Маршалл Салинз Экономика каменного века

ПРЕДИСЛОВИЕ

РОДИЛСЯ Маршалл Д. Салинз в 1930 г. в Чикаго, где и прошло его детство. Университетское антропологическое образование Салинз получил в Мичиганском университете (в Анн-Арборе). После окончания университетского курса он продолжил обучение здесь в аспирантуре, однако закончил ее в Колумбийском университете, где в 1954 г." защитил докторскую диссертацию. Затем Салинз преподавал культурную антропологию в Колумбийском и Мичиганском университетах, проводил полевые антропологические исследования на Фиджи, в Новой Гвинее и Турции. С 1973 г. работает в Чикагском университете. Хотя в 1997 г. Салинз официально ушел на пенсию, он продолжает активную исследовательскую и преподавательскую деятельность на Кафедре антропологии этого университета.

"Экономика каменного века" подводит своего рода итог первого, "неоэволюционистского", этапа его научной биографии.

Первой работой Салинза, получившей широкую известность, была его монография "Социальная стратификация в Полинезии" (Sahlins 1958). В этой книге Салинз попытался объяснить причины существенных различий в социальной стратифицированноеT различных традиционных полинезийских обществ. Объяснение это он нашел в разной степени экономической продуктивности полинезийских хозяйственно-экологических систем. Более экономически продуктивные системы смогли произвести более значительный прибавочный продукт (surplus), что и стало основой развития в них более глубокой социальной стратификации.

Российскому читателю подобные объяснения, конечно, набили оскомину. Однако, в США "экономический материализм" был в конце 50-х годов в моде, популярность его с каждым годом росла,1 так что первая книга Салинза, то что называется, "попала в струю" (и до сих пор имеет достаточно высокий индекс цитирования). Самому Салинзу потребовалось много лет упорной исследовательской работы для того, чтобы показать неадекватность примитивных "прибавочно-продуктных" объяснительных моделей этой книги и предложить более тонкие и адекватные объяснения генезиса социальной стратификации, нашедшие отражение в "Экономике каменного века".

Несравненно большее позитивное значение имело другое построенное на океанийских материалах раннее исследование Салинза, статья "Бедняк, богач, большой человек, вождь: типология политических систем в Меланезии и Полинезии" (Sahlins 1963). Салинз здесь убедительно показал принципиальное различие природы власти политических лидеров в этих двух океанийских регионах. Для обозначения типичного политического лидера типичной меланезийской общины Салинз ввел понятие big man (буквально, "большой человек"). Термин этот

Да и сейчас его популярность в США явно выше, чем в России.

прижился и в настоящее время широко употребляется в социоантропологической литературе, в том числе и русскоязычной (где нередко используется кириллическая транслитерация этого термина - бигмен). Бигмен - это неформальный политический лидер, обладающий высоким авторитетом и престижем, но лишенной какой-либо формальной, независящей от его личных качеств, власти. Для того чтобы сохранить свой авторитет бигмен должен постоянно прикладывать колоссальные усилия, проявлять щедрость, устраивать пиры. Необходимые для этого ресурсы он добывает во многом своим собственным тяжелым трудом. Образ бигмена, со лба которого после дня тяжелой работы в поле струится пот, будет еще неоднократно попадаться вам на страницах "Экономики каменного века". Выделение и концептуализация этого типа политического лидерства является несомненной заслугой Салинза. Типичные полинезийские политические лидеры, "вожди", разительно отличаются от меланезийских бигменов. Их власть несравненно более формализована. Рядовой общинник должен подчиняться вождю, даже если он придерживается самого плохого мнения о его личных качествах. Если бигмену он несет продукт своего труда для того, чтобы отдарить его за дар, полученный ранее от него, то вождю он вынужден платить подать, даже если он от вождя ранее ничего и не получил, и т. д. "Первобытное/примитивное общество" оказывается, таким образом, малосодержательным понятием, обнимающим собою социально-политические системы принципиально разных типов. Выделение и теоретическое описание эволюционных типов "первобытных обществ" является несомненной заслугой раннего Салинза и его кол лег-неоэволюционистов.

Однако наибольшее влияние на развитие неоэволюционизма имела статья Салинза "Эволюция: общая и специфическая" (1960). Работа эта оказала мощное воздействие на развитие неоэволюционизма двояким образом. Во-первых, в этой работе (Sahlins 1960:37) Салинз предложил довольно неудачную однолинейную эволюционистскую схему, получившую в дальнейшем, тем не менее, исключительно широкое распространение в социокультурной антропологии: "локальная группа - племя - вождество - государство" (band - tribe -- chiefdom - state)2. Схема эта обычно приписывается единолично Э. Сервису, который, действительно, детально ее разработал (Service 1962/1971). Но предложил ее, подчеркну еще раз, именно Салинз.

Однако главная задача Салинза в этой работе была иной. Салинз попытался примирить, "синтезировать", эволюционистские подходы своих учителей, однолинейный эволюционизм Л. Уайта и многолинейный эволюционизм Дж. Стюарда. Для этого он предложил рассматривать многолинейную эволюцию как результат взаимодействия ее "общей" и "специфической" компонент. При этом "специфическая эволюция" определяется как "историческое развитие конкретных культурных форм.., филогенетическая трансформация через посредство адаптации"; в то же самое время "общая" эволюция понимается как "прогрессия классов форм, или, другими словами, как движение культуры по стадиям универсального прогресса" (Sahlins 1960: 43). "В целом, общая культурная эволюция представляет собой движение от меньшей к большей трансформации энергии, от более низких к более высоким уровням интеграции, и от меньшей к большей общей адаптированности" (Sahlins 1960: 38).

Эта идея Салинза также получила исключительно широкое распространение. Однако и ее трудно признать удачной.

2 Несмотря на всю критику в ее адрес схема эта до сих пор некритически используется целым рядом авторов (см., например: Ember & Ember 1999: 221-242). Подробную критику этой схемы см., например, в коллективной монографии Альтернативные пути к цивилизации (М.: Логос, 2000 [в печати]).

Начнем с не самого важного из возможных критических замечаний. Уже сами по себе понятия "общей" и "специфической" эволюции, безусловно, вводят в заблуждение, в особенности если учесть тот факт, что Салинз применяет их к эволюции вообще, не только к социальной, но и к биологической. В самом деле, "диверсификация происходит на всех уровнях практически всегда, в то время как движение 'вверх' наблюдается крайне редко" (Ingold 1986: 19 со ссылкой на: Stebbins 1969: 120). Таким образом, то, что Салинз называет "специфической эволюцией", является на самом деле как раз "общей" (= general) в общепринятом смысле этого прилагательного, в то время как так называемая "общая" эволюция является в высшей степени специфическим видом эволюционного движения.

Однако по-настоящему важно другое обстоятельство. Салинз в своей работе 1960 г. совершает обе основных ошибки однолинейных эволюционистов: (1) он рассматривает в качестве единой переменной несколько слабо коррелирующих между собой параметров и (2) он настаивает на существовании полной корреляции (т. е. функциональной зависимости) между всеми основными интересующими его группами параметров.

Рассмотрим, например, "энергетический" параметр общей эволюции по Салинзу. В 1960 г. Салинз утверждает:

"...Прогресс - это рост общего количества трансформируемой энергии, используемой для создания и поддержания культурной организации. Культура ставит энергию под контроль и направляет ее в нужном направлении; она извлекает энергию из природы и трансформирует ее в людей, материальные блага и работу, в политические системы и идеи, в социальные обычаи и в следование им. Общее количество энергии, трансформированной из свободного в культурное состояние, с учетом, возможно, той степени, насколько много ее теряется при этой трансформации (энтропийные потери), может рассматриваться как критерий общего уровня развития культуры, мера ее достижений" (Sahlins 1960: 35).

Сразу же отметим оговорку - "с учетом, возможно, той степени, насколько много ее теряется при этой трансформации (энтропийные потери)". Оговорка эта заставляет думать, что и сам Салинз предполагает, что речь у него реально идет о двух переменных, а не об одной. Действительно, достаточно очевидно, что в подобном контексте имеет значение не только общее количество энергии, "используемой для создания и поддержания культурной организации", но то, насколько эффективно эта энергия используется. По всей видимости, Салинз решил, что эти две переменные могут рассматриваться в качестве одной, просто потому что, он повторил ошибку своего учителя, Л. Уайта, верившего, что рост по обоим этим параметрам идет одновременно (см., например: White 1949: гл. XIII). Однако конкретные данные показывают, что корреляция между этими двумя переменными значительно более сложна, при том что большую часть человеческой истории она была просто отрицательной: собиратель, расходуя 1 джоуль энергии, получил несколько сот джоулей в собранных им продуктах питания; в экстенсивном земледелии этот показатель падает ниже 100, а затем опускается до 10 в интенсивном доиндуст-риальном земледелии. В интенсивном индустриальном земледелии цифра эта уже стремится к 1 джоулю (на джоуль энергозатрат), а в наиболее интенсивном (парниковом) индустриальном земледелии она иногда падает до 0,001 (см., например: Коротаев 1997). Однако просто констатировать факт сильной негативной корреляции между этими двумя параметрами тоже было бы

я

чрезмерным упрощением. Да, в главной отрасли доиндустриальной аграрной экономики наблюдалась именно такая корреляция; однако уже в доиндустриальном несельскохозяйственном производстве мы зачастую наблюдаем важные случаи роста эффективности использования энергии (связанные, например, с усовершенствованием печей, мельниц, трансмиссий и т. д. [см., например: White 1962]). Таким образом, то что представляется Салинзом в качестве единого параметра, на самом деле является множеством слабо скоррелированных между собой переменных. В любом случае, уже в рамках первого Салинзова параметра "общей" эволюции мы можем наблюдать вполне реальную и важную (в особенности для современной мир-системы) "общеэволюционную" альтернативу: будет ли рост социокультурной сложности идти за счет роста общего потребления энергии, или за счет роста эффективности ее использования. В целом же достаточно понятно, что уже с этими двумя переменными мы имеем по сути дела неограниченное количество "общеэволюционных" альтернатив (быстрый рост по обоим параметрам; рост эффективности использования энергии, более быстрый, чем скорость снижения ее потребления, противоположное сочетание и т. д.), а следовательно, и неограниченное количество "общеэволюционных" альтернатив.

Подчеркну, что в "Экономике каменного века" Салинз решительно отходит от представлений о некой единой линии общей эволюции, приводя и анализируя множество фактов, противоречащих подобным упрощенным представлениям.

Или, рассмотрим корреляцию между Салинзовыми первым и третьим параметрами "общей эволюции" - "переход от менее высоких к более высоким уровням трансформации энергии [1]", и "от меньшей к большей общей адаптивности [3]". На первый взгляд сильная корреляция между объемом энергии, трансформируемым данной культурной системой и ее более высокой общей адаптивностью кажется самоочевидной. Но опять же, только на первый взгляд. При более внимательном рассмотрении исследователь будет вынужден задать себе, скажем, такой вопрос: Является ли стабильность адаптации важной внутренней характеристикой показателя общей адаптивности? Конечно, да. Но если мы примем во внимание это обстоятельство, то сразу же поймем, что решающее значение имеет не просто объем энергии, который данная культурная система извлекает из природного окружения, но то, какой вид ресурсов используется, - восстановимый или ограниченный невозобновляемый. Общая адаптивность системы безусловно возрастает только тогда, когда эта система получает увеличивающийся объем энергии за счет восстановимых ресурсов.3 В противном случае (то есть если система использует ограниченные невозобновляе-мые ресурсы) ее адаптация может рассматриваться лишь как временно стабильная. Мы можем утверждать, что данная культурная система действительно адаптирована к своему природному окружению, лишь в том случае, когда большая часть используемой ею энергии поступает не из ограниченных невозобновляемых ресурсов, и когда скорость потребления энергии не превышает значительно скорость возобновления энергетических ресурсов.

В этом отношении далеко не ясно, являются ли современные сложные индустриальные системы лучше приспособленными к природному окружению, чем системы простых охотников-собирателей (или даже чем среднесложные системы доиндустриальных интенсивных земледельцев), поскольку первые осуществляют свое воспроизводство прежде всего именно за счет ограниченных

1 Само собой разумеется, что здесь необходимы два дополнительных условия: (1) темпы падения эффективности использования энергии не должна превышать темпов роста объема трансформируемой энергии; (2) объем энергии, потребляемый за данный промежуток времени, не должен превышать объем энергии, возобновляемой за тот же промежуток времени.

невозобновляемых энергетических ресурсов. По-видимому, слишком рано утверждать, что современная мир-система лучше адаптирована к природной среде нашей планеты по сравнению с предшествовавшими ей историческими системами. Мы сможем с уверенностью утверждать это лишь тогда, когда наша система докажет свою способность перейти к модели устойчивого развития ("sustainable development))), не превращаясь в качественно новую систему (ведь в этом случае высокую адаптивность докажет именно эта новая, а не современная, мир-система), да к тому же сможет совершить этот переход некатастрофическим путем.

В целом, существует негативная корреляция между объемом энергии, который данная культурная система извлекает из природной среды, и стабильностью адаптации этой системы. Чем больший объем энергии потребляет данная социокультурная система, тем более трудным для нее является обеспечение полного восстановления своей энергетической базы.

Кстати, возникает вопрос, существует ли в принципе "общая адаптивность", и насколько полезным является это теоретическое понятие? Похоже, что адаптивность является не одномерной переменной, но опять же - группой слабо (а иногда негативно) скоррелированных многомерных параметров. Общество А может быть более адаптивно, чем общество Б в одном отношении, и менее адаптивно - в другом.

И по этим параметрам в "Экономике каменного века" Салинз демонстрирует несостоятельность своих ранних (но до сих пор популярных) упрощенных эволюционистских построений.

Несмотря на то, что в I960 г. Салинз пытался представить свой подход в качестве истинно многолинейного, на деле эта была попытка спасти именно однолинейный подход, самое его ядро. Признав монголинейность эволюции в целом, он фактически попытался доказать одноли-нейность социокультурного развития. Единственно реальной альтернативой в рамках ранней псевдомноголинейной модели Салинза оказывается лишь движение вверх или вниз вдоль единой линии "общей эволюции". Ранний Салинз таким образом признает неоднолинейность социальной эволюции, но настаивает на однолинейности социокультурного развития, упуская из вида самые интересные эволюционные альтернативы, альтернативы социокультурного развития. Действительно, самые важные эволюционные альтернативы вовсе не сводятся к тому, развивается данная социальная система, или нет. Значительно более важно, в каком именно направлении идет это развитие.

В "Экономике каменного века" Салинз решительно рвет с однолинейным эволюционизмом, намечая переход к его более адекватным нелинейным модификациям. Но перехода этого он так и не сделал.

После выхода в свет "Экономики каменного века" Салинз теряет интерес к эволюционистским изысканиям. Теоретическая его ориентация становится скорее структуралистской (тенденция к перехода от неоэволюционистской парадигмы к структуралистской уже отчетливо ощутима, скажем, в главе Дух дара "Экономики каменного века"). Последующие его работы (см., например: Sahlins 1976; 1977; 1985; 1992; 1993; 1995; 1996) уже никак не могут быть охарактеризованы как "неоэволюционистские". Они становятся все более "идеографическими".

Скажем, в своей последней книге Как думают "аборигены": о капитане Куке, например (Sahlins 1995) Салинз ставит такие вопросы как: Могут ли западные антропологи понять представителей незападных культур? Могут ли они адекватно артикулировать их смыслы и логику? Кто имеет право их представлять? Действительно ли гавайцы в 1779 г. приняли капитана Кука за божество? В настоящее время Салинз работает над монографией, посвященной войне и каннибализму на Фиджи в XIX в. Вопросы все эти безусловно исключительно важны. Но это уже не "эволюционистские" вопросы.

К сожалению, это своего рода fatum, преследующий разработку общей теории социокультурной эволюции в антропологии. Большинство антропологов до настоящего времени остается в плену ложной дихотомии между однолинейным эволюционизмом и антиэволюционизмом. Опровержение однолинейного эволюционизма воспринимается как основание для отказа от исследования эволюционистской проблематики вообще.

Убедительная критика однолинейного эволюционизма XIX в. (большинству российских читателей хорошо известны такие его представители как К. Маркс, Ф. Энгельс, Л. Г. Морган, и возможно в несколько меньшей степени, Э. Б. Тайлор и Г. Спенсер) Ф. Боасом (см., например: Boas 1896/1940) привела к практически полному отказу от разработки общей теории социокультурной эволюции в американской антропологии первой половины XX в. В "Экономике каменного века" Салинз не менее убедительно показывает несостоятельность однолинейного неоэволюционизма его учителей (прежде всего Л. Уайта), намечая пути перехода к более адекватным нелинейным моделям социокультурной эволюции. Но перехода этого он в дальнейшем так и не делает, отказываясь вообще от изучения эволюционистской проблематики.

Но вклад Салинза в развитие антропологического неоэволюционизма надо тем не менее признать неоценимым. Развитие общей теории социокультурной эволюции без учета открытий раннего Салинза (обобщенных в "Экономике каменного века") представляется уже в принципе невозможным.

Литература

Коротаев, А. В.

1997. Факторы социальной эволюции. М.: ИВ РАН.

Boas, F.

1940 [1896]. "The Limitations of the Comparative Method of Anthropology", in F. Boas. Race, Language and Culture. New York: Macmillan.

Ember, С R. & M. Ember

1999. Cultural Anthropology. 9th ed. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall.

Ingold, L

1986. Evolution and Social Life. Cambridge: Cambridge University Press. Sahlins, Af. D.

1958. Social Stratification in Polynesia. Seattle: University of Washington Press.

ii

1960. "Evolution: Specific and Generab, in Marshall D. Sahlins and Elman R. Service (eds.), Evolution and Culture. Ann Arbor: University of Michigan Press.

1963. "Роог Man, Rich Man, Big Man, Chief: Political Types in Melanesia and Polynesia)), Comparative Studies in Society and History 5: 285-303.

1976. Culture and Practical Reason. Chicago: University of Chicago Press.

1977. The Use and Abuse of Biology: An Anthropological Critique of Sociobiology. London: Tavistock.

1985. Islands of History. Chicago: University of Chicago Press.

1992. Anahulu: The Anthropology of History in the Kingdom of Hawaii (with Patrick Kirch), Vol. 1, Historical Ethnography. Chicago: University of Chicago Press.

1993. Goodbye to Tristes Tropes: Ethnography in the Context of Modern World History. Journal of Modern History, 65: 1-25.

1995. How "Natives" Think: About Captain Cook, For Example. Chicago: University of Chicago Press.

1996. The Sadness of Sweetness: The Native Anthropology of Western Cosmology. Current Anthropology, 37: 395-415.

Service, E. R.

1971. [1962]. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. 2nd ed., New York, NY: Random House [1* ed. - 1962].

Stebblns, G. L.

1969. The Basis of Progressive Evolution. Chapel Hill: University of North Carolina Press. White, L A.

1949. The Science of Culture: A Study of Man and Civilization. New York: Farrar, Straus & Cudahy.

White, L. Jr.

1962. Medieval Technology and Social Change. Oxford: Oxford University Press.

А. В. Коротаев

Посвящаю Джулии, Питеру и Злейн

ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Я особенно благодарен двум институтам и превосходным коллективам их сотрудников за помощь и предоставленные мне условия для научной работы в решающие периоды моих исследований и написания книги. В 1963-64 годах я был научным сотрудником Центра перспективных исследований в области наук о поведении (Пало Альто), в 1967-68 имел научный кабинет и возможность вести исследовательскую работу в Лаборатории социальной антропологии при Коллеж де Франс (Париж). Хотя у меня не было официальной должности в Лаборатории, ее директор г-н Клод Леви-Стросс принял меня с такими любезностью и предупредительностью, за которые мне было бы трудно отплатить, доведись ему в свою очередь когда-нибудь посетить меня в моем городке.

Инкорпорированное научное членство в Обществе Джона Симона Гуггенхайма в первый год моего пребывания в Париже (1967-68) и факультативное научное членство в Исследовательском Совете по общественным наукам (1958-61) также существенно поддержали меня в период вынашивания планов этих очерков.

Этот период был столь длителен и столь насыщен благотворными интеллектуальными контактами, что было бы невозможно перечислить всех коллег и исследователей, которые, тем или иным образом, повлияли на ход работы. И все же в кругу людей, с которыми меня связывают многолетние дружба и плодотворные научные дискуссии, я позволю себе в качестве исключения выделить три имени: Ремо Гуидиери, Элман Сэрвис и Эрик Вольф. Их идеи и критика, всегда сопровождавшаяся словами ободрения, имели неоценимое значение для меня и моей работы.

За последние несколько лет целиком, частично или в переводе были опубликованы некоторые из очерков. "Первоначальное общество изобилия" в сокращенном виде появилось как "La premiere societe d'abondance" в журнале "Les temps modernes"* (No. 268, Oct. 1968, 641-680). Первая часть главы 4 вначале была опубликована как "Дух подарка" в "Echanges et communications))'* (изд. Жан Пуйон и П. Маранда, Гаага: Мутон, 1969). Вторая часть главы 4 увидела свет как "Philosophie politique de I'Essai sur le don"*** в журнале "L'Homme"*"* (Vol.8 [4], 1968, 5-17). "0 социологии примитивного обмена" вначале была опубликована в "The Relevance of Models for Social Anthropology)) (изд. M. Бантон, Лондон: Тависток, 1965). Я благодарен издателям всех перечисленных материалов за разрешение воспроизвести эти статьи.

"Дипломатия первобытной торговли", первоначально опубликованная в "Эссе по экономической антропологии" (изд. Джун Хелм, Сиэтл: Американское этнологическое общество, 1965), была полностью пересмотрена для настоящего издания.

" Современность (фр.). " Обмен и средства общения (фр.). "' Политическая философия эссе о даре (фр.). Человек (фр.).

.....Уместность моделей в социальной антропологии (англ.).

ВВЕДЕНИЕ

? В разное время в течение последних десяти лет я писал отдельные очерки этого НС сборника. Некоторые написаны специально для настоящей публикации. Все они ШшЛ были задуманы и сейчас собраны здесь с упованием на антропологическую экономику, т. е. на такую экономическую теорию, которая могла бы быть противопоставлена толкованиям экономики примитивных обществ* в духе предпринимательского буржуазного бизнеса. Книга "подписывается" в пользу контроверзы, неизбежно ввязываясь в современное антропологическое противоборство между "формалистским" и "суб-стантивистским" подходами к проблемам экономической теории.**

У периодически разгорающихся в Экономической Науке на протяжении вот уже более чем ста лет формалистско-субстантивистских споров, несмотря на столь солидный срок, как кажется, не такая уж богатая история, ибо похоже, что ничего существенно не изменилось с тех пор, как К. Маркс сформулировал свои фундаментальные положения как антитезу Адаму Смиту (ср. Althusser et aL, 1966, vol. 2). Тем не менее, последнее по

* В нашей этнографической литературе термин "primitive societies)) чаще всего переводится как "первобытные общества", что определенным образом искажает теоретические позиции большинства западных авторов, им пользующихся. Для них, в том числе и для М. Салинза, примитивные общества - это, в первую очередь (хотя не только), уцелевшие до нашего или существовавшие до недавнего времени и изучавшиеся этнографически догосударственные общества, характеризующиеся опюсительно менее сложной социальной организацией, чем государственные системы. При этом многие западные авторы считают (несомненно справедливо), что все эти общества прошли длительную самостоятельную историю со времени дописьменной эпохи и поэтому не могут рассматриваться как первобытные в подлинном смысле этого слова. Для авторов, не приверженных марксистскому форма-ционному подходу к социальной истории, термин "первобытные общества" в целом нетипичен; говоря об обществах, известных лишь по археологическим памятникам, они предпочитают пользоваться термином "доисторические общества". Поэтому мы сочли правильным по всему тексту воспроизводить слово "примитивные", несмотря на некоторый негативный оттенок, который может быть усмотрен в нем неподготовленным читателем. Специалисты, пользующиеся этим термином, не вкладывают в него оценочного значения. Следует оговорить также, что М. Салинз, будучи (в годы написания этой книги) по своим теоретическим позициям неоэволюционистом (см. предисловие), показал себя не вполне чуждым также марксистскому подходу к экономической истории и имел склонность проецировать некоторые выводы из изучения современных догосударственных обществ в историческую древность. Следовательно, "доисторические общества" в его понимании как общества относительно структурно менее сложные, чем развитые государственные, также включаются в категорию "примитивные общества". [Здесь и далее звездочками обозначены примечания 0. Ю. Артемовой]. ** М. Салинз, как он сам пишет ниже, "субстантивист", для "формалистов" никакой контроверзы, которая заключается в неприменимости категорий классической экономической науки к докапиталистическим экономическим системам, не существует. Более подробно суть полемики раскроется в дальнейшем изложении.

15

времени возрождение этих споров на почве антропологии сместило акцент всей дискуссии. Если вначале предметом обсуждения была "наивная антропология" Экономики, то сегодня это "наивная экономика" Антропологии. "Формализм против субстантивиз-ма" эквивалентен следующему теоретическому выбору: между готовыми моделями ортодоксальной экономики, в особенности "микроэкономики", рассматривающимися в качестве универсально подходящих и grosso rnodo* применимых к примитивному обществу, с одной стороны, и с другой - убеждением, исходящим из посылки, что формализм недостаточно основателен и что необходима разработка новых аналитических методов, которые в большей мере бы подходили к историческим обществам, изучаемым антропологически, и в большей мере бы соответствовали интеллектуальной истории Антропологии. В широком понимании, это выбор между теоретической позицией экономики предпринимательского Бизнеса - ведь метод формализма неизбежно должен видеть в экономике примитивных обществ недоразвитые варианты нашей собственной - и культуралистской исследовательской установкой, которая принципиально принимает и ценит различные общества такими, какие они есть.**

Не видно конца этим спорам, как нет и оснований для счастливого академического заключения: "истина лежит где-то посередине". Эта книга является субстантивистской. Она, таким образом, следует привычной структуре, какая задается традиционными суб-стантивистскими представлениями. Первые очерки посвящены производству: это "Общество первоначального изобилия" и "Домашний способ производства" (последний для удобства разделен на две части - главы 2 и 3, - но они посвящены одной теме). Предметом следующих глав становятся распределение и обмен: это "Дух подарка", "О социологии примитивного обмена" и "Меновая стоимость и дипломатия примитивной торговли". Но так как экспозиция является одновременно и оппозицией, эта последовательность изложения таит в себе завуалированную стратегию полемики. Лидирующая глава ведет бой оружием противника - использует теоретические категории формализма. В главе "Общество первоначального изобилия" еще не оспаривается обычное понимание "экономики" как отношения между средствами и целями; в ней лишь отрицается, что охотники ощущают большой разрыв между ними. Следующие очерки, однако, решительно отбрасывают это индивидуалистическое предпринимательское понимание сути экономики. "Экономика" становится категорией скорее культуры, нежели поведения рассматривается скорее в одном ключе с политикой или религией нежели в интеллектуальном русле рационализма или расчета: не как индивидуальная деятельность, направленная на удовлетворение потребностей, а как процесс материальной жизни общества. Далее, заключительная глава возвращается к ортодоксальной экономике, но не к ее problematique***, а к ее проблемам. В конце предпринята попытка

* Грубо, приблизительно (итал.).

** Т. е. отказывается видеть в каких-либо человеческих обществах реликт, окаменевший "пережиток" прошлого или одну из ранних стадий социально-экономического развития, почему-то застывшего в своем движении, но рассматривает любую исправно функционирующую социально-экономическую систему как результат нормальной (а не какой-то тупиковой) исторической эволюции, шедшей своими собственными путями; иными словами, отказывается признавать "нормальным" направлением исторической эволюции только, скажем, европейский путь. *** Проблематика (фр.).

Б

применить антропологический подход к традиционному делу микроэкономики - объяснению меновой стоимости.

При всем том цель книги остается скромной: всего лишь укрепить потенциал антропологической экономики с помощью немногих конкретных примеров. В недавнем выпуске "Current Anthropology** представитель противоположной точки зрения без видимого сожаления сообщил о безвременной кончине субстантивистской экономики:

Набор слов, растрачиваемых в этом споре, не добавлял им интеллектуального веса. С самого начала субстантивисты (примером чему могут быть заслуженно знаменитые работы Поланьи и других) были высокопарно путаны и ошибочны. Как раз показателем зрелости экономической антропологии служит то, что мы за короткий шестилетний промежуток оказались способны обнаружить, в чем состояла ошибка. Статья... написанная Куком (Cook, 1966), когда он только получил диплом о высшем образовании, элегантно расправляется с контроверзой... Однако поскольку социальная наука является своего рода свободным предпринимательством [!], постольку практически невозможно окончательно низвести даже жалкую, бесполезную и сбивающую с толку гипотезу, и я ожидаю, что следующее поколение творцов высоко интеллектуальной путаницы возродит, в том или ином виде, взгляды субстантивистской экономики (Nash, 1967, р. 250).

Как же тогда охарактеризовать настоящую работу? Ведь она и не является вторым пришествием, и не несет даже самого легкого отпечатка бессмертия. Можно только надеяться, что произошла какая-то ошибка. Наверное, - как с Марком Твеном в подобной же ситуации, - слухи о смерти субстантивизма были сильно преувеличены.

В любом случае я держусь в стороне от попыток применить искусственное дыхание (изо рта в рот) в виде методологической дискуссии. Последние публикации по "экономической антропологии" уже и так чрезмерно разбухли от разговоров на этом уровне. И в то время как многие аргументы кажутся хорошими моделями, общий их эффект лишь утвердил каждую из сторон на своих исходных позициях. ("Если кого-то убеждают против его воли, он остается при своем мнении")**. Разумные доводы оказались плохим арбитром. Между тем аудитория у спорящих сторон быстро тает -- от скуки. И это теперь склоняет даже самых рьяных участников противоборства объявить себя готовыми пойти, наконец, поработать. Таков настрой и этой книги, Официально принадлежа к дисциплине, которая сама себя считает наукой, я бы предпочел полностью положиться на эти очерки в надежде, что они раскроют суть дела лучше, чем полемический способ теоретического убеждения. Таков традиционный и здоровый путь: пусть цветут все цветы, а мы увидим, какие из них принесут настоящие плоды.

Но официальная позиция, клянусь, не является моим глубочайшим убеждением. Мне кажется, что эта самая официальная антропология, запутавшаяся в паутине метафор, сотканной из категорий естественных наук и выдаваемой за одежды "общественной науки", одинаково слабо проявила как способность привести теорию в согласие с эмпирической реальностью, так и логическую состоятельность. В отличие от математики, где "истина и интересы людей не противостоят друг другу", как давным-давно

* Ведущий международный антропологический журнал. 1 "1

А* В оригинале стихи: Не who's convinced against his will / Is of the same opinion still.

