем дворце'2201... в 1914 году: от громоподобного "ура!" зазвенели хрусталики на люстрах - и еще больше продолжали звенеть, когда "ура!" стихло.

Пятница, 17/30 ноября

Стоят исключительной яркости лунные ночи. Возвращаясь сегодня от Сувчинского, я вспомнил далекие рождественские и масленичные вечера. Где-то вы все, бубенцы троек, зажженные елки в окнах, громады балаганов, замолкнувших, застывших в лунном сиянии?..

Домой дошел (верст шесть!) в 12 ч. 10 м. И умно сделал, что не сел в лифт, ибо не успел я к нему подойти и взяться за дверцу, как наступила мгновенная тьма и лифт перестал действовать. Если бы я уже был в лифте, то застрял бы между этажами, - пожалуй, до утра*.

Напрасно поверил Робьену (и своему собственному чувству), будто кризис рассеивается. Я не придал большого значения выходке Временного правительства, выступившего в газетах с напоминанием о своем существовании и о том, что оно обладает правом назначения Учредительного Собрания. Это нечто очень неуместное и совсем никчемное, но благодаря <этому> снова могут пострадать кое-какие несчастные простофили вроде Женского батальона или юнкеров! Ведь говорят же (Гиппиус вечером подтвердила), что теперь формируются "кадетские" батальоны из гимназистов; в Тенишевской гимназии и у Мая все мальчики уже такие кадеты! Гораздо хуже то, что изоляция Смольного продолжается, и едва ли найдется какой-либо безболезненный выход из положения. Сегодня закрыли Городскую думу, и граждане приглашаются к новым выборам...

Днем в Зимнем. У погреба снова была баталия. Толпа человек в двести. Ятманов думает, что часть их ютится днем

* Четыре раза в неделю электричество теперь выключается в 12 ч. 10 м. или в 12 ч. 20 м. и три раза - оно действует всю ночь.

по квартирам дворцовых служащих. Сегодня он собирается принять решительные меры, устроить облаву, схватить пьяниц и отправить их в кронштадтские тюрьмы. Ай да Григорий Степанович - il a fait du chemin!..1 Вот только сейчас сплошной ледоход (уже третий день), и это делает такой крутой план не слишком выполнимым. Придется пленников оставить здесь, а тогда явятся товарищи их выручать, с тем чтоб всем вместе вернуться к погребу. Какая опасность для Эрмитажа!

Сочиняли с Верещагиным, Половцовым и Петровским (взяв в основу мой проект) наше "суждение" о передаче музейных вещей по требованиям всяких самоопределившихся организаций. Однако сегодня, после всемилостивейшего рескрипта Луначарского на имя Жерома Ясинского (эта седовласая шушера с некоторых пор повадилась во дворец), я не верю в какое-либо толковое строительство под главенством блаженного Анатолия и снова вспоминаю возглас милого Нарбута на совещании у Горького: "Нэ тчерта нэ выйдет", а потому вообще руки отваливаются, и все представляется ненужной толчеей воды.

Мандельбаум завез сегодня прелестную Ларису Рейснер во дворец. Верещагин совсем растаял. En effet elle est une fort belle fille2 - настоящая валькирия! Она что-то с Мандельба-умом готовит в области художественной промышленности - пролетарских кружков, они и меня туда хотят втянуть, а я и не прочь познакомиться с этим, вовсе до сих пор мне не знакомым, мирком. Оттуда пешком в "Новую жизнь" на Шпалерной, где я в течение нескольких минут говорил c Десницким (он, подобно многим другим представителям революционной интеллигенции, как в воду опущенный), и сдал наш протест. Обещают, что появится в ближайшем номере. Оттуда снова пешком (на трамвай невозможно попасть, все вагоны увиты гроздьями привесившихся к ним солдат) до Голике-Вильборг на Звенигородскую (там я получил от Скамони письмо, самого же не застал) и оттуда снова пешком к Сувчинскому.

Кроме меня, у последнего были: Владимир Гиппиус, Бю-туев (небольшого роста господин с несколько женственными, пожалуй даже "уайльдовскими", глазами) и милый, но совсем рамолистый Феликс Блуменфельд, с которым мне приятно было

1 Он продвинулся вперед!.. (фр.).

2 В самом деле, она просто прелестная девушка (фр.).

обменяться воспоминаниями о далеких парижских триумфах ("Борис Годунов", 1908 год). Асафьев не пришел - у него заболела жена (чем-то отравилась). - Обед был "старорежимный", очень вкусный. Да и беседа сначала была посвящена еде - ведь ныне все превратились в лакомок, и, разумеется, Гиппиус не упустил случая, чтоб не заговорить своим глухим, чуть надтреснутым голосом, напирая на каждое слово, о Святости Еды... Жена Сувчинского (они недавно поженились) не без шарма в своей белой кофточке. После обеда Феликс и Бютуев отлично исполнили в четыре руки первую часть Третьей симфонии Мясковского (она гораздо значительнее, нежели Вторая) и сюиту Рахманинова, к которому у них культ. Кроме того, Бютуев "сказал" свои четыре сонета (перевод с Шекспира), из которых второй и четвертый ("Осень" и "Игра на клавицимбалах") приятны, в тонах французов, которых он "признает", тогда как прочие считают своим долгом их презирать. Остальные сонеты (тоже не без Дебюсси) очень напоминают пресловутый Валечкин романс "Mon ami es-tu mort?))1, поднесенный нам еще в 1892 году (!). "Вот когда только дошли"... Гиппиус неожиданно и не без строгой печали обратился ко мне с вопросом: "Зачем, А.Н., вы пошли к ним?" Мой ответ: "Для того, чтоб спасать вещи, оставшиеся без призора, брошенные на произвол судьбы, ведь никто не желал о них заботиться; я же исполнил некий свой долг; если мне удастся спасти хоть малую долю - уж это будет реальной заслугой". - "А разве не лучше было сохранить одного юнкера?" - "Не вижу связи. А впрочем, и юнкера не погибли <бы>, если бы не было войны или если бы война была вовремя остановлена". - "Да, я знаю, вы все сводите к войне, но сейчас не в войне дело" (это продолжает быть обязательным мнением российской "передовой" интеллигенции - и вот почему она обречена). - "Вы были бы правы, если бы углубили эту мысль и сказали так: "Не в войне дело, а в том, что ее вызвало, что ее питало и до сих пор питает"". Он поморщился, и вдруг такой идиотский вопрос: "Любите ли вы большевиков?" Господи, какая, помимо всего прочего, неразбериха, а под этим примитивность, некультурность - до лубочности! Тот же Владимир Васильевич за чаем (ох, сколько я уплел варенья из засахарен

"Друг мой, жив ли ты?" (фр.).

ной дыни!) стал развивать когда-то высказанную Карташовым мысль, что "социализм от дьявола" (до этого разговор шел об арелигиозности Луначарского). Однако Гиппиус забывает, что еще более от дьявола, если взывать именем Христа к войне или служить идее резкого цезаропапизма и... поощрять властолюбие Святейшего Синода.

Суббота, 18 ноября/1 декабря

Застал Верещагина и Петровского l'air tres penaud1. Оказывается, хохлы сегодня приходили в Эрмитаж и с превеликим нахальством требовали, чтобы им немедленно выдали "реликвии". Молодчина Дмитрий Иванович (граф Толстой - директор Э<рмитажа>) не растерялся и отвечал, что уступит только силе. Они ушли, но тотчас же вернулись... с ордером Луначарского (!) и в сопровождении солдат (!!). Насилу спешно вызванному Ятманову удалось утихомирить разбушевавшихся мазепинцев. Чтоб выиграть время, Ятманов уверил их, что необходимо обставить передачу (так и сказано в бумагах Луначарского) известной торжественностью, а на это, мол, требуется некоторая подготовка. Верещагин после этого снова заявил, что <нрзб.> не может оставаться у дел ("Нас не слушают, с нами совсем не считаются, у Луначарского нет абсолютно никаких убеждений, это какая-то флюгерка, это мелкий бес на службе у более крупных чертей"). В то же время доброго Василия Андреевича беспокоит участь Петровского и На-деждина. Им буквально придется положить зубы на полку, если они, вслед за ним, лишатся своих мест. С другой стороны, он и сам порядком трусит перед таким решительным шагом. Подоспевший В. Зубов поддержал меня: нам-де нужно оставаться до последней люстры, до последнего наборного столика и отстаивать народное историческое достояние всеми силами. Тут он указал и на себя. Его-де компромисс начался еще в марте, когда он, убежденный монархист, решил преклониться перед force majeure2. И какое ему, в сущности, дело до Лениных и Троцких? Но их деятельность ему все же "симпатичнее", нежели правительство Милюковых и Керенских (с чем

Крайне сконфуженными (фр.). Непреодолимой силой (фр.).