сказал Гоббс, в общественной науке ничто не бесспорно, потому что общественная наука "сравнивает людей и вмешивается в их права и выгоду", так что "столь же часто, как довод выступает против человека, так и человек выступает против довода". Решающие различия между формализмом и субстантивизмом - постольку поскольку здесь признается их существование, но не то, что почитается ими за истину, - представляются идеологическими. Воплощая мудрость исконных буржуазных категорий, формальная экономика процветает как ведущая идеология у себя дома и как этноцентризм- за его пределами. Ведя борьбу с субстантивизмом, она черпает великую силу в глубокой своей совместимости с буржуазным обществом - которое также не отрицает, что конфликт с субстантивизмом может привести к конфронтации (двух) идеологий.

Когда в старые времена физики и астрономы, работая под сенью установленных церковных догм, воздавали хвалу Богу и Королю, они знали, что делали. Данный труд играет на той же оппозиции: без иллюзии, что догмы проявят гибкость, но с надеждой, что божества проявят справедливость. Политико-идеологические различия между формальным и антропологическим мышлением можно было бы с легкостью проигнорировать при написании научного труда, но это не сделает последствия их противостояния менее значительными. Нам говорят, что субстантивизм мертв. Политически, по крайней мере для какой-то части мира, это может быть и так; растение перестало развиваться. Мы слышали также, что буржуазная экономическая наука обречена, осужденная историей разделить судьбу общества, которое ее породило. Во всяком случае, не современной антропологии решать, кто здесь прав. В нашей науке достаточно научности*, чтобы по крайней мере знать, что является прерогативой общества, а также и академических небожителей, которые обладают его мандатом. Тем временем мы возделываем свои сады, ожидая, что боги пошлют нам дождь или - как думают в некоторых племенах Новой Гвинеи - просто помочатся на нас.

* Саркастический выпад против распространенной в большей мере на Западе и в меньшей мере у нас точки зрения, что общественные науки, лишенные точных методов исследования, вообще не науки - в противовес естественным наукам и математике.

ОБЩЕСТВО

ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ИЗОБИЛИЯ

Если экономика в целом -- это "мрачная наука", то изучение экономики охотников и собирателей должно быть самой мрачной ее отраслью. Почти все без исключения учебники, безоговорочно принимая априорную установку, что жизнь в палеолите была чрезвычайно тяжелой, как будто соревнуются в стремлении создать у читателя ощущение неминуемой гибели, заставляя его задаваться вопросом не только о том, как охотники умудрялись выживать, но и о том, было ли это вообще жизнью. Призрак голода охотится за охотником на страницах этих книг. Несовершенство его технических средств, как утверждается, вынуждает его трудиться не покладая рук, чтобы попросту выжить, не позволяя ему ни сделать передышку, ни накопить какой-нибудь запас и, следовательно, не оставляя "свободного времени" для "создания культуры". И даже при этом, несмотря на все свои усилия, охотник дотягивает лишь до низших уровней термодинамики - считается, что при таком способе производства на душу населения в год приходится меньше энергии, чем при любом другом. И в трактатах по экономическому развитию охотник обречен играть роль плохого примера - так называемой "экономики выживания".

Расхожие истины всегда упрямы, и противостоять им приходится полемически, формулируя необходимость ревизии в духе диалектики: на самом деле это было - если обратиться к его изучению - общество первоначального изобилия. Как это ни парадоксально, подобная формулировка ведет к другому плодотворному и неожиданному заключению. В обычном понимании общество изобилия - это такое общество, в котором все материальные потребности людей легко удовлетворяются. Утверждать, что охотники живут в условиях изобилия, значит отрицать, что исходная ситуация в эволюции человечества была предопределенной трагедией: тогда человек был пленником тяжелого труда, обусловленного постоянным несоответствием между его неограниченными потребностями и недостаточными средствами для их удовлетворения.

А ведь существуют два реальных пути к изобилию. Потребности можно "легко удовлетворять" либо много производя, либо немногого желая. Распространенные концепции в духе Гелбрейта* склонны к утверждениям, особенно подходящим для рыночных экономик: потребности человека велики, чтобы не сказать беспредельны, в то время как средства их удовлетворения ограничены, хотя и поддаются усовершенствованию, поэтому разрыв между средствами и целями может быть сокращен повышением продук-

ОБЩЕСТВО

ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ИЗОБИЛИЯ

Если экономика в целом - это "мрачная наука", то изучение экономики охотников и собирателей должно быть самой мрачной ее отраслью. Почти все без исключения учебники, безоговорочно принимая априорную установку, что жизнь в палеолите была чрезвычайно тяжелой, как будто соревнуются в стремлении создать у читателя ощущение неминуемой гибели, заставляя его задаваться вопросом не только о том, как охотники умудрялись выживать, но и о том, было ли это вообще жизнью. Призрак голода охотится за охотником на страницах этих книг. Несовершенство его технических средств, как утверждается, вынуждает его трудиться не покладая рук, чтобы попросту выжить, не позволяя ему ни сделать передышку, ни накопить какой-нибудь запас и, следовательно, не оставляя "свободного времени" для "создания культуры". И даже при этом, несмотря на все свои усилия, охотник дотягивает лишь до низших уровней термодинамики - считается, что при таком способе производства на душу населения в год приходится меньше энергии, чем при любом другом. И в трактатах по экономическому развитию охотник обречен играть роль плохого примера - так называемой "экономики выживания".

Расхожие истины всегда упрямы, и противостоять им приходится полемически, формулируя необходимость ревизии в духе диалектики: на самом деле это было - если обратиться к его изучению - общество первоначального изобилия. Как это ни парадоксально, подобная формулировка ведет к другому плодотворному и неожиданному заключению. В обычном понимании общество изобилия - это такое общество, в котором все материальные потребности людей легко удовлетворяются. Утверждать, что охотники живут в условиях изобилия, значит отрицать, что исходная ситуация в эволюции человечества была предопределенной трагедией: тогда человек был пленником тяжелого труда, обусловленного постоянным несоответствием между его неограниченными потребностями и недостаточными средствами для их удовлетворения.

А ведь существуют два реальных пути к изобилию. Потребности можно "легко удовлетворять" либо много производя, либо немногого желая. Распространенные концепции в духе Гелбрейта* склонны к утверждениям, особенно подходящим для рыночных экономик: потребности человека велики, чтобы не сказать беспредельны, в то время как средства их удовлетворения ограничены, хотя и поддаются усовершенствованию, поэтому разрыв между средствами и целями может быть сокращен повышением продук-

тивности производства, по крайней мере настолько, чтобы "насущные товары" имелись в изобилии. Но существует и иной путь к изобилию - путь, указываемый дзен-буддиз-мом. В основе его лежат предпосылки, весьма отличные от наших: материальные потребности человека ограничены и немногочисленны, и технические средства для их удовлетворения не изменяются, но в целом они вполне достаточны. Приняв стратегию дзен-буддизма, люди могут наслаждаться не имеющим аналогов изобилием - при низком уровне жизни.

Так же, я думаю, можно описать и образ жизни охотников. И это поможет объяснить некоторые наиболее, казалось бы, странные особенности их хозяйственного поведения: их "расточительность", например, склонность истреблять единовременно всю снедь, имеющуюся под рукой, как будто они сами ее производят. Свободные от рыночной одержимости дефицитом, экономические "пристрастия" охотников более последовательно сориентированы на изобилие, чем наши. Дестют де Траси*, хотя, быть может, и был "буржуазным доктринером с рыбьей кровью", но все же заставил Маркса согласиться с наблюдением, что "у бедных наций люди ощущают довольство", в то время как у богатых наций "они в большинстве своем бедны".

Все это говорится не для того, чтобы отрицать, что доземледельческая экономика испытывает давление серьезных сдерживающих факторов, но для того, чтобы настоять, опираясь на данные по современным охотникам и собирателям, на том, что человеческое существование ею обычно обеспечивается успешно. После рассмотрения фактического материала я в заключительном разделе этой главы снова вернусь к действительным трудностям экономики охотников и собирателей, ни одна из которых не определена правильно в современных концепциях палеолитической бедности.

Истоки ошибочных представлений

"Экономика простого выживания", "ограниченный досуг в исключительных _Дслучаях", "непрестанные поиски пищи", "скудные и весьма ненадежные"

энергии ОТ максимальною числа , о жизни охотников и собирателей.

Австралийские аборигены являют собой классический пример народа, чьи экономические ресурсы относятся к числу самых скудных. Часто они обитают в местах еще более суровых, чем бушмены, хотя, очевидно, этого нельзя сказать про жителей севера страны... Список видов пищи, которую аборигены северо-западной части Центрального Квинсленда извлекают из своего природного окружения, поучителен... Разнообразие этих видов впечатляет, но не следует обманываться и думать, что разнообразие означает изобилие, так как количество каждого из перечисленных элементов в природе настолько незначительно, что только самое интенсивное их использование делает выживание возможным (Herskovits, 1958, р. 68-69).

Или, опять же, относительно южноамериканских индейцев:

СС ? случаях", "непрестанные поиски пищи", "скудные и весьма ненадежные" шштЛ природные ресурсы, "отсутствие экономического избытка", "максимум энергии от максимального числа людей" -- вот шаблонные суждения антропологов

" Дестют де Трасси, Антуан-Луи-Клод (1754-1836) - французский философ.

2D

Бродячие охотники и собиратели с трудом удовлетворяли минимум своих жизненных потребностей, а зачастую испытывали и острую нехватку самого необходимого. Это находит отражение в плотности их населения - 1 человек на 10 или 20 кв. миль*. У них, вынужденных постоянно передвигаться в поисках пищи, явно не оставалось часов досуга для сколько-нибудь значительной деятельности, не направленной на удовлетворение самых насущных нужд, да они и мало что могли бы унести с собой из вещей, которые сумели бы изготовить в свободное время. Для них достаточность производства означала физическое выживание, и они редко располагали избытком продуктов или времени (Steward and Faron, 1959, p. 60; ср. Clark, 1953, p. 27 и след.; Haury, 1962, p. 113; Hoebel, 1958, p. 188; Redfield, 1953, p. 5; White, 1959).

Но традиционный мрачный взгляд на образ жизни охотников также является и до-антропологическим и внеантропологическим; в одно и то же время это и исторический взгляд, и взгляд, принадлежащий более широкому экономическому контексту, в котором оперирует антропология. Его корни уходят в эпоху, когда писал Адам Смит, или даже в ту эпоху, когда не писал никто1. Возможно, это был один из первых предрассудков, определенно относящихся к неолитическому времени - идеологическая оценка способности охотника исследовать и использовать ресурсы планеты, как нельзя лучше соответствующая исторической задаче лишить его этих последних. Должно быть, мы унаследовали этот предрассудок вместе с семенем Иакова, распространившимся "широко на запад, и на восток, и на север" на беду Исава, который был старшим сыном и искусным охотником, но оказался известным способом лишен первородства.

Однако современное низкое мнение об экономике охотников и собирателей не обязательно возводить к неолитическому этноцентризму. Буржуазный этноцентризм тоже подойдет. Современная экономика бизнеса (на каждом углу идеологические ловушки, которых антропологическим экономистам следует избегать) предложит такие же унылые заключения о жизни охотников.

Так ли парадоксально утверждать, что охотники и собиратели имели экономику изобилия, несмотря на их абсолютную бедность? Современные капиталистические общества, как бы прекрасно они ни были обеспечены, одержимы проблемой "дефицита". Недостаточность материальных средств - вот первый принцип богатейших народов мира. Представляется, что видимый материальный статус экономики не является ключевым моментом с точки зрения ее достоинств: не менее важен здесь тип экономической организации (ср. Polanyi, 1947,1957,1959; Dalton, 1961).

Рыночно-индустриальная система институирует отсутствие достатка в таких формах и таких степенях, которым нигде и никогда не было близких аналогов. Там, где производ ство и распределение регулируются колебаниями цен и все жизненное благосостояние зависит от доходов и расходов, недостаточность материальных средств становится очевидной, поддающейся численному определению отправной точкой всей экономической деятельности2. Предприниматель оказывается перед альтернативой вложения конечного

* 1 миля - 1,6 км.

1 По крайней мере, в эпоху, когда писал Лукреций (Harris, 1968, р. 26-27).

2 Исторически обусловленные реквизиты подобных подсчетов см. у Codere, 1968

(особенно pp. 574-575). [ \

капитала, рабочий (к счастью) - перед альтернативой выбора различных видов наемного труда, а потребитель... О, потребление - это двойная трагедия: то, что начинается как неадекватность средств, кончается как полное их отсутствие. Сводя воедино результаты международного разделения труда, рынок предоставляет головокружительный набор всевозможных товаров: все эти Хорошие Вещи/казалось бы, легко доступны, но завладеть всеми ими невозможно. Хуже того, в этой игре в "свободный выбор" покупателя каждое приобретение - это одновременно и лишение, так как всякая покупка - отказ от какой-нибудь другой, как правило, лишь чуть-чуть менее желанной, а в каких-то отношениях и более желанной покупки, которую можно было бы сделать вместо первой (так, вы покупаете автомобиль определенной марки, "плимут", например. Стало быть, вы уже не можете иметь "форд", и, как я могу судить по текущей телевизионной коммерческой рекламе, при этом ваши потери будут более чем материального свойства)3.

Этот приговор - "жить тяжелым трудом" - выпал одним только нам. Нехватка средств - нечто вроде судебного определения, вынесенного нашей экономикой; таково же аксиоматическое положение нашей Экономической Науки: приложение минимальных средств, противопоставленное альтернативной цели извлечь максимально возможное удовлетворение в существующих условиях. И именно с высоты этой страстно желанной выгодной позиции оглядываемся мы назад на жизнь охотников. Если современный человек со всеми его технологическими достижениями не получил все-таки всего необходимого, каковы же шансы у этого обнаженного дикаря с его ничтожными луком и стрелами? Снабдив охотника буржуазными мотивами и палеолитическими орудиями, мы авансом выносим суждение о безнадежности его ситуации4.

Однако нехватка средств не является неизбежным следствием слабых технических возможностей. Она - порождение соотношения между возможностями и целями. Мы должны допустить как эмпирическую вероятность, что охотники очень озабочены своим здоровьем, сохранить его - их главная цель, и для ее достижения лук и стрелы подходят больше всего5.

Но все же другие идеи, свойственные антропологической теории и этнографической практике, в своей совокупности препятствуют подобному пониманию.

Стремление антропологов преувеличить неэффективность хозяйства охотников отчетливо явствует из того, каким неподобающим образом его сравнивают с неолитическим хозяйством. Охотники, как категорически утверждал Лоуи, "чтобы поддерживать свою жизнь, должны работать гораздо тяжелее, чем земледельцы и животноводы" (Lowie, 1946, р. 13).

J 0 дополнительных способах институирования принципа "нехватки средств" (дефицита) в условиях капиталистического производства см. Gorz, 1967, pp. 37-38.

4 Стоит отметить, что теория современных европейских марксистов зачастую находится в согласии

с буржуазными экономическими суждениями о бедности первобытных людей. Ср. Boukharine, 1967; Mandel, 1962, vol. 1; Учебник по экономической истории, используемый студентами Университета им. Лумумбы (в Библиографии см. "Anonymous, п. d.").

5 Элман Сервис в течение длительного времени был чуть ли не единственным среди этнологов, кто противостоял традиционному мнению об убожестве жизни охотников. Замечания о досуге у аранда, высказанные им в печати (Service, 1963, р. 9), равно как и личные беседы с ним, в огромной степени вдохновили автора настоящей работы к ее созданию.

В этом конкретном пункте эволюционная антропология в особенности находила уместным, или даже теоретически необходимым, принять традиционный тон обвинения. Этнологи и археологи сделались "неолитическими революционерами"; в своем энтузиазме преклонения перед Революцией они не останавливались ни перед чем, чтобы разоблачить "первобытный строй" ("режим каменного века"), включая некоторые очень давние скандалы. И далеко не в первый раз философы стали относить раннюю стадию человеческой истории скорее к природе, чем к культуре. ("Человек, который проводит всю свою жизнь, преследуя животных только для того, чтобы их убивать и съедать, или же бродит от одного куста ягод к другому, в действительности живет как самое настоящее животное" [Braidwood, 1957, р. 122].) Таким образом, охотники были повержены, и антропология могла беспрепятственно превозносить Великий Неолитический Скачок Вперед: основное технологическое достижение, которое принесло с собой "принципиальную возможность досуга благодаря освобождению от трудов, направленных исключительно на добывание пищи" (Braidwood, 1952, р. 5; ср. Boas, 1940, р. 285).

Лесли Уайт в своем оказавшем существенное влияние на умы эссе "Энергия и эволюция культуры" объяснял, что неолит произвел "огромный прогресс в культурном развитии... как следствие огромного увеличения количества энергии в год на душу населения, осваиваемой и контролируемой благодаря земледельческому и скотоводческому мастерству" (White, 1949, р. 372). Уайт еще более подчеркнул эволюционный контраст, определив человеческое усилие как основной источник энергии палеолитической культуры и противопоставив его доместицированным растительным и животным ресурсам неолитической культуры. Такое определение источников энергии сразу позволило дать особенно низкую оценку "термодинамического потенциала" охотников - потенциала человеческого усилия: "средний ресурс мощности" в У21 лошадиной силы на душу (White, 1949, р. 369) - как раз, при устранении человеческого усилия из неолитической культурной деятельности, выходило, что люди высвобождались неким трудосберегающим изобретением (доместицированными растениями и животными). Но очевидно, что Уайт неправильно понимал проблему. Основная механическая энергия, которой располагали как палеолитическая, так и неолитическая культуры, обеспечивалась человеческими существами, будучи в обоих случаях трансформированной из растительных и животных источников, так что, за несущественными исключениями (редкие случаи непосредственного использования нечеловеческой силы), количество энергии, "используемой" на душу населения в год, было одинаковым в палеолитическом и неолитическом хозяйствах - и оно остается примерно постоянным на протяжении человеческой истории вплоть до начала промышленной революции6.

6 Очевидный изъян "эволюционного закона" Уайта заключается в использовании единицы измерения "на душу населения". В основном, неолитические общества "осваивают" большее общее количество энергии, чем доземледельческие общины, потому что доместикация поддерживает большее число людей, высвобождающих энергию. Общее увеличение общественного продукта, однако, не обязательно ведет к увеличению производительности труда, которое, по мысли Уайта, также сопровождает неолитическую революцию. Этнографические материалы, имеющиеся теперь в нашем распоряжении (см. текст ниже), позволяет допустить, что простые земледельческие хозяйства не являются более эффективными "термодинамически", чем охотничьи и собирательские - т. е., по выработке энергии на единицу человеческого труда. Аналогичным образом, некоторые археологи в последние годы при объяснении причин неолитического прогресса склонны отдавать предпочтение фактору стабильности поселения перед фактором производительности труда (ср. Braidwood and Wiley, 1962). / j

Другой специфически антропологический источник досадно неверных суждений о палеолите возникает на собственной почве этой науки, в контексте наблюдений европейцев над ныне живущими охотниками и собирателями, такими как коренные австралийцы, бушмены, она или яган*. Этот этнографический контекст имеет тенденцию искажать наше понимание охотничье-собирательской экономики в двух направлениях.

Прежде всего он предоставляет исключительные возможности для наивных суждений. Природные условия далеких экзотических краев, которые являются театром действия для современных охотничьих культур, создают у европейцев неблагоприятные впечатления для оценки жизненной ситуации первых, выносимой последними. Маргинальные** (как, например, австралийские пустыни или пустыня Калахари по сравнению с районами земледелия или местами, в которых проходит повседневная жизнь европейца) эти края вызывают у неискушенного наблюдателя вопрос: "Как вообще кто-либо может жить в местности, подобной этой?" Умозрительное заключение о том, что аборигенам лишь кое-как удается поддерживать скудное существование, казалось бы, удачно подкрепляется удивительным разнообразием их диет (ср. Herskovits, 1958, цитированное выше). Местная кухня, включающая вещи, которые кажутся европейцам омерзительными и несъедобными, наводит на мысль, что эти люди смертельно бедствуют. Подобные заключения, конечно, скорее можно встретить в ранних, нежели в поздних сообщениях - в дневниках и журналах путешественников-первопроходцев и миссионеров скорее, чем в монографиях антропологов; но именно потому, что отчеты первопроходцев составлены давно и, следовательно, близки к исходной ситуации аборигенов, к ним относятся с известным почтением.

Но это почтение, очевидно, должно сопровождаться осторожностью. Больше внимания следует уделять свидетельствам людей, подобных сэру Джоржу Грею (Grey, 1841), чьи экспедиции в 1830-х годах охватили наиболее скудные районы запада Австралии, но чье необыкновенно пристальное внимание к местному населению обязало его развенчать именно сообщения коллег об отчаянном экономическом положении туземных охотников. Ошибка, очень часто совершаемая, писал Грей, - полагать, что коренные австралийцы "имеют мало средств к существованию или временами испытывают чрезвычайную нужду в пище". Многочисленны и "почти смешны" заблуждения, в которые впадают путешественники в этом отношении: "В своих дневниках они горько сокрушаются о том, что несчастные аборигены, до крайности обездоленные судьбой, доведены до жалкой необходимости поддерживать свою жизнь всего несколькими видами пищи, которую они находят неподалеку от своих хижин... между тем, виды пищи, называемые этими авторами, во многих случаях на деле являются наиболее ценимыми аборигенами и отнюдь не лишенными хороших вкусовых и питательных качеств". Чтобы ярче продемонстрировать "невежество, которое превалировало при описании привычек и обычаев этих людей в их природном состоянии". Грей приводит один замечательный пример - цитату из сообщения его коллеги-путешественника капитана Стерта, который, столкнувшись с группой аборигенов, занимавшихся собиранием в огромных количествах смолы дерева-мимозы, сделал вывод, что "несчастные создания дошли до последней крайно-

Она и яган -- этнические группы огнеземельцев. Tj SJ

* Маргинальные здесь и далее - экологически неблагоприятные. [ |

СТИ и, будучи не в состоянии добыть себе никакое иное пропитание, оказались вынужденными собирать эту мерзкую слизь". Но, замечает сэр Джордж, смола, о которой идв1 речь, - излюбленное кушанье в этом районе, и когда приходит сезон, именно ее обилие позволяет большому числу людей собраться вместе и устроить общую стоянку, что иначе было бы невозможно. Он заключает:

Вообще говоря, туземцы живут хорошо; в некоторых местах в определенные периоды года может ощущаться нехватка пищи, но в таком случае эти места на соответствующее время забрасываются. Однако путешественнику или даже туземцу-иноплеменнику совершенно невозможно судить о том, имеется ли в данной области в достатке пища, или нет... Но на своей собственной земле туземец совсем в ином положении; он точно знает, что эта земля родит, знает время, когда наступает сезон для определенных видов пищи, и лучшие способы эти виды пищи добыть. Исходя из этого, он регулирует свое пребывание в различных частях охотничьей территории; и я только могу сказать, что всегда находил великое изобилие в их хижинах (Grey, 1841, vol. 2, pp. 259-262, выделено мною; ср. Eyre, 1845, vol. 2, p. 244 и след.).'

Вынося такую счастливую оценку. Грей особо позаботился о том, чтобы сделать исключение для "люмпен-пролетариев" - аборигенов, живущих по окраинам европей (них городов (ср. Eyre, 1845, vol. 2, pp. 250,254-255). Это исключение поучительно. Оно напоминает о втором источнике неправильных суждений. Антропология охотников • мо в значительной мере анахроническое изучение бывших дикарей: вскрытие, как ска-ыл однажды тот же Грей, трупа одного общества, проводимое представителями другого.

Собиратели, уцелевшие до нашего времени как особая социальная категория, - но, по-существу, перемещенные лица. Они представляют палеолитических "лишенцев", занимающих маргинальные убежища, не соответствующие их способу производ-< та: заповедники другой эры, места, находящиеся столь далеко за пределами сферы действия основных центров культурного прогресса, что планетарный марш культурной жолюции позволяет себе сделать там некоторую передышку, так как бедность этих краев выводит их за рамки интересов и внимания более продвинутых хозяйственных систем. Оставим в стороне живущих в благоприятных условиях собирателей, таких как индейцы северо-западного побережья Северной Америки, чье относительное процветание не вызывает споров. Остальные охотники, вытесненные из лучших районов земного шара сначала земледелием, а позднее промышленным хозяйством, оказались в заметно худших экологических условиях, чем типичные верхне-палеолитические8. Более гого, разрушительное воздействие, сопровождавшее прошлые два века европейского империализма, было особенно суровым - до такой степени, что многие этнографические ( нидетельства, составляющие антропологический "запас расхожих товаров", являются "фальсифицированным добром". Даже сообщения ранних путешественников-исследо-

' У Ходжкинсона имеется сходный комментарий, сопровождающий ошибочную интерпретацию обы-ч.и! нить кровь (в действительности, это лечебный прием - Hodgkinson, 1845, р. 227). в Об условиях жизни первобытных охотников не следует судить, как замечает Карл Сауэр, по ситуации "уцелевших до настоящего времени их наследников, зажатых в самых скудных районах земли, ГйКИХ как внутренние области Австралии, американский Великий Бассейн, арктическая тундра и тай га. Районы расселения древнего охотника изобиловали пищей" (цитируется по: Clark and Haswell, 1964, p. 23).

вателей и миссионеров могут содержать не только этноцентрические ошибочные суждения, но и описания экономик, изуродованных болезнью (ср. Service, 1962). Так, охотники Восточной Канады, о которых мы читали в "Повествовании иезуитов", были втянуты в пушную торговлю в начале семнадцатого века. У других охотников европейцы успели чересполосно опустошить природные ниши прежде, чем были получены надежные свидетельства об их традиционном производстве: эскимосы, как мы знаем, больше не могут охотиться на китов, бушмены лишены дичи, шошонская ореховая сосна была вырублена, а охотничьи земли шошонов* - вытоптаны скотом9. Если теперь этих людей описывают как пораженных бедностью, а их ресурсы как "скудные и ненадежные", указывает ли это на традиционную ситуацию или на колониальное разорение?

Огромные сложности (и проблемы), которые это глобальное отступление охотников под натиском цивилизации создает для эволюционистских интерпретаций, только недавно стали привлекать внимание исследователей (Lee and De Vore, 1968). Вопрос подлинной важности состоит в том, что современные условия жизни охотников и собирателей предлагают скорее не тест на их производственные возможности, а новые испытания высшего свойства. Тем более замечательными покажутся тогда следующие ниже сообщения об их действиях.

"Своего рода материальное изобилие"

точки зрения концепции бедности, в которой, рассуждая теоретически, живут охотники и собиратели, можно удивиться тому, что бушмены в пустыне Калахари пользуются "своего рода материальным изобилием", по крайней мере в отношении необходимых для повседневной жизни вещей, помимо еды и пищи:

Как только !кунг** станут более тесно контактировать с европейцами - а это уже практически произошло, - они ощутят острый дефицит предметов нашего быта и будут нуждаться во все большем и большем их количестве. Находясь среди одетых иноземцев неодетыми, они будут чувствовать себя униженными. Однако в своей собственной среде, окруженные предметами своего труда, они были относительно свободными от материального прессинга. За исключением воды и пищи (важные исключения!), имевшихся у них - судя по тому, что !кунг все худые, но не тощие, - в достаточном, хотя и ограниченном количестве, они располагали всем необходимым или же могли сами изготовить все необходимое, так как любой мужчина умеет делать и делает все вещи, которые производятся мужчинами, а любая женщина - все, что изготовляется женщинами... они жили в своего рода материальном изобилии,

* Шошоны - собирательное название ряда этнических групп индейцев Северной Америки, в частности - Калифорнии.

9 Сквозь тюремные решетки аккультурации можно мельком увидеть, чем могли бы быть охота и собирательство в достойных условиях, как у индейцев чипева в северном Мичигане (по отчету Александра Генри о его полном радужных впечатлений кратковременном пребывании там). См. Quimby, 1962. ** !Кунг- название одной из этнических групп бушменов Калахари; восклицательный знак передает один из так называемых щелкающих звуков, характерных для языков койсанской семьи, в которую входят и языки большей части бушменов Южной Африки.

С

потому что приспосабливали свои орудия труда под материалы, которые в избытке находи лись кругом и которые каждый легко мог взять и использовать (например, древесина, кость для изготовления оружия и орудий, тростник, волокно для плетения веревок, трава дли ки жин и ветровых заслонов и прочие материалы, которых также вполне достаточно для бытовых нужд обитателей этих мест). !Кунг всегда могли увеличить количество скорлупы страусиных яиц, идущей на изготовление бисера (чтобы носить на себе для красоты или пустить на обмен), у любой женщины останется еще не менее дюжины скорлуп для переноски воды - а больше она не унесет, - хватит и на бисер для выполнения орнаментов на украшениях. Во дя бродячий образ жизни, эти охотники и собиратели со сменой времен года передвигаются поближе к очередному источнику пищи, ходят взад и вперед то за пищей, то за водой и при пом постоянно носят на себе детей и все свои пожитки. В избытке имея под рукой почти любой материал, чтобы заменить при необходимости то или иное изделие, !кунг не выработали способов длительного хранения вещей и не нуждались в запасных вещах или в дубликатах, а может быть, просто не хотели обременять себя. Даже единственный имеющийся экземпляр они скорее всего не станут носить с собой. То, чего у них нет, они берут взаймы у других. По-гому-то они и не обрастают имуществом, и накопление вещей не получило у них связи со i га гусом (Marshall, 1961, pp. 243-44, курсив мой).

При анализе производства охотников и собирателей полезно вслед за госпожой Map шалл выделить две сферы. Вода и пища - действительно "важные исключения", которые лучше оставить для отдельного углубленного изучения. Что касается остального - пред мотов не первой необходимости, - сказанное о бушменах в общем и в частности применимо к охотникам от Калахари до Лабрадора или Огненной Земли, где, как пишет Гузинде, "гремление яган обладать более чем одним экземпляром того или иного орудия часто пре-I /юдует цель "самоутверждения". "Жителям Огненной Земли, - пишет он, - не требует-" и (юльших усилий, чтобы добыть или изготовить орудия" (Gusinde, 1961, p. 213).10

Нужды, не относящиеся к числу первоочередных для выживания, удовлетворяются и целом легко. Подобное "материальное изобилие" отчасти обусловлено легкостью про и шодства, которая, в свою очередь, связана с простотой технологии и демократическим ч.ф.жтером собственности. Изделия изготовляются из подручных материалов: камня, ко-(in, дерева, кожи; все это находится вокруг в изобилии. Как правило, ни для получения ( ырья, ни для его обработки не требуется значительных усилий. Доступ к природным ресурсам обычно самый что ни на есть непосредственный - "каждый свободно берет, что хочет", - равно как и владение инструментами производства доступно всем, а требуемые шания и навыки общеизвестны. Разделение труда предельно простое, преимущественно по половому признаку. Добавим к этому "великодушный" обычай делиться друг с другом, которым поистине прославились охотники, так что каждый, как правило, может приобщиться к существующему благосостоянию, каково бы оно ни было.

Но, конечно, "каково бы оно ни было" - это "благосостояние" соответствует объек-гивно низкому уровню жизни. Решающее значение здесь имеет то, что обычная квота

Нечто подобное можно найти у Тернбула о пигмеях Конго: "В любой момент под рукой имеется материал для создания жилища, одежды и прочих предметов материальной культуры". Он также отмечает, что нет недостатка и в самом необходимом: "В течение всего года всегда в изобилии "I1

имеются дичь и растительная пища" (Turnbull, 1965, р. 18). I \

потребляемого (так же как и число потребителей) должна быть культурно закреплена на скромном уровне. Малое число людей считает малое количество легко получаемых вещей своей жизненной удачей: скудная фрагментарная одежда, эфемерное жилище, примерно одинаковое почти во всяких климатических условиях,11 плюс несколько украшений, несколько отшлифованных изделий из кремня, а также некоторых иных предметов, таких как "кусочки кварца, извлекаемые местными лекарями из своих пациентов" (Grey, 1841, vol.2, p.266), и, наконец, кожаные мешки, в которых верная жена несет все это, - вот "богатство австралийского дикаря" (там же).

Тот факт, что для большинства охотников их экономическая ситуация - есть достаток без реального изобилия, не требует долгого обсуждения. Куда интереснее другой вопрос - почему они довольствуются столь немногим? Ответ - потому что для них это, по словам Гузинде (Gusinde, 1961, р. 2), своего рода политика, "дело принципа", а отнюдь не несчастье.

Кто ничего не желает, тот ни в чем не нуждается. Но потому ли охотники столь нетребовательны к материальным условиям жизни, что поглощены поисками пропитания, которые требуют "максимума энергозатрат от максимального количества людей", не оставляя времени и сил для обеспечения дополнительного комфорта? Некоторые этнографы не соглашаются с этим. Задача пропитания, утверждают они, решается охотниками столь успешно, что половину всего времени они, кажется, не знают, чем занять себя. Однако условием такого "достатка" являются регулярные передвижения, в некоторых случаях более интенсивные, в других - менее, но всегда достаточные, чтобы быстро обесценить собственность. 06 охотнике совершенно справедливо говорят, что его богатство - это его бремя. При его образе жизни материальные ценности могут, как отмечает Гузинде, оказаться "тяжелейшим бременем", тем большим, чем дальше он их переносит. У некоторых собирателей есть лодки, другие имеют собачьи упряжки, но большинство должно таскать на себе все свои пожитки, и поэтому в их имущество входит только то, что могут унести на себе люди. Или даже только то, что могут унести на себе женщины: мужчины должны быть свободны от поклажи, чтобы в любой момент иметь возможность преследовать дичь или защищаться от нападения врагов. Как отмечал в не слишком отличающемся контексте Оуэн Лэттимор, "настоящий кочевник - бедный кочевник". Подвижность и собственность несовместимы.

Тот факт, что добро вскоре делается в тягость, а не в радость, очевиден даже для наблюдателя со стороны. Когда Лоуренс ван дер Пост готовил для своих бушменских друзей прощальные подарки, он столкнулся со следующей проблемой:

Вопрос "Что подарить?" заставил нас пережить несколько беспокойных моментов. Мы были обескуражены, обнаружив, как мало можем дать бушменам. Почти все, казалось, грозило усложнить их жизнь, прибавить ненужный вес к их повседневной ноше. Ведь у них практически отсутствовало имущество: набедренная повязка, одеяло из шкуры да кожаные заплечные мешки. Ничего такого, что они не могли бы в минуту собрать, завернуть в одеяла и понести на плечах за тысячу миль. У них не было чувства собственности (Van der Post 1958, p. 276).

11 Некоторые собиратели, в недавнее время отнюдь не отличавшиеся архитектурными достижениями, по-видимому, строили более основательные жилища до того, как были превращены европейцами в беженцев (см. Smyth, 1878, vol. 1, pp. 125-128).

Потребность сводить к минимуму имущество, столь очевидная для случайного посетителя, должна быть второй натурой людей, ее испытывающих. Эта скромность материальных запросов институализирована: она сделалась позитивным культурным фактором, выраженным в целом наборе хозяйственных установлений. Ллойд Уорнер сообщает о мурнгин, например, что "портативность" имеет решающее значение в их системе ценностей. Мелкие вещи в целом лучше, чем крупные. В конечном счете, определяя форму будущего изделия, преимущество отдадут "относительной легкости транспортировки", а не "относительной нетрудоемкости его изготовления". Что, как пишет Уорнер, имеет "первоочередное значение", так это "свобода передвижения". И этим "стремлением к свободе от обременительного и ответственного "груза вещей"", который мешает образу жизни "общества странников", Уорнер объясняет "неразвитое чувство собственности" мурнгин и их "незаинтересованность в усовершенствовании своего технологического оснащения" (Warner, 1964, р. 136-137).

Еще одна своеобразная черта их экономики (я бы не сказал, что она является универсальной), возможно, тоже объясняется не только недостаточными навыками гигиены, но и привычным отсутствием интереса к материальному накоплению: некоторые охотники устойчиво демонстрируют вопиющую неряшливость в обращении с имуществом. Им свойственна своего рода беспечность, которая скорее бы пристала людям, мастерски овладевшим производством. Это особенно раздражает европейцев:

Они не знают, как ухаживать за своими вещами. Никому даже не приходит в голову располагать их в порядке, сушить или чистить, вешать или складывать в аккуратные стопки. Если они ищут какую-то определенную вещь, то беспорядочно перерывают все в своих корзинках, наполненных месивом из всякой всячины. Более крупные предметы, которые свалены в кучу в хижине, они таскают туда-сюда, не боясь их повредить. У европейского наблюдателя создается впечатление, что эти индейцы (яган) не ценят никаких вещей и как будто совершенно забыли об усилиях, потраченных на их изготовление12. В самом деле, никто особо не держится за свое добро и пожитки, которые, какими бы они ни были, часто с легкостью теряются и с такой же легкостью заменяются другими... Индеец никогда не заботится о вещах, даже если для этого имеются все условия. Европейцу остается только покачать головой при виде того безграничного безразличия, с которым эти люди волочат по грязи или отдают на растерзание детям и собакам совершенно новые вещи, хорошую одежду, свежие продукты и различные ценные изделия... Дорогими вещами, которые им дают, они любуются в течение нескольких часов, пока не прошло любопытство. После этого они бездумно оставляют все портиться в грязи и сырости. Чем меньше они имеют, тем удобнее им путешествовать, и в случае, если что-то сломалось, они это заменяют. Таким образом, они полностью равнодушны к материальной собственности (Gusinde, 1961, р. 86-87).

Охотник, могут сказать, - "человек неэкономический". По крайней мере, в том, что касается вещей, не первоочередных для выживания, он являет собой полную противоположность типичной карикатуре, увековеченной на первой странице любого издания "Основных принципов экономики". Потребности его скудны, а средства их достижения

" Однако вспомним комментарий Гузинде: "Огнеземельцы добывают и изготавливают свои орудия 1 П без особых усилий". I J

(относительно) многочисленны. Следовательно, он "относительно свободен от материального прессинга", не имеет "чувства собственности", демонстрирует "неразвитое чувство собственности", "полностью нечувствителен к материальному прессингу" и проявляет "недостаточную заинтересованность" в развитии технологического оснащения.

В таком отношении охотников к имуществу имеется один тонкий и важный момент. С точки зрения внутренней экономической перспективы, казалось бы, нельзя сказать, что их потребности "сдерживаются", желания - "подавляются" или даже что их понятие о благосостоянии "ограничено". Подобные формулировки заведомо предполагают наличие "Экономического человека" и борьбу охотника с собственной порочной натурой, которая в конечном счете подчиняется культурному обету бедности. Эти фразы предполагают добровольный отказ от жажды наживы, способность к которому реально никогда не была развита, и подавление желаний, о котором никогда не было речи. "Экономический человек" - это буржуазная конструкция, по выражению Марселя Мосса, "не позади нас, но впереди, как и ,,нравственный человек"". Это не означает, что охотники и собиратели обуздали свои материальные "импульсы"; они просто не сделали из них института. "Более того, если великое благо - быть свободными от величайшего зла, наши дикари (монтаны) счастливы, так как в их лесах не царствуют два тирана, приносящих ад и пытки множеству европейцев, - амбиции и скупость... - они довольствуются скромной жизнью и никто из них не продает душу дьяволу, чтобы обрести богатство" (LeJeune, 1897, р. 231).

Мы склонны считать охотников и собирателей бедными, потому что у них ничего нет; возможно, правильнее было бы считать их свободными, потому что у них ничего нет. "Крайняя ограниченность имущества освобождает их от всех забот за исключением самых насущных и позволяет наслаждаться жизнью" (Gusinde, 1961, р. 1).

Жизнеобеспечение

Вто время, когда Херсковиц писал свою "Экономическую антропологию" (1958), было принято рассматривать бушменов или австралийских аборигенов в качестве "классической иллюстрации народов, у которых экономические ресурсы крайне скудны" и которые живут в столь ненадежных местах, что "только самые интенсивные усилия могут сделать выживание возможным". Сегодня есть все основания пересмотреть это "классическое" понимание. Основания дают факты, относящиеся преимущественно к тем же двум группам. Хорошим доводом может служить хотя бы то, что охотники и собиратели работают меньше нас и добыча пропитания является у них не постоянным изнурительным занятием, а задачей, возникающей лишь периодически; времени на досуг у них - сколько угодно, а количества "дневного сна на душу населения в год" куда больше, чем в любом другом обществе.

Некоторые убедительные факты, относящиеся к Австралии, появляются уже в ранних источниках, но сейчас нам особенно посчастливилось получить многочисленные

10

материалы, собранные в 1948 году американо-австралийской научной экспедицией в Арнемленде. Опубликованные в 1960 году, эти поразительные данные должны побудить к пересмотру взглядов на австралийский материал более чем вековой давности, а возможно, и потребовать ревизии всей антропологической мысли за еще более длительный период. Ключевым здесь стало исследование Маккарти и Макартура (McCarthy and McArthur, 1960), посвященное распределению времени, затрачиваемого на охоту и собирательство, и дополненное проделанным Макартуром анализом питательной ценности добываемых продуктов.

Рис. 1.1 и 1.2 суммируют основные результаты исследований. Это были кратковременные наблюдения, проведенные во время нецеремониальных периодов*. Наблюдения за жителями района Фиш Крик велись и фиксировались дольше (14 дней), чем наблюдения за жителями побережья Хемпл Бэй (7 дней). Насколько я могу судить, в отчетах речь идет только о работе взрослых. Диаграммы отражают информацию о расписанных этнографами буквально по минутам занятиях охотой, сбором растений, приготовлением пищи и починкой оружия. На обеих стоянках люди были свободно кочующими коренными австралийцами, жившими в период исследования вне миссии или других поселков, хотя это не обязательно была постоянная или даже обычная для них обстановка."

Следует серьезно остерегаться делать общие выводы и исторические проекции исключительно на основании данных по Арнемленду. И не только потому, что контекст наблюдений был более чем далек от изначального традиционного, а время исследования было слишком кратким, но и потому, что определенные аспекты современной ситуации (например, появление металлических орудий или уменьшение нагрузки на ресурсы в связи с депопуляцией) могли повысить уровень производства аборигенов. Другие обстоятельства, которые, строго говоря, должны были бы понизить экономическую продуктивность, скорее удваивают, нежели устраняют наши сомнения: к примеру, эти "полунезависимые" охотники, вероятно, не настолько умелы, как их предки. На данный момент мы предлагаем относиться к выводам по Арнемленду как к экспериментальным, достоверным в той степени, в которой они подтверждаются другими этнографическими и историческими отчетами.

* Имеются в виду периоды, в которые не проводились религиозные церемонии. " Фиш Крин - стоянка во внутренних районах Западного Арнемленда, с шестью взрослыми мужчинами и тремя взрослыми женщинами. Хемпл Бэй - прибрежное поселение на о-ве Грот Эйланд; оно включало четырех взрослых мужчин и четырех женщин, а также пятерых детей и подростков. Исследование в Фиш Крик проводилось в конце сухого сезона, когда обеспеченность растительной пищей была низка; охота на кенгуру была успешной, хотя животные становились все более осторожными в условиях постоянных преследований. В Хемпл Бэй растительная пища имелась в изобилии, рыбная ловля протекала по-разному, но в целом была успешной по сравнению с другими прибрежными стоянками, посещаемыми экспедицией. Ресурсы в Хемпл Бэй были богаче, чем в Фиш Крик. То, что в Хемпл Бэй уходило больше времени на добывание пищи, было, может быть, связано с необходимостью кормить пятерых детей. Группа Фиш Крик, однако, содержала первоклассного специалиста, занимавшегося исключительно своим делом, а различия в трудовых и временных затратах частично могли быть следствием естественно обусловленных различий между побережьем и континентом. При охоте во внутренних районах добыча часто попадается в больших количествах, так что один день работы может обеспечить два дня существования. Занятия рыболовством и собирательством, возможно, менее продуктивны 11 и, чтобы быть результативными, требуют более длительных и регулярных усилий. J |

б

5 4 3 2 1

Рисунок 1.1. Количество часов в день, потраченное на деятельность по добыванию пищи. Группа Фиш Крик

Источник: McCarthy and McArthur, 1960.

Первое и наиболее очевидное заключение состоит в том, что труд этих людей не изнурителен. Время, затрачиваемое человеком на добывание и приготовление пищи, в среднем составляло 4-5 часов в день. Второе: они работают не непрерывно. Проблема добывания пищи не стоит перед ними постоянно; временами они добывают достаточно, чтобы снабдить себя впрок, благодаря чему у них остается масса времени, которое они могут проводить, ничего не делая. В сфере производства средств жизнеобеспечения, так же как и в других сферах, мы сталкиваемся с добыванием отдельных предметов, коуг которых ограничен. При охоте и собирательстве запас подобных предметов пополняется нерегулярно, соответственно и распорядок работы оказывается неустойчивым.

Третья характерная черта охоты и собирательства, которую невозможно вообразить, исходя из имеющихся ранее представлений: создается впечатление, что эти австралийские аборигены скорее недоиспользуют свои объективно существующие экономические возможности, чем исчерпывают трудовые усилия и имеющиеся в их распоряжении ресурсы до предела возможного.

Количество пищи, собираемой за день, во всех случаях могло бы быть большим. Хотя поиск еды был для женщин работой, которая продолжалась без конца день за днем (однако см. рис. 1.1 и 1.2), отдыхали они довольно часто, не проводя все дневное время в поисках и приготовлении пищи. Работа по добыванию пищи у мужчин была менее регулярна, и если в один день им доставалась хорошая добыча, они зачастую отдыхали весь следующий день. Возможно, неосознанно они сопоставляют преимущества большого запаса пищи с усилиями, необ-

33

ходимыми для ее добывания, и, возможно, они сами решают, какое количество считать достаточным, и останавливаются, когда добывают его (McArthur, I960, р. 92).

Следовательно, в-четвертых, хозяйство не требовало больших физических усилий. В полевых заметках исследователей показано, что эти люди сами задают себе темп, и лишь в одном случае охотник описан как "крайне утомленный" (McCarthy and McArthur, 1960, p. 150 и след.). Сами жители Арнемленда также не находили задачу выживания обременительной. "Они, очевидно, не подходили к этому ни как к неприятной работе, от которой нужно отделаться как можно скорее, ни как к неизбежному злу, которое нужно откладывать, насколько возможно" (McArthur, 1960, р. 92).14 В этой связи, а также в связи с недоиспользованием экономических ресурсов, стоит обратить внимание, что охотники Арнемленда, как представляется, не довольствуются "прожиточным минимумом". Как и другим австралийцам (ср. Worsley, 1961, р. 173), им надоедает однообразный пищевой рацион; похоже, часть их времени уходит на обеспечение разнообразия пищи сверх просто достаточной (McCarthy and McArthur, 1960, p. 192).

В любом случае, рацион охотников был, согласно стандартам Американского национального исследовательского совета (NRCA), адекватным. В среднем, на человека в Хемпл Бэй приходилось 2160 калорий в день (по четырехдневным наблюдениям), а в Фиш Крик - 2130 калорий (11 дней). В табл. 1.1 представлено дневное потребление различных питательных веществ в процентах, подсчитанное Макартуром в соответствии с нормами, рекомендуемыми NRCA.

И что же, наконец, говорит нам это арнемлендское исследование в связи со знаменитой проблемой досуга? Складывается впечатление, что охота и собирательство дают необычайно высокую степень свободы от хозяйственных забот. Группа из Фиш Крик имела на иждивении человека, который якобы был профессиональным (занятым полный день) мастером-ремесленником. Ему было лет 35-40, и, по-видимому, основной его специальностью было безделье.

Он совсем не ходил на охоту с другими мужчинами, но однажды ловил сетью рыбу со всей возможной энергией. Иногда он ходил в буш за гнездами диких пчел. Уилира был искусным умельцем, он чинил копья и копьеметалки, изготовлял курительные трубки и "музыкальные трубы"*

Таблица 1.1. Дневное потребление питательных веществ в процентах, в соответствии с рекомендуемыми нормами

калории белки железо кальций витамин С

Хемпл Бэй 116 444 80 128 394

. Фиш Крик 104 544 33 355 47

Источник: McCarthy and McArthur, I960.

" У некоторых австралийцев, например, йир-йоронт, в языке даже не различаются слова "работать" и "играть" (Sharp, 1958, р. 6).

* Духовые музыкальные инструменты крупных размеров, сделанные из полого ствола небольшого дерева.

и однажды приделал рукоять к топору (по особой просьбе) с большим мастерством. Поми мо этих занятий, большую часть времени он тратил на разговоры, еду и сон (McCarthy and McArthur, 1960, p.148).

Уилира не был полным исключением. Мужчины проводили большую часть времени, проводя его в буквальном смысле: оно уходило на отдых и сон (см. табл. 1.2 и 1.3).

Помимо времени (главным образом, в промежутках между определенными занятиями и во время приготовления еды), проводимого в повседневном общении, болтовне, сплетнях и то му подобном, несколько дневных часов тратилось на сон и отдых. Как правило, мужчины, ее ли они оставались на стоянке, спали после завтрака в течение одного-полутора часов, инш да даже дольше. Также, возвратившись с охоты или рыбной ловли, они обычно ложились поспать либо сразу по приходе, либо пока дичь готовилась. На стоянке Хемпл Бэй мужчины спали, когда они возвращались рано, и не спали, если они приходили после 4.00 пополудни. Если они оставались на стоянке в течение всего дня, они спали, когда придется, и всегда по еле завтрака. Женщины, занимаясь собирательством в лесу, отдыхали, казалось, чаще, чем мужчины. Оставаясь на стоянке весь день, они тоже спали в свободные часы, иногда подол гу (McCarthy and McArthur, 1960, p. 193).

Арнемлендцы не смогли "построить культуру", строго говоря, не из-за нехватки времени, а из-за праздных рук.

Такова была ситуация у охотников и собирателей Арнемленда. Относительно бушменов, которых Херсковиц экономически уподоблял австралийским охотникам, два недавних великолепных отчета Ричарда Ли показывают, что их положение было по-существу таким же (Lee, 1968; 1969). К сообщениям Ли следует особо прислушаться не только потому, что они касаются бушменов вообще, но - бушменов !кунг района Добе, соседствующих с бушменами района Най Най, о системе жизнеобеспечения которых г-жа Маршалл вынесла важные заключения совсем не в духе идеи "материального изобилия". Жители Добе населяют тот район Ботсваны, в котором бушмены !кунг обитали по крайней мере в течение ста лет и лишь теперь стали испытывать давление факторов, требующих переселения. (К ним, однако, поступал металл с 1880-90-х гг.) Проводилось интенсивное изучение процесса производства средств к существованию в сухой сезон на стоянке с 41 обитателем (обычная численность подобных поселений). Наблюдения осуществлялись в течение четырех недель в июле-августе 1964 г. в период перехода от более благоприятного к менее благоприятному времени года, представляющийся в связи с этим вполне репрезентативным по насыщенности обычными трудностями жизнеобеспечения.

Несмотря на низкий годовой уровень осадков (от 6 до 10 дюймов)*. Ли обнаружил в районе Добе "удивительное изобилие растительности". Источники пищи были "многочисленны и разнообразны", особенно богатые калориями орехи мангетти - "их было такое изобилие, что они ежегодно несобранные миллионами сгнивали на земле" (все цитаты из: Lee, 1969, p. 59)15. Его сообщения о времени, проводимом за добыванием

* От 150 до 250 мм.

'л Такая оценка местных ресурсов тем более замечательна, что этнографическая работа Ли проводилась на второй и третий годы "одной из самых суровых засух в истории Южной Африки" (Lee, 1968, ] р. 39; 1969, р. 73 п.). J

День Мужчины в среднем Женщины в среднем

1 2 ч. 15 мин 2 ч. 45 мин

2 1 ч. 30 мин 1 ч. 00 мин

3 Большая часть дня

4 Урывками

5 Урывками и большую часть дня

6 Большая часть дня

7 Несколько часов

8 2 ч. 00 мин 2 ч. 00 мин

9 50 мин 50 мин

10 Дневное время

11 Дневное время

12 Урывками, дневное время 13

14 3 ч. 15 мин 3 ч. 15 мин

Источник: McCarthy and McArthur. 1960.

Таблица 1.3. Дневной отдых или сон, группа Хемпл Бэй

День Мужчины в среднем Женщины в среднем

1 45 мин

2 Большая часть дня 2 ч. 45 мин

3 1 ч. 00 мин

4 Урывками Урывками

5 - 1 ч. 50 мин

6 Урывками Урывками

7 Урывками Урывками

Источник: McCarthy and McArthur. 1960.

Таблица 1.2. Дневной отдых или сон, группа Фиш Крик

пищи, поразительно близки к результатам наблюдений в Арнемленде. Данные Ли суммированы в табл. 1.4.

Подсчеты, относящиеся к бушменам, показывают, что охотничье-собирательский труд одного человека достаточен, чтобы содержать четверых или пятерых. Если принимать это за чистую монету, то получается, что бушменское добывание еды более эффективно, чем французское фермерское хозяйство в период, предшествующий Второй мировой войне, когда более 20% занятого в нем населения кормило остальную часть. Конечно, следует признать такое сравнение сомнительным, но оно не настолько сомнительно, насколько поразительно. Из общего числа свободно бродивших бушменов, с которыми контактировал Ли, 61,3% (152 из 248) являлись эффективными производителями пищи; остальные были либо слишком юны, либо слишком стары, чтобы вносить сколько-нибудь значительный вклад. На той стоянке, которая находилась под непосредственным наблюдением, 65% были "эффективными". Таким образом, практически соотношение производителей

Таблица 1.4. Сводка повседневной работы бушменов Добе

1

Неделя Средний размер группы* Человеко-дни потребления} Человеко-дни работы Рабочие дни в неделю на одного взрослого Показатель жизнеобеспечения усилияi

1

(6-12 июля) 25,6 (23-29) 179 37 2,3 0,21

2

(13-19 июля) 28,3 (23-37) 198 22 1,2 0,11

3

(20-26 июля) 34,3 (29-40) 240 42 1,9 0,18

4

(27 июля - 2 авг.) 35,6 (32-40) 249 77 3,2 0,31

Итого за 4 недели 30,9 866 178 2,2 0,21

Скорректированный итог § 31,8 668 156 2,5 0,23

* Указаны средние размеры группы и диапазон колебаний в размерах группы. Для стоянок бушменов характерны значительные флуктуации численности в короткие промежутки времени, t Включает и детей и взрослых, чтобы дать комбинированный итог дней, требующихся для добывания пищи, потребляемой за неделю.

\ Показатель был придуман Ли, чтобы проиллюстрировать соотношение между потреблением и необходимой для его обеспечения работой: S = W/C, где W - число рабочих человеко-дней, а С - число дней потребления. Обратное отношение покажет, сколько человек могло бы существовать на добытое в течение дня работы.

§ Неделя 2 была исключена из окончательных подсчетов, потому что исследователь дал на стоянку часть ни щи (на два дня).

Источник: Lee, 1969.

31

пищи и населения в целом равняется 3:5 или 2:3, но эти 65% людей "работали 36% времени, а 35% людей вообще не работали"! (Lee, 1969, р. 67).

Получается, что на каждого работающего приходится около полутора-двух дней труда в неделю. ("Иными словами, каждый продуктивный индивид содержал себя и иждивенцев и тем не менее имел еще от трех с половиной до пяти с половиной дней, свободных для других видов деятельности".) Если считать полноценным "рабочим днем" 6 часов, то у жителей Добе, работавших 15 часов в неделю, оказывается в среднем 2 часа 9 мин. труда в день. Это даже ниже, чем нормы Арнемленда. Однако приведенные цифры не учитывают труд, затраченный на приготовление еды и изготовление различных трудовых принадлежностей. Принимая во внимание все, можно считать трудовые затраты бушменов очень близкими к трудовым затратам коренных австралийцев.

Как и австралийцы, бушмены проводили время, не посвященное добыванию средств к существованию, ничего не делая или в занятиях досуга. Здесь опять обнаруживается тот самый характерный палеолитический ритм - день-два активной работы, день-два передышки. Эти последние проходят на стоянке без особых дел. Хотя добывание пищи является первостепенной производственной деятельностью, пишет Ли, "большая часть времени у этих людей (от четырех до пяти часов в неделю) проходит в иных занятиях, таких, как отдых или посещение других стоянок" (Lee, 1969, р. 74):

Женщина за один день собирает достаточно еды, чтобы кормить свою семью три дня, и остальное время проводит, отдыхая, занимаясь рукоделием, навещая другие стоянки или принимая гостей с других стоянок. Такая ежедневная хозяйственная рутина, как приготовление пищи, колка орехов, собирание дров для костра и хождение за водой, занимает от одного до трех часов ее времени. Этот ритм размеренного труда и размеренного досуга поддерживается в течение всего года. Мужчины как будто склонны работать интенсивнее, чем женщины, но их распорядок жизни не является столь равномерным. Нередко мужчина со страстью охотится всю неделю, а потом не ходит на охоту в течение двух или трех недель. Так как охота - дело непредсказуемое и подлежащее магическому контролю, бывает, что охотники переживают полосу неудач и прекращают охоту на месяц или дольше. В такие периоды хождение в гости и различные развлечения, особенно танцы, являются основными занятиями мужчин (Lee, 1968, р. 37).

Добываемые у бушменов района Добе средства к существованию обеспечивали 2140 калорий на душу в день. Однако Ли подсчитал, что, принимая во внимание вес тела, нормальную активность, возрастной и половой состав населения Добе, этим людям необходимо всего 1975 калорий на душу. Некоторый избыток пищи, вероятно, доставался собакам, которые поедали то, что оставляли люди. "Можно сделать заключение, что бушмены отнюдь не вели существование на уровне ниже стандарта прожиточного минимума, на грани голода, как это обычно полагали" (Lee, 1969, р.73).

Будучи изолированными, арнемлендский и бушменский отчеты дают вносящий сумятицу, если не решающий, бой прочно окопавшимся теоретическим позициям. Арнем-лендское исследование, искусственное по замыслу и исполнению, не без оснований считается особенно сомнительным. Но свидетельства этой экспедиции во многих отношениях звучат в унисон с наблюдениями, сделанными в других местах Австралии, равно как и в других областях охотничье-собирательского мира. Много таких сведений по австралийцам идет из девятнадцатого столетия, при этом некоторые исходят от весьма проницательных наблюдателей, достаточно осторожных, чтобы сделать исключения для аборигена, вошедшего в контакт с европейцами, так как "его источники пищи урезаны и... он во многих случаях оттеснен от водоемов, являющихся центрами лучших охотничьих угодий" (Spencer and Gillen, 1899, p. 50).

Абсолютно надежный пример дают хорошо обеспеченные водой районы Юго-Восточной Австралии. Там аборигены были облагодетельствованы рыбными ресурсами, столь обильными и легко доступными, что одному скваттеру*, жившему и занимавшемуся хозяйством в Виктории 1840-х гг., оставалось только задаваться вопросом: "Как эти люди умудрялись убивать время, пока не явился мой отряд и не научил их курить?" (Curr, 1965, р. 109). Курение, по крайней мере, решало хозяйственную проблему - ту, что нечем заняться. "Это дополнительное новшество пришлось им очень кстати... жизнь потекла плавно, часы досуга делились между отправлением трубки по месту назначения и выпрашиванием у меня табака". В минуты более серьезного настроя старый скваттер сделал попытку подсчитать количество времени, затрачиваемого на охоту и собирательство людьми, населявшими бывший Порт Филипп Дистрикт. Женщины проводили вне стоянки в своих собирательских походах примерно по шесть часов в день, "половина этого времени проходила без дела в тени деревьев или у костра"; мужчины отправлялись на охоту вскоре после того, как женщины покидали стоянку, и возвращались приблизительно в одно с ними время (там же, р. 118). Кёрр находил, что еда, полученная таким образом, была "посредственного качества", "хотя и легко доставалась", что шести часов в день "с избытком хватало" для ее добывания и что на деле эта страна "могла бы прокормить вдвое больше чернокожих, чем мы в ней обнаружили" (там же, р. 120). Очень сходные комментарии оставлены другим ранним автором, Клементом Ходжкинсоном, описавшим аналогичную природную среду в северо-восточной части Нового Южного Уэллса. Несколько минут рыбной ловли могут дать достаточно, чтобы прокормить "все племя" (Hodgkinson, 1845, р.223; ср. Hiatt, 1965, pp. 103-104). "В действительности на всей территории восточного побережья чернокожие никогда так не страдали от недостатка пищи, как это полагали многие соболезнующие авторы" (Hodgkinson, 1845, р. 227).

Но люди, которые населяли эти более плодородные районы Австралии, преимущественно на юго-востоке, не инкорпорированы в сегодняшний стереотип аборигена. Они были рано стерты с лица земли16. Отношение европейцев к этим "черным парням" оп-

* Скваттерами в Австралии назывались переселенцы, самовольно захватывавшие незанятые земли. Iio-видимому, здесь речь идет об одном из корреспондентов Кёрра, сообщавшем об аборигенах, ко-юрые жили в окрестностях его земельного участка.

" Как тасманийцы, о которых Бонуик писал: "Аборигены никогда не испытывали недостатка в пище, хотя г-жа Сомервиль и пыталась утверждать в своей "Физической географии", что они были "поистине жалки в стране, где средства к существованию столь скудны". Д-р Дженнент, служивший одно время протектором [Протектор (от англ. protect, защищать) - в колониальной Австралии чиновник, уполномоченный следить за соблюдением интересов аборигенов в определенном административном округе. - Примеч. пер.], пишет: "Они должны быть обеспечены сверхдостаточно, и им требовалось немного напряжения или технических средств, чтобы прокормить себя"" (Bonwick, 1870, р. 14).

ределялось конфликтами из-за природных богатств страны; будучи поглощены процессом разрушения, они имели мало времени или склонности позволить себе роскошь созерцания. В итоге, этнографическое сознание унаследовало лишь мелкие осколки: главным образом - группы из внутренних районов, главным образом - жители пустынь, главным образом - арунта*. Не то чтобы абориген арунта был обеспечен хуже всех - в среднем, "его жизнь ни в коем случае нельзя назвать жалкой или очень тяжелой" (Spencer and Gillen, 1899, p. 7).17 Ho племена Центральной Австралии не должны считаться - с точки зрения численности или экологической адаптации - типичными представителями коренных австралийцев. Следующая сводка сведений о туземной экономике, сделанная Джоном Эдвардом Эйром, который пересек южное побережье, преодолел хребет Флиндерс И жил некоторое время в более обильном районе Муррея,'с достаточным основанием может быть признана по крайней мере репрезентативной.