и я согласен). В конце концов, соединенными усилиями удалось успокоить Верещагина и отложить решение по данному вопросу до понедельника, когда мы созовем общее собрание нашей (увы, до сих пор столь невыясненной) коллегии. Верещагин даже до того успокоился, что, уступая своему влечению снова увидать хорошенькую Ларису, отправился в соседнюю комнату, где под председательством Мандельбаума шло заседание культурно-просветительских обществ - заседание, как всякие другие заседания заключавшееся в топтании на месте, зато изобиловавшее контроверзами и сообщением разных систем. При этом каждый оратор должен начинать ab ovo1. Один из пролетарских просветителей предложил предпосылать каждому спектаклю объяснительную лекцию*. Было много говоре-но - об устройстве великого (непременно великого) "праздника революции" и о привлечении к нему всех театров!

И вот как раз во время этих бестолковых прений (под чудесной огромной четырехъярусной люстрой с желтыми вазами Екатерининской эпохи, висящей почему-то в задней, "альковной" половине наибольшей из сводчатых комнат бывшего помещения Головина) вдруг появляется с крайне озабоченным видом Анатолий, захватывает меня и Зубова (Верещагин сразу смылся) и отводит нас в соседние комнаты (<с видом> на Неву). Причина озабоченности сразу объясняется. Требования Рады достигли чрезвычайной степени, вплоть до угрозы отпадения Украины! Между тем вещи не представляют большой ценности. Впрочем, в выдаче шпаги (меча? сабли?) Мазепы он уже отказал напрямик, остаются же бунчуки, булава Апостола и две пушки. Вообще же, он всецело разделяет нашу точку зрения и будет впредь отстаивать неотчуждаемость музейных предметов без малейшей уступки, что он и собирается объявить соответствующим декретом...

Когда и Зубов после этих объяснений откланялся, а я остался наедине с комиссаром, то и воспользовался такой редкой оказией, чтоб его "дружески пожурить" за ту гаффу2, которую он, на общее посмешище, учинил, представив появле

1 С самого начала (лат.).

* Это впоследствии и впрямь было введено - однако не долго продержалось. Самые организации взмолились - особенно после того, что и тут нашлись говоруны, которые иной раз на час затягивали поднятие занавеса или начало увертюры.

2 От фр. gaffe - промах, оплошность.

ние в его ведомстве Жерома Ясинского как событие первостатейной важности (его статья, тому посвященная, озаглавлена "Сретение"). Этот, в сущности, пустяковый промах уронил его в глазах культурного общества больше, нежели все его прочие, с виду более серьезные оплошности. Анатолий В<асилье-вич> сконфузился и стал оправдываться тем, что он был уж очень тронут приходом "старика" (к тому же у старика faux air1 с К. Марксом - по крайней мере в шевелюре). И тут же он снова помчался куда-то... чтоб принять Ясинского вторично. По дороге Лариса его перехватила и предложила свои услуги. "В каком смысле? На что именно?" - "На все, в чем я могла бы оказаться полезной". - "Но ведь до сих пор вы были в стане наших врагов - в Народном доме!" - "Они теперь капитулируют". Луначарский растаял и включил Ларису в нашу комиссию.

По дороге домой зашел к Коле Лансере, чтоб переговорить с ним об его beau-frёre'е2 Володе Зеленкове. От последнего я на днях получил письмо, из которого явствует, что он попросит у меня взаймы. Добрый Колечка охотно взялся отвести от меня эту неприятность. Вечером у нас Эрнст, И.М. Степанов, Генри Брус и (в первый раз) мистер Эвелин Рейнольдс - востроносенький, гладко выбритый англичанин. И он, и Брус забрали у меня ряд этюдов и рисунков (особенно римских, 1903 года). - Брус в панике. Уверяет, что они в ближайшие дни погибнут (однако это не мешает ему приобретать художественные вещи). Вполне со мной согласен, что самое удивительное в опубликованных договорах - это отсутствие всякой информации союзников о нашей фактической невозможности продолжать войну и отсутствие хотя <бы> какого-либо "нащупывания почвы" в смысле заключения, "пока не поздно", мира. По этому поводу он даже напомнил мне, будто он, Брус, всегда держался того мнения, что Керенский погубит Россию! Ну что ж! И то хорошо, что теперь ему это так кажется; значит, поумнел, значит, не даром прошел для него опыт последних месяцев. Вообще же, Брус сейчас мне куда милее, нежели в дни Корниловского похода на Петербург!12211 А кроме того, мне просто жаль всех этих "жертв английской полити

Сходство (фр.). Родственнике (фр.).

ческой жестокости". Ведь вовсе не исключена возможность, что, pour creer (ou accentuer) les difficultes1 (и на этом устроить род шантажа), "Сент-Джемский кабинет"'2221 допустит, чтоб их здесь (все посольства) в какой-то момент всех укокошили. И тут же у Бруса ребяческий припев: им-де (англичанам) доподлинно известно, будто в Смольном вместе с Лениным и Троцким заседают один немецкий и один австрийский агенты. И в этом он видит несомненное подтверждение тому, что большевики продали Германии Россию.

Пока что снова вся "буржуазная" (не коммунистическая) пресса приведена снова к молчанию, и дан мандат на арест министров Временного правительства, подписавших воззвание; в то же время продолжаются переговоры о перемирии. В освещении "Правды" и "Известий" это уже полная победа и... вся Европа охвачена революционным пожаром.

Только за обедом узнал, что сегодня состоялись похороны моей кузины Екатерины Сергеевны Зарудной-Кавос. - Я попробовал Степанову навязать издание мемуаров Обера. Особого отклика не встретил.

Воскресенье, 19 ноября/2 декабря

Проспал, и потому сейчас же после своей полчашки какао с черным хлебом я помчался к Жене Кавосу*. Видимо, он глубоко потрясен кончиной своей жены (он даже мне показался более убитым горем, нежели дети). Особенно и не столько самой утратой, сколько всем за последнее время пережитым и виденным. Девочки же более спокойны, но и они тоже с чрезвычайным волнением вместе с отцом в продолжение двух часов рассказывали мне про болезнь и агонию матери. И действительно, это нечто жуткое. Для меня, считавшего Екатерину Сергеевну уже многие <месяцы> обреченной, случившееся не было неожиданностью, но они (Женя и дети) никак понять не могут, как их мама, как его Катя (последние годы они снова жили дружно) могла превратиться в эту "страшную бесноватую" (слова Жени). Самый вид ее после смерти - исступлен

1 Для того чтобы создавать трудности (или акцентировать на них внимание) (фр.).

* Мой двоюродный брат Евгений Цезаревич Кавос.

ное, изрытое судорогами лицо - был ужасающим. Он все возвращался к этому лицу и к тому, что тело ее превратилось в совершенный скелет. Девочки же больше рассказывали про ее заболевание, про ее галлюцинации. Началось еще летом с усиленного беспокойства и "трепетания", с мучительного реагирования на события (ей все казалось, что она знает, как спасти гибнущую Россию, и все приставала с этим к г-же Керенской). Около 5 июля обнаружилась мания преследования, в сентябре появились признаки религиозного экстаза. Ужаснее всего рассказ про последний фазис ее безумия. Она уверяла, что уже не ходит, как все, на двух ногах по земле, а летает вниз головой, ногами к небу, и что голова ее начинена бомбами и ядрами, готовыми разорваться, что ее - "великую преступницу" - ожидает страшный судия! Или же (это в самый последний день) ей казалось, что она в храме, в котором нельзя ни говорить, ни ходить! За эти месяцы безумной муки она превратилась в восьмидесятилетнюю старуху с волосами, стоящими дыбом. На самом деле ей было всего 53 года.

Поговорили мы с милым Женей и о политике. Мне даже удалось завязать с ним подобие спора, чего я и добивался, желая его хоть на несколько минут отвлечь от мыслей о покойной. Его взгляды ныне далеки от прежних "кадетских" и, скорее, окрашены монархическим оттенком. Он не без яду отзывался о нашем кузене Сергее Митрофановиче (Зарудном), который и сейчас продолжает твердить о победоносном конце (слава Богу, его что-то за последнее время не видно). Но курьезнее всего убеждение Жени, что русские войска возьмут Париж, но под главенством немцев (!). По его сведениям, такие разговоры уже слышатся и в войсках... Тут же Женя понес надоевшую околесицу о немецком засилье и стал требовать "железной рукавицы". А в конце заявил, что славяне вообще органически не способны на порядок и строительство. Он показал мне и последние работы Е<катерины> С<ергеевны>. Они не многим слабее прочего. Портретом Шансевича она еще была занята в сентябре*.

* Заношу для памяти. У Кавосов в их доме на Каменностровском имеются: прелестная акварель Премацци 1864 года (Sant' Alessandro? в Милане), поколенные, в челов<еческий> рост портреты дедушки и бабушки (Ксении Ивановны) работы Тюрина (хорошие), два эскиза занавеса Московского Большого театра Хозроя Дузе, сепия Зичи - внутренность театра (с ложей первого яруса) и фойе того же театра - Садовникова.

Обед и вечер у Оливов (они живут в пустующей квартире Горчаковых) был бы очень приятен, если бы не мрачность Аргутинского. Монархизм Олива и его чисто практический, хозяйственный взгляд на вещи вполне понятны и даже в каких-то отношениях мне близки. Зато "лжекадетизм" Владимира (он даже сделал род сцены Акице, зачем она не исполнила свой долг и не голосовала за "представителей культуры" - за кадетов!), в связи с его поклонением Вел. Князю Николаю Николаевичу, Корнилову и Алексееву, просто невыносим - особенно благодаря усилившемуся тончику: "Ах, Боже мой, вы ничего в этих делах не понимаете" (в качестве бывшего дипломата он уверен, что он-то все знает и понимает). Вот кто ничему не научился; в таком же роде С.Н. Казнаков, но ему это, при его глухоте и косноязычии, более простительно. Оба колеблются, идти ли им завтра на совещание в Зимнем (приглашения они получили), - им-де слишком тяжело встречаться с Луначарским. Pas de compromis avec ces gens (les bolcheviks)1 - основная точка зрения этих людей, начиная с Таманова, Ростовцева и т.д. Сейчас они отдали все на развал и расхищение (в их представлении большевики только разбойники, громилы, и больше ничего), и в то же время они не теряют надежды, что я и мои единомышленники сумеем кое-что спасти. Они предпочитают драпироваться в благородную тогу, фрондировать оказавшихся у власти и т.д.

Поговорили у Оливов и о проекте гражданского брака. Все, и даже люди с университетским образованием, "юристы", отождествляют проект признания законным исключительно только брак, заключенный в гражданском порядке, с запрещением церковного брака. Можно себе представить, что получится в смысле выводов из подобного недоразумения среди священства и простого народа. С другой стороны, я не понимаю, зачем большевикам понадобилось так с этим торопиться? Не от ощущения ли краткосрочности своего пребывания у власти? Или от "избытка творческого рвения"? Скорее всего, от легкомыслия. За последнее прямо говорит то, что я слышу чуть ли не каждый день из уст Луначарского. И это ужаснее всего. - Обед был отменный (при квартире Горчаковых остался и их чудесный, благороднейший maitre d'hotel - он же и заведует столом).

Никакого компромисса с этими людьми (с большевиками) (фр.).

Давно ожидавшееся заседание общего совещания сошло сравнительно благополучно. Однако я с Колей (Лансере) и Эрнстом опоздали на целый час, что, разумеется, непростительно (я не хотел дольше откладывать покупку у бедной Н.Ф. Обер отложенных за мной книг; чудесный миниатюрный портрет бабушки Обера работы Рита я поручил Аргутону, который рассчитывает за него выручить тысяч пять, а то и больше). Втроем с Вейнером мы наконец установили текст нашего протеста, вызванного требованием выдачи "украинских реликвий". Однако "властям" и такое робкое "изъявление чувств" показалось неприемлемым. Ятманов (вероятно, по наущению Луначарского) вообразил, что ему удастся нас заразить своим украинофильством, и даже в простоте душевной предложил нам принять участие в торжестве, при котором произойдет самая передача. Но, разумеется, подобное выступление в качестве каких-то "союзников" народных комиссаров значило бы окончательно нас обречь на оди-ум нашего общества, и прямо - всей российской интеллигенции! Этот одиум нежелателен для самой нашей главной задачи: нам это затруднило бы "контроль над варварами" в деле охраны "вечных ценностей". Вчера состоялось собрание Союза деятелей искусства. Мейерхольд снова стал требовать ликвидации "самозваных комиссий" (иначе говоря, просто нашей - единственной) и по этому поводу снова облил нас помоями, обвиняя в каких-то самых мелкокорыстных замыслах! Ей-Богу, не предполагал, что он такая гадина! Таманову и Романову с трудом удалось его утихомирить и заставить собрание вынести резолюцию, для нас не оскорбительную! Но зачем они сами продолжают сидеть в этом осином гнезде? И мешать работать другим?

Увы, к составу осиного гнезда мне приходится отнести и близкого милого друга Владимира. Из всех членов нашего сегодняшнего собрания он в единственном числе настаивал (до прихода Ятманова) на необходимости выразить наше несочувствие "нынешнему составу правительства"... Его призыв не произвел, впрочем, никакого впечатления... Бедный Валечка Зубов удручен тем, что Д.И. Толстой к нему очень изменился и прежнюю ласковую либеральность заменил подчеркнутой сухостью. Верещагин (он приходится зятем Толстому) объяснил: Дмитрий Иванович не может одобрить вступление в сношение с неприятелем чиновника Эрмитажа! А что же он раньше думал? Чем Милюков и Керенский более приемлемы для графа Толстого - церемониймейстера Двора Е<го> В<еличе-ства>? Все это ложь и дикая путаница.

Моментами мне ужасно досадно, что я отказался от принятия предложенного (дважды) портфеля! Тогда бы я получил в руки ту метлу, которая необходима для столь желательного coup de balai1. Однако если я (особенно после случая с Ясинским) совсем перестал "верить в Луначарского", то еще менее я верю... в себя! Поэтому и предпочитаю молчать и не высовываться. А свое дело из-за кулис я все же делаю.

Вечером уютненько разглядывал купленные у Н.Ф. Обер книжки: <>, "Histoire des Insectes" par Castelnau, с детства знакомые "Les animaux peints par eux-memes" Гранвиля, "Mother Goose"2, Анатомический атлас. Во время этого Акица играла первую картину и сцену письма из "Евгения Онегина". - У Коки начинает как будто пробуждаться настоящий интерес к музыке. Но вообще он нас беспокоит. Он какой-то грустный, бледный. И нехорошо, что он исключительно читает оккультистскую чепуху Успенского! Бедная Атечка лежит. У нее назревает нарыв на очень болезненном месте, и мне кажется, что Акица, против своего обыкновения, не достаточно серьезно к этому относится.

К чаю Замирайло. Когда нет Яремича, то он совершенно сносен. При какой-то ограниченности мысли, он все же подлинно художественная натура и, главное, обладает даром восхищения. А потом, он как-никак первостатейный мастер - особенно в графике. Стип же совершенно исчез. Он с головой ушел в "реформу" Общества поощрения. Как бы вместо реформы не получился бы разгром. Это вообще совсем не его дело. Эрнст утверждает, что, несмотря на близость развода, Стип снова совсем под башмаком <у> Марфы Андреевны.

Вторник, 21 ноября/4 декабря

Ставка сдалась. Несчастный Духонин убит самосудом'2231. Крыленко сумел в достаточно пристойной форме совершить

1 Чистки (персонала, учреждения) (фр.).

2 "Книгу о бабочках" (нем.), "Историю насекомых" Кастельно... "Естественное изображение животных" (фр.)... "Матушка Гусыня" (англ.).

обряд Пилатова омовения. И вот лишний раз, ретроспективно, берет досада на ancien regime1'2241. Почему они тогда не находили настоящего выражения для объяснения своих поступков - "всем, всем, всем"'225]. Ведь, в сущности, им это было куда легче: весь аппарат власти был цел и к их услугам. А впрочем, нет; аппарат-то был цел, но был утрачен секрет, как им пользоваться. Люди, стоявшие у рычагов, были в подавляющем большинстве или импотенты, или вконец изолгавшиеся, а ложь, даже если она и очень ловко "препарирована", перестает при слишком частом пользовании действовать. Весь секрет успеха "новых людей" в том, что в них много подлинной свежести и чего-то вроде "святой простоты". Только все это смешано черт знает с чем, а головы одурманены испарениями от целого океана крови. - В "Известиях" весьма любопытный доклад Константина Набокова о противоречиях в отношениях англичан с нами.

Сегодня как раз выдался для меня "чисто английский день". Завтракал я у мистера Эвелина (Эдуардовича) Рейнольдса (Конногвардейский бульвар, ? 11), а к обеду отправился к сестре Камишеньке на Кушелевку. Однако эти два "лика" Вел. England2 имеют мало общего с той гордой богиней Великобритании, которая, величаво восседая на троне Виктории и Эдуарда, поставила своей целью навязать всему миру свое главенство. Впрочем, в остреньком личике мистера Рейнольдса моментами мелькает отдаленное отражение "коварного Альбиона" (он, кроме своего личного дела, кажется лесного, играет какую-то роль в посольстве)... Но бедный, бедный мой зять Матвей Яковлевич, - куда девалась его колоссальность, его атлетическая сила, его никогда не унывавший юмор, его широкая улыбка в густой рыжей бороде? Я его застал сидящим перед ярко пылающим камином и все же накрытым шубой - так как его все время знобит. Ему совсем плохо. Все труднее бороться с одолевающей его сахарной болезнью. И до чего же было грустно, когда этот старик за обедом надулся, как малое дитя, потому что ему не дали запрещенной докторами картошки! Все же оба раза я сегодня окунулся в атмосферу типично английскую - как в битком набитой редкостями квартире мистера Рейнольд-са, так и в своеобразной цыганщине Кушелевки. И там и здесь царит ни с чем не сравнимая уютность, и что-то общее между

Старый порядок (фр.). Англии (англ.).