На большей части территории Новой Голландии, там, где не случилось еще поселиться европейцам и где всегда можно найти свежую воду на поверхности**, туземец без труда добывает достаточное количество еды в течение всего года. Это правда, что состав его рациона изменяется в зависимости от времени года и природного устройства страны, которую он населяет; но редко бывает, чтобы какие-либо сезонные условия или какие-либо природные обстоятельства не позволяли бы ему обеспечить себя животной и растительной пищей... Многие из этих [главных] видов [пищи] доступны не просто в изобилии, но в таких огромных количествах, что их хватает в течение весьма длительного времени на прокорм многих сотен туземцев, собирающихся в одном месте... Во многих районах на морском побережье и во внутренних частях страны в реках, что покрупнее, ловят рыбу очень хороших сортов и в больших количествах. У озера Виктория... я видел шестьсот туземцев, расположившихся в одном месте, все они питались рыбой из озера, возможно, с добавкой листьев mesembryanthemum. Когда я оказывался среди них я ни разу не заметил признаков нужды на их стоянках... В Мурунде, когда Муррей ежегодно затапливает низкие берега, речные раки выползают на поверхность земли... в таких огромных количествах, что я видел, как четыреста туземцев в течение нескольких недель жили вместе, питаясь ими, и при этом множества испорченных или просто выброшенных за ненадобностью раков хватило бы на прокорм еще четыремстам... На Муррее в начале декабря также можно добыть неограниченное количество рыбы.

...Количество [рыбы], вылавливаемое... за несколько часов, невероятно... Другой излюбленный вид пищи, столь же изобилующий в определенные сезоны в восточной части континента - мотыльки особой породы, которых туземцы достают из впадин и расщелин в горах в определенных местах... Верхушки, листья и стебли определенного вида кресс-салата, собираемого в надлежащий сезон... обеспечивают высоко ценимый и неисчерпаемый источник пищи для неограниченного числа туземцев... У туземцев есть много других видов пищи, столь же обильных и ценимых, как те, что я перечислил (Eyre, 1845, vol. 2, pp. 250-254).

* Арунта - одна из самых известных этнических групп аборигенов, локализовавшаяся в Центральной Австралии, прежде чаще именовавшаяся "аранда", а в настоящее время называемая аррернте. 17 Это по контрасту с другими племенами, обитавшими в более глубинных частях Центрально-Австралийской пустыни, и именно в "обычных обстоятельствах", а не во времена продолжительных засух, когда "ему приходилось терпеть лишения" (там же).

** В засушливых районах Австралии аборигенам приходилось рыть колодцы или иными способами добывать воду из-под земли.

Оба - и Эйр, и сэр Джордж Грей, чьи оптимистические взгляды на экономику аборигенов мы уже отметили, оставили специальные оценки трудовых затрат австралийцев на обеспечение средств к существованию, измеряемых количеством часов в день. (Материалы Грея включают данные о жителях весьма непривлекательных районов Западной Австралии.) Свидетельства этих джентльменов и исследователей очень близки к средним показателям по Арнемленду, полученным Маккарти и Макартуром. "Во все обычные сезоны, - писал Грей (что значит - когда люди не вынуждены из-за плохой погоды безвылазно сидеть в хижинах), - они могут за два-три часа добыть пропитание на целый день, но они имеют обыкновение бесцел1, - брести от одного места к другому, лениво собирая то, что попадается по дороге" (Gtev, 1841, vol. 2, p. 263; курсив мой). Также и Эйр утверждает: "Почти в каждой области континента, которую я посетил, там, где присутствие европейцев или их скота не ограничило или не уничтожило традиционные местные средства жизнеобеспечения, я обнаруживал, что туземцы могли обычно за три или четыре часа добыть столько еды, сколько нужно на день, и это без всяких мучений или утомления" (Eyre, 1845, pp. 254-255; курсив мой).

То же самое отсутствие непрерывности жизнеобеспечения, непрерывности труда, о котором сообщают Маккарти и Макартур - модель перемежающихся поисков пищи и сна, - многократно отражается в ранних и поздних наблюдениях, сделанных по всему континенту (Eyre, 1845, vol. 2, pp. 253-254; Bulmer, in Smyth, 1878, vol. 1, p. 142; Mathew, 1910, p. 84; Spencer and Gillen, 1899, p. 32; Hiatt, 1965, pp. 103-104). Базедов принимал это за всегдашнее обыкновение аборигена: "Когда его дела идут гармонично, пища добыта, вода имеется, абориген делает свою жизнь возможно более легкой, так что постороннему наблюдателю он может даже показаться ленивым" (Basedow, 1925, р. 116).18

Вернемся, однако, в Африку, где хадза* долгое время наслаждались сравнительно легкой жизнью, неся нагрузку по жизнеобеспечению не более напрягающую, если измерять ее часами труда в день, чем бушмены или австралийские аборигены (Woodburn, 1968). Живя в районе "исключительного изобилия" животных и регулярного созревания плодов (вблизи озера Эйязи), мужчины хадза, кажется, гораздо чаще добывают дичь по случаю, нежели ищут случая добыть дичь. В течение продолжительного сухого сезрна они проводят большую часть дня, без конца играя в карты, может быть, только затем, чтобы проиграть свои стрелы с металлическими наконечниками, которые нужны для охоты на крупную дичь в другое время года. Как бы там ни было, многие мужчины "совершенно не готовы или неспособны к охоте на крупную дичь, даже когда у них есть необходимые для этого стрелы". Только незначительное меньшинство мужчин, пишет Вудберн, являются активными охотниками на крупных животных и, если женщины в целом более прилежны в своем собирании растений, то это делается в свободной неспешной манере и без продолжительной работы (ср. р. 51; Woodburn, 1966). Несмотря на

18 Далее Базедов продолжает, оправдывая безделье этих людей перееданием, а переедание он оправдывает периодами голода, переживаемыми туземцами; периоды же голода он, в свою очередь, объясняет засухами, которым подвержена Австралия, а последствия засух еще усугубляются эксплуатацией страны белым человеком.

* Хадза - малочисленная (по одним данным 400 чел., по другим - 600) группа охотников и

собирателей в Танзании. Существует гипотеза об отдаленном родстве их языка с языками бушменов || 1

и готтентотов Южной Африки. 1 |

такую небрежность и лишь ограниченную хозяйственную кооперацию, хадза "тем не менее добывают достаточно еды без чрезмерных усилий". Вудберн предлагает такую "очень грубую приблизительную оценку" потребностей в труде по жизнеобеспечению: "Вероятно, в течение года в целом меньше двух часов в день расходуется на добывание пищи" (Woodburn, 1968, р. 54).

Интересно, что хадза, обученные жизнью, а не антропологами, отвергают неолитическую революцию, чтобы сохранить свой досуг. Окруженные земледельцами, они вплоть до недавнего времени отказывались культивировать растения "главным образом, на том основании, что это потребовало бы слишком много тяжелой работы".19 В этом они подобны бушменам, которые на неолитический вопрос отвечают своим вопросом: "Почему мы должны выращивать растения, когда в мире так много орехов монгомонго?" (Lee, 1968, р. 33). Более того, Вудберн вынес впечатление, правда, все еще не подтвержденное, что хадза действительно тратят меньше энергии и, возможно, меньше времени на обеспечение себя средствами существования, чем соседствующие с ними земледельцы Восточной Африки (Woodburn, 1968, p. 54).20 Теперь сменим континент (но не концепцию*). Прерывистая хозяйственная деятельность южноамериканского охотника также может показаться стороннему европейскому наблюдателю безнадежной чертой "природного склада":

Ямана** неспособны к постоянному, ежедневному тяжелому труду. Это очень досаждает европейским фермерам и нанимателям, на которых ямана часто работают. Их работа - "то стоп, то поехали", но и при нерегулярных усилиях они могут развивать значительную энергию в течение некоторого времени. Потом, однако, они выказывают стремление к неограниченно долгому отдыху, во время которого лежат, ничего не делая и не проявляя признаков большой усталости... Очевидно, что такие перерывы в работе приводят европейского нанимателя в отчаяние, но индеец ничего не может с этим поделать. Таков его природный склад (Gusinde, 1961, р. 27).г'

" Эта фраза появилась в тексте доклада Вудберн а, розданном участникам Веннер-Греновского симпозиума "Человек - охотник"; в опубликованном варианте она повторена с пропусками (Woodburn, 1968, р. 55). Я надеюсь, что не будет бестактным или неэтичным процитировать ее здесь. z° "Земледелие фактически было первым примером рабского труда в истории человека. Согласно библейской традиции, первый преступник, Каин, был возделыватель земли" (Lafargue, 1909 [1883], р. 11 п.).

Примечательно также, что соседи-земледельцы и бушменов, и хадза быстро обращаются к менее надежным охоте и собирательству, когда в их жизни возникает угроза засухи и голода (Woodburn, 1968, р. 54; Lee, 1968, pp. 39-40).

* В оригинале игра слов, которую переводчики попытались передать, несколько исказив смысл (То change continents but not contents - букв.: Чтобы сменить континенты, но не содержание). ** Ямана - другое название яган, группа огнеземельцев.

" Эта распространенная неприязнь, проявлявшаяся при работе по найму у европейцев людьми, еще недавно "первобытными" - неприязнь, присущая не одним лишь охотникам, - могла бы подготовить антропологию к восприятию того факта, что традиционная экономика знала только скромные цели, такие, которые давали бы исключительную свободу, значительные "передышки от единственной заботы - добычи пропитания".

Охотничья экономика часто может также недооцениваться из-за ее предполагаемой неспособности поддерживать специализированное производство (ср. Sharp, 1934-35, р. 37; Radcliff-Brown, 1948, р. 43; Spencer, 1959, pp. 155, 196, 251; Lothrup, 1928, p. 71; Steward, 1938, p. 44). Если у охотников и нет специализации, то скорее всего из-за отсутствия "рынка", а не из-за отсутствия времени.

Отношение охотников к возделыванию земли подводит нас, наконец, к нескольким

и всегда трудную для понимания. Более того, в сферу, где, кажется, охотники своими странными обычаями как будто нарочно перенапрягают нашу способность понимать их. Так что напрашиваются самые крайние интерпретации: либо эти люди дураки, либо им действительно не о чем беспокоиться. Первая интерпретация могла бы быть результатом правильной логической дедукции, основанной на факте беззаботности охотников и в то же время исходящей из предпосылки, что их экономическое положение в действительности бедственно. Но, с другой стороны, если жизнеобеспечение обычно дается легко, если обычно можно рассчитывать на успех, то тогда кажущееся неблагоразумие людей перестает казаться таковым. Рассуждая о невиданном развитии рыночной эконо-

===

вырваться на свободу. Наше унизительное рабское преклонение перед материальным, которое вся мировая человеческая культура стремилась смягчить, было намеренно еде-лано 6o.ee жестким" (Polanyi, 1947, р. 115). Но наши проблемы - н. их проблемы, не проблемы охотников и собирателей. Их хозяйственные установки окрашены скорее верой в богатство природных ресурсов, верой в исконное изобилие, нежели отчаянием по поводу несовершенства технических возможностей человека. Я утверждаю, что, наоборот, странные беспорядочные привычки находят объяснение в устойчивой уверенности людей, уверенности, которая является нормальным психологическим атрибутом вполне успешной экономики."

Рассмотрим постоянные перемещения охотников со стоянки на стоянку. Это "бро-

как правило, "ленивыми путешественниками. У них нет мотивов, которые побудили бы их ускорить свои передвижения. Обычно они начинают свой поход только поздним утром и делают множество остановок по пути" (Smyth,1878, vol. 1, p. 125; курсив мой). Преподобный отец Биар в своем "Повествовании" 1616-го года после восторженного описания еды, которую микмак* могут добыть в сезон (Дворец Соломона никогда не содержался и не снабжался пищей лучше) продолжает в том же духе:

" Когда буржуазная идеология дефицита "распоясалась" (с неизбежно вытекающим отсюда следст-нием - принижением более ранних культур), она стала искать и нашла в природе идеальную модель для подражания, если человек - по крайней мере, рабочий человек - хочет улучшить свою жалкую долю: вот ему образец - муравей, трудолюбивый муравей. Но и здесь эта идеология, по-видимому, ?пала в столь же глубокое заблуждение, как в своей оценке охотников. Вот такая заметка появилась к "Апп Arbor News" (Jan. 27, 1927) под заголовком "Двое ученых утверждают, что муравьи немного пенивы". "Муравьи оказались не совсем такими, как о них думали", - говорят доктора Джордж и Джанет Уилер. Эти исследователи - муж и жена - посвятили годы изучению крохотных созданий, ("•роев басен о трудолюбии. "Когда бы мы ни поглядели на муравейник, нас всегда поражала огромная активность. Но это только потому, что муравьев так много и они так похожи друг на друга", - иключили Уилеры. "Отдельные индивиды-муравьи проводят массу времени, просто бездельничая. И хуже того, рабочие муравьи (все они самки) тратят массу времени на прихорашивание". И 1

• Микмак - одна из групп индейцев, населявших французскую колонию на юге Северной Америки. 1 1

Стремясь вдоволь насладиться своей счастливой долей, наши лесные жители отправляются в путешествия с таким удовольствием, будто идут на прогулку или на экскурсию; у них это легко получается благодаря большому удобству их лодок и мастерскому обращению с ними... ход такой быстрый, что безо всяких усилий в хорошую погоду можно делать тридцать или сорок лиг* в день; тем не менее мы едва ли видели этих дикарей двигающимися с такой скоростью, так как их дни - не что иное, как времяпрепровождение. Они никогда не спешат. В противоположность нам, которые никогда и ничего не могут делать без спешки и волнений... (Biard, 1897, pp. 84-85).

Конечно, охотники, покидают стоянку, потому что ресурсы в округе исчерпываются. Но видеть в этом "номадизме" только бегство от голода - значит понимать суть дела лишь наполовину и игнорировать то обстоятельство, что надежды людей найти в другом месте свежие угодья обычно не бывают обмануты. Соответственно, их скитания - скорее не следствие тревоги, а предприятия, обладающие всеми движущими мотивами пикника на Темзе.

Более серьезная проблема связана с частыми и раздражающими европейцев проявлениями "недостатка предусмотрительности" у охотников и собирателей. Сориентированный всегда на настоящее, "без малейшей мысли или заботы о том, что может принести с собой завтрашний день" (Spencer and Gillen, 1899, p. 53), охотник не желает экономить провизию и представляется стороннему наблюдателю неспособным заранее планировать ответы на удары судьбы, которые непременно ожидают его впереди. Вместо того он принимает стратегию нарочитой беззаботности, которая выражает себя в двух взаимодополняющих хозяйственных наклонностях.

Первая - расточительность, обыкновение сразу поедать всю имеющуюся на стоянке еду, даже в объективно трудные времена, "как если бы, - сказал Лежён об индейцах монтанье, - дичь, на которую они собирались охотиться, была заперта в стойле". Базедов писал о коренных австралийцах, что их девиз, "облеченный в словесную форму, мог бы звучать так: если всего много сегодня, никогда не заботься о завтрашнем дне. В соответствии с этим, абориген склонен скорее устроить одно-единственное пиршество из всех имеющихся запасов, нежели растягивать их на скромные трапезы, совершаемые от времени до времени" (Basedow, 1925, р. 116). Лежён даже наблюдал своих монтанье, сохраняющих подобную экстравагантность на самой грани бедствия:

Если во время голода, который мы все переживали, моему хозяину удавалось поймать двух, трех или четырех бобров, то немедленно, будь то день или ночь, устраивался пир для всех дикарей в округе. А если тем случалось добыть что-нибудь, то и они тут же устраивали такой же. Так что, приходя с одного пиршества, вы могли сразу же пойти на другое, а иногда и на третье и четвертое. Я сказал им, что они неправильно распоряжаются и что лучше было бы отложить эти пиршества на последующие дни - сделав так, они избежали бы столь сильных мук голода. Они посмеялись надо мной. "Завтра, - они сказали, - мы устроим еще один пир из того, что добудем." Да, но чаще они "добывали" только холод и ветер (LeJeune, 1897, pp. 281-283).

Симпатизирующие охотникам авторы пытались дать рациональные объяснения такой непрактичности. Быть может, люди от голода теряли способность рассуждать разумно:

Лига, или лье - три морских мили, 5560 м.

они объедались до смерти потому, что слишком долго были без мяса, и потом - они знали - скоро опять повторится все то же самое. Или, может быть, пуская все свои припасы на один пир, человек выполняет связывающие его общественные обязательства, следует важнейшему императиву взаимопомощи. Опыт Лежёна мог бы подтвердить любое из этих предположений, но он также наводит и на третье. Или, скорее, монтанье имеют свое собственное объяснение. Они не беспокоятся о завтрашнем дне, так как знают, что завтрашний день принесет с собой примерно то же самое - "другое пиршество". Какова бы ни была ценность иных интерпретаций, эта уверенность должна заставить пересмотреть представление о непредусмотрительности охотников. Более того, у их уверенности должны иметься и некоторые объективные основания, ведь если бы охотники действительно поедпочитали неумеоенность хозяйственному здравому СМЫСЛУ ОНИ никогда бы не оставили охоту и не сделались бы приверженцами новой религии.

Вторая и дополнительная хозяйственная наклонность - это только оборотная сторона предполагаемой непредусмотрительности: отсутствие обыкновения делать запасы еды, стремления развивать средства хранения пищи. Представляется, что для многих групп охотников и собирателей хранение пищи отнюдь не является технически нереальным, и нет никакой уверенности, что эти люди не были знакомы с такой возможностью (ср. Woodburn, 1968, р. 53). Однако следует разобраться в том, что в их ситуации могут дать подобные попытки. Гузинде задался таким вопросом относительно яган и дал ответ все в том же духе обоснованного оптимизма. Хранение припасов было бы "излишним".

Потому что на протяжении всего года море с почти неограниченной щедростью предоставляет все виды животных в распоряжение мужчин, которые охотятся, и все виды растений в распоряжение женщин, которые собирают. Шторм или какое-то иное бедствие может лишить семью всего этого не более чем на несколько дней. Как правило, ни у кого нет оснований опасаться голода, и каждый почти повсюду в изобилии находит все, в чем нуждается. Зачем при этом заботиться о еде на будущее!.. Наши огнеземельцы хорошо знают, что им нечего беспокоиться о будущем, поэтому они не копят про запас. В начале ли года, в конце ли - они могут встречать следующий день свободные от тревог... (Gusinde, 1961, pp. 336, 339).

Объяснение Гузинде, вероятно, достаточно убедительно, но оно, по-видимому, неполно. Представляется, что на деле действует более сложный и тонкий хозяйственный расчет - основанный, однако, на весьма простой социальной арифметике. Преимущества накопления запасов еды должны быть противопоставлены уменьшающейся отдаче охот-ничье-собирательских усилий в пределах соответствующей территории. Неконтролируемая тенденция к снижению способности данной местности содержать некое количество людей является для охотников аи fond des choses*: основным условием их производства и главной причиной их передвижений. Потенциальное негативное последствие хранения запасов как раз в том и состоит, что оно ведет к противоречию между богатством и подвижностью. Оно как бы фиксирует стоянку в районе, который вскоре лишается своих природных ресурсов. Таким образом, привязанные к накопленному добру, люди могут терпеть лишения по сравнению с тем, как они жили бы, охотясь и собирая понемногу где-нибудь в ДРУГОМ месте там где пои DO л. а обоазно говоря, сама сделала значительные запасы - причем еды более привлекательной своим разнообразием и обилием, чем доступ-

Сутью всего (фр.).

45

но сохранить человеку. Но эти прекрасные расчеты - в любом случае, вероятно, символически невозможные* - следовало бы свести к гораздо более простой бинарной оппозиции, выраженной с помощью таких социальных категорий, как "любовь" и "ненависть". Ведь не случайно Ричард Ли подметил, что технически "нейтральная" деятельность по накоплению или хранению еды в моральном отношении представляет собой нечто иное - "утаивание". Эффективный охотник, которому удается сделать запасы, достигает этого за счет потери хорошей репутации, а если он делится с другими, то за счет своих (чрезмерных) усилий. Как оказывается на практике, попытки собирать еду впрок только уменьшают общий объем производства охотничьей общины, так как неимущие будут довольны, оставаясь на стоянке и проедая избыток, добытый более продуктивными охотниками. Запасание еды, таким образом, может быть технически возможным, но экономически нежелательным и социально невыгодным.

Итак, практика запасания еды не получает развития у охотников. А вот хозяйственная уверенность, порожденная нормальными условиями, в которых все человеческие потребности удовлетворяются с легкостью, становится постоянным их состоянием, позволяющим им смеясь переживать даже такие времена, которые являются тяжелым испытанием для сильного духом иезуита и так угнетают его, что - как предупреждают индейцы-грозят болезнью:

Я видел их в бедствиях и мучениях, с бодростью переносящими страдания. Я оказался вместе с ними под угрозой тяжелейших испытаний; они сказали мне: "Мы будем иногда по два, иногда по три дня без еды, потому что пищи мало; мужайся, чихине, пусть твоя душа будет сильной, чтобы вынести страдания и лишения; не позволяй себе печалиться, иначе ты заболеешь; смотри, мы не перестаем смеяться, хотя у нас почти нечего есть" (LeJeune, 1897, р. 283; ср. Needham, 1954, р. 230).

Переосмысляя охотников и собирателей

Жизнь у них, всегда испытывающих нужду и всегда имеющих возможность удовлетворить ее, переместившись в другую местность, лишена и глубоких огорчений, и больших радостей (Smyth, 1878, voi 1, p. 123).

Лсно, что экономика охотников и собирателей должна быть переоценена, как с точки зрения ее истинных преимуществ, так и с точки зрения ее истинных бед. Ошибка традиционного хода мысли заключается в том, что материальные обстоятельства отождествляются с характеристиками хозяйства, абсолютная трудность такого образа жизни дедуктивно выводится из абсолютной его бедности. Но всегда культура с творческой диалектикой откликается на вызов природы. Не находя средств для преодоления сдерживающих факторов экологии, культура вступала бы в противоречие^: ними; система же охотников и собирателей демонстрирует одновременно печать, налагаемую природными условиями, и оригинальность социального реагирования на них: при бедности - изобилие.

* По-видимому, недоступные адекватному формулированию средствами культуры охотников и собирателей.

%

Каковы же настоящие барьеры в "гандикапе" охотников и собирателей? Безусловно, яо не "низкая производительность труда", если имеющиеся примеры что-нибудь значат. Но серьезнейший изъян экономики охотников и собирателей - неизбежность уменьшения отдачи. Веря начало в сфере жизнеобеспечения и распространяясь затем на все другие сферы, первоначальные успехи, кажется, только множат вероятность того, что дальнейшие усилия принесут худшие результаты. Это отражает характерную кривую производительности при добывании пищи в одной определенной местности. Даже небольшое число людей рано или покдно сокращает источники пищи в окрестностях стоянки. Оставаться на ней после этого люди могут только мирясь с увеличением чистых затрат труда или уменьшением чистой отдачи: увеличение затрат труда имеет место, если люди предпочитают ходить за добычей все дальше и дальше от стоянки, уменьшение отдачи - если они удовлетворяются сокращающимся количеством или худшим качеством пищи, добывая ее в ближних пределах. Решение, конечно, в том, чтобы переместиться куда-нибудь еще. Таким образом, первое и главное "узкое место" охоты и собирательства: эти занятия требуют передвижений для поддержания производства на должном уровне.

Но перемещения, более или менее частые и более или менее дальние - в зависимости от обстоятельств - только переводят в другие сферы производства то самое уменьшение отдачи, которое их порождает. Изготовление орудий труда, одежды, утвари, как ни легко оно дается, оказывается бессмысленным, когда эти вещи становятся скорее обузой, чем удобством. Практичность, качество вещей падают ради их портативности. Сооружение постоянных жилищ также становится абсурдным, раз их предстоит вскоре покинуть. Отсюда столь аскетические представления охотников о материальном благосостоянии: стремление ограничиться минимальным оснащением, если вообще его иметь; предпочтение, отдаваемое мелким вещам перед крупными; нежелание иметь вещи в двух или нескольких экземплярах и т. п. Экологический пресс обретает на редкость конкретную форму, когда его приходится взваливать на плечи. Если валовой продукт оказывается низким по сравнению с другими экономическими системами, то виной тому не низкая производительность труда охотника, но его подвижность.

Почти то же самое можно сказать и о демографических проблемах, а также способах их решения при охоте и собирательстве. Люди используют ту же стратегию избавления от хлопот; ее можно описать в подобных же выражениях и приписать подобным же причинам. Выражения эти, если отставить сантименты, будут таковы: уменьшение отдачи ради портативности, минимальная ноша, избавление от дубликатов и тому подобное. Это значит: инфантицид, геронтоцид, половое воздержание в период кормления и т. д. - практики, хорошо известные у многих собирателей. Предположение, что все они обусловлены невозможностью содержать больше людей, будет верным, только если "содержание" понимать как "ношение" людей на себе (на руках), а не как их кормление. Как говорят иногда охотники с грустью, люди, которых убивают, - это именно те, кто не может самостоятельно передвигаться в нужном темпе, те, кто может затруднить перемещения семьи или общины в целом. Охотники могут быть вынуждены ограничивать количество людей и вещей сходными способами; драконовская демографическая политика оказывается таким же следствием экологии, что и аскетическая экономика. Более того, эта тактика ограни-

41

чения демографического роста является опять-таки частью общей стратегии противодействия уменьшению отдачи в сфере жизнеобеспечения. Локальная группа становится уязвимой из-за уменьшения ресурсов и, следовательно, вынужденной интенсифицировать свои передвижения или дробиться - пропорционально своим размерам. Для того, чтобы люди могли поддерживать производство на выгодном уровне и сохранять определенную физиологическую и социальную стабильность, мальтузианская практика оказывается жестокой необходимостью. Современные охотники и собиратели, осваивая свою значительно менее благоприятную природную среду, проводят большую часть жизни в маленьких группах, разбросанных на обширных пространствах. Но эта демографическая модель будет лучше понята, если ее рассматривать не как признак недопроизводства и расплату за бедность, а как цену, которую приходится платить за хорошую жизнь.

Охота и собирательство обладают всеми сильными качествами, которые являются оборотной стороной всех их слабостей. Периодические передвижения и практика сдерживания роста населения и имущества - это императивы экономической деятельности и творческой адаптации, суровая необходимость, которая порождает благо, "худо", которое ведет к "добру". Именно в рамках такой системы оказывается возможным изобилие. Мобильность и регулирование демографической ситуации, а также использования ресурсов приводят жизненные цели охотников и собирателей в соответствие с их техническими средствами. Недостаточно развитый способ производства оказывается, таким образом, высоко эффективным. В ряде отношений их экономика является отражением жестокой экологии и в то же время представляет полную противоположность этой последней.

Сообщения об охотниках и собирателях этнологического настоящего - в частности, о живущих в маргинальных экологических условиях - дают средний показатель от трех до пяти часов труда в день взрослого человека в сфере производства пищи. Охотник держится на уровне рабочего времени банковского служащего, значительно меньшего, чем рабочее время промышленных рабочих (входящих в профсоюзы), которых безусловно устроили бы эти 21-35 часов в неделю. Интересный сравнительный материал дают недавние исследования трудовых затрат у земледельцев неолитического типа. Например, взрослый хануну, неважно, мужчина или женщина, в среднем посвящает примитивному подсечно-огневому земледелию 1200 часов в год (Conklin, 1957, р. 151); в пересчете получается - три часа двадцать минут в день. Причем эти цифры не включают время, затрачиваемое на собирательство, выращивание домашних животных, приготовление еды и иные, непосредственно связанные с жизнеобеспечением, трудовые усилия представителей этого филиппинского племени. Сопоставимые данные начинают появляться и в других отчетах о примитивных земледельцах из различных районов мира. Вывод будет звучать весьма скромно, если его сформулировать негативно: охотникам и собирателям не приходится дольше работать, что!бы добыть пропитание, чем примитивным земледельцам. Производя экстраполяцию из этнографии в "доисторию"* , можно сказать о неолите то же, что Джон Стюарт Милл** сказал обо всех сберегающих

* "Доисторией" (prehistory) в американской этнологии именуется дописьменный период истории человечества, который у нас обычно связывается с понятием "история первобытного общества". ** Милл, Джон Стюарт (1806-1873) - английский философ, автор классических философских трудов "0 свободе" (1859) и "Утилитарность" (1863), в которых выступал в защиту либерализма

(мудпные усилия изобретениях: никогда не было изобретено ни одного, которое сберегли хо1я бы кому-нибудь хотя бы минуту труда. Неолит не увидел никаких особенных улучшений по части количества времени, требующегося на душу населения для произ-ипд< тва средств существования по сравнению с палеолитом; возможно, с внедрением и"мледелия людям пришлось работать тяжелее.

Ничего не стоят также обычные утверждения, что охотники и собиратели, поглощении!' решением задачи обеспечить себе пропитание, располагают малым досугом. С этим "итывают экономическую несостоятельность палеолита, в то время как неолит все кругом поздравляют с высвобождением досуга. Но традиционные формулировки могут стать гцмндивее, если произвести инверсию: по мере эволюции культуры количество труда на душу населения увеличивается, а количество досуга - уменьшается. Охотничий труд имеет характерный прерывистый ритм - день работы, день передышки, и по крайней ме-цг современные охотники склонны проводить свое время в такой "деятельности", как сон "реди дня. В тропических экологических нишах, занимаемых многими из этих ныне суще-I тующих охотников, собирание растений - более надежное дело, чем охота. Поэтому женщины, которые осуществляют сбор растительной пищи, работают гораздо более регу-имрмо, чем мужчины, и производят большую часть потребляемой пищи. Мужская работа чисто оказывается уже сделанной. Вместе с тем, она сплошь и рядом бывает очень неравномерной, а возникновение нужды в ней - непредсказуемым. Если мужчинам действительно не хватает досуга, то скорее не в буквальном смысле, а в том смысле, который мог ftw вложить в это понятие философ эпохи Просвещения. Когда Кондорсе* связывал "не-мрогрессивную" ситуацию охотника с нехваткой "досуга, во время которого можно было (т задуматься и обогатить свои понятия новыми комбинациями идей", он признавал при ном, что хозяйство охотника являло собой "обязательный цикл, состоявший из напряженной деятельности и полного безделья". Очевидно, то, в чем нуждался охотник - это гарантированный досуг аристократа-философа.

Охотники и собиратели сохраняют оптимистический взгляд на свое экономическое положение, несмотря на бедствия, которые иногда им приходится испытывать. Может быть, иногда они испытывают бедствия из-за оптимистического взгляда на свое экономическое положение. Вероятно, их уверенность только усиливает их непредусмотрительность до такой степени, что люди оказываются неспособными предвидеть беду при первых признаках ее приближения. Но именно такие установки и делают возможной 1кономику изобилия. Поэтому я не отрицаю, что некоторые охотники переживают трудные моменты. А некоторые из них, однако, находят "почти недоступным пониманию", как это человек может умереть с голоду или как он может оказаться неспособным удовлетворить свой голод в течение времени большего, чем один-два дня (Woodburn, 1968, р. 52). Но другие, особенно отдельные категории "совсем периферийных" охотников, разбросанных маленькими группами в экстремальных природных условиях, время от времени сталкиваются с суровыми климатическими обстоятельствами, препятствующими

и предлагал универсальный этический принцип, обеспечивающий максимальное "счастье" максимальному числу людей.

* Кондорсе, Антуан Николя, маркиз де (1743-1794) - французский философ, математик и политик, связанный с энциклопедистами.

49

передвижениям или закрывающими доступ к добыче. Они страдают - хотя, по-видимому, только частично - от недостатка пищи, болезненно сказывающегося скорее на отдельных, лишенных возможности передвигаться, семьях, чем на обществе в целом (ср. Gusinde, 1961, pp. 306-307).

И все же, даже принимая во внимание такую подверженность непредвиденным бедствиям и допуская к сравнительному анализу материал по современным охотникам, живущим в наиболее неблагоприятных условиях, было бы трудно доказать, что нужда определенно характерна для быта охотников и собирателей. Недостаток пищи не является типичным атрибутом этого способа производства, отличающим его от иных. Лоуи спрашивает:

Ну а что сказать о пасущих на бедных растительностью равнинах скотоводах, чье существование периодически оказывается под угрозой бедствий, так что они - подобно некоторым группам лопарей XIX века - оказываются вынужденными возвращаться к рыболовству? А о примитивных земледельцах, которые начисто и до конца, никак не пытаясь улучшить почву, истощают одно поле и переходят на следующее, живя под постоянной угрозой голода при каждой засухе? Могут ли они лучше совладать с несчастиями, вызываемыми природными условиями, чем охотники и собиратели? (Lowie, 1938, р. 286).

И, наконец, что можно сказать о современном мире? Считается, что от одной трети до половины человечества каждую ночь ложатся спать голодными. В Древнем Каменном Веке эта категория должна была быть куда малочисленнее. Наша эра - эра беспрецедентного голода. Теперь, во времена величайшего развития технической мощи, недоедание институализировано. Произведем инверсию еще одной весьма уязвимой формулы: голод как явление растет абсолютно и относительно по мере эволюции культуры.

Этот парадокс - суть моей концепции. Охотники и собиратели объективно и в силу обстоятельств имеют низкий стандарт жизни. Но взятые как объективные и как обеспеченные адекватными средствами производства, все человеческие нужды обычно могут быть ими легко удовлетворены. Эволюция экономики в таком случае знала два противоречивых движения: обогащение и в то же время обнищание; присвоение природных богатств и экспроприация человека. Прогрессивным, конечно, является технологический аспект. Он прославлялся многими путями: как рост количества услуг и вещей, удовлетворяющих потребности; как увеличение количества энергии, освоенной и направленной на службу культуре; рост производительности труда; развитие разделения труда; растущая независимость от воздействия природных условий. Последнее, если его рассматривать в определенном смысле, особенно полезно для понимания ранних стадий технологического прогресса. Земледелие не только подняло общество над простым распределением природных ресурсов пищи, оно позволило неолитическим обществам сохранять высокий уровень организации социальной жизни там, где природная организация вообще не обеспечивала условий для человеческого существования. В некоторые сезоны можно было запасти достаточно еды, чтобы содержать людей в периоды, когда ничего не произрастало; последующая стабильность социальной жизни имела решающей опорой рост материального производства. Затем культура шла от три-

5Q

умфа к триумфу, в прогрессирующем темпе нарушая даже действие элементарных био логических законов, пока не доказала, что может поддерживать человеческую жизнь в космическом пространстве - где нет ни гравитации, ни кислорода.

А тем временем люди умирали от голода на рыночных площадях Азии. Это была эволюция социальных структур, так же как и эволюция технологий; эволюция эта походила на мифическую дорогу, идя по которой, путник с каждым новым шагом удаляется от места своего назначения на целых два. Развивающиеся структуры были одновременно и политическими, и экономическими: структурами силы и структурами нищеты. Сначала они развивались в пределах отдельных обществ, а теперь - все больше интегрируют разные общества. Нет сомнений в том, что эти структуры были функциональными, необходимыми организациями технического развития, но внутри обществ они при распределении благ, помогая обогащению одних, дискриминировали других и дифференцировали людей по образу жизни. Наиболее примитивные из народов мира почти не имеют имущества, но они не бедны. Бедность не есть малое количество предметов потребления, не является она и отражением простого соотношения между целями и средствами; она, прежде всего, выражает отношения между людьми. Бедность - это социальный статус. И как таковая она является изобретением цивилизации. Она выросла вместе с цивилизацией, одновременно с несправедливым разделением на классы и, что особенно важно, налогообложением, из-за которого крестьяне-земледельцы могут оказаться более беззащитными перед лицом стихийных бедствий, чем аляскинские эскимосы на зимней стоянке.

Весь предшествующий анализ свободно позволяет нам рассматривать современных охотников и собирателей в исторической перспективе как представителей магистральной эволюционной линии. И не следует считать эту свободу легко добытой. Дают ли маргинальные охотники, такие как бушмены Калахари, более репрезентативный материал для реконструкции палеолитической ситуации, чем индейцы Калифорнии или северо-западного побережья Северной Америки? Похоже, что нет. Похоже также, что бушмены Калахари не являются репрезентативными даже как маргинальные охотники. Подавляющее большинство уцелевших до наших дней охотников и собирателей ведут жизнь до странности неорганизованную и чрезвычайно ленивую в сравнении с немногими другими. Эти немногие другие отличаются очень сильно. Вот, например, мурнгин*: "Первое впечатление, которое получает человек со стороны в нормально функционирующей группе жителей Восточного Арнемленда, - это впечатление налаженной деятельности...

И на него должно произвести впечатление то обстоятельство, что за исключением очень маленьких детей... здесь никто не бывает без работы" (Thomson, 1949а, pp. 33-34). При этом нет никаких указаний на то, что проблемы жизнеобеспечения для этих людей более трудны, чем для других охотников (ср. Thomson, 1949b). "Предприятия" их деятельности сосредоточены в других сферах: "в сфере сложной и изнурительной церемониальной жизни", главным образом, в циклах сложного церемониального обмена, который придает особый престиж занятиям ремеслом и торговлей** (Thomson,

Мурнгин - этническая группа на севере Австралии, теперь она чаще именуется йолнгу. * Ремесло и торговлю здесь следует понимать условно: как искусное, мастерское изготовление традиционных орудий и оружия, лодок, утвари, украшений, а также культовых предметов, и как нату- |J |

ральный обмен именно этими изделиями.

Экономика каменного века

1949с. pp. 26, 28, 34 и след., 87, passim). У большинства остальных охотников нет таких забот. Их существование сравнительно бесцветно и состоит, главным образом, в том, чтобы с удовольствием есть и потом переваривать пищу на досуге. Их культурная ориентация не дионисовская или аполлоновская, но, как выразился Джулиан Стюарт* о шо-шонах, "желудочная". Но можно назвать ее и дионисовской, если вспомнить, что Дионис отождествлялся с Бахусом: "Еда для этих дикарей - все равно что выпивка для пьяниц в Европе. Те вечно жаждущие души были бы рады окончить свои дни на дне бочки с мальвазией,** а дикари - на дне горшка, наполненного мясом. Те там только и говорят, что о выпивке, а эти здесь - только о еде" (LeJeune, 1897, р. 249).

Создается впечатление, что надстроечные структуры у таких обществ повреждены и осталась только базисная "основная порода", и, поскольку само по себе производство легко дается, постольку у людей полно времени, чтобы разлечься и поговорить о том, о сем. Я вынужден выдвинуть предположение, что этнография охотников и собирателей - это, главным образом, собрание сообщений о неполноценных культурах. Хрупкие обрядовые циклы и системы обмена могли без следа исчезнуть на ранних стадиях колонизации, когда попали под удар и были совершенно нарушены именно сферы межгруппового взаимодействия, где преимущественно и функционируют обряд и обмен. Если это так, то "общество первоначального изобилия" должно быть снова переосмыслено с точки зрения его первоначальности, а эволюционные схемы должны быть пересмотрены еще раз. И все же важнейшую информацию по истории всегда можно извлечь из материалов по существующим охотникам: "экономическая проблема" легко разрешима с помощью палеолитической техники. Позднее она перестала быть таковой, особенно когла человечество достигло ветиин своих матеоиальных завоеваний и воздвигло храм Недостижимому: бесконечным потребностям.

* Стюарт, Джулиан - видный американский антрополог, создатель теории многолинейной эволюции.

** Мальвазия - красное вино.

ДОМАШНИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА: СТРУКТУРА НЕДОПРОИЗВОДСТВА

Эта глава построена на рассмотрении данных, находящихся, на первый взгляд, в противоречии с представлением об исконном изобилии. Я беру на себя тяжелый труд защитить тезис: примитивные экономики являются недопроизводящими. Основа их организации - как земледельческих, так и доземледельческих - такова, что они, как представляется, не реализуют полностью свои собственные хозяйственные возможности. Рабочая сила недоиспользуется, технологические средства не задействованы полностью, природные ресурсы остаются недоос-военными.

Здесь дело не просто в том, что объем производимого продукта низок; сложность проблемы заключается в том, что уровень производства низок относительно существующих возможностей. Понимаемое таким образом "недопроизводство" не обязательно не согласуется с исконным "изобилием". Все человеческие потребности могут легко удовлетворяться и тогда, когда уровень организации экономики ниже возможного. На деле, первое является условием второго: если где-то превалируют скромные понятия об "удовлетворении", то там нет нужды полностью использовать рабочую силу и ресурсы.

Как бы там ни было, указания на недопроизводство поступают из многих областей примитивного мира, и задача настоящего раздела - попытаться как-то осмыслить эти свидетельства. Но прежде, чем приступить к таким попыткам, следует отметить, что открытие означенной выше тенденции - вернее, нескольких взаимосвязанных тенденций - примитивной экономической деятельности представляется чрезвычайно важным. Я выдвигаю предположение, что недопроизводство заложено в самой природе рассматриваемых экономических систем, т. е. систем, организуемых домашними группами и строящихся на принципах отношений родства.

Параметры недопроизводства Недоиспользование ресурсов

?сновные свидетельства о недоиспользовании производственных ресурсов исходят от земледельческих обществ, в особенности тех, что практикуют подсечно-огневые системы. Но похоже, здесь мы сталкиваемся с возможностями исследовательской процедуры, а не с отражением того обстоятельства, что это сомнительное достоинство является прерогативой только такого способа жизнеобеспечения. Сходные

53

наблюдения были сделаны и у охотников, и у скотоводов, но по большей части они носят характер рассказов-анекдотов и не содержат никаких количественных данных. Подсечно-огневое земледелие, в противоположность этому, оказывается уникально подходящим для количественного измерения его экономического потенциала.

И почти во всех случаях такого анализа, пока еще немногочисленных, но относящихся к различным районам земного шара, особенно к тем, где люди не были вверены опеке "туземных резерватов", реальное производство, насколько эти данные позволяют судить, было значительно ниже возможного.

Подсечно-огневое земледелие, ведущее свое происхождение из неолита, широко практикуется и в наши дни в тропических лесах. Это техника, состоящая в расчистке и подготовке для обработки участков лесной территории. Сначала с помощью топора или мачете вырубают всю растительность на данном участке. Когда она подсыхает, ее выжигают -- отсюда неэлегантное название "подсечно-огневое". После этого участок культивируется в течение одного-двух сезонов, редко дольше, затем забрасывается на несколько лет - чтобы восстановилось плодородие почвы благодаря возвращению леса. Потом этот участок опять может быть расчищен для нового цикла возделывания и залежи. Обычно период, когда участок пребывает под залежью, в несколько раз превосходит период его обработки и использования. Поэтому община земледельцев, чтобы сохранять стабильность, должна иметь в запасе территорию, в несколько раз превосходящую размеры участка, который она в данное время культивирует. Измерения производительной способности должны принимать в расчет это требование, а также время использования участка, время его пребывания под залежью, количество земли на душу населения, необходимое для жизнеобеспечения, количество пригодной для обработки земли в пределах, доступных общине, и тому подобное. Если такие измерения ведутся в строгом соответствии с нормальной и обычной практикой исследуемого населения, то конечный расчет "производительной способности" (экономических возможностей) не будет утопическим - т. е. он не будет показывать, что могло бы быть сделано при свободном выборе техники культивации земли, а будет показывать только то, что может быть сделано при данном земледельческом режиме.

Тем не менее, определенные неточности неизбежны. Любая "производительная способность", таким образом подсчитанная, является частичной и выведенной или производной: частичной, потому что исследуется только производство пищи, а другие сферы производства остаются в стороне; производной, потому что "экономическая возможность" выводится в расчете на максимум населения. Что дает такое исследование, так это определение оптимального числа людей, которое может быть прокормлено с помощью существующих средств производства. "Экономическая возможность" оказывается детерминантой численности или плотности населения, критической массы, которую нельзя превысить, не меняя земледельческой практики или понятий о том, каким должно быть жизнеобеспечение. Сразу же за этим пунктом начинается опасная почва спекуляций, на которую тем не менее без колебаний вступают отважные экологи, определяющие оптимальное население как "критическую несущую способность земли" или "критическую плотность населения". "Критическая несущая способность земли" - это

54

теоретически определенные пределы, до которых может доходить население, не истощая почву и не ставя под угрозу будущее земледелия. Но ведь чрезвычайно трудно вывести из существующей "оптимальности" постоянную величину "критичности"; подобные проблемы долгосрочной адаптации не решаются исходя из данных краткосрочных наблюдений. Мы должны удовлетворяться более ограниченной, пусть даже неполноценной, исходной установкой: стремиться понять лишь то, что может дать сложившаяся земледельческая система.

У. Аллан был первым, кто вывел и применил при изучении подсечно-огневого земледелия индекс популяционной способности (возможности) (Allan, 1949,1965).1 С тех пор появилось несколько версий или вариантов формулы Аллана, в частности, варианты Конклина (Conklin, 1959), Карнейро (Carneiro, 1960) и сложное усовершенствование, произведенное Браун и Брукфилдом для Ново-Гвинейского Нагорья (Brown and Brookfield, 1963). Эти формулы прилагались к данным по отдельным этнографическим группам и, с меньшей точностью результатов, к данным по целым культурным провинциям, где господствовало подсечно-огневое земледельческое производство. Исключая резервации, традиционные земледельческие системы дают результаты, хотя и сильно варьирующиеся по разным параметрам, но определенно в высокой степени согласующиеся в одном: численность действительно существующего населения, как правило, ниже, причем существенно, чем вычисляемый максимум.'

Табл. 2.1 суммирует данные по некоторому числу этнографических исследований популяционной несущей способности в ряде районов мира, где практикуется "передвижное"* земледелие. Два из этих исследований - исследования чимбу** и куику-ру*** - заслуживают специального комментария.

Пример чимбу действительно имеет особую теоретическую ценность, не только потому, что исследователи выработали необыкновенно изощренную технику анализа, но и потому, что эта техника была испытана на системе, функционировавшей на пике плотности населения в одном из наиболее густо населенных районов примитивного мира. Нагеру, подгруппа чимбу, изучавшаяся Браун и Брукфилдом, безусловно поддерживает

1 Используя вслед за Браун и Брукфилдом слегка перефразированный ее вариант, формулу Аллена можно представить так: "несущая способность" - 100 CL/P, где Р - это процентное выражение площади, пригодной для культивации и доступной для общины, L - средний показатель культивируемой площади в акрах, приходящейся на душу населения, и С - фактор количества обрабатывающих землю единиц (объединений людей), необходимых для осуществления полного цикла, который считается как период залежи + период культивации в отношении к периоду залежи (период культивации/период залежи). Итоговое 100 CL/P - количество земли, постоянно необходимое, чтобы прокормить одного человека. Затем это конвертируется в плотность населения на милю или кв. км.

2 Этот вывод относится к рассматривавшемуся в глобальных масштабах населению, практикующему определенную форму земледелия; он не исключает, что локализованные подгруппы (семьи, линид-жи, деревни) в заданных условия комплектования и землепользования не будут испытывать "попу-ляционного прессинга". Это, конечно, проблема структурного свойства, она не порождена технологией или ресурсами как таковыми.

* Имеется в виду смена и чередование обрабатываемых участков по мере истощения почвы.

** Чимбу (куман) - этническая общность папуасов горной части Папуа - Новой Гвинеи. Г Г

*** Куикуру - этническая группа индейцев Бразилии. J J

Таблица 2.1. Отношение действительного населения к потенциальному, подсечно-огневое земледелие

Группа Место- Население (размер или плотность) Действ.

в % к потенц. Источник

нахождение Действ. Потенциальный максимум

Нарегу Новая Гвинея 288/м2 453/мг 64 Brown and Brookfield, 1963

Тсембага* (Maring) Новая Гвинея 204 (местное население) 313-373 55 Rappaport, 1967

Иагау Хапаоо Филиппины 30/км2 (землепашцы) 48/км2 (землепашцы) 63 Conklin, 1957

Ламет| Лаос 2,9/км2 11,7-14,4/км2 20-25 Izikowitz, 1951

Ибан Борнео 23/мг (Долина Сут) 14/м2 (Baleh) 35-46 мг 50-66 (s) 30-40 Freeman, 1955

Кункуру Бразилия 145 (деревня) 2041 7 Carneiro, 1960

Ндембу (Kanongesha Chiefdom) Сев. Родезия ЗД7/мг 17-38/мг 8-19 Turner, 1957

Зап. Лала* Сев. Родезия <3/мг 4/м2 <75 Allan, 1965: 114

Свака* Сев. Родезия <4/м2 10+/мг <40 Allan, 1965:122-123

.Догомба* Гана 25-50/м2 50-60/м2 42-100 Allan, 1965: 240

* Средняя "несущая способность", между максимумом и минимумом поголовья свиней, сюда внесенных.

t Цифры для ламет выведены на основе приблизительных подсчетов Изиковица с последующим допущением, что только пять процентов их территории пригодны для обработки. Результаты, вероятно, далеки от точности. Однако, мы располагаем уверениями этнографа в том, что деревни ламет имеют в своем распоряжении больше земли, чем им требуется (или используется).

| Аллан приводит данные по нескольким африканским популяциям, оказавшимся в резервациях или каким-то другим образом подвергшимся неблагоприятному воздействию колонизации, численность которых превышает "несущую способность" традиционной системы. Они здесь не учитываются. Серенджи лала, однако, могут быть исключением. (Большая часть подсчетов Аллана представляется более приблизительной, чем данные других исследований, приведенные в таблице выше.)

56

репутацию Ново-Гвинейского Нагорья: средняя плотность населения 288 чел. на кв. милю. И все-таки эта плотность составляет лишь 64% преобладающей земледельческой несущей возможности (эти 64% - средний результат для территорий 12 кланов и субкланов нагеру; разброс был от 22 до 97% возможности; табл. 2.2 дает разбивку по территориям). Браун и Брукфилд сделали также подсчеты более широкого охвата, но меньшей точности, для 26 племенных и субплеменных групп чимбу, приведшие к выводам того же порядка: население, составляющее 60% возможного.3

Таблица 2.2. Действительные и максимальные популяционные возможности групп нагеру чимбу*

Гп\/ппп Общее население Плотность насел./кв. милю Отношение действ.

1 fjyillfU действ. максимум действ. максимум плотности к потенц.

Кингун-сумбаи 279 561 300 603 0,49

Биндегу 262 289 524 578 0,91

Тогл-Конда 250 304 373 454 0,82

Каманиамбуго 205 211 427 439 0,97

Монду-Нинга 148 191 361 466 0,77

Сунггвакани 211 320 271 410 0,66

Домкани 130 223 220 378 0,58

Бурук-Маима, Домагу 345 433 371 466 0,80

Кому-Конда 111 140 347 438 0,79

Бау-Аундугу 346 618 262 468 0,56

Ионггомакани 73 183 166 416 0,40

Вугукани 83 370 77 343 0,22

2 2443 2 3843 Х - 288 Х = 453 X - 0,64

* "Несущие способности", указываемые Брауном и Брукфилдом, включают небольшую поправку (0,03 акра на душу) на посадки культуры, идущей на продажу (кофе), так же как и поправку на посадки деревьев (пандануса - 0,02 акра на душу). Цифра, определяющая потребности в размерах посадок для еды, - 0,25 акра на душу - включает также то, что требуется для прокорма свиней, и некоторое количество еды, идущей на продажу. Поправка на свиней, однако, не рассчитана на максимум поголовья.

Источник: Brown and Brookfield, 1963. DO. 117.119.

1 Четыре из 26 групп имели численность, превышающую "несущую способность". Все четыре, однако, попадают в две низшие из четырех категорий надежности, на которые разбили свои данные Браун и Брукфилд. Только нагеру были отнесены к первой высшей категории надежности. Группы из второй высшей категории имели следующие индексы отношения действительного населения к возможному: 0,8 (два случая); 0,6; 0,5; 0,4 и 0,3.

Куикуру, напротив, иллюстрируют другую крайность: масштаб различий, которые могут существовать между потенциалом и реальностью. Деревня куикуру численностью в 145 человек составляет лишь 7% от вычисляемого максимума населения (Carneiro, 1960). В соответствии с существующей у куикуру земледельческой практикой их настоящее население в 145 человек кормится с обрабатываемой территории в 947,25 акров. Фактически же община располагает земледельческой базой в 13 350 акров (пригодных для обработки), достаточной для 2041 человека.

Хотя таких исследований, как эти, немало, представленные ими результаты не кажутся исключительными или характерными только для конкретных рассматриваемых случаев. Напротив, авторы, имеющие репутацию авторитетных и трезвых, склонны делать подобные же обобщения для обширных географических ареалов, с которыми они знакомы. Например, Карнейро (проецируя ситуацию куикуру, причем так, что они представляются необычно благополучными) считает, что традиционное земледелие в зоне южноамериканских тропических лесов могло бы обеспечивать деревни численностью порядка 450 человек, в то время как типичные общины этой области экстенсивного земледелия насчитывали от 50 до 150 (Carneiro, 1960).

Леса Конго в Африке, по Аллану, были также "недонаселены" на огромных пространствах - "значительно не дотягивали до несущей способности земли при существующей традиционной системе землепользования" (Allan, 1965, р. 223). Опять-таки относительно Западной Африки, особенно Ганы в период, предшествующий "какао буму", Аллан сообщает, что "плотность населения в центральной лесной зоне была значительно ниже критических уровней" (там же, р. 228; ср. pp. 229, 230, 240). Дж. Э. Спенсер выражает сходное мнение о "передвижном" земледелии в Юго-Восточной Азии. Будучи впечатлен необычайно высокими плотностями населения в нагорных областях Новой Гвинеи, Спенсер был склонен думать, что "большинство "передвижных" земледельцев функционируют на уровне ниже максимума их потенциала, если исходить из возможностей их земледельческих систем" (Spencer, 1966, р. 16). Его интерпретация этого обстоятельства интересна:

Низкие плотности населения на обширных площадях естественно ассоциируются с тем, что многочисленные группы занимаются "передвижным" земледелием в соответствии с характерными чертами, присущими их социальной системе... Эта культурная традиция не может быть интерпретирована как следствие несущей способности земли, так что скорее собственно социальные явления, нежели несущая способность земли как таковая, берут на себя динамическую функцию контроля плотности населения (Spencer, 1966, pp. 15-16).

Подчеркнем эту мысль и в тоже время зарезервируем ее для обстоятельного обсуждения позже. Спенсер говорит, что социокультурная организация не конструируется ык, чтобы при ограниченных возможностях технологических средств производства максимально увеличить объем производства, но, скорее, наоборот, препятствует разви-1ию средств производства. Хотя эта позиция ведет в сторону, противоположную эколо-[ическому мышлению, она тем не менее повторяется рядом этнографов, изучавших недопроизводство. У ндембу*, по мнению Тэрнера (Turner, 1957), именно противоречия

* Ндембу - этническая группа в Западной тропической Африке.

SB

фадиционных моделей поселения и десцента* вкупе с отсутствием политической цен-фализации делают уровень дисперсии населения и дробности состава деревень ниже их земледельческих возможностей. Изиковиц (Izikowitz, 1951), говоря о ламет**, и Карнейро - об индейцах Амазонии, оба одинаково возлагают ответственность за чрезмерную центробежную сегментацию на слабость общинных институтов власти. И представляется, что у племенных земледельцев, почти как правило, интенсивность использования земли определяется спецификой социополитической организации.

Возвращаясь к техническим фактам и их распределению: подсечно-огневое земледелие - это основная форма производства в сохранившихся до наших дней примитивных обществах, возможно даже господствующая форма.4 Исследования в ряде сообществ из нескольких различных областей мира (за пределами туземных резерваций) подтверждают, что земледельческая система действует ниже уровня своей технической с пособности. Более широко: районы экстенсивного хозяйства в Африке, Юго-Восточной Азии и Южной Америке, занимаемые подсечно-огневыми земледельцами, авторитетно признаны недоиспользуемыми. Будет ли нам позволено заключить, что доминирующая форма примитивного производства - это недопроизводство?5

* Десцент - способ фиксации и организации родственных отношений, при котором первостепенное значение придается вертикальным родственным связям, идущим от предков к потомкам либо по мужской (патрилинейный десцент), либо по женской линии (матрилинейный десцент). В русском языке десцент часто переводится как "счет родства". "* Ламет - этническая общность в Лаосе.

Согласно недавнему отчету FA0, около 14 миллионов кв. миль, занимаемых 200 миллионами людей, нее еще используются под подсечно-огневое земледелие (цитируется по Conklin, 1961, р. 27). Конечно, не вся эта территория является вотчиной примитивных обществ.

Существенное несоответствие между плотностью населения и земледельческими возможностями, даже !ам, где первая достигает более двухсот человек на кв. милю, поднимает не один острый теоретический вопрос. Что нам делать с популярной склонностью призывать на помощь демографический прессинг на ресурсы при объяснениях причин разнообразных сдвигов в экономическом и политическом развитии - от интенсификации производства до усложнения патрилинейной структуры и формирования государства? ( одной стороны, не очевидно, что архаические экономики знают тенденцию к достижению, не говоря уже о превышении популяционных возможностей своих средств производства. С другой стороны, очевидно, что расхожие механистические ссылки на демографические причины или же, напротив, объяснения, привлекающие "популяционный прессинг", исходя из наблюдаемого экономического и политического "эффекта", часто являются весьма упрощенными. В каждой данной культурной формации "прессинг на землю" является в первую очередь не функцией технологии и ресурсов, но скорее - функцией доступа производителей к удовлетворительным средствам к существованию. А последнее, совершенно ясно, обуславливается спецификой культурной системы - отношениями производства и отношениями собственности, правилами землепользования, взаимоотношениями между локальными группами и т. д. За исключением такого теоретически невероятного случая, когда правила, регулирующие доступ к ресурсам и организующие труд, находятся в полном соответствии с оптимальной эксплуатацией земли, общество может испытывать "популяционный прессинг" различных видов и степеней в глобальных масштабах, функционируя при этом на уровне ниже технических возможностей производства. Таким образом, порог демографического прессинга не является абсолютно детерминированным средствами производства, но релевантен обществу, которое его переступает. Более того, то, как этот прессинг организационно переживается, уровень социальной системы, на который он передается, а также и характер ответной реакции, гоже зависят от имеющихся социальных институтов. (Этот пункт хорошо обоснован Келли, изучавшим данную проблему на Ново-Гвинейском Нагорье, - Kelly, 1968.) Отсюда ясно, что и определение популя-ционного прессинга, и его социальное воздействие идут по каналам существующей структуры. Следовательно, всякое объяснение исторических событий или эволюционных подвижек, таких, как войны или

CD

происхождение государства, игнорирующее этот фактор структуры, теоретически сомнительно. j J

Много меньше можно сказать о функционировании других традиционных способов производства. Имеются предположения, что охота и собирательство, возможно, являются не более интенсивными, чем подсечно-огневое земледелие. Но интерпретация недопроизводства у охотников и собирателей даже помимо недостатка в практически доступных приемах измерений связана с особыми трудностями. Обычно нельзя быть уверенным, что очевидное на данный момент недопроизводство не является следствием долгосрочной адаптации к периодическим нехваткам пищи, плохим годам, когда оказывается возможным прокормить лишь часть имеющегося населения. Тем более уместным будет тогда привести следующее замечание Ричарда Ли о системе жизнеобеспечения бушменов !кунг, так как период его наблюдений включал третий год длительной засухи, такой, какие редко посещают даже пустыню Калахари.

Невозможно дать определение абсолютного "изобилия" ресурсов. Однако одним из показателей относительного изобилия служит то, исчерпывает или нет население источники пищи, которыми располагает данный конкретный район. По этому критерию населяемый бушменами район Добе изобилует естественными источниками пищи. Безусловно, наиболее важным предметом питания являются орехи монгомонго (мангетти)... Хотя десятки тысяч фунтов этих орехов собираются и съедаются ежегодно, еще тысячи каждый год остаются несобранными и сгнивают, валяясь на земле (Lee, 1968, р. 33; см. также pp. 33-35).

Комментарии Вудберна относительно охоты хадза свидетельствуют о сходной тенденции:

Я уже отмечал исключительное изобилие дичи в этом районе. Хотя хадза, так же как и представители всех других человеческих сообществ, не употребляют в пищу все виды животных, которых они могут добыть - среди прочих они отвергают виверу, варана, змей, водяных черепах, - они не едят необычайно большое число видов животных... Несмотря на то, что на очень многих животных, мясо которых считается съедобным, хадза могут охотиться, они значительную часть животных игнорируют, и вероятно, даже в том весьма сильно урезанном районе, который они занимали в 1960 г., они могли бы убивать больше особей от каждого вида, не угрожая выживанию этих конкретных видов (Woodburn, 1968, р. 52).

В работе, посвященной преимущественно земледелию как способу жизнеобеспечения, Кларк и Хасуэл (Clark and HaswelL 1964, p. 31) высказывают смелое утверждение о доземледельческом использовании ресурсов, которое, по крайней мере, побуждает задуматься. Основывая свои расчеты на некоторых данных по Восточной Африке, суммированных Пири (Pirie, 1962),6 и исходя из консервативных допущений о темпах воспроизводства у животных в дикой природе, Кларк и Хасуэл подсчитали, что естественно обеспечиваемый объем мяса в четыре раза превосходит объем, достаточный для прокорма охотничьего населения, имеющего плотность 1 чел. на 20 кв. км (1/7,7 кв. миль) и питающегося исключительно животной пищей. Иными словами, если бы употреблялся весь объем воспроизводства животных, то могло бы прокормиться пять чело-

' Эти данные сам Пири получил на симпозиуме "Консервирование природы и природных ресурсов в современных африканских государствах" (1961). Публикация материалов этого симпозиума была мне недоступна в период написания книги. Статья Пири, помимо прочего, поднимает вопрос о контролирующей роли хищников (Pirie, 1962, р. 411), значение которой неясно, но которая может сказы ваться на цифрах, отражающих воспроизводство поголовья диких животных.