этими ликами можно наблюсти. На Кушелевке все тот же милый беспорядок, полное пренебрежение изяществом и стилем. В гостиной развешены для просушки пеленки очередного (ныне уже "внучатого") бэби, по стульям и диванам расположились собаки и кошки, чуть ли не во всех (многочисленных) комнатах - кровати. И в обеих этих ^1^^^^ (и у Рейнольдса, и у Эдвардсов) доминириющее место занимает священный очаг, fire-place! Даже для меня, полулатинянина-полурусского, это содержит совершенно исключительную прелесть.

Рейнольдс накормил меня вкуснейшим и изысканнейшим завтраком. Я особенно оценил "сладкое" из сбитых сливок с яблочным муссом (эти вещи теперь особенно оцениваешь!), да и беседа была из довольно приятных. Впрочем, говорил больше я (по-французски), стараясь этому чужестранцу выяснить свой взгляд на русский народ, что, однако, мой собеседник и слушатель едва ли воспринял так, как мне то было желательно. Днями я никак не могу совладать с собой и часто без настоящего повода лезу с идеями и чувствами, требующими специальной подготовки, а человеку без таковой они легко могут показаться несуразными и даже "возмутительными". На сей раз я что-то уж очень много наговорил про лукавство русского человека, про то лукавство, на которое и все, и самые хитрые люди Запада попадаются. Я убежден, что именно это лукавство сыграло самую значительную роль в истории русского народа и что оно было ему присуще как особый дар, талант во все времена и до всякого "призвания варягов". Оно же помогло ему вынести тяжесть татарского ига, и опричнину, и крепостное право, и крутую реформу Петра Алексеевича, и систему Аракчеева. Необходимо же это лукавство ему для отстаивания своей неосознаваемой, но мощной по существу воли. Она делает его неуязвимым, несмотря на всю кажущуюся его рыхлость, уступчивость и слабость. И ныне не понадобилось никаких "немецких денег", чтоб создать (спасительную по существу) "картину разложения". Революция произошла сама собой, как спасение от нелепо затянувшейся войны, как средство с ней покончить. При этом я не отрицал, что хорошо всегда информированные немцы не могли не принять в расчет и не использовать создавшееся положение, так кстати для них сложившееся. Кое в чем они и помогли этому создавшемуся <положению>, поспособствовали - но это такие пустяки рядом со стихийной тягой всего народа в целом к миру, к освобождению от чужеземного понукания к убийству - во имя абсолютно непонятных русскому человеку "идеалов"! Немцы в самом еще начале войны твердили про Die russische Revolution1, ибо они внимательно относились к соседу и лучше его знали (для чего и шпионства не требовалось), пожалуй, лучше его любили, нежели совершенно безразличные к России и ничего в ней не смыслящие "союзники": французы и англичане. Немцы не скрывали того, что весь вопрос в том, у кого нервы окажутся более крепкими, - нервы, впрочем, у русского мужичка очень крепки - свою линию к ликвидации войны путем немой обструкции и инерции он и сумел довести до конца благодаря этой своеобразной крепости нервов... Также теперь и русский пролетариат, я думаю, останется, несмотря на понукание к революционному энтузиазму на западный лад, величественно инертным (клеветники России скажут: "тошнотворно холопским"), зато нервы суетливой, оторванной от народа интеллигенции действительно не выдержали и расплясались , а временами и закликушествовали...

К Камишеньке я поехал, сговорившись с Колей Лансере, которого я там, на Кушелевке, застал вместе с его, мне не особенно симпатичным, beau &ёге'ом Всеволодом Солнцевым - мужем его сестры Мани. Но на пути туда я ошибся, на Симбирской улице, трамваем, и этот ошибочный трамвай завез меня к черту на кулички, в какое-то совсем мне неведомое захолустье. Версты две, если не больше, пришлось мне затем плестись по занесенным снегом улицам, - точнее, по дорогам Полюстрова и прилегающих к нему деревень. Как в кошмаре, я все дивился, неужели со дней моего детства все до того здесь изменилось, что я теперь ничего не узнаы? Но затем оказалось, что я действительно попал в какую-то совершенно мне чуждую местность, вдобавок погруженную во мрак с едва мерцающими редкими фонарями. Ни одного встречного, у кого бы спросить дороги; совершенная, жуткая тишина и пустота, редкие домики - что-то вроде дач, длинные заборы, иногда здания фабричного типа. И нигде ни одного освещенного окошка. Наконец мне повстречалась в виде древней старушки какая-то добрая фея, и благодаря ей я выбрался на правильный

Русскую революцию (нем.).

путь. Вскоре увидал я и знакомую аллею, ведущую к Минеральным водам (железному источнику), а там, за углом, и Ку-шелевский парк, - точнее, жалкие остатки вырубленного парка. К дому Эдвардсов теперь подходишь как-то с другого боку - а от массивного забора, отделявшего его1 сад со стороны шоссе, осталось лишь несколько звеньев.

Камишенька по обыкновению сущий ангел. Ее глаза (всегда чуть меланхолические) засветились счастьем при виде меня. Больного (и ой сколь тяжело больного) Матюху я утешил своими (деланными) оптимистическими прогнозами; несколько пополневшая, но все еще прелестная Эля, не покидая своего грудного младенца, была тоже в тихом восторге, но с еще большей экспансивностью выразили свою радость сестры Эли Катя, Маня, а также дочка от второго ее брака, рыженькая Нанси. Нанси показывала мне чудесные китайские куколки. У ее старшей сестры Лили - несколько суровый вид. Сначала я по стародавней привычке чуть ломался и что-то разыгрывал (не могу от этой своей итальянской черты - far l'arlecchino2 - отделаться), но потом освоился, и тогда установилось полное: Behagen3. Непременно вскоре повторю эту, увы, несколько слишком далекую экскурсию. По рассказам - в этих местах, обитаемых исключительно рабочим людом, все время стояла безмятежная тишина... Но и на Выреце, где у Мата большой дачный участок и где Камишенька провела все лето и осень, - бесчинства и жестокости стоявшей там Дикой дивизии оказались, по проверке, сильно преувеличенными. Бежали они оттуда, скорее, под действием увещеваний завзятого паникера Зеленкова...

В дивную звездную ночь с северным сиянием нас до Невы (до угла набережной у "Красной" бумагопрядильной фабрики) проводили затем милейшие Катя и Маня. Обе прямо светятся своей сердечностью и добротой.

В "Дне народа"'2261 снова высмеивают Луначарского за его злополучное "Сретение" с Ясинским. - Дома я застал Акицу почему-то на меня дующейся. Не пойму, в чем я провинился! То же, впрочем, было в эту же пору в прошлом году.

Так в рукописи. Изображать арлекина (ит.). Довольство (нем.).

Знаменитая ее Launigkeit1, к счастью, теперь очень редко проявляется, но тем не менее мне она всегда доставляет весьма неприятные минуты. А тут еще я вздумал заняться перепиской вчистую сделанных карандашом дневниковых записей 1892 года на полях разных книг, и это всегда навевает тоску, а в довершение всего электричество погасло в четверть первого. - Атечке лучше. Теперь она (запоем) читает "Jean Christoph'а"2 Р. Роллана - это для нее довольно необычайно. Напротив, ее сестра (Леля) способна читать одновременно три и четыре книги - романы, главным образом французские.

Среда, 22 ноября/5 декабря

Чудесный морозный день. Акица продолжала дуться до середины дня, а затем внезапная перемена - объятия, улыбки, заглядывания в глаза и т.д. Заключили полный мир. Я вообще ничего не имею против этих (милых) ребячеств. Это очень молодит мою и без того столь моложавую душой и телом жену, но, пожалуй, в данное время эти штучки некстати - я и без того еле держусь в смысле нервов.

Кончил красками костюмы "Петрушки" и отправился к Бер-тенсону сговориться о дальнейшем. По дороге купил (по ордеру, выданному нашим домовым комитетом, - иначе нельзя) на Андреевском рынке резиновые калоши; к сожалению, кроме остроконечных, <других> не оказалось. В театральной конторе ошибся дверью и попал в кабинет самого Батюшкова. Был очень ласково принят. Но бедный совсем расстроен. На днях надо платить жалованье и, кроме того, предстоят разные расходы, а денег в кассе нет, "идти же на поклон к ним" он считает неподобающим. Больше всего Батюшкова смущает, что Ленин, по слухам, собирается сорвать Учредительное Собрание. Между тем вся надежда именно на это "изъявление воли народной". Если бы Учредительное Собрание стало функционировать, то сразу все деловые сношения и обороты наладились бы. Бертенсон в еще более, нежели Батюшков, "дерганом настроении". Большевиков он желал бы повесить собственноручно (facon de parler3). -

Капризность (нем.). "Жан-Кристофа" (фр.). По его выражению (фр.).

Явился он сразу с репетиции "Снегурочки" в коровинских декорациях, и они его "просто убили"! Никогда еще Константин Сергеевич не доходил до такого цинизма, до такой небрежности. Тут же выяснилось, что в этом негодовании больше нашептывания Мейерхольда. От последнего (как от режиссера) Бертенсон в диком восторге. Очевидно, он смешивает в одно способность "дрессировать массы" с подлинной работой над выявлением поэтической сущности произведения. Особенно восторгался Б<ертенсон> тем, как Мейерхольд планирует и распределяет массы хора, как он в двух словах объясняет, что они должны делать. И тут же Б. согласился со мной, когда я заговорил о фатальной развращающей роли Мейерхольда для русского театра вообще, о том, что он вынул из него самую душу. - Очень смущен Б.: как-то будет идти одновременно и работа над "Соловьем" - под руководством Мейерхольда и Головина, и над "Петрушкой", где хозяевами постановки будем я1 с Фокиным!* "А разве вы не верите, что мы до этого дойдем?" - "Нет, не совсем, однако мне все говорят, что если мы справимся с делом до 1 февраля, то успеем и дать спектакль". - "А дальше?" - "А дальше предвидится уж нечто окончательно темное, и, скорее всего, все полетит к черту". Эту фразу насчет полета к черту я слышу со всех сторон! О каком-то сроке "1 февраля" я тоже уже слышал от Аргутона.

Вчера у Оливов завтракал с ними M-r Sadoul2 - тот французский офицер-"большевик", которого Горчаковы поселили у себя в квартире в надежде, что он охранит их имущество. У него,

1 Так в рукописи.

* Еще весной постановка оперы "Соловей" Стравинского была по какому-то недоразумению или вследствие сознательной интриги Головина и Мейерхольда поручена им, тогда как после небывалого успеха моей creation [постановки (фр.). - Перев.] этой оперы весной 1914 года в Париже и в Лондоне казалось, что постановку должны предложить мне. Зилоти, тогдашний заведующий Мариинским театром, всецело взял мою сторону, - и я, со своей стороны, пытался войти в письменные отношения со Стравинским, в полной уверенности, что он-то меня поддержит, но Стравинский промолчал на ряд моих писем об этом (объяснялось это тогда непорядками на почте вследствие военных действий), и постановка осталась за Головиным и Мейерхольдом. Опера в их постановке не имела никакого успеха. Позже Эмиль убедил Стравинского переделать сюжет "Соловья" в балет и поручил, вследствие моего отсутствия, из Парижа - Матиссу. Особенного успеха и эта затея не имела.

2 Г-н Садуль (фр.).

говорят, самые тесные связи со Смольным. И вот сведения Аргутинского идут именно от этого Садуля. Будто до 1 февраля хватит продовольствия, а дальше все под вопросом. Тот же милый Владимир рассказывает (со слов француза?), что и Троцкий, и Ленин в большой растерянности. Будто уже успела образоваться партия "левее" их, а кроме того, трудности встречаются буквально на каждом шагу. Также и их изолированность действует и на них угнетающим образом. Впрочем, и мне за самые последние дни начинает почему-то казаться, что большевики как-то слабеют, сдают. И самый переворот они не потому ли смогли затеять и произвести, что тогда не отдавали себе настоящего отчета в этих трудностях? Они ринулись на крепость и взяли ее штурмом - благодаря своей вере, но вера эта была построена на зыбком фундаменте книжного доктринерства. Теперь настала пора не покладая рук делать дело, и тут-то они увидели, что дела не знают (что особенно ясно на примере Луначарского) и что в их руках нет настоящих средств осуществить свою пленительную в теории, но сколь фантастическую программу! Они напоминают марсиан Уэльса. Они могут погибнуть, но не от внешних враждебных сил, а от собственного внутреннего разложения. Им не выдержать действия "новой для них атмосферы", им не справиться с микробами, коварно проникающими внутрь их организма.

Вечером Стип (он заходил к нам во время нашего отсутствия в воскресенье вместе с Аллегри, и, говорят, оба очень балаганили). Он продолжает пребывать в ультрабольшевистских настроениях. Когда же он встречается с Аргутинским - то становится прямо дерзким. Но от него Владимир почему-то все терпит. Это просто какой-то второй Троцкий по своему разрушительному энтузиазму! Аргутон же, скорее, сбавил тон. Теперь и он говорит, что войну надо было кончить раньше и т.п. Он подтверждает то, что Брус уже давно говорил о пагубном значении Керенского. Керенский как-то уж очень возмутил Бруса на каком-то обеде в посольстве, рассказывая ужасные вещи про Россию, - "sur le compte de sa propre mere!"1 Брусу даже захотелось тогда его избить (le rosser). Однако не был ли тогда этот рассказ про "ужасные вещи" попыткой Керенского информировать союзников о настоящем катастрофи

"Насчет своей собственной матери!" (фр.).

ческом состоянии России, о том, чего союзники не знали и упорно не желали знать?

Кончил мемуары Лудвига Рихтера. Спасибо тебе сердечное, милый брат в искусстве и во Христе. Друг мой с детства. Чтение это пришлось ныне как нельзя более кстати и оказывалось временами настоящим лекарством для моей больной души!

Четверг, 23 ноября/6 декабря

В "Веке" (новое название "Речи")'227] сообщается, что тяжело заболел М. Горький. Однако Лариса Рейснер утверждает, что это больше для отвода глаз. Я же целую вечность не видал Алексея Максимовича - и это без особых на то причин. "Речь" изменила название, однако <не изменила> ни шрифт, ни душу, ни разум. Все те же тона и та же злоба. Вчера еще более злобно лаяла "Ночь" (бывший "День")'228]. Людей этого порядка ничего не исправит. В этом чуть ли не главная причина затянувшегося кризиса. Это, пожалуй, и приведет к тому, что Россия станет "колонией Запада". - На сей раз в антибольшевистской прессе злорадство по поводу того, что и перемирие не клеится. Заключение его отложено на неделю из-за спорного вопроса о переброске с фронта частей. Однако газеты умалчивают, что для столь важнейшего и технически труднейшего вопроса неделя весьма малый срок.

Утром у меня Б.Г. Скамони и с ним в первый раз председатель их правления (б. Голике-Вильборг) Наум Борисович Глазберг - важный, меланхоличный, самодовольный, толстый, огромный еврей с эспаньолкой. Предложили мне написать текст к монографии Сомова, продолжить переработку "Русской школы живописи", а кончил Глазберг просто "предоставлением всего их предприятия под какие угодно мои затеи". Я был искренне тронут и обещал подумать. К сожалению, в душе я мало верю, что все такие чудесные проекты, при наступивших условиях, осуществимы. Один кризис в денежном обороте помешает этому. Как раз за последние дни замечается катастрофическая убыль кредитных билетов - что, очевидно, находится <в связи> с закрытием Государственного банка и отчасти с обструкцией других банков. В Москве большевики уже издали запрещение выдавать с текущего счета более 500 руб. в неделю. Здесь же сами банки постановили не выдавать более 1000 руб. зараз. - Глазберг был лично знаком с Духониным. Наружность его имела в себе "нечто восточное", характером он обладал мягким. С весны он был занят выработкой мер для безболезненной демобилизации и рассчитывал произвести ее посредством постепенного отпуска кадров (в возрастающей прогрессии), часть которых надлежало использовать для постройки дорог и устройства по ним питательных пунктов.