БО

век на кв. милю, и это не вело бы к уменьшению поголовья животных. Нуждались ли охотники в подобном запасе прочности, это уже другой, нерешенный вопрос, хотя Кларк и Хасуэл склонны думать, что нуждались.

Еще один вывод, следующий из анализа данных Пири, относящихся к Восточной Африке, состоит в том, что в дикой природе прирост поголовья животных на единицу площади в условиях естественных пастбищ выше, чем прирост поголовья скота у пастухов-номадов в прилегающих районах (ср. Worthington, 1961). И снова Кларк и Хасуэл делают обобщение, ведущее к интересному суждению о землепользовании при пастушеском скотоводстве:

Нам следует помнить, что примитивные пастушеские общины встречаются там, где земля не покрыта лесами... и живут при плотности около 2 чел. на кв. км. У них, конечно, уже не столько земли и ресурсов остается неиспользованными, как у примитивных охотничьих народов, и все же они далеки от того, чтобы полностью использовать потенциальную среднюю отдачу земли, которую Прайс оценивает в 50 кг прироста живого веса на гектар в год (5 тонн прироста живого веса на кв. км). Даже если мы уменьшим эту цифру вдвое, как сделали бы некоторые, представляется очевидным, что примитивные пастушеские скотоводы... не в силах использовать весь прирост травы в благоприятное время года (Clark and HaswelL 1964).

Не имея технических средств для накопления фуража, как признают авторы, скотоводы, конечно, вынуждены ограничивать поголовье скота тем количеством, которое может прокормиться скорее в плохие периоды года, нежели в благоприятные. Все же суждение Кларка и Хасуэл находит некоторую поддержку у Аллана. В качестве грубой гипотезы он выдвигает предположение, что скотоводы Восточной Африки знали "критическую плотность населения" порядка семи человек на кв. милю. Но на основании ряда реальных ситуаций "представляется, что плотность населения у уцелевших до наших дней пастушеских скотоводов значительно ниже этой цифры даже в самых благоприятных районах из тех, что они все еще занимают" (Allan, 1965, р. 309).7

Мы, кажется, подошли опасно близко к той черте, за которой обычно терпят крах междисциплинарные исследования - предприятия, часто, по-видимому, заслуживающие быть определенными как процесс, посредством какового неясные вопросы собственной дисциплины приумножаются неясными проблемами других наук. Но сказано уже достаточно, чтобы породить сомнение в эффективности использования ресурсов примитивными экономиками.

' Аллан, однако, находит у скотоводов некоторое стремление накапливать скот, что может перенапрягать несущую способность пастбищ. Он указывает на по крайней мере два народа - массаев и мукогодо - с очевидно "ббльшим количеством скота, чем требуется при простом пастушеском хозяйстве" (Allan, 1965, р. 311).

Недоиспользование рабочей силы

То, что недоиспользуются рабочие силы, легче документировать, благодаря большему вниманию этнологов к этому аспекту. (Кроме того, эта сторона примитивного недопроизводства находится в близком соответствии с европейскими предрассудками, и помимо антропологов множество других наблюдателей подмечали ее, хотя с не меньшей справедливостью можно было бы заключить, что все как раз наоборот: это европейцы перерабатывают.) Необходимо только все время помнить, что способы, которыми рабочая сила выделяется из производства, повсюду различны. Инсти-туализированные модальности варьируют весьма значительно: от определяемого средствами данной культуры урезания рабочего времени индивида на протяжении его жизни до неумеренных стандартов досуга или - что, возможно, сделает последнее более понятным - до весьма умеренных стандартов "достаточной работы".

ОДИН ИЗ основных выводов Мэри Дуглас из ее блестящего сравнения экономик леле* и бушонг** состоит в том, что в одних обществах люди посвящают работе значительно большую часть своей жизни, чем в других. "Все то, что леле имеют или делают, - писала Дуглас, - бушонг имеют в большем объеме и могут делать гораздо лучше. Они производят больше, живут лучше и населяют свою страну гуще, чем леле" (Douglas, 1962, р. 211). Они производят больше главным образом потому, что больше работают. Это очень хорошо иллюстрируется замечательной диаграммой, составленной Дуглас. На ней представлены традиционные периоды трудовой активности в жизни мужчин леле и бушонг (рис. 2.1). Мужчина бушонг занимается производственной деятельностью почти вдвое дольше, чем мужчина леле, начиная с возраста моложе 20 и кончая возрастом 60. Мужчины леле завершает свою трудовую карьеру сравнительно рано, начиная ее во вполне зрелые годы. Не имея намерения повторять детальный анализ Дуглас, упомянем некоторые причины такой разницы, так как они имеют отношение к существу нашего разговора. Одна - практика полигинии у леле: она, являясь привилегией старших мужчин, ведет к значительной отсрочке женитьбы младших, а отсюда - и к позднему принятию ими на себя обязанностей взрослых мужчин.8 Переходя в сферу политики, мы в более общих объяснениях, которые дает Дуглас разительным различиям между леле и бушонг, слышим уже знакомый мотив. Но она вводит в анализ новые измерения. Не только масштабы политической активности или ее структура делают одну систему более эффективной экономически, чем другую, но и различия в отношениях между имеющимися мощностями и процессом производства." Ограниченное использование труда молодых людей характерно, однако, не для одних только леле. Это не является даже исключительной чертой земледельческих обществ. Охота и собирательство не требуют от

* Леле - этническая общность в Западной тропической Африке. ** Бушонг (бушонго, куба, бануба) - народ в Заире.

? Это вовсе не является уникальной особенностью леле. Полигиния в обществах с относительно сбалансированным соотношением численности полов обычно означает поздние женитьбы для большинства мужчин. В то же время их нерегулярное участие в производстве отнюдь не является обязательным, оно лишь коррелирует с полигинией и часто сопутствует ей.

" Опять-таки, я лишь поднимаю этот вопрос здесь, оставляя его для полноценного обсуждения позже (см. главу 3).

50

Lele{

40

,Bushong

30

20

10

Рисунок 2.1. Период мужской трудоспособности леле и бушонг Источник: Douglas. 1962. о. 231.

бушменов !кунг знаменитого "максимума усилий максимума людей". Они прекрасно обходятся, не вовлекая в производство молодых людей, которые почти ничем не заняты приблизительно до 25-летнего возраста.

Еще одна примечательная черта структуры рабочей силы [бушменов !кунг] - позднее принятие на себя обязанностей взрослых молодым поколением. От молодых людей не ждут регулярных поставок пищи, пока они не вступят в брак. Девушки обычно выходят замуж между 15 и 20 годами, молодые люди женятся в среднем на пять лет позднее, так что нередко можно встретить здоровых активных тинэйджеров, которые ходят в гости то на одну стоянку, то на другую, а старшие родственники снабжают их пищей (Lee, 1968, р. 36).

Такой контраст между бездеятельностью молодых и занятостью старших можно встретить также и в развитых политических системах, таких как централизованные африканские вождества, например, вождество бемба*. В наши дни бемба не практикуют полигинию в сколько-нибудь значительных размерах. Однако Одри Ричарде предлагает иное объяснение, такое, какое приводит на ум антропологу еще и иные примеры:

В доевропейские дни происходила полная смена честолюбивых устремлений... при переходе от молодого возраста к зрелому. Юноша при системе матрилокального послебрачного поселения (предполагающего отработку за жену в ее семье) не имел индивидуальных обязанностей по уходу за посевами. Он должен был рубить деревья (при расчистке леса для возделывания земли), но основное свое продвижение на пути к жизненному успеху он связывал со службой вождю или какому-то другому лицу высокого ранга и не стремился иметь большие поля или копить добро. Он часто отправлялся в далекие рейды за пределы страны или в охотничьи экспедиции. От него не ждали серьезной работы до наступления среднего возраста, когда его дети "уже плачут от голода", и он остепеняется. В наши дни мы наблюдаем конкретные примеры огромной разницы в регулярности труда старших и младших.10 Частично это связано с тем, что

* Бемба - этническая общность на севере Замбии. \ \

молодые оказались в подчинении у новых властей, но частично и с сохранением старых традиций. В нашем обществе подростки и юноши, грубо говоря, имеют одинаковые экономические устремления и в юности, и в первые годы взрослой мужской жизни... У бемба было не так, и в этом они мало отличались от таких воинственных народов, как масаи* с их регулярными возрастными формированиями.11 И у тех, и у других считалось, что мужчина сначала должен стать воином, а позже земледельцем и отцом семейства (Richards, 1961, р. 402).

Итак, по разнообразным причинам культурного свойства рабочее время в течение жизни человека может быть серьезно урезанным. Действительно, хозяйственные обязанности могут быть совершенно не сбалансированы относительно физических возможностей людей, более молодые и сильные взрослые могут быть в значительной мере освобождены от производственной деятельности, так что основной груз общественных работ ложится на более старших и слабых.

Подобный же несбалансированный характер с соответствующим эффектом может приобрести и разделение труда по полу. Половина имеющейся рабочей силы может обеспечивать непропорционально малую долю производимого обществом продукта. Диспропорции такого рода встречаются, по крайней мере в сфере жизнеобеспечения, достаточно часто, чтобы обусловить устойчивое доверие к упрощенным материалистическим объяснениям традиционных правил десцента (патрилинейный или матрилиней-ный) пропорциями вклада мужского и женского труда.

У меня у самого была возможность этнографического наблюдения подобной диспропорции в половом разделении труда. Будучи исключенными из земледельческого хозяйства, женщины на острове Моала (архипелаг Фиджи) проявляют гораздо меньше интереса к производственной деятельности, чем их мужчины. Правда, женщины, особенно младшие, следят за домом, готовят еду, ловят рыбу (время от времени) и имеют некоторые обязанности по изготовлению различных предметов обихода. Тем не менее жизнь, которую они ведут, достаточно легка - по сравнению с жизнью их сестер на других островах, где женщины заняты в земледелии, - чтобы поверить местной поговорке: "в этой стране женщины отдыхают". Один мой друг с острова Моала доверительно сообщил мне, что все женские дела - сидеть себе целый день и пускать ветры (это была клевета; у них имелось более приятное занятие - сплетни). Обратное соотношение - главный упор на женский труд - вероятно, более распространено в примитивных обществах (исключение

10 Конкретный случай, описанный очень подробно, касается деревни Касака, для которой Ричарде составила полный календарь деятельности, охватывающий в основном сентябрь 1933 г., а также дневники рабочего времени 38 взрослых в течение 23 дней (Richards, 1961, pp. 162-64 и таблица Е). Только старые мужчины работали регулярно, "те, кого правительство посчитало слишком немощными, чтобы платить налог". Ричарде свидетельствует: "Пятеро старых мужчин работало 14 дней из 20; семеро молодых мужчин работало семь дней из 20... очевидно, что любое сообщество, в котором молодые и активные мужчины работают ровно вдвое меньше, чем старые, будет в неблагоприятном положении в том, что касается производства пищи" (р. 164 п.). Эти сообщения относятся к периоду земледельческой интенсивности ниже среднего, но не к знаменитому периоду голода у бемба. * Масаи - скотоводческий народ в пограничных районах Кении и Танзании. " "Уход за стадом не поглощает усилий всего населения [масаи], и молодые мужчины от шестнадцати примерно до тридцати лет ведут жизнь воинов отдельно от своих семей и кланов" (Forde, 1963 [1934], р. 29 и след.).

БЧ

должно быть сделано для пастушеских скотоводов, у которых женщины - но иногда также и многие мужчины - не заняты повседневным уходом за скотом).12

Один пример, уже упоминавшийся выше, стоит того, чтобы его повторить, ведь он (мносится к охотникам, которые, кажется, меньше, чем кто-либо еще, могут позволить и'бе экстравагантность иметь один из двух существующих полов бездельничающим, [ом не менее, хадза именно такие: у них мужчины проводят шесть месяцев в году (сухой сезон) за карточными играми, успешно избавляющими проигравших свои стрелы с металлическими наконечниками от необходимости охотиться на крупную дичь в остальное время года (Woodburn, 1968, р. 54).

На основании этих нескольких случаев невозможно определить размеры половозрастных диспропорций экономической занятости, не говоря уж о том, чтобы приписать |.1ким диспропорциям универсальность. Я опять-таки хотел бы только поднять проблему, которая тоже порождает сомнения в привычных исходных посылках. Проблема ка-ыется структуры рабочей силы. Эта структура, совершенно очевидно, определяется не шлько простыми естественными (физиологическими) факторами, но и культурными. Ясно также, что культурные и естественные факторы не обязательно находятся в соот-ш'тствии друг с другом. Обычай различными способами сокращает или продлевает индивидуальную трудовую карьеру, и целые категории физически полноценных людей, может быть даже наиболее полноценных физически, освобождаются от хозяйственных ыбот. В результате реально имеющаяся рабочая сила несколько меньше, чем доступная рабочая мощность, и остаток последней расходуется как-то иначе или просто растрачи-илется даром. То, что иногда такое отвлечение мужской силы от экономической дея-!""льности бывает оправданным, несомненно. Оно может быть важно, даже совершенно необходимо, для функционирования общества и экономики как организационных сис-н'м. И здесь особая проблема: мы имеем дело с организованным изъятием существенной социальной энергии из экономического процесса. Причем это не единственная проблема. Другая заключается в том, насколько много остальные, эффективные произ-подители, в действительности работают.

В то время как никто из антропологов в наши дни не допустит истинности империа-пистических идеологических утверждений, что туземцы генетические лентяи, а многие, напротив, будут утверждать, что эти люди способны напряженно трудиться, большинство ме же, вероятно, отметит, что мотивация к напряженному труду не является у этих людей постоянной, поэтому работа у них бывает нерегулярной, приуроченной к определенным, полее или менее длительным периодам. Трудовой процесс чувствителен к вторжению р.иличных внешних обстоятельств и подвержен прерываниям ради других видов дея-н'льности: и таких серьезных, как ритуалы, и таких легкомысленных, как просто отдых. 1рлдиционный рабочий день часто бывает коротким, а если он растянут, то работа часто прерывается; если же он и длинный и непрерывный, то обычно связан с сезонными рабо-мми. Более того, в общине обычно одни люди работают много больше других. По суще-

- ( p. Clark, 1938, р. 9; Rivers, 1906, pp. 566-67. Однако, что касается арабов Ближнего Востока, то .мужчина-араб вполне доволен, проводя дни за курением, болтовней и питьем кофе. Пасти верблю-Д(1И - его единственное дело. Всю остальную работу - установку шатров, уход за овцами и козами, ммбжение водой - он оставляет своим женщинам" (Awad, 1962, р. 335).

Г г

UJ

ствующим в обществе нормам (оставим в стороне стахановцев*), значительные трудовые мощности остаются недоиспользованными. Как пишет Морис Годелье, примитивные общества не испытывают нехватку трудовых ресурсов (Godelier, I960, р. 32)."

часа (в сезон раоот; таким он оывал, например, у оем iyoi, pp. jya jyy;,

у гавайцев (biewarr, и", p. 111 , у куикуру ^arneiro, iyos, p. м), или может равняться шести часам, как у бушменов !кунг (Lee, 1968, р. 37) или у капауку (PospisiL, 1963, pp. 144-145), а может продолжаться и с раннего утра до позднего вечера:

Но давайте последуем за (тикопийской**) группой работников, отправляющихся из дома прекрасным утром, чтобы заняться земледельческими работами. Они идут копать куркуму, так как теперь август, время заготовки этого высоко ценимого священного красителя. Группа выходит из деревни Матауту, беспорядочно бредет вдоль берега до Рафаеа и затем, поворачивая внутрь острова, начинает подниматься по тропинке, ведущей к гребню гор. Куркума... растет на склоне горы, и чтобы достичь плантации... требуется крутой подъем на несколько сотен футов... Группа состоит из Па Нукунефу, его жены, их юной дочери и трех девушек постарше; эти последние были взяты на подмогу из домохозяйств друзей и соседей... Вскоре после того, как эти люди пришли, к ним присоединился Ваитере, юноша, семья которого владеет соседней плантацией... Работа очень простого свойства... Па Нукунефу и женщины делят почти всю работу между собой, он берет на себя почти полностью выкапывание и отделение корней от стеблей, они немного тоже выкапывают и пересаживают растения, а также делают всю работу по очистке выкопанных корней от земли и их сортировке... Темп работы не напряженный. Время от времени члены группы приостанавливаются, чтобы отдохнуть, и жуют бетель. Для этого Ваитере, который в самой работе не принимает активного участия, забирается на близрастущее дерево сорвать несколько листьев пита, так называется бетель... Примерно в середине утра они по обычаю освежаются молоком зеленых кокосовых орехов, за которыми Ваитаре снова посылают на дерево... В целом царит атмосфера работы, по желанию перемежающейся отдыхом... Ваитере находит себе занятие: мастерит кепи из банановых листьев_его собственное изобретение, не имеющее практического применения... Так, в работе и отдыхе, проходит время, пока солнце основательно не отклоняется от зенита теперь работа окончена Поднимая свои корзины наполненные корнями куркумы QI^H спускаются со склона горы и направляются к дому (Firth 1936 рр 92_93)

А вот дневные труды капауку*** кажутся более напряженными. Их рабочий день начинается примерно в 7.30 утра и практически не прерывается до ленча в конце утра. Мужчины возвращаются с работы вскоре после полудня, но женщины продолжают трудиться до четырех или пяти часов. Тем не менее, у капауку "имеется идея, что все в жизни должно быть уравновешено": если они усиленно работают в один день, то в другой они отдыхают.

* Слова стахановство и стахановец (Stakhanovism, Stakhanovite) вошли в обиход и на Западе. 11 У тив [народ в Нигерии. - Примеч. пер.] "трудовые ресурсы - это фактор производства, обеспеченный в изобилии" (Bohannan and Bohannan, 1968, p. 76).

Тинопия - остров в Океании, населенный полинезийцами. *** Капауку - этническая общность папуасов в индонезийской части Новой Гвинеи (Ириан-Джая).

Так как у капауку есть представление о необходимости равновесия в жизни, то предполагается, что лишь каждый второй день должен быть рабочим. За рабочим днем следует день отдыха, чтобы можно было "восстановить потраченные силы и здоровье". Эту монотонно текущую, состоящую из работы и досуга жизнь делают привлекательнее внедряющиеся в их распорядок продолжительные праздники, или каникулы (проводимые в танцах, хождении по гостям, занятиях рыбной ловлей и охотой). Соответственно, мы обычно можем видеть идущими по утрам на поля лишь некоторых людей, у других в это время "выходные". Однако многие индивиды следуют такому идеалу не вполне строго. Некоторые наиболее сознательные земледельцы часто интенсивно работают в течение нескольких дней, чтобы довести до конца расчистку участка, построить изгородь или выкопать ров. Закончив дело, они несколько дней отдыхают, компенсируя тем самым "пропущенные" выходные (PospisiL 1963, р. 145).

Следуя этому курсу умеренности во всех делах, капауку в конечном счете посвящают земледелию не экстраординарно много времени. На основании записей, которые он вел в течение восьми месяцев (земледелие капауку не сезонно), и принимая потенциальный рабочий день за восьмичасовой, Посписил подсчитал, что мужчины капауку проводили на земледельческих работах приблизительно четверть "рабочего времени", женщины - около одной пятой. Более точно: мужчины - в среднем 2 часа 18 мин. в день, женщины - 1 час 42 мин. Посписил пишет: "Эти сравнительно небольшие доли общего рабочего времени, как представляется, ставят под сомнение часто звучащие утверждения, что туземные земледельческие приемы малопроизводительны, поглощают много времени и экономически неадекватны" (PospisiL, 1963, р. 164). В остальном, если оставить в стороне периоды отдыха и "продолжительные праздники", мужчины капауку больше поглощены политической деятельностью и обменом, нежели другими видами производства (ремеслами, охотой, строительством домов).14

В этом размеренном режиме капауку - день работы, день передышки - необычным, по-видимому, является регулярность экономического темпа15, но не его прерывистость. Подобные же стили работы документально представлены в первой главе для охотников: австралийцев, бушменов и других - их труды постоянно перемежаются днями бездействия, не говоря уж о сне. Та же каденция, хотя и в иных временных рамках, повторяется у земледельцев с их сезонным режимом. Сезоны, свободные от земледельческих работ, посвящаются столько же расслаблению и развлечениям (отдыху, церемониям, хождению по гостям), сколько и другим видам работы. Взятые в больших временных промежутках, все такие образы жизни обнаруживают свою неинтенсивность: при них имеющиеся трудовые мощности востребованы лишь частично.

Частичное использование трудовой мощности проявляется и в дневниках индивидуального рабочего времени, которые иногда ведутся этнографами. Хотя такие дневники

" Вот, кстати, и другое общество, в котором трудовые обязанности неравно делятся между половозрастными группами. Вдобавок к заботам о посадках преимущественно женщины у капауку занимаются рыбной ловлей, уходом за свиньями и работой по дому. А их мужья иногда отсутствуют по три-четыре месяца кряду, находясь в военных или торговых экспедициях. Неженатые же мужчины постоянно ведут жизнь, никак не связанную с земледельческой деятельностью (PospisiL 1963. р. 189). " Хотя тив тоже "предпочитают работать очень напряженно и с ужасающей скоростью, а потом ничего не делать день или два" (Bohannan and Bohannan, 1968, p. 72).

El

обычно охватывают всего несколько человек и очень короткие временные отрезки, они все же, как правило, достаточно содержательны, чтобы показать существенные различия в трудовых усилиях представителей различных домохозяйств. По крайней мере, один из семи или восьми человек, чья деятельность фиксируется, оказывается деревенским лоботрясом (ср. Provinse, 1937; Titiev, 1944, p. 196). Эти дневники, таким образом, подтверждают предположение о неравноценности производственных вкладов, иными словами, относительную "недозанятость" некоторых даже при ненавязчивой добросовестности всех. Если не точные количественные показатели, то некоторые особенности подобной модели отражены в табл. 2.3, которая воспроизводит данные журнала Ф. На-деля, фиксировавшего деятельность трех живших земледелием семей нупе* (Nadet 1942, pp. 222-224).16 Две недели наблюдений приходятся на разные периоды годового цикла. Вторая неделя - на время пиковой интенсивности.

Дневники Одри Ричарде, составленные в двух деревнях бемба, дают материал для количественных оценок. Первый дневник, более длинный, ведшийся в деревне Касака, использован для табл. 2.4. Он фиксирует деятельность 38 взрослых в течение 23 дней (с 13 сентября по 5 октября 1934 года). Это было время сниженного земледельческого труда, хотя и не период голода. Примерно 45% времени мужчины не были или почти не были заняты работой. У них только половина дней могла считаться рабочими или продуктивными днями длительностью в 4,72 часа рабочего времени (но см. ниже, где дана цифра 2,75 часа рабочего времени в день, выведенная как приблизительное среднее значение для всех включенных в наблюдение дней). У женщин время более равномерно распределялось между рабочими днями (30,3%), частично рабочими днями (35,1%) и днями нерабочими или почти нерабочими (31,7%). И у мужчин, и у женщин этот ненапряженный график изменялся в периоды наиболее интенсивных земледельческих работ.17

Табл. 2.5 представляет работу 33 взрослых жителей деревни Кампамба в течение семи-десяти дней в январе 1934 года и относится к периоду интенсификации производственного темпа.18

* Нупе - эгническая общность в Нигерии.

16 Конечно, помимо вопроса о том, могут ли такие фрагментарные данные быть репрезентативными для экономической ситуации нупе в целом, проблематично также, являет ли хозяйство самих нупе подлинный пример примитивной экономики. " Теоретически, это с ноября по март, но см. Richards, 1961, р. 390.

" Комментарии Ричарде по поводу продолжительности рабочего дня дают дополнительную информацию, относящуюся к нашей проблеме: "Бемба встают в 5 часов утра в жаркую погоду, но в холодное время года неохотно покидают свои хижины в 8 или даже позже, и их рабочий день организуется соответственно... Бемба в своем неспециализированном обществе ежедневно делают различные виды работы и совершают каждый день неодинаковую по объему работу. Дневник деятельности женщин и мужчин... показывает, что в Кампамбе мужчины были заняты семью различными, вполне самостоятельными, видами деятельности... в течение десяти дней, а в Касаке... всевозможные ритуальные обязанности, а также визиты друзей или европейцев нарушали повседневную рутину постоянно. Домашние нужды связывают женщин определенными ежедневными обязанностями... но даже и при этом их работа на полях существенно отличается день ото дня. Рабочее время распределяется, как нам может показаться, самым что ни на есть беспорядочным образом, Я не думаю, чтобы эти лю ГП ди когда-нибудь вообще имели представление о периодах регулярной работы, будь то месяц, неделя у Ц

Таблица 2.3. Журнал деятельности трех земледельческих семей нупе

N

Трудовая группа: отец и три сына

31.5.1936

Идет на огород около 8 часов утра. Ест в полдень на огороде и возвращается около 4 часов пополудни.

1.6.1936

Как в предшествующий день. 2.6.1936

Остается дома вместе с сыновьями

3.6.1936

Остается дома, сыновья идут на огород утром и возвращаются около 2 часов пополудни, чтобы успеть на рынок, который устраивается в этот день.

4.6.1936

Идет на огород около 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе, сыновья остаются на огороде.

5.6.1936 (пятница)

Остается дома вместе с сыновьями. Днем идет в мечеть.

6.6.1936

Остается дома, говорит, что устал. Работает на приусадебном участке возле дома. На огород, говорит, пойдет завтра. Сыновья идут на огород.

М

Трудовая группа: отец и один сын

Идет на огород вместе с N, чей огород расположен рядом с его огородом. Возвращается также вместе с N.

Как в предшествующий день.

Остается дома, вечером идет в гости к N.

Остается дома и работает на приусадебном участке возле дома. Сын идет на огород.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после полуденной трапезы.

Остается дома. Вечером идет в гости к N.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.

К

Трудовая группа: один человек

Ушел из Кутиги, отправился в соседнюю деревню на похороны своей сестры.

Как в предшествующий день.

Идет на огород около

10 часов утра, возвращается

около 4 пополудни.

Остается дома, говорит что устал после посещения другой деревни.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после полуденной трапезы.

Остается дома, к нему приходит в гости брат, который живет на отдаленном хуторе.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.

или день... Весь физиологический ритм бемба абсолютно отличается от такового у крестьянина Упадной Европы, уж не говоря о промышленном рабочем. Например, в Касаке в период спада старые мужчины работали 14 дней из двадцати, а молодые - семь; в то время как в Кампамбе в сезон наиболее интенсивных работ мужчины всех возрастов работали в среднем 8 из 9 рабочих дней (воскресенья не включаются). Средний рабочий день в первом случае был 2-3/4 часа для мужчин и 2 часа на полях плюс 4 часа домашней работы для женщин, но разброс цифр был от 0 до 6 часов и день. Во втором случае средние показатели были 4 часа для мужчин и б - для женщин, и цифры различались день ото дня подобным же образом" (Richards, 1961, pp. 393-394).

Продолжение табл. 2.3.

N М К

Ждаяй

22.6.1936

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается в 4 пополудни. Один из сыновей уходит в Сакпе на свадьбу друга.

23.6.1936

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. Он ушиб руку и не может как следует работать. Сыновья остаются на огороде, один, правда, все еще в Сакпе.

24.6.1936

Идет на огород в 8 утра, но рано возвращается, так как болит рука. Сын, который ходил в Сакпе, возвращается к вечеру.

25.6.1936

Остается дома, рука еще не в порядке. Сыновья идут на огород.

26.6.1936 (пятница)

Остается дома.

27.6.1936

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается в 5 пополудни.

28.6.1936

Остается дома, потому что сборщик налогов или деревенский голова собирают всех старших мужчин. Сыновья идут на огород.

Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.

Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Остается дома.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Остается дома по той же причине, что и N. Сын идет на огород.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Остается дома, так как устал и у него неприятности с желудком.

Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 5 пополудни.

Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.

Идет на огород в 7 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.

Идет на огород, но рано возвращается, чтобы встретиться со сборщиком налогов.

Источник: NadeL 1942. DP. 222-224.

ID

Домашний способ производства: структура недопроизводства Таблица 2.4. Распределение деятельности. Деревня Касака, бемба*

Мужчины (п-19)

Женщины (п- 19)

1. Дни, преимущественно занятые работой f

Средняя продолжительность полного рабочего дня

2. Дни, частично занятые работой |

3. Дни, преимущественно не занятые работой

4. Болезни

Работа на огородах, охота, рыбная ловля, домашние промыслы, строительство домов, работа на европейцев... 220 (50%)

4,72 часа в день

"6 деревне", "за пределами деревни", "дома"... 22 (5%)

"Досуг", посещение родственников §, питье пива... 196 (44,5%)

Недомогание в связи

с ношением тяжестей... 2 (0,5%)

Работа на огородах, рыбная ловля, работа на вождей, работа на европейцев... 132 (30,3%)

4,42 часа в день

"В деревне", "никакой работы на огороде", "за пределами деревни"... 153 (35,19%)

"Досуг", посещение родственников, питье пива... 138 (31,7%)

Уединение в связи

с месячными... 13 (3%)

* N = 38; дни наблюдений = 23

t Категории 1-4 и классификация данных под этими рубриками - мои.

I Ричарде подчеркивает, что, даже оставаясь в деревне, женщины делают много домашней работы, поэтому она редко использует категорию "досуг", предпочитая "нет работы на полях". "Досуг" в то же время означает "день, который проводят, сидя просто так, разговаривая, выпивая или мастеря что-нибудь (занимаясь рукоделием)". Я сделал следующим образом: "нет работы на полях" (как и - "в деревне", "дома", и, за неимением более точной информации, - "отсутствует") включил в категорию "частичная работа", а "досуг" квалифицировал как "дни преимущественно нерабочие". "Досуг" включает христианские воскресные дни. § Ричарде указывает, что "прогулки" в ее таблице означают "визиты к родственникам" (если нет других уточнений); я включил сюда эти "прогулки".

Источник: Richards. 1961. Приложение Е. Таблица 2.5. Распределение деятельности: деревня Кампамба, бемба*

Мужчины (п = 16,1 дня) Женщины (п - 17,7 дня) \

1. Дни, преимущественно занятые работой 114 (70,8%) 66 (62,9%)

2. Дни, частично занятые работой 9 (5,6%) 21 (20%)

3. Дни, преимущественно не занятые работой 29 (18%) 17 (16,2%)

4. Болезни 9 (5,6%) 1 (1%)

Пояснения относительно принятых категорий те же, что и для табл. 2.4. Источник: Richards. 1961. Приложение Е.