После завтрака (после долгого перерыва было мясное, очень вкусное блюдо с анапскими макаронами) я отправился в Зимний, вызванный Верещагиным и Ларисой Р<ейснер>. Опья-нительная погода; ярко-желтое солнце, зеленые тени по снегу! Верещагин очень смущен. Луначарский попросил отложить на время публикование нашего протеста (видимо, он вообще им очень недоволен), и потому необходимо безотлагательно с ним объясниться в открытую, ибо Л<уначарский> просто многого не знает и не понимает. В то же время для меня вовсе не ясно, нужно ли, чтоб он все знал. К чему? Разве я в него верю? Разве ему так уж и до конца доверяю? С другой стороны, подобные объяснения не могут происходить в атмосфере каких-то открытых заседаний, а требуют интимной обстановки. Но как добиться этого от такой "заводной говорилки", от этого "вечно спешащего на митинг агитатора", я не знаю. Еще Верещагина смущает, что ему уже давно поручено посетить пустующий особняк гр. Апраксиной на Литейном, в который собирается вселиться какая-то организация, а он это все откладывает. Не таится ли под этим прямая конфискация всего дома? Верещагин подсылает меня выяснить этот вопрос. Однако случилось так, что, когда я входил в одну дверь помещения Комиссариата, Луначарский выпорхнул в другую (а оттуда на подъезд, где его ожидал царский автомобиль! Вспомнились макаровские времена); все же я догнал его уже в дверях, но он успел только мне в шутливом тоне бросить: "А погреб-то, несмотря на энергичное вмешательство самого Дыбенки, продолжают грабить пуще прежнего!" Зато "флигель-адъютант" Луначарского Дм. Ил. Лященко (наконец-то узнал фамилию) обнадежил Верещагина, что о конфискации не может быть речи, а имеется в виду реквизиция - с целью возвращения имущества хозяину по минованию надобности. Вот и необходима экспертиза чисто художественного порядка. На радостях

(камень свалился с сердца у В<асилия> А<ндреевича>) Верещагин составил тут же со мной и с подошедшим Половцовым перечень тех особняков и дворцов, которые имеют особенно выдающееся художественное, историческое или прямо музейное значение. Их необходимо объявить "свободными от постоя"! Зашла речь и о Музее Штиглица'2291 (Половцов - его попечитель). В нем теперь (безобразие, допущенное уже несколько месяцев назад) мастерская противогазов! Эта мастерская должна была служить гарантией против внедрения посторонних элементов. Ныне же она упразднена, и надо ее теперь оттуда выставить. - Выйдя из дворца, я его спросил, что слышно об общем военном положении (у А<лександра> А<лександ-ровича> имеются всюду свои какие-то тайные tuyaux1). Ответ с ссылкой на вчерашнее совещание послов был, скорее, оптимистический. Послы-де вполне понимают необходимость для России, ввиду ее внутреннего положения, изменить свое отношение к войне. Никаких насильственных, принудительных воздействий союзников, разумеется, не последует. Однако союзники готовы вступить в какие-либо переговоры лишь с правительством, признанным всем народом. Тут же А.А. прибавил: "J'en suis bien aise! Voila les boches attrappes! Ils avaient deja mobilise toute leur flotte y compris tous les sous-marins, afin de surprendre en mer les ambassadeurs a leur depart de Bergen. Il ne leur aura pas reussi de nous brouiller avec les allies!"2 В таких случаях я каждый раз себя спрашиваю: принимают ли эти господа своих собеседников за дураков или они сами такие дураки? Увы, что касается именно Половцова, то, при всей моей личной симпатии к нему, мне, пожалуй, пришлось бы его зачислить (временно) в последнюю категорию. Подобный же "государственный ум" обнаружил сегодня и Верещагин. В ожидании Луначарского мы беседовали с ним о всякой всячине и случайно попали на Петра Великого. Я не упустил случая, чтоб выразить и на сей раз мое высокопочитание Петра Алексеевича, указав на то, что вот такой феномен мог бы теперь спасти Россию (внутри себя я убежден, что "Петры" у нас в Руси не перевелись, подразуме

1 Сведения (фр.).

2 "Я теперь в хорошем настроении! Немцы получили по заслугам! Они уже мобилизовали весь свой флот, включая все подводные лодки, для того чтобы захватить на море послов при их отплытии из Бергена. Им так и не удалось поссорить нас с союзниками!" (фр.).

вая под этим соединение великой прозорливости с готовностью на всякий подвиг и жертву, а также связь непреклонной воли с творческим упоением); в ответ же я услыхал знакомый припев: "Нет-нет, нам нужен не Петр, а нам нужен Иван Грозный (т.е. "возвращение к исконным началам") et une main de fer1". - "Да что вы, В<асилий> А<ндреевич>, une main de fer без мудрости и без творческого начала ничего бы теперь не сделала!" - "Не говорите, вот такого Galliffet2 было бы нам совершенно достаточно".

Мрачное впечатление на меня произвело сегодня то, что на ролях Потемкина, а то и Зубова при царице-Луначарском я увидел... Маяковского и Брика! Оба уже в штатском. Второй корчит ужимки, типичные для уверенного в своей силе фаворита. Они только промелькнули, направляясь к другому (тоже царскому) автомобилю. Если дело принимает такой оборот и эти господа (один из них настоящий скоморох, да и другой не многим выше), - если они вместе с Ясинским станут вершить судьбами русского искусства, то дело совсем дрянь, и мне необходимо подумать о скорейшем и полнейшем отстранении. Легкомыслие Луначарского вполне допускает такую возможность. Я попробовал было прозондировать Ларису, что означает это появление (особенно я озадачен, разумеется, таким хлыщом, как Брик), но нам помешал Мандельбаум. Я, впрочем, успел с ней условиться насчет какого-то общего совещания с Луначарским. Решено, что она сведет нас в воскресенье. Состав должен быть интимнейший: Луначарский, Ятманов, Ман-дельбаум, Лариса и я.

После Зимнего побывал на выставке частной коллекции у Добычиной. Прелестны вещи А.П. Остроумовой ("Кавказский берег" и серия акварелей "Похороны жертв революции"); милы пейзажи Бродского; Россинэ-Баранов на все руки, но это типично еврейская приспособленность; талантливая, но несколько приторная скульптура Гризелли; прелестный рисовальщик (но тоже не без скомороха) Анненков (я бы даже не отказался приобрести две его вещи). Мои два interieur'а Версаля и рисунок "Надя на террасе" приобретены неким Павл. Оскар. Рей-

1 И железная рука (фр.).

2 Галифе (фр.). Маркиз Гастон де Галифе, французский генерал. В 1870 г. принял командование армией Версаля и жестоко подавил Парижскую коммуну.

нес<ом> (Знаменская, 2). Добычина была не слишком шумлива и экспансивна. Пока сидел у нее, я опустошил почти всю коробку на редкость вкусных лимонных леденцов. - С подошедшей Акицей зашли к Аргутону. У него новое приобретение - "Геркулес у Омфалы" Бассано (скорее, "произведение мастерской" с оригинала в Венском музее), прелестный пейзаж Пильмана (датированный l'an VII de la Republique1) и предназначавшаяся мне Стипом, однако проданная им Аргутону, "Аллегория войны", которую я приписываю Verschuring'у2. Поднялись к Карсавиной, но [ее] не оказалось. Вечером в кино "Форум" с нашими девами. Занятная шведская ерунда (изобретение взрывчатого вещества) и потешная комическая лента с Прэнсом. К чаю Эрнст, которому я подарил "Красного Мага" из "Армиды" (он во что бы то ни стало хотел купить этот рисунок)'2301.

Пятница, 24 ноября/7 декабря

Утром у меня (незнакомый мне) Herr Privat-dozent Seeman3 - Гуго Генрихович. Характерно для момента, что он отрекомендовался: "Немец" (матушка его проживает в Dorpet4). Пришел получить сведения о ЧюрлПнисе: я его отправил к Добужинско-му. Кроме того, просил предоставить ему мои старые статьи о Ч<юрлПнисе>, в чем я ему отказал, - однако разрешил приходить и читать их здесь. ЧюрлПнис его интересует потому, что он занят проблемой "гений и безумство". Звал меня завтра на их собрание Общества историков революции к проф. Иванову (на Пантелеймоновской); бар. Мейендорф будет докладывать о психологии большевизма, в которой он усматривает "стихию лиризма". В их Обществе полная свобода мнений и отсутствие какой-либо партийности. Подход к вопросам по возможности "научно-беспристрастный". Очень его интересует и Андрей Белый. Поговорили в связи с этим и о "Петербурге".

После его ухода занялся газетами. Сначала подали "Полночь" ("День")'2311 и "Век" ("Речь"), затем подошли "Известия" и "Правда". Знакомясь с первыми, мной овладевает ужас5, но не

1 Седьмым годом республики (фр.).

2 Фершурингу (нем.).

3 Г-н приват-доцент Зееман (нем.).

4 Дерпте (нем.).

5 Так в рукописи.

от тех ужасов, которые они (в специальном освещении и переработке) сообщают, а от того, что все в целом (и самое их отношение ко всему) выражает безнадежное безумие. Оттуда и ожесточение не одного какого-либо слоя, а всей интеллигенции. Люди, способные все еще говорить с пеной у рта о Дарданеллах, а в большевизме видят1 не больше того, что в нем видят Аргутоны и Степановы, - такие люди показывают, что их слепота неизлечима. Они точно напрашиваются, чтоб у нас была бы введена машина, укорачивающая людей "всего на голову" (страшные слова Троцкого). А вместе с ними погибнем и мы, и все наше! А в заключение этой трагедии появится, по выражению Димочки Философова, Фортинбрас в виде Вильгельма'2321. Другого выхода не будет, если не будет еще худший! Россия как стала гибнуть, так и продолжает гибнуть, но вовсе не от немецкого засилья, и не от войны как таковой, и не от революции, разрухи, голода, а от неисправимой дурости ее "руководящих умников"!