И

Если бы данные этих таблиц можно было бы распространить на весь год, они, возможно, дали бы результаты, сходные с теми, что получил Гуилард (1958) для тоупоури Северного Камеруна; они отражены в табл. 2.6.19

А если бы такие системы, как у бемба и тоупоури, были представлены графически и отражали бы наблюдения целого года, то они, вероятно, напоминали бы диаграммы де Шлиппе, составленные для азанде*. Одна из них дана на рис. 2.2.

Но распорядок труда, подобный этим, с щедро зарезервированным временем для отдыха и праздников, не должен интерпретироваться с позиций европейской тревожности, воспитанной стандартами принудительного труда.20 У таких народов, как тикопий-цы или фиджийцы, периодические перерывы в "работе" ради "ритуалов" должны делаться без всяких нравственных сомнений, так как их языковые категории не знают подобных разграничений, у них оба вида деятельности воспринимаются как достаточно серьезные, чтобы стоить общего обозначения. А что мы скажем об этих австралийских аборигенах - йир-йоронт, - которые не делают оценочных различий между "работой" и "игрой"? (Sharp, 1958, р. 6)

Вероятно, столь же произвольны культурные определения дурной погоды, которые, как кажется, служат предлогом, чтобы в условиях, когда в той или иной мере исчерпывается человеческая способность терпеть дискомфорт, откладывать производство. Тем не менее, было бы недопустимым упрощением полагать, что производство, таким образом, подвержено произвольным вмешательствам: прерыванию ради других обязательных дел, которые сами по себе являются "неэкономическими", хотя и не являются в силу этого не заслуживающими людского уважения. Эти другие требующиеся людям вложения времени - церемонии, развлечения, общение и отдых - на деле представляют собой дополнение к экономике, или, если хотите, неотъемлемую суперструктурную часть динамики, присущей экономике. Они не просто навязаны экономике извне, ведь внутри нее, в самой организации производства, существует органично свойственная ему прерывистость. У экономики есть свой собственный "выключатель", так как это экономика конкретных и ограниченных целей.

Рассмотрим данные по сиуаи** о-ва Бугенвиль. Дуглас Оливер пишет в уже знакомых нам выражениях о том, как полевые работы подвержены вмешательству всевозможных препятствий культурного свойства, делающих реальный объем производства явно ниже возможного:

" Ср. аналогичные сообщения Камеруна, цитируемые Кларком и Хасуэл (Clark and HaswelL 1964," p. 117).

* Азанде (занде) - этническая общность в Заире и пограничных районах Центральной Африканской Республики и Судана.

го "Странная иллюзия имеется у рабочих классов тех наций, которые живут под господством капиталистической цивилизации. Эта иллюзия влечет за собой целую вереницу людских и общественных бед, которые вот уже два столетия мучают несчастное человечество. Эта иллюзия - любовь к работе, бешеная страсть к работе, доводящая до полного истощения жизненные силы индивида и его потомства. Вместо того, чтобы разоблачать эту ментальную аберрацию, священники, экономисты и моралисты возвели ореол святости вокруг работы" (Lafargue, 1909, р. 9). ** Сиуаи - этническая общность меланезийцев.

1!

Таблица 2.6. Распределение деятельности в течение года, тоупоури*

Мужчины (п = W Женщины (п = 18)

Среднее число человекодней в год Среднее число человекодней в год

Число Процент Диапазон Число Процент Диапазон

Земледелие 105,5 28,7 66,5-155,5 82,1 22,5 42-116,5

Другие работы 87,5 23,5 47-149 106,6 29,0 83-134,5

Отдых

и непродуктивная деятельность f 161,5 44,5 103,5-239 164,4 45,2 151-192

Болезни 9,5 2,6 0-30 3,0 - 0-40

* N - 29 работающих человек

f Категория включает хождение на рынок и в гости (часто одно невозможно отделить от другого), пиры, ритуалы и просто отдых. Не вполне очевидно, что время, которое мужчины тратят на охоту и рыболовство, не было включено сюда. Дни, которые женщины проводили в деревне, Гуилард считал как наполовину занятые "другой работой", наполовину - отдыхом.

Источник: Guiiard. 1958.

Конечно, нет никакой физической причины, по которой бы этот конечный продукт труда не мог бы быть увеличен. Нет сколько-нибудь значительной нехватки земли, и дополнительный труд мог бы осуществляться и часто осуществляется. Женщины сиуаи старательно работают на своих полях, но все же не так напряженно, как папуасские женщины; очевидно, что они могли бы работать дольше и усиленней, не нанося себе при этом вреда. Но это очевидно только, если исходить из других трудовых стандартов. На существующие у сиуаи стандарты "максимума рабочих часов" влияют скорее культурные, нежели физические факторы. Работа на полях табуиро-вана в течение длительного периода после смерти родственников или друзей. Кормящие матери могут проводить лишь несколько часов в день вдали от своих детей, которых из-за религиозных запретов нельзя часто приносить на поля. Помимо этих запретов религиозного характера, мешающих непрерывности работы на полях, существуют менее впечатляющие ограничения. Принято прекращать работу даже при слабом, моросящем дожде; имеется обыкновение отправляться на поля, когда солнце уже вполне взошло, и уходить домой в середине дня. Бывает, что супружеская пара остается в поле на ночь и спит под навесом, но такое неудобство доставляют себе только самые старательные и честолюбивые (Oliver, 1949 [3], р. 16).

Но в другой связи Оливер объясняет более основательно, почему трудовые стандарты сиуаи столь скромны - потому что, за исключением людей честолюбивых, склонных к политике, они удовлетворяются немногим:

По сути дела, туземцы гордятся своей способностью рассчитать нужды личного потребления и вырастить как раз столько таро, сколько требуется, чтобы удовлетворить их. Я пишу "нужды личного потребления" намеренно, потому что коммерческий или ритуальный обмен таро очень невелик. Тем не менее, нужды личного потребления сильно разнятся: существует большое различие между количеством таро, потребляемым обычным человеком и его одной или

100%

80% 4

60% 4

40% 4

20%

1. Земледельческая работа.

2. Собирание даров природы, включая мед перец, грибы, гусениц, ягоды, корни, соленую траву и многое другое.

3. Охота и рыбная ловля.

4. Домашняя обработка продуктов земледелия и собирательства, включая варку пива, приготовление растительного масла и соли и т. п.

5. Хождение на рынки (включая хлопковые рынки, так же как и еженедельные рынки предметов питания) либо чтобы продавать, либо чтобы покупать; отсутствие с целью приобретения инструментов, одежды и других предметов в магазинах или где-то еще.

6. Другие занятия дома, преимущественно строительство домов и ремесло, а также починка вещей, наведение порядка среди вещей и т. п.

7. Работа за пределами дома, включая походы на охоту и рыбную ловлю, работа на вождя или на администрацию округа, оплачиваемая работа на правительство или Е.Р.В. и работа на соседей во время пивных сборищ.

8. Никакой работы по различным причинам, включая судебные разбирательства у вождя, церемонии и ритуалы, пребывание дома по болезни, посещение госпиталя или местного знахаря, роды, отдых и досуг.

График представляет не человеко-часы, проведенные в различных занятиях, а количество дней (или процент дней), которое пришлось на тот или иной вид деятельности.

Рисунок 2.2. Готовое распределение деятельности. Азанде (Зеленая Зона) Источник: de Schlippe. 1956

двумя свиньями и количеством, потребляемым амбициозным честолюбцем с его десятью или двадцатью свиньями. Последний должен обрабатывать все больше и больше земли, чтобы кормить растущее поголовье своих свиней и обеспечивать растительную пищу, распределяемую между гостями на устраиваемых им пирах (Oliver, 1949 [4], р. 89).

Производство облэдэбт своими

собственными сдерживающими факторами. Это не лолжнс.ускользать отАнализа из-за того, что такие факторы иногда проявляют себя как "пш;иир пя6оты оали пт/гих иелей Порой это даже не скрыто от наблюдения, как, скажем ! "которых охотников уже в который раз выступающих в качестве разоблача-юшеТо примера: ведь они, прекращая работу, когда у них довольно еды, кажется, не нуждаются в оправданиях'21 Все это можно сформулировать иначе: с точки зрения существующего способа производства значительная пропорция доступной трудовой мощности - излишество. И система, в которой таким образом определяется достаточность, не обнаруживает избытка производства, который она вполне способна выдать:

Нет сомнений в том что куикуру могли бы производить излишки еды в течение всего производственного цикла. В настоящее время мужчина тратит около трех с половиной часов в день на жизнеобеспечение: два часа на земледельческие работы и полтора - на рыбную ловлю. Из остающихся 12 часов бодрствования мужчины куикуру значительную часть времени проводят в танцах, борьбе, которая служит своего рода формой отдыха, и просто слоняясь без дела. Большая часть этого времени спокойно могла бы быть отдана возделыванию земли. Даже дополнительные полчаса в день на плантациях позволили бы мужчине производить некоторое дополнительное количество маниока. Однако в тех условиях, которые имеются на сегодняшний день, у куикуру нет резона производить такой избыток, нет и никаких признаков того, что они станут делать это в будущем (Carneiro, 1968, р. 134). Короче говоря, это производство для потребления, для жизнеобеспечения производителей. Придя к такому заключению, наше рассмотрение смыкается с устоявшейся теорией экономической истории. Оно также вступает в соприкосновение с пониманием, давно заявленным в

антропологической экономике. Фёрс удачно сформулировал это комментируя прерывистость труда маори* в сравнении с европейскими темпами и стимулами (Firth, 1959а, р. 192 и след.). В 1940-х годах Глакман писал столь же хорошо о банту**, в целом, и о лози, в частности (Gluckman, 1943, р. 36; ср. Leacock, 1954, р. 7). с т ша ггЬппмч/пмпппаип много поигих теооетических положений, касающихся до-^п^^Тп^п^п^^пеиь же я дам себе отдых, сделав замечание опи-

позитивных обществах существенная часть имеющихся т^ы^^ превращена в избыточные самим способом производства.

" См ссылку на исследование охоты австралийцев Маккарти и Макартуром в первой главе. "Количество собираемой еды в любой день, любой группой, в каждом конкретном случае могло бы быть увеличено " Вудберн пишет о том же применительно к хадза: "Когда мужчина отправляется в буш с луком и стрелами его основное стремление - утолить свой голод. Если он утолил свой голод поев ягод или подстрелив и съев какое-то мелкое животное, он вряд ли станет предпринимать усилия, чтобы убить крупное животное... Мужчины чаще всего возвращаются из буша с пустыми руками, но утолив голод" (Woodburn, 1968, 53; ср. р. 51). Женщины, между тем, делают, в сущности, то же самое. * Маори - обобщенное название коренного населения Новой Зеландии. ** Банту - обширная группа народов в Африке южнее Сахары.

1 \

Неуспешные домохозяйства

Т!

'ретье и последнее из рассматриваемых здесь измерений примитивного недопроизводства, вероятно, наиболее драматично; по крайней мере, оно представляет наибо-" лее серьезную проблему для людей, которых касается непосредственно. Определенный процент домашних общин постоянно не справляется с производством для обеспечения своего собственного существования, хотя они и обладают организационной структурой, необходимой, чтобы справляться. Такие домашние общины занимают последние места в ряду домохозяйств с различными объемами производства; эти различия в объемах производства могут показаться на первый взгляд случайными, но они неизменно наблюдаются в согласующихся соотношениях во всех примитивных обществах при различных обстоятельствах и традициях, в различных местах обитания. Еще раз подчеркнем, что фактические данные не являются точными. Но в сочетании с логическим анализом ситуаций они представляются достаточными, чтобы лечь в основу следующего теоретического предположения: эти различия в объемах производства, включая значительное число несправляющихся домохозяйств, являются конституционной чертой примитивной экономики."

Я сам сначала был поражен размахом различий в объемах домашнего производства во время своих полевых исследований на Фиджи, когда собирал данные о выращиваемой пище у глав домохозяйств ряда деревень о-ва Моала. Это были в основном приблизительные оценки, поэтому я цитирую их обобщение в качестве примечательного примера таких комментариев, которые нередко можно встретить в монографической литературе:

Различия по количеству производимой продукции внутри каждой конкретной деревни даже более значительны, чем различия по объему г фоизводства между отдельными деревнями. По крайней мере, складывается впечатление, что ни одна из деревень на Моала не бедствует, в то время как очевидно, что некоторые мужчины не производят достаточного для нужд своей семьи количества пищи. В то же время, эти деревни (за одним возможным исключением) не имеют, кажется, сколько-нибудь значительного избытка тогда как некоторые семьи производят значительно больше еды, чем могут потребить... Различия такого размаха В ко~ личестве производимой семьями елы наблюлаютгя R КЛЖЛПИ ЛРПРННР И ПО ГУШРГТВХ/ хаоак-терны как для основных видов продукции, так и для второстепенных и малозначительных (Sahlins, 1962а, р. 59).

Исследование выращивания ямса в качестве ведущей культуры 97 семьями деревни Умор (народность яко*), проведенное К. Дарилом Форде и отраженное на рис. 2.3, является более точным и определенно более наглядным. Форде отмечает, что хотя репрезентативная семья яко, состоящая из мужа, одной или двух жен и гроих или четве-

и Опять-таки это вовсе не обязательно противоречит концепции "общества первоначального изобилия", отстаивавшейся в первой главе. Эта концепция была сформулирована для целых коллективов и с точки зрения потребления, а не с точки зрения производства. Наличие упомянутых дефицитов в домашнем производстве отнюдь не исключает компенсации их отрицательного эффекта за счет распределения продукции между домохозяйствами. Напротив, они (эти дефициты) делают понятной интенсивность подобного распределения. 1 Г

* Яко (яке) - этническая общность в Нигерии. | Q

рых детей, должна обрабатывать полтора акра земли ежегодно, на деле 10 семей из 97, которые он исследовал, обрабатывали менее половины акра и 40% семей - между половиной акра и одним акром. Такие же "недоработки" прослеживаются на кривой объема производства: средний показатель производимой одним домохозяйством продукции был 2400-2500 корней (клубней) ямса (экземпляры средних размеров), но типичным было только 1900; большое число семей оказалось тяготеющим к низким показателям на шкале производимой продукции. И некоторые из этих последних производили меньше, чем требуется по обычным нормам потребления:

Было бы... неправильно считать, что нет основательных вариаций от домохозяйства к домохозяйству по потреблению ямса. Хотя, по-видимому, нет значительных нехваток в снабжении этой основной едой, на одном конце шкалы находятся домохозяйства, которые в силу неэффективности работы, болезней или других бед производят намного меньше, чем им нужно по местным стандартам; на противоположном же конце - семьи, у которых чан для фуфу всегда наполнен горкой (Forde, 1946, р. 59; ср. р. 64).

Ситуация, отраженная в классическом исследовании Дерека Фримана, посвященном производству риса у ибан*, еще более серьезна (Freeman, 1955). Но этот пример, охватывающий 25 семей деревни Румах Нияла, можно учитывать только с двумя важными оговорками. Во-первых, ибан ведут весьма значительную по своему размаху торговлю с торговыми центрами Саравака - хотя, на деле, семьи ибан не всегда производят достаточно для собственного пропитания, не говоря уж об избытке для экспорта.23 Во-вторых, период наблюдений - 1949/50 - был исключительно неблагоприятным годом. По подсчетам Фримана - приблизительным, как он предупреждает, - только восемь из 25 домохозяйств смогли вырастить нормальную потребительскую квоту (включая рис на семена, на прокорм животным, на ритуальные нужды и на варку пива). В табл. 2.7 обобщены подсчеты урожая в соотношении с нуждами потребления на 1949/50 годы. В нормальные годы это соотношение, вероятно, будет обратным, так что пропорция не-справляющихся домохозяйств окажется порядка 20-30%.

На первый взгляд, тот факт, что только трети семей билек удалось обеспечить свои нормальные потребности, кажется удивительным. Но нужно помнить, что этот сезон - 1949/50 - был исключительно плохим... Тем не менее, вероятно, даже в нормальные годы не было ничего необычного в том, что некоторый (относительно меньший) процент домохозяйств опускался ниже привычного уровня жизнеобеспечения, как мы его определили. За отсутствием надежных данных нам остается только высказать возникающие на основе имеющейся информации догадки. Из разговоров с моими информаторами я смог предположительно заключить, что в нормальные годы от 70 до 80% семей билек могут обеспечить свои обычные нужды,

' Ибан - этническая общность на о-ве Калимантан (Борнео), Индонезия.

" В противоположность эТому, во время аналогичного исследования результатов производства шести домохозяйств ламет (Лаос), Изиковиц обнаружил значительные различия по другую сторону черты, отмечающей необходимый для жизнеобеспечения уровень, - различия по количеству избытка. (Ламет совершенно очевидно больше зависели в своем жизнеобеспечении от продажи риса, чем ибан, и совершенно очевидно занимались такой торговлей гораздо дольше.) Ср. также Geddes, 1954, о стране даяков [Даяки - собирательное название группы народов Индонезии, Малайзии, Брунея, коренного населения о. Калимантан (Борнео). - Примеч. пер.].

О 1,5 3,0 4,5 6,0 7,5 9,0 10,5 12,0 13,5 15,0 16,5

Окученные посадки ямса, в тысячах 0 1,25 2,5 3,75 5,0 6,25 7,5 8,75 10,0 11,25 12,5

Урожай ямса, в тысячах (единиц)

Рисунок 2.3. Производство ямсо, деревня Умор, яко Источник: Forde, }964.

Таблица 2.7. Объем производства риса в соотношении с нормальными потребительскими нуждами. 25 семей Румах Нияпа (1949-50)

Процент произведенного риса в отношении к нормальным потребностям Количество домохозяйств в целом

более 100% 8 32

76-100% 6 24

51-75% 6 24

26-50% 4 16

менее 25% 1 4

Источник: Freeman. 1955. р. 104.

18

а в благоприятные сезоны успешно с этим справиться могут практически все... Очевидно, лишь очень немногие семьи (а может быть, таковые вовсе отсутствуют) не оказывались в то или иное время в стесненных обстоятельствах, не имея достаточно пади для своих самых насущных нужд (Freeman, 1955, р. 104).

Другой этнографический пример, в какой-то мере подводящий итог в силу своей тчности, которая, в свою очередь, связана со скромными размерами выборки, - это исследование Тайера Скаддера (Scudder, 1962) о выращивании зерновых 25 семьями деревни Мазулу (гвембе тонга*, Северная Родезия). Район этот сейчас страдает от < фашного голода, но рассматриваемые результаты земледельческой деятельности семей Мазулу не относятся к настоящему времени. Первый вопрос: обрабатывали ли эти домохозяйства достаточные площади земли, чтобы обеспечить свое существование? (каддер считает цифру один акр на душу населения обычно достаточной." Но, как это показано в табл. 2.8, представляющей результаты полевого исследования Скаддера, че-iwpe семьи Мазулу сильно не дотягивали до этого уровня, а не могли его достигнуть це-пых десять из двадцати. Различия между домохозяйствами, по-видимому, распределяюсь в виде нормальной кривой вокруг точки показателя средств существования на душу населения.

Не достаточно ли сказано? Нет ничего более утомительного, чем антропологическая книга "у таких-то": у арунта - это, у кариера** - то. Ничего нельзя удовлетворительно доказать бесконечным умножением примеров - можно только сделать антропологию (кучной. Но последнее утверждение не нуждается в пространных иллюстрациях, как, впрочем и обсуждаемый вопрос. Для определенных видов производства, в частности для охоты и собирательства, вероятность переменного успеха хорошо известна и по обыденным представлениям и по опыту. Кроме того, есть и уровень более сложных обобщений: ноша пооизвопство ооганизуется домашними группами, оно основывается на хрупкой и уязвимой базе Семейные трудовые силы обычно малы и сильно нагружены. В каждой •достаточно большой общине" несколько домохозяйств обязательно обнаружат большой ПО 033M6D3M и структуре; при этом некоторые окажутся подверженными драма-ЫЧРГКИМ неупачам Ведь м неко'тооых из них непременно будет неблагоприятный сопя _ соотношение между эффективными работниками и зависимыми непроизводящими!чпрнамм Гэто по большей части дети и престарелые) Конечно, другие будут лучше Гблплнси^анными в этом отношении может быть даже доля полноценных производи-теТвмкбуа^ не менее, любая семья в этом отношении с течением

и,.пипи1. пп м_пл пппулшпрниа циклеT поста семейного состава -подвергается изменени-Им и ЕГкаадый^ семьи неизбежно сталкиваются с экономи-

. ита - народ группы банту в современной Замбии.

'* Однако, может быть, цифра один акр на душу отчасти определяется фактической тенденцией обрабатываемых участков тяготеть к таким размерам - вкупе с полученными в соседнем районе сведениями, что такие размеры должны быть достаточными. Более того, норма один акр на душу не учи-.инает различий в пищевых потребностях мужчин, женщин и детей, которые очень важны для ..ненки экономических достижений конкретных домохозяйств. В следующем разделе, при обсуждении интенсивности труда домохозяйств (глава 3), в данные по Мазулу внесены соответствующие поправки. 1 у

'' Ащнта и кариера - этнические общности аборигенов Австралии. I J

Таблица 2.8. Различия между домохозяйствами по производству на душу населения, деревня мазулу, долина Тонга. 1956-57*

Количество возделываемой Отношение к вычисленной

Дом земли на душу населения норме жизнеобеспечения на

в акрах душу населения

А 1,52 + 0,52

В 0,86 - 0,14

С 1,20 + 0,20

0 1,13 +0,13 Е 0,98 - 0,02 F 1,01 + 0,01 G 1,01 + 0,01 Н 0,98 - 0,02

1 0,87 - 0,13 J 0,59 - 0,41 К 0,56 - 0,44 L 0,78 - 0,22 М 1,05 + 0,05 N 0,91 - 0,09 0 1,71 +0,71 Р 0,96 - 0,04 Q 1,21 + 0,21 R 1,05 + 0,05 S 2,06 +1,06 Т 0,69 - 0,31

* Более подробное рассмотрение производства мазулу в соотношении с нуждами жизнеобеспечения, включая попытку более детального анализа, см, в Главе 4,

Источник: Scudder. 1962. pp. 258-261.

ческими трудностями. Таково третье открытое для обозрения измерение примитивного недопроизводства: значительный процент домохозяйств хронически не справляется с обеспечением своего собственного существования в рамках традиционных норм.

Элементы домашнего способа производства

Вышеизложенное является первым эмпирическим представлением широко распространенных и имеющих глубокие корни тенденций недопроизводства в примитивных экономиках. Нижесле-Оующее является первой попыткой объяснить эти тенденции теоретически, обратившись к анализу широко распространенных и имеющих глубокие корни структурных основ рассматриваемых экономик, т. е. домашнего способа производства. Анализ неизбежно будет столь же генерализован, сколь широко распространены и разнообразно выражены изучаемые явления. Такая процедура требует в качестве первоначальной задачи определенного методологического обоснования.

Апологетика обобщений

ШШ огда сталкиваешься с конкретным этнографическим примером недопроизводства, ГС никакое абстрактное объяснение не может быть так полезно, как анализ специфических факторов в действии: существующих социальных и политических отношений, прав собственности, ритуальных оснований для откладывания труда и т. п." Но поскольку несколько форм недопроизводства, отмеченных выше, открыты для примитивных жономик в целом, постольку никакой конкретный анализ не может удовлетворительно обьяснить ни одну из них по отдельности. Ведь они принадлежат самой природе анали-"ируемых экономик, и в этом качестве и должны интерпретироваться, исходя из условий жономической организации, имеющих общий характер (присущих всем примитивным •мономикам в равной мере). Вот такой анализ мы и пытаемся предпринять здесь.

Тем не менее, общее существует только в конкретных формах. Так что хорошо изве-i жое методологическое замечание хорошо известного социального антрополога оста-"чся уместным: какой может быть толк, - спросил он, - в использовании для сравнения общества, которое вы сначала как следует не поняли? На это один из моих коллег однажды, когда мы шли по темному академическому коридору, ответил: "Как вы можете понять общество, которое вы сначала не сравнили с другими?" Это печальное столкновение истин, кажется, оставляет антропологию в том же положении, в какое попадают организаторы железнодорожного движения в штате Коннектикут, где (мне говорили) на бумаге существует закон, гласящий, что два поезда, идущие в противоположных направлениях по параллельным путям, должны при встрече затормозить до полной остановки, и ни один не может двинуться снова, пока другой совершенно не скроется из вида. Неустрашимые антропологи находят хитрые способы разорвать этот замкнутый круг.

О (1 " Чго бы' например, мы ни сказали здесь о леле, ничто не будет столь удовлетворительным, как П 1

Ц Ц ЛАГСТЯЩИЙ анализ Мэри Дуглас (Douglas, 1963). Ц |

Примером может быть обобщение с помощью "идеального типа". "Идеальный тип" - это логическая конструкция, основанная одновременно на воображаемом знании и воображаемом же игнорировании реального многообразия, царящего в мире, - конструкция, которой приписывается мистическая сила делать понятным любой конкретный случай. Решение, достойное проблемы. Возможно, сказанное будет извинением за настоящий раздел, написанный в означенном жанре.

Но как оправдать некоторые иные тактики, еще менее заслуживающие почтения? Время от времени обсуждение будет явно отрываться от "реальности", игнорируя очевидные факты в угоду тому, что хочется считать "постоянным фактом". Прорываясь сквозь родство, ритуал, лидерство - в общем, минуя основные институты примитивного общества, - наш анализ претендует на то, чтобы обнаружить в системе домохозяйств главные принципы экономического процесса. Однако домашнюю экономику нельзя "видеть" изолированно, несогласующейся с более могущественными институтами, которым она всегда подчинена. И даже еще более предосудительным, чем такая самонадеянность аналитика, хотя в каком-то смысле это ее неизбежное следствие, является то, что в ходе рассуждений порой будет очевиден бесстыдный флирт с идеей "естественного состояния" - прямо скажем, не самым современным антропологическим подходом. Как писал Руссо, все философы, изучавшие основы общества, чувствовали потребность вернуться к естественному состоянию, но ни один туда не попал. Сам маэстро пошел тем же путем и потерпел ту же неудачу, но столь блистательно, что осталось подлинное убеждение в реальной пользе обсуждения вещей, "которые больше не существуют, которые, возможно, никогда не существовали, которые, вероятно, никогда не будут существовать, но о которых, тем не менее, необходимо иметь правильное представление, чтобы лучше судить о настоящем состоянии".

Но тогда даже говорить об "экономике" примитивных обществ - значит, упражняться в нереальном. Как структурная единица "экономика" не существует. "Экономика" - это не самостоятельная специализированная организация, а скорее нечто такое, что целые социальные группы или сообщества, в первую очередь, родственные группы и сообщества, делают. Экономика - это скорее функция общества, нежели его структура, так как основы экономического процесса обеспечиваются группами, которые классически рассматриваются как "неэкономические". В частности, производство организуется домашними группами, а они обычно строятся на базе семей того или иного типа. Домохозяйство для племенной экономики является тем же, чем манор (феодальное поместье) для средневековой экономики или корпорация для современной капиталистической: все это доминирующие производящие институты своих эпох. Более того, каждый из них представляет определенный способ производства с соответствующими технологией и разделением труда, с характерными экономическими целями или конечными результатами, специфическими формами собственности, определенными социальными отношениями и системами обмена между производящими объединениями - и каждый со своими собственными противоречиями26. Короче говоря, чтобы объяснить

* "Способ производства" имеет здесь несколько иное содержание, чем у Терре (следовавшего за Алтуссером и Бабиларом) в его очень важной работе "Марксизм перед лицом примитивных обществ" (Теггау, 1969). Помимо очевидных различий в степени внимания к суперструктурным "применаблюдаемое в примитивных экономиках предрасположение к недопроизводству, я хотел бы реконструировать "независимую домашнюю экономику" Карла Бюхера* и других ранних авторов, но переместив ее куда-нибудь к** Марксу и сменив этнографические декорации на более современные.

Ведь домашние группы примитивного общества еще не подверглись низведению до статуса простых потребителей, их рабочая сила, выделенная из семейного круга и задействованная в иных сферах, подчинена более широким организации и целям. Домохозяйство как таковое обременено производством, несет обязанность поставлять и использовать рабочую силу и определять экономические интересы. Его собственные внутренние взаимоотношения - взаимоотношения между мужем и женой, между детьми и родителями - составляют в таком обществе основные производственные отношения. Традиционный этикет родственных статусов, доминирование и субординация в домашней жизни, взаимный обмен ценностями и услугами, кооперация - все это делает "экономическое" в таких обществах модальностью близких отношений. То, как труд будет расходоваться, сроки и продукты его применения - вот основные домашние решения. И эти решения принимаются преимущественно с позиций домашних интересов. Производство приспособлено к традиционным семейным нуждам. Производство направлено на благо производителей.

Я спешу добавить две оговорки, которые одновременно являются и двумя последними апологиями обобщений.

Во-первых, очень удобное отождествление "домашней группы" с "семьей", которое я позволяю себе делать, слишком вольно и неточно. Домашняя группа в примитивных обществах обычно основывается на семейной организации, но так бывает не всегда, и там, где так бывает, термин "семья" должен охватывать несколько вариантов особых форм. Домохозяйства в общине иногда являются гетерогенными: помимо семей они включают некоторые иные виды домашних объединений, состоящих, например, из лиц определенного возрастного класса. Далее, хотя это также бывает сравнительно редко, семьи домашних групп могут как бы полностью растворяться в структурах, имеющих размеры и признаки линиджей***. Там же, где домохозяйство является семейной системой, формы ее могут варьировать от нуклеарной до расширенной****, а в пределах

ран", основное расхождение связано с большим теоретическим значением, придаваемым различным формам кооперации; последние рассматриваются им как лежащие в основе корпоративных структур, которые контролируют производительные силы, находясь как бы над домашними объединениями и в противостоянии к ним. Здесь же кооперации не придается такого большого значения, а из этого расхождения следуют многие другие. Тем не менее, несмотря на такие существенные различия, далее будет очевидно, что наши взгляды совпадают с позицией Терре по многим пунктам - так же, как и с позицией Мейасу (MeiUassoux, I960; 1964), который создал базу работы Терре.

* Карл Бюхер (1847-1930) - немецкий экономист, автор лекций и этюдов о развитии форм народного хозяйства.

** Букв.: "chez Магх", возможно, по ассоциации с названием знаменитого романа Марселя Пруста "Du cote de chez Swann" (В сторону Свана)..

*** Линидж - объединение кровных родственников, ведущих свое происхождение от общего предка по одной из линий родства - мужской или женской (патрилинейная или матрилинейная десцентная группа). См. также десцент - примеч. к с. 59. Л

* *** Нуклеарная семья - муж, жена и дети; расширенная - несколько нуклеарных, связанных родством. Ц

последней категории - от полигинной и матрилокальной или патрилокальной* до целого набора других типов. Наконец, домашняя группа может быть разными способами и в разной степени внутренне интегрированной, о чем можно судить по моделям общежития, формам совместных трапез и видам кооперации. Хотя сущностные качества производства, которые будут рассмотрены ниже - господство полового разделения труда, сегментарное производство для потребления, автономный доступ к средствам производства, центробежные отношения между производящими ячейками, - по-видимому, остаются в силе при любых вариантах форм домохозяйств, все же предлагаемая здесь категория "домашний способ производства" является сугубо идеальным типом (абстракцией высокой степени). И если, тем не менее, позволительно говорить о домашнем способе производства, то всегда и только как о сумме многих разных домашних способов производства.