Днем в Зимнем. Сговорился с Мандельбаумом и с Ларисой Рейснер на воскресенье. Мандельбаум продолжает таскать на себе важнейшие государственные бумаги, найденные среди хаоса в комнатах Керенского (он все еще при общей неразберихе не знает, куда эти бумаги пристроить), и среди них пространное (уже опубликованное) письмо ген. Гурко Государю и несколько отречений великих князей! Кроме того, записка карандашом на плохой блокнотной бумаге Вел. Князю Николаю Михайловичу (от апреля), начинающаяся словами "Опасайтесь ляхов" и кончающаяся словами "...поговорите наедине с Вьель-польским2, он еще лучше других, а впрочем, и он г..!". Еще характернее для нашего Philippe Egalite письмо-отречение, начинающееся с фразы, которая повторяется и в других отречениях, - она, очевидно, не без лукавства составлена: "Относительно моих прав на престол Всероссийский я, в горячей любви к родине (цитирую по памяти, смысл, во всяком случае, таков), всецело присоединяюсь к мыслям (sic! ), выраженным в акте об отречении Вел. Князя Михаила Александровича"'233' (иначе говоря: "Кандидатуру свою я все же оставляю"?). Дальше идет упоминание о вчерашнем разговоре с Александром Федоровичем (Керенск.), который произвел на Н<иколая> М<ихайло-вича> "самое светлое впечатление"; заверяет Его Высочество

1 Так в рукописи.

2 Правильно: Вельепольским.

и о своей готовности участвовать в любой сумме на предмет сооружения памятника... декабристам (!). В конце же великокняжеское "С Вами Бог" и фраза "Судьба России в Ваших руках" (или что-то в этом роде). Характерный образец культуры наивысших кругов и другое письмо, в котором Н.М. сообщает Керенскому, что отречения уже получены: от Кирилла Владимировича - "легко", от Дмитрия Константиновича - "туго", а от двух меньших Константиновичей'2341 - "очень легко". Дальше говорится: "Телеграмму брату Александру я уже сварганил", а в post scriptum'е: "Получил по телефону отречение от Георгия из Гатчины". - Спешу поправиться: о памятнике декабристам и о "светлой беседе" говорится именно в этом письме, а не в письме с отречением, которое вообще имеет всего лишь один абзац после самих слов отказа Великого Князя от престола своих предков. Отречение Кирилла В<ладимировича> написано на четвертушке почтовой голубой бумаги с синим шифром К.В. и якорем в левом углу. На письме Николая М. его литеры под великокняжеской короной, отпечатанные золотом.

Эти письма огорошили меня! Хоть я и давно знаю, какую степень упадка представляют собой наши верхи, однако в глубине души у меня продолжает жить такой респект перед самой монархической идеей, что каждый раз, когда я натыкаюсь нос к носу с каким-либо свидетельством подобного разложения, первое чувство, которое я испытываю, - не огорчение, не отвращение, а изумление, быстро затем переходящее в тоску. И ужас, связанный с такой тоской, таков, что вызываются и такие мысли: если им, этим упадочникам и циникам, суждено вернуться, то, пожалуй, и самая идея монархии перестает пленять, ибо выходит, что она целиком выдохлась, опустошилась. Тогда, пожалуй, предпочтительны и Ленин, и Троцкий, и даже анархокоммунисты. Авось они очистят атмосферу, авось сызнова начатое государственное строительство будет идти лучше, нежели та работа с непрестанной починкой, с непрестанным накладыванием заплат, которую производили сколько времени ужасно благонамеренные, но растерянные дилетанты (или просто безумцы, а то и негодяи). Но, увы, так рассуждает только мое общечеловеческое, не знающее робости Я, - в своей же повседневной жизни, в своем родном и привычном быту я целиком связан с этой по швам рвущейся и безнадежно починяемой рухлядью, и окончательная гибель ее, несомненно, поведет и к моей личной гибели, поскольку и я составляю часть этой же неминуемой обреченности.

Были всей комиссией (подоспел и Эрнст) в Мраморном дворце. Так и не поняли, для чего ходили. Там, в сущности, все без перемен, и М-во труда, во всяком случае, до сих пор относится бережно к занимаемому помещению, в котором все по-прежнему: вазы, мрамор, бронзы, висят картины. Имеется и особый "товарищ", который за этим строго смотрит. Однако все три картины Ватто уже не оказались на прежних местах. Пошли всем составом к болеющему генералу Ермолинскому, который нас принял в крошечном помещении в "службах", куда его загнали революционные события. Тощий, длинный господин слегка полицейского облика - в генеральской тужурке. Он нас информировал, что Ватто теперь признан в качестве "благоприобретенной" собственности королевы Греческой, и тут Ермолинский пояснил, что вообще в принципе и новым правительством уже постановлено: вещи, доставшиеся в наследство, должны быть конфискованы, а вещи, приобретенные самими нынешними владельцами, остаются за ними. При этом Е<рмолинский> обратился к нашему состраданию (он, вероятно, принял нас за каких-то делегатов Смольного, явившихся уже забрать вещи), ссылаясь на безнадежное финансовое положение своих патронов. Мы постановили никаких перемен по охране дворца (ввиду его благополучного состояния) не предпринимать, а лишь от времени до времени командировать членов комиссии для наблюдения и защиты, в случае надобности. Для меня выяснилось, почему летом в документах, доставленных от Головина, была такая путаница. Вне всякого сомнения, под этим уже скрывался какой-то стра-тажем (вполне бескорыстный) со стороны Макарова и Головина. Надлежало приобрести Временным пр-вом дворец с вещами малоценными, а все чрезвычайные ценности сохранить за великими князьями. Оттого в этих списках не были помянуты ни Ватто, ни А. Кано, ни "Боттичелли", ни Сильвестр Щедрин, ни все остальное, на что мы указали как на желательные приобретения для музеев. Я тогда отказался подписать подозрительную бумагу и написал Головину письмо, в котором специально указывал на эти вещи. На это Головин никак не реагировал, а картины были перенесены в частные помещения их (якобы) "благоприобретших владельцев", великих князей, и придумана басня о том, что картины Ватто "благоприобретены". Ныне я не собираюсь вмешиваться в это дело, которое может повести к ограблению людей (летом вопрос шел о выкупе, и тогда было, скорее, возмутительно то, что при огромной сумме в 12 миллионов руб. он lesinait1 на "каких-то сотнях тысяч").

По дороге на юбилейное торжество Репина зашли с Эрнстом в Конюшенный музей'235], чтоб убедиться в том, не заняла ли его какая-то военная организация, как о том пронесся слух*. Но оказалось, что заняты одни хозяйственные помещения, а художественным коллекциям, уже сильно обездоленным эвакуацией'2371, ничего пока не угрожает.

Чествование Репина из-за темноты оказалось перенесенным из Дворца искусств'2381 (по набережной Екатерининского канала) в фойе Михайловского театра. Почти все собрание состояло из людей, нам незнакомых. Масса еврейчиков из "Художественного кабаре"'239]. "Маститый старец" выглядит издали, благодаря своим еще не седым волосам, тужурке и открытому a l'enfant2 вороту, каким-то гротескным мальчиком. Впрочем, и все чествование обладало довольно-таки гротескным характером - как речи делегатов (Элиас Гинцбург благодарил от имени "молодой" русской скульптуры Илью Ефимовича за то, что он всегда относился к ней сочувственно; Николаев сравнил Россию с Ильей Муромцем, слезшим с печи и принявшимся бить горшки, и т.п.), так и ответная речь юбиляра, в которой он советовал, ввиду близкого мира, приготовить для возвращающегося воинства "городки" и "деловые дворы" и т.п. род фаланстера3. К юбиляру я не подходил - авось газетчики упомянут о моем присутствии...'2401

1 Скряжничал, "экономил" (фр.).

* В.А. Верещагин утром побывал в особняке граф. Апраксиной на Литейном - по просьбе занявшей его организации. Любопытно, что из двух военных, с которыми он беседовал, один считал эту оккупацию за "временную реквизицию", а другой - за "конфискацию". Вот и пойми... Занят и грандиозный многоколонный дворец А.А. Половцова на Каменном острове'2361. Александр Александрович (внешне) никак не реагирует. Пожалуй, доволен, что ему не надо с этой, столь по нынешним временам непосильной, обузой возиться.

2 По-детски (фр.).

3 От фр. phalanstere - дворец, в котором, согласно учению социалиста Ш. Фурье, должны жить и трудиться члены трудовой общины - фаланги.

К обеду Аргут и Стип. К чаю Мандельбаум. Он очень обеспокоен новым окружением Луначарского: Бриком и Маяковским, которые всюду следуют за ним по пятам и всячески ему льстят. Они же подбивают его реквизировать школу Общества поощрения художеств'2411 под какие-то их "учебные опыты". При этом обычный блеф - будто они опираются на "10 000 подписей художественного пролетариата", требующего создания этой новой "вполне свободной школы". Мы со Стипом выяснили Мандельбауму общественную природу всего Общества поощрения, также школы, давшей столько хороших мастеров и действительно уже вполне свободной. Его долг - предостеречь Луначарского от шарлатанских приемов присяжных новаторов, из которых мне лично особенно противен прихвостень Брик, абсолютно индифферентный к искусству и, однако ж, решивший делать на нем свою карьеру. Заодно я просил Мандельбаума вообще удерживать Л<уначарского> от поспешности и гаффов. Аргутон сразу, как только я ввел к вечернему чаю Мандельбау-ма, повис на телефоне, добиваясь свидания c женой арестованного барона Нольде (c'est la grande nouvelle du jour1 - арест комиссии по выборам в Учредительное Собрание'2421), а добившись его, ушел, "чтоб не оставаться с большевиком" (я же совсем не верю в большевизм именно Мандельбаума).

Забыл упомянуть о том, что меня больше всего за день поразило. Приступлено к выкачиванию царского погреба. По набережной пропускают не иначе, как по предъявлении пропусков и после ощупывания карманов, а у самого Эрмитажа стоит паровая "водокачка", и от нее идет толстенная пожарная кишка, через которую и выливается в прорубь Невы миллионное царское имущество! И это несмотря на предложение шведов заплатить за это вино золотом! Эта чрезвычайная мера принята после того, что в минувшую ночь была произведена форменная осада и чуть не вспыхнул пожар из-за утечки газа, вызванной буйством громил.

Суббота, 25 ноября/8 декабря

К 12 ч. по сговору с Верещагиным отправился (пешком) в Зимний дворец. Теперь поставлена застава у Дворцового мос

Это главная новость дня (фр.).

та. Пускают только по пропускам. Вдоль ограды Собственного садика'243] много битых бутылок. В воздухе (ветра нет) у дворца стоит легкий винный дух. Матрос, поставленный на лестнице Детского подъезда, дежурил все утро у самого погреба, пропах винными парами и, видимо, продолжает находиться в некотором дурмане, хотя едва ли врет, когда уверяет, что ни капельки не глотнул. К концу дня слышал, что почти все вино уже выкачано и в подвал пущена вода... Ходит слух, что когда вино было выкачано, то на полу погреба нашли три трупа тех солдат, которые очищали полки, разбивая тут бутылки и выливая вино; от действия паров они впали в обморочное состояние, свалились и утонули. От разных лиц слышал, что вчера всюду по городу продавали вино целыми ящиками и корзинами. Как раз когда я шел из дворца по набережной, я видел, как был остановлен солдат, вышедший из дворца, как его двое часовых обыскали. У него под полой оказалась бутылка очень внушительного вида и старинного образца. Ее тут же разбили о каменную садовую ограду. Впрочем, вчера не только продавали вино, но пьяные воины и постреливали, были, говорят, и раненые, и убитые. Наши девицы, возвращаясь от Степановых, попали под обстрел у Вознесенского моста. В печати нет никаких отголосков о всем этом. Только вечером в "Почте"'244] упоминается о разгроме погребов.

Верещагина я в Зимнем не застал - он пришел гораздо позже - к самому концу заседания. Зато меня забрал Ман-дельбаум, чтоб поговорить о выставке "Труд в Искусстве", которую он собирается устроить для пролетариата. В этой нашей беседе участвовал и какой-то латыш-солдат из Риги, который успел побывать у Добычиной и заручиться ее согласием на безвозмездное предоставление своего помещения. Она, в свою очередь, указала на необходимость образовать Почетный комитет (Comite d'honneur), в который вошли бы И. Репин и другие наши художественные "верхи". Я указал на трудность привлечения видных людей для дела, имеющего слишким близкий контакт с большевиками, и на трудности самой организации выставки: почти полное отсутствие у нас внушительных произведений данного типа. Но этим ревнителей художественного просвещения пролетариата не испугаешь. "Ну что ж? За неимением оригиналов - можно их заменить репродукциями. Ведь на такой выставке важнее не столько удовлетворение эстетических вкусовых потребностей, сколько идеи, а идеи выразились бы и в репродукциях, и в копиях"...

Уже я собирался покинуть дворец, когда вдруг наткнулся на Луначарского, который со словами "Вот как хорошо, Вы нам нужны" забрал меня и тут же оказавшегося Валечку Зубова и потащил нас на... заседание с посланцами Рады. Не далее как вчера Ятманов радовался тому, что "все с хохлами обстоит благополучно", так как в самой среде этих делегатов возникли раздоры на почве каких-то взаимных обвинений в демократическом самоуправстве, а сама Рада объявляется сейчас учреждением контрреволюционным... Ятманов и рассчитывал на то, что раздоры эти затянут вопрос о "передаче реликвий", а там и весь вопрос будет отложен в архив. Теперь же оказывается, что все обстоит по-прежнему, и хохлы снова терроризируют Луначарского, и, вероятно, добьются от него всего, что хотят. Нашей же случайной встречей Л<уначарский> решил воспользоваться для того, чтоб еще раз уяснить положение и... убедить нас в том, что наш протест (по словам Ятманова, появившийся в газете протест очень огорчил Луначарского) лишен настоящих оснований. И как раз одна гротескность этого заседания и его состава подтверждает основательность нашего сопротивления. Я даже покинул Зимний дворец "с сызнова созревшим" убеждением, что "надо уходить", и, разумеется, не из-за бунчуков и пушек, а из-за самого Анатолия и его непозволительного легкомыслия.

Вот состав самостийной депутации: 1) главный среди равных: тот "бисов сын", о котором я уже упоминал и который обозвал Россию "вынэгхретом" (его фамилия, теперь я и узнал, Марушевский - он оказался киевским знакомцем Стипа); 2) довольно простецкого вида дама, оказавшаяся его супругой; среди речи Луначарского "бисов сын" вдруг поднялся и, пересекая весь зал, в котором мы заседали (бывшая приемная Головина), взял у своей дражайшей половины носовой платок, высморкался в него, завернул и, отдав обратно, проковылял на свое место; 3) прапорщик - "головорез" и "болтун" в типе Печорина; 4) красивый грузный малый и, наконец, 5) мрачный солдат - единственный действительный представитель Рады (тогда как остальные - от Советов). "Великорос-сия" была представлена Луначарским на председателевом месте, развалисто усевшимся Маяковским, в тень забравшимся секретарем Луначарского, непрестанно пытавшейся вставить слово Ларисой (к ней Луначарский относится по-отечески насмешливо), Петровым, графом Зубовым, каким-то офицером, зашедшим по совершенно иному делу, но все же не отказавшим себе в удовольствии дать свой совет, Ятмановым, мной и к самому концу подоспевшим Верещагиным. Прения, в огромной своей части, заключались в потоках слов, извергавшихся Луначарским, и всего одна десятая времени досталась на обмен мнений остальных присутствующих. Украинцы говорили в тонах победителей, не идущих ни на какие уступки перед поверженными в прах москалями. Луначарский был не в своей тарелке, его, вероятно, смущало как раз наше присутствие. Он все пытался перевести разговор на более приличный тон. Временами он обращался к нам и безрезультатно понукал к выступлению, а то и журил за "непримиримость специалистов, не желающих понять, насколько сейчас важны для братского единения народов взаимные уступки", в данном же случае как самая предстоящая передача реликвий, так и составление грамоты, которая ознаменовала бы эту передачу. Но, кроме того, он возносился и перед украинскими демократами, желая в них пробудить чувство какого-то декорума. Бедный Анатолий! В ответ слышались лишь тупые, упрямые требования: мол, дай да подай все украинское, где бы оно ни хранилось. "Печорин" даже договорился до требования, чтоб им был выдан мандат, с помощью которого они могли бы разыскивать украинские древности по всей Великороссии - в спешном, революционном порядке. Другой же представитель даже заговорил о раскопках: "Само собой разумеется, что все, что поступило к вам посредством купли-продажи, - это за вами останется (и это еще вопрос, какая была купля), а вот, примерно сказать, клады (раскопки) - так это другой вопрос - имеется, напр., Перекопский клад - его нам надо вернуть, да-с!"

Из всего этого словопрения я вынес впечатление (которое я вообще выношу из всего, что сейчас творится), что у большевиков все еще нет настоящего ощущения власти и держатся они, пожалуй, единственно благодаря слабости всех других и инерции известного строя, находящегося накануне полного развала.

Днем мы побывали на золотой свадьбе стариков Сюзоров (живущих в старом доме ровно насупротив нашего). Я им снес подарок Н.Ф. Обер - шитье по рисунку милого Артюра с сопровождающими стишками. Обильное угощение. Масса народу. В разговорах отовсюду несколько раз мы оба слышали откровенное вожделение о приходе немцев (а ведь бедного Павла Юльевича прусские солдаты били прикладами по спине в 1914 году, и он долгое время никак не мог им это простить). Впрочем, нечто подобное этим вожделениям сквозило вчера даже во время беседы у Сувчинского, хотя (для проформы) В. Гиппиус и возмущался "