Во-вторых, я не предполагаю, что домохозяйство везде является единственной производящей группой, а производство - исключительно деятельностью домашних групп. Локальные технологии требуют в одних случаях большей, в других меньшей кооперации, поэтому организация производства порой бывает связана с разными формами социального взаимодействия и осуществляется на более высоких уровнях, чем домохозяйство. Члены одной семьи могут регулярно сотрудничать с родными и близкими из других домов (на индивидуальной основе); некоторые мероприятия проводятся коллективно целыми корпоративными группами, такими, как линидж или деревенская община. Но дело не в составе участников работы. Организация более крупных рабочих групп - это как раз один из многочисленных путей, которыми домашний способ себя реализует. Часто коллективная организация труда только затемняет своей массовостью сущностную социальную простоту. Некоторое число лиц или маленьких групп работают бок о бок, выполняя параллельные и дублирующие друг друга задачи; или же они трудятся все вместе, делая какую-то однотипную работу для каждого из участников поочередно. Коллективные усилия, таким образом, в течение некоторого непродолжительного времени подавляют сегментарность структуры производства, не изменяя ее кардинально (навечно и фундаментально). И, что более значительно, кооперация не создает собственной производственной структуры sui generis**, в завершенном виде, которая была бы отличной от привычного взаимодействия ради существования нескольких домашних групп, превосходила бы его по размерам и доминировала бы в производственном процессе общества. Кооперация остается по большей части техническим средством и не имеет независимой социальной реализации на уровне контроля над экономикой. Она не угрожает автономии домохозяйств и их экономическим целям, домашней организации рабочей силы или преобладанию домашних интересов в трудовой социальной деятельности.

Итак, предложив такие апологии, я перехожу к описанию принципиальных черт домашнего способа производства (ДСП), имея в виду прежде всего то, как этот способ производства определяет характер экономического процесса в целом.

* Матрилокальность и патрилональность - формы поселения брачных пар; в первом случае пара селится там, где жила до брака невеста и где живет ее мать, во втором - там, где жил жених и где живет его отец. П II

** Особого рода (лат.). Ц |

Разделение труда

п

омохозяйство по своей структуре представляет в известном смысле petite* экономику. Она даже до известной степени подвержена расширению - в ответ на технические масштабы и разнообразие производства: комбинирующиеся в форме расширенной семьи того или иного типа нуклеарные (элементарные) семьи представляют собой ее дебют в качестве социальной организации соответствующей экономической сложности. Но главное здесь не ее размеры, а то, что осуществляемый семьей контроль над производством опирается на иной аспект ее структуры. Семья заключает в себе систему разделения труда, господствующую в обществе в целом. Семья начинается с (и как минимум состоит из) мужчины и женщины - взрослого мужчины и взрослой женщины. Следовательно, с самого начала семья объединяет два существенных социальных элемента производства. Половое разделение труда является не единственной хозяйственной специализацией в примитивных обществах. Но это доминирующая форма, превосходящая все другие виды специализации в том смысле, что обычная деятельность взрослого мужчины в сочетании с обычной деятельностью взрослой женщины фактически покрывает все имеющиеся в обществе виды труда. Поэтому брак помимо прочего основывает универсальную экономическую rovnnv пои-званную создать локальную модель жизнеобеспечения.

Отношения между человеком и орудиями в примитивном обществе

от вторая корреляция, столь же элементарная: между домашним способом производства - атомизированным и мелкомасштабным - и технологией с подобными же признаками. Основные технические средства могут находиться в руках отдельных домохозяйств, многие из них - в автономном владении индивидов. Другие технологические ограничения также согласуются с преобладанием домашней экономики: орудия изготовляются в домашних условиях и поэтому они - как и большинство приемов их изготовления - достаточно просты и широкодоступны; процессы их изготовления едины, а не разложены на составные части разработанным разделением труда, так что одни и те же исполнители могут осуществить весь цикл процедур - от сбора сырья до окончательной отделки готового изделия.

Но технологию нельзя понимать как одни только физические объекты. При употреблении они оказываются в определенных отношениях с теми, кто ими пользуется. В широкой перспективе, именно эти отношения, а не орудия сами по себе определяют исторические свойства технологии. С эволюционной точки зрения, значение имеют не столько чисто физические различия между ловушками определенных видов пауков и ловушками определенных охотничьих народов, между сотовыми элементами конструкции пчелиных ульев и жилищ банту, сколько - различия в отношениях "орудия/пользователь". Эти

Маленькую (фр.).

В 5

предметы сами по себе не отличаются друг от друга по принципу действия или устройству-и даже по эффективности. Антропологи удовлетворяются лишь внешним наблюдением над технологией, отмечая, что изобретение и использование человеческих инструментов связано с "сознательным творчеством" (символизирование), тогда как в орудиях насекомых выражается наследуемая физиология ("инстинкт"): "самого худшего архитектора от самой лучшей пчелы отличает то, что архитектор воздвигает свое строение в воображении, прежде чем воплощает его в действительности" (Marx, 1967а, vol. 1, р. 178). Орудия, и даже очень хорошие, существовали до человека. Великая эволюционная разница заключается в отношении "орудия/организм".

Как только был достигнут уровень собственно "человеческого", изобретательность потеряла значение дифференцирующего фактора. Наиболее примитивные народы мира - помещаемые в самом низу на единой шкале культурной сложности - создают не имеющие аналогов технические шедевры. Разобранные на части и доставленные морем в Нью-Йорк или Лондон ловушки бушменов лежат теперь в подвалах музеев, покрытые пылью и не пригодные даже для экспонирования, потому что никто не может понять, как их собрать вновь. С точки зрения предельно широкой перспективы культурной эволюции, технические усовершенствования накопили не так много в плане творческой изобретательности, как в разных аспектах отношения "человек/орудие". Это вопрос распределения энергии, мастерства и разума между ними. В примитивных обществах во взаимоотношениях между человеком и орудием маятник склонялся в сторону человека, с началом же "века машин" маятник отклонился определенно в сторону орудий.27

Примитивные формы отношений между человеком и орудием являются условием домашнего способа производства. Характерно, что инструмент служит как бы искусственным продолжением человека вовне, он не просто сконструирован для индивидуального пользования, но представляет собой некое приложение к человеку, увеличивающее механические возможности его тела (например, лук или копьеметалка) или выполняющее операции (например, вырезание, копание), для которых тело человека от природы не слишком хорошо приспособлено. Орудие, таким образом, несет в себе больше энергии и мастерства человека, чем собственно мастерство и энергия человека. Но последующая технология перевернет отношения между человеком и орудием. И тогда возникают споры о том, что есть орудие:

В машинной индустрии роль работника (обычно) - это роль обслуживающего или ассистирующего, чья обязанность поддерживать ход механического процесса и помогать заменяющим рабочие руки манипуляциям, когда механические действия являются недостаточными. Его работа скорее дополняет механический процесс, нежели использует его. Напротив, механический процесс использует рабочего (Veblen, 1914, р. 306-307)/"

" Конечно, для развития современной техники и поддержания ее на должном уровне требуются огромные знания; но последнее слово все же остается за взаимоотношениями человека и орудия в процессе производства.

"Данная Марксом - конечно ранее, чем Вебленом - оценка индустриальной революции весьма близка по используемым выражениям к этой последней: "Наряду с орудием мастерство рабочего в обращении с ним переходит к машине... В кустарном производстве и в мануфактуре рабочий использует орудие, а на фабрике машина использует рабочего. Там движения инструмента исходят

Теоретическое значение, которое придается технологии в современной эволюционной антропологии, является исторической случайностью. Человек теперь зависит от механизмов, а эволюционное будущее культуры, как кажется, привязано к прогрессу этих "скобяных изделий". В то же время, доистория в значительной мере - это свидетельские показания орудий; как сказал один хорошо известный археолог (по крайней мере это ему приписывается): "А люди, ...они мертвы". Эти банальные истины, я думаю, помогают объяснить аналитические привилегии, которые отдаются примитивной технологии, столь же ошибочные, вероятно, сколь и закрепленные за нею же приоритеты, которые связаны якобы с превосходством значения орудий над значением мастерства, в силу чего, соответственно, прогресс человека от животного состояния до древних империй воспринимается как серия маленьких технологических революций, инициируемых развитием новых видов орудий и освоением новых источников энергии. В действительности же, на протяжении большей части человеческой истории труд был более важен, чем орудия, и решающее значение имели интеллектуальные усилия производителей, а не их несложное оснащение. Вся история труда вплоть до недавнего времени была историей квалифицированного труда. Только индустриальная система способна выжить с тем небольшим числом рабочих (в основном, низкой квалификации), которое сейчас имеется; при подобном условии палеолитическая система бы погибла. А главные "революции" примитивных обществ, прежде всего неолитическая доместикация пищевых ресурсов, были чистейшими триумфами технических приемов человеческой деятельности: новые способы отношений с существующими источниками энергии (растениями и животными') а не новые ОРУДИЯ и новые источники (см maev 1) Орудийное оснащение в сфере производства средств жизнеобеспечения вполне может прийти в упадок при переходе от палеолита к неолиту - даже когда общий объем производства растет. Что есть меланезийская палка-копалка в сравнении с экипировкой аляскинского эскимоса используемой ппя охоты на мопгкого зяепя? Вплоть по нпемени истинной промышленной революции ПРОДУКТ человеческого труда РОС в гораздо большей степени в ответ на рост мастерства работника, че1! на.усовершенствование его орудий.

Вопрос о значении человеческих трудовых техник не так уж косвенно касается нашего анализа ДСП, как это может показаться. Правильное понимание их роли помогает подстраховать основное теоретическое положение, предлагаемое здесь: в архаических обществах давление социально-политических интересов должно было часто преподносить себя как самая выгодная стратегия экономического развития. Люди являются наиболее гибкой, также как и наиболее важной, стороной отношения "человек/орудие"

от рабочего, здесь же он должен следовать за движением машины. В мануфактуре (дофабричной) рабочие являются частями как бы живого механизма. На фабрике мы имеем безжизненные механизмы, не зависящие от рабочего, который становится просто их живым придатком... Любой вид капиталистического производства, поскольку он является не только трудовым процессом, но и процессом создания прибавочной стоимости, имеет эту универсальную характеристику: не рабочий дает работу орудию труда, а орудие труда дает работу рабочему" (Marx, 1967а. vol. 1, р. 420-423). Следует отметить, что для Маркса решающий поворотный пункт в отношении "человек/орудие" заключается не в замене человека неодушевленной силой, а в приспособлении орудий к движущему процессу" и движущему устройству; последнее еще может быть одушевленным, но рабочий уже эффективно отчужден от орудий труда, и мастерство в обращении с ними теперь переходит к машине. Это определяющий признак машины и подлинное начало промышленной революции.

в примитивном обществе. Примем во внимание, кроме того, этнографические свидетельства недоиспользования: ресурсы часто не полностью осваиваются, но между реальным производством и его возможностями остается значительное пространство для маневра. Большой вопрос: что есть интенсификация труда? Интенсификация труда - это когда люди начинают работать больше или же это когда больше людей начинают работать? Иными словами, судьба экономики общества решается производственными отношениями, особенно политическими коллизиями, тяжесть давления которых может быть взвалена на экономику домохозяйств.

Но интенсификация труда должна осуществляться диалектически, потому что многие качества ДСП вынуждают его противиться одновременно и давлению политической силы, и расширению производства. Первостепенную значимость имеет свойство экономики домохозяйства удовлетворяться выполнением ею самой устанавливаемой задачи: обеспечением средств к существованию. ДСП, по-существу, является антиизбыточной системой.

Производство для обеспечения существования

Классическое разграничение между "производством для потребления" (т. е. производством для производителей) и "производством для обмена" оказалось с самого начала существования экономической антропологии - по крайней мере, в англосаксонских странах - похороненным на кладбище допотопных понятий. Правда, Турнвальд принимал и использовал эти понятия, чтобы отделить примитивные экономики от современных денежных (Thurnwald, 1932). И ничто не могло предотвратить их воскрешения в различных этнографических контекстах (см. выше: "Недоиспользование рабочей силы"). Но, когда Малиновский (Malinowski, 1921) ввел понятие "племенной экономики", противопоставив его (отчасти) "независимой домашней экономике" Бюхера (Bikher, 1907), представление о производстве для потребления получило эффектную отставку прежде, чем был исчерпан его теоретический потенциал.

Возможно, дело было в том, что "производство для потребления" или "независимая домашняя экономика" могут толковаться двумя различными способами, один из которых показал свою несостоятельность, а другой поэтому остался преимущественно в пренебрежении. Приведенные выше формулировки как бы предполагают состояние домашней автаркии, что нереально для производящих ячеек любого общества. Домохозяйства в примитивных общинах обычно не являются самодостаточными, т. е. производящими все, в чем они нуждаются, и нуждающимися во всем, что они производят. Непременно существует обмен. Даже помимо того, что люди регулярно дарят и получают подарки, повинуясь непреложным обязательствам, они также часто работают ради откровенно утилитарного обмена ценностями, посредством которого приобретают все, что им нужно.

Но все же остается "что им нужно": и обмен, и потребление ориентированы здесь на обеспечение существования, а не на получение прибылей. Вот это и есть второе истолкование классических разграничений, и оно более фундаментально; оно более фундаментально, чем определенно: обмен есть отношение производителя к процессу производства. Это не просто "производство для потребления", это производство потребительских ценностей (даже если они обретаются через акты обмена) - в противоположность производству меновых стоимостей. В таком прочтении ДСП находит себе место среди уже имеющихся категорий экономической истории. Даже и при существовании обмена домашний способ приходится кузеном марксовому "простому циркулированию товаров", а таким образом, и прославленной формуле "Т-Д-? Г" : из-ютовление предметов для продажи на рынке с целью получения необходимых средств (Д денег) для приобретения других, особых предметов (Г, товаров). "Простое циркулирование", конечно, категория, которая в большей мере относится к крестьянским, чем к примитивным экономикам. Но, подобно крестьянам, люди примитивной культуры остаются постоянными в своем стремлении потреблять ценности и ориентированными на обмен в интересах потребления, а значит, и на производство в интересах обеспечения средств к существованию. И в этом отношении и тем и другим исторически противостоит буржуазный предприниматель с его интересом к меновой стоимости.

У капиталистического процесса иные отправные пункты и иные расчеты. "Общая формула капитала" представляет превращение данной суммы денег в большую через посредство товара: Д^Т-^Д', задействование рабочей силы и физических средств для изготовления товара, продажа которого дает возможно более высокую отдачу на первоначальный капитал. Жизнеобеспечение и прибыль, "производство для потребления" и "производство для обмена" имеют, таким образом, противоположные конечные цели - и соответственно связаны с глубоко отличными интенсивностями производства. Ведь одна экономическая система ставит определенные и ограниченные задачи, в то время как другая преследует неопределенную цель "как можно больше". Здесь различие в качестве, так же как и в количестве: в качестве - в первую очередь. Производство для жизнеобеспечения предполагает не только скромную квоту хороших вещей, но - именно вещей особого потребительского свойства, которое отвечает обычным потребительским запросам производителей. В самом деле, в то время как домашняя экономика направлена на то, чтобы просто воспроизводить себя, производство для обмена (стоимостями) постоянно стремится приумножать себя: путем накопления некоего генерализованного "богатства". Это есть не просто производство конкретных товаров, но производство абстрактного богатства. И "небеса - ему предел". По определению, Д'<Д - это провал практики Д->"Т->Д'; в духе конкуренции - Д' - & - есть формула успеха. Какой возвышенной, писал Маркс, кажется древняя установка, видевшая в человеке конечную цель производства, - в сравнении с современным миром, в котором производство является целью человека, а богатство - целью производства (Marx, 1967b, vol. 1, p. 450).

Рассмотрим одно из сопутствующих этому обстоятельств, этнографические свидетельства которому уже приводились: работа в системе производства для потребления обладает уникальной возможностью ставить пределы самой себе. Ничто не понуждает к наращиванию производства до предела физических и материальных возможностей, но, скорее, напротив, производство подвержено прерыванию на какое-то время, когда

средства к существованию обеспечены на какое-то время. Производство для потребления прерывисто, нерегулярно и в целом неэффективно расходует рабочую силу. В то время как в производстве, организованном обменом и для обмена стоимостями:

Le but de travail n'est plus, des lors, tel produit specifique ayant des rapports particulieres avec tel ou tel besoin de I'individu, c'est I'argent, richesse ayant une forme universelle, si bien que le zele au travail de I'individu ne connaTt plus de limites: indifferent a ses propres particularites, le travail revet toutes les formes qui servent ce but. Le zele se fait inventif et cree des objets nou-veaux pour le besoin social... (Marx).*

Итак, очень жаль, что Экономическая Антропология предпочла в основном игнорировать разграничение между производством для потребления и производством для обмена. Между тем, признание различий в их продуктивности сослужило добрую и почетную службу при изучении экономической истории. Один из наиболее известных примеров - то, как с помощью этого разграничения Анри Пирен объяснил упадок сельского хозяйства в Европе раннего средневековья, когда экономика из-за арабских завоеваний в Средиземноморье осталась без рынков сбыта и сразу же скатилась от коммерческого обмена к локальной самодостаточности и от более высокой производительности - к более низкой:

...регресс земледельческих приемов очевиден. Не было смысла делать почву более плодородной, чем это требовалось для удовлетворения нужд производителя: поскольку излишки не могли быть реализованы, постольку они не могли ни улучшить материальное положение возделывателя почвы, ни увеличить рентовую стоимость земли. Земледелец поэтому довольствовался минимумом забот и усилий, а агрономической науке позволено было впасть в забвение до тех пор, пока возможность продавать урожай снова не побудит владельцев земли перейти к улучшенным и доходным методам ее обработки. Но тогда землю станут считать меновой стоимостью, а не средством к существованию (Pirenne, 1955, р. 99).

А теперь классическая оппозиция вновь появляется в виде "двойной экономики" "слаборазвитых стран". Боэк, автор этой концепции (двойной экономики), так описывает контрастные различия двух типов экономических укладов:

Восточное общество отличается от западного еще и тем, что потребности очень ограничены. Это связано с ограниченным развитием обмена, в силу чего большинство людей вынуждено производить для самих себя, и, соответственно, потребности неизбежно должны оставаться скромными и по качеству и по количеству. Другое следствие из этого - то, что экономические мотивы не действуют непрерывно. Поэтому... экономическая деятельность также дискретна. Западная экономика имеет диаметрально противоположные тенденции... (Воеке, 1953, р. 39).

Но, будучи свидетелями конфронтации двух экономик в условиях колониализма, антропологи имели возможность наблюдать исторические различия как этнографическое явление. В косных моделях туземного труда и в "иррациональной" реакции на

* С тех пор целью труда больше не является какой-то специфический продукт, имеющий частные отношения к той или иной потребности индивида, это - деньги, богатство, имеющее универсальную форму, так что рвение в труде индивида уже не знает пределов: став безразличным к своим особенностям, труд облачается в любые формы, служащие этой цели. Рвение становится изобретательным П П и создает новые предметы для общественных нужд... (фр.) ] [J

цены они видели производство для потребления в его кризисных проявлениях, следовательно, видели его сущность. Ведь традиционная экономика с ее определенными целями стремится утвердить себя даже тогда, когда она сломана и втянута в рынок. Возможно, это поможет объяснить, как на рациональном Западе могли долгое время уживаться два противоречащих друг другу предрассудка относительно "туземной" способности к работе. С одной стороны, вульгарная антропология утверждала, что эти люди должны были не переставая трудиться, чтобы при имеющихся технических несовершенствах просто выжить; с другой стороны, было абсолютно очевидно, что "туземцы - прирожденные ленивцы". Если первое являлось колонизаторским "рациональным суждением", то второе - свидетельством определенной идеологической ущербности: по каким-то причинам представлялось нужным вдолбить в этих людей убеждение в необходимости взвалить на свои плечи груз белого человека. Когда их привлекали к работам на плантациях, они часто проявляли явное нежелание напряженно трудиться. Втянутые в производство коммерческих культур, они не хотят реагировать "правильно" на колебания рыночных цен: так как они преимущественно заинтересованы в получении конкретных предметов потребления, то при повышении цен они стремятся выращивать на продажу как раз настолько меньше, насколько нужно, чтобы обеспечить желаемую сумму денег, а при понижении - как раз настолько больше. И внедрение новых орудий или культур, увеличивающих производительность туземного труда, может повести лишь к сокращению периода обязательной работы - преимущества будут служить скорее для увеличения времени отдыха, нежели для увеличения производимого продукта (ср. Sharp, 1952; Sahlins, 1962а). Эти и подобные проявления выражают непреходящие свойства традиционного домашнего производства, а именно производства потребительских стоимостей (ценностей), определенного в своих целях и, следовательно, не непрерывного в процессе осуществления

Короче говоря, характеризуя ДСП как производство потребительских стоимостей (ценностей), мы возвращаемся к недопроизводству, эмпирический обзор которого был сделан в начале анализа. Домашняя система служит ограниченным экономическим целям, определяемым качественно условиями образа жизни, а не количественно - как абстрактное богатство. Соответственно работа является и неинтенсивной: дискретной, подверженной всевозможным видам прерывания ради культурно обусловленных альтернатив и в связи с теми или иными препятствиями - от мощных ритуалов до слабого дождичка. Экономика - это деятельность, поглощающая лишь часть рабочего времени в примитивных обществах, или иначе - это деятельность лишь части общества.

Другими словами, ДСП основывается на принципе антиизбытка. Приспособленный к производству для жизнеобеспечения, он имеет тенденцию "застывать" по достижении "пункта своего назначения". Отсюда, если понимать "избыток" как производство продукта сверх потребностей производителей, вытекает, что система домохозяйств не создана для этого. Ничто в структуре производства для потребления не толкает его превзойти самое себя. Все общество построено на косной экономической базе, а поэтому - на противоречии, ведь если экономика не принуждается преодолеть себя, общество в целом не выживает. С экономической точки зрения, примитивное общество основано на антиобществе.

11

Правило Чаянова

уществует более точный способ оценить это неинтенсивное использование про-I изводительных сил. Я предлагаю целую серию смешанных статистических и тео-^""ретических выкладок, которые ведут к заключению, что домашняя система устанавливает нормы жизнеобеспечения, ограниченные не только абсолютно, но и относительно потенциала общества; что, на деле, чем больше относительные трудовые способности домохозяйства в общине, состоящей из производственных домашних групп, тем меньше его члены работают. Последнее является капитальным открытием А. В. Чаянова. Здесь признание значимости этого открытия выражено в том, что оно именуется "правилом Чаянова".

Предварительно необходимо усвоить, что все три элемента ДСП, так подробно обрисованные, - небольшая рабочая сила, разделенная в значительной мере по половому признаку, простая технология и ограниченные конечные цели производства - соотносятся системно. Дело не только в том, что каждый из них находится во взаимосвязи с остальными, но и в том, что каждый по скромности своих масштабов приспособлен к характерным свойствам других. Стоит одному из этих элементов проявить неожиданную склонность к развитию, он столкнется с возрастающим сопротивлением других в силу их несоответствия. Нормальным, обусловленным системой, разрешением такого конфликта является восстановление status quo ("отрицательная обратная связь"). Только в случае, если историческая конъюнктура внесет дополнительные противоречия извне ("сверхдетерминация"), кризис перерастет в разрушение системы и приведет к ее трансформации. Характерно, что норма домашнего жизнеобеспечения проявляет тенденцию к инертности. Она не способна подняться выше определенного уровня, не подвергая испытанию возможности домашней рабочей силы либо непосредственно, либо через посредство технологических изменений, необходимых для более высоких показателей производства. Стандарт жизнеобеспечения не может значительно повыситься, не поставив под вопрос существующую семейную организацию. А она обладает универсальным защитным механизмом в виде имеющейся у каждой домохозяйственной ячейки возможности обеспечить адекватные производительные силы и производственные отношения. Так что до тех пор, пока домашний способ производства превалирует, представление о достаточном жизнеобеспечении будет соответственно ограниченным.

Более того, если внутренние противоречия, порожденные повышением стандартов, тем самым установят абсолютный предел, внешние противоречия определят уровень равновесия, который будет низким относительно экономических возможностей общества.

Поэтому, каков бы ни был характер социальных отношений между домохозяйства-ми - от анархии по природе до согласия по родству, - традиционное представление о нормальном благосостоянии должно быть зафиксировано на уровне, доступном для их большинства и оставляющем недоиспользованными силы наиболее эффективного меньшинства. Потенциально отдельные домохозяйства в общине сильно отличаются Друг от друга по объему производимого продукта на душу хотя бы только потому, что

9!

находятся на разных стадиях цикла семейного развития и, следовательно, должны отличаться по соотношению эффективных работников и иждивенцев (детей и престарелых). Но допустим, что установки относительно домашнего благосостояния приведены в соответствие с возможностями наиболее работоспособных домохозяйств. Общество тогда оказывается перед лицом двух одинаково нетерпимых вариантов развития ситуации. То, какой из вариантов вероятнее, зависит от состояния взаимоотношений домохо-1яйств: их позиции относительно полюсов анархии и солидарности. Если ни первое, ни второе не перевешивает (или отношения враждебны), то успех немногих и неизбежная неудача многих - это экономический призыв к насилию. Если же господствуют тесные родственные отношения, то регулярное распределение благ немногими благополучными между многими неблагополучными лишь создает общее и постоянное несоответствие между представлением о домашнем благосостоянии и реальностью.

Теперь сведем воедино все эти предварительные и абстрактные рассуждения: во избежание внешних и внутренних противоречий, восстаний, войн или просто устойчивых мятежных настроений, традиционные экономические показатели ДСП должны удерживаться в определенных пределах, которые находятся ниже возможностей общества н целом и особенно нерациональны (расточительны) по отношению к рабочей силе наиболее эффективных домохозяйств.

"В семейном хозяйстве, - пишет Чаянов, - показатели интенсивности труда значительно ниже, чем они были бы, если бы труд был полностью утилизирован. Во всех изучавшихся районах семейные хозяйства располагают значительными запасами неиспользуемого времени" (Chajanov, 1966, pp. 75-76). Это заключение, суммирующее результаты обширного исследования российского сельского хозяйства в годы, непосредственно предшествовавшие революции, позволяет нам продолжить свою аргументацию в совершенно другом регистре, не теряя основного ритма. Это правда, что Чаянов и его сотрудники развивали свою теорию докапиталистической домашней экономики в особом контексте простой циркуляции товаров.29 Однако, как это ни парадоксально, раздробленная крестьянская экономика способна более отчетливо, чем любая примитивная община, представить на эмпирическом уровне некоторые основополагающие тенденции ДСП. В случае с примитивными обществами эти тенденции скрыты и преобразованы общими социальными отношениями солидарности и иерархии статусов. А крестьянская домашняя экономика, сопряженная скорее с рынком посредством обмена, чем с другими домохозяйствами посредством корпоративного родства, "честно" открывает для обозрения глубинную структуру ДСП. Особенно явно, как свидетельствуют многочисленные таблицы Чаянова, она обнаруживает недоиспользование рабочей силы.

" Долгое время остававшаяся неизвестной в англосаксонском мире, работа Чаянова (1966) сводит воедино массу статистической информации и глубоких интеллектуальных размышлений, представляющих острый интерес для исследователя докапиталистической экономики. (Эта оценка не должна умаляться очевидным расхождением между теоретической позицией настоящей работы и маржина-листским [Маржинализм - экономическая теория предельной полезности производительности. - Примеч. пер.] истолкованием, которое Чаянов дает под конец наиболее важным достижениям своей П 1 мысли.) J J

Чаянов пошел дальше простой констатации регулярного недоиспользования мужской силы. Он детально исследовал различия в интенсивности труда от домохозяйства к домохозяйству. Пустив в ход свое собственное исследование 25 крестьянских семей района Волоколамска, он смог показать прежде всего, что эти различия весьма значительны: троекратный разброс показателей - от 78,8 рабочих дней на одного работника в год в наименее производительных хозяйствах до 216 рабочих дней на работника в самых производительных.30 Далее, что наиболее выразительно, Чаянов сопоставил различия в показателях интенсивность/домохозяйство с вариациями в структуре домохозяйств, представленной как число потребителей. Отношение размеров домохозяйства к полноценной мужской силе (отношение зависимости) представляет собой в сущности индекс экономической силы домохозяйства в соотношении со стоящими перед ним задачами жизнеобеспечения. Относительная работоспособность домашней группы может считаться возрастающей, по мере того как этот индекс приближается к единице. Чаянов показывает, что интенсивность труда в домашней группе соответственно уменьшается.

Может показаться, что выкладки Чаянова - это чрезмерное усложнение очевидного, особенно если считать сущность домашней экономики как экономики ограниченных конечных целей заранее данной. Все, что они утверждают статистически, можно предположить логически, а именно: чем меньше относительная пропорция работников, тем больше они должны работать, чтобы обеспечить данный уровень домашнего благосостояния, а чем больше пропорция, тем меньше должны они работать. Однако сформулированное в более общем виде и таким образом, что ничто в нем не указывает на окончательные выводы о сущности ДСП, а предлагается только сравнить эту систему с другими экономиками, правило Чаянова вдруг оказывается чрезвычайно укрепляющим мощь ряда теоретических положений: интенсивность труда в системе домашнего производства для потребления варьирует в обратной зависимости с относительной работоспособностью производящих ячеек.

Интенсивность производства всегда соотносится с продуктивной способностью. Правило Чаянова удачно суммирует и подкрепляет несколько предварительных обобщений, которые мы сделали по ходу рассмотрения выше. Оно подтверждает дедуктивное положение, что норма жизнеобеспечения не приспособлена к максимальной эффективности домохозяйства, но закрепляется где-то на уровне, доступном большинству, тем самым расточительно тратя даром некоторый потенциал наиболее эффективных. В то же время это значит, что в ДСП не заключено никакого импульса к производству избыточного продукта. Но тогда трудности наименее эффективных домашних групп, в особенности тех (составляющих значительный процент), которые не удовлетворяют свои собственные запросы, оказываются тем более серьезными. Ведь домохозяйства с большей работоспособностью отнюдь не расширяют автоматически свою деятельность во благо беднейших. Ничто в самой этой организации не обеспечивает систематической компенсации своих собственных системных изъянов.

и Чаянов приводит таблицу, содержащую полные данные по 25 семьям (Chayanov, 1966, р. 77). Среднее количество рабочих дней на одного работника в год было 131,8; срединное значение - 125,8.

0U

Собственность

(апротив, определенная автономия в сфере собственности усиливает приверженность каждого домохозяйства своим собственным интересам и не стимулирует производство для других.

Мы не должны поддаваться гипнозу понятия "право" на собственность (важнее его реализация), равно как и абстрактных претензий на "владение", - куда важнее реальные привилегии пользования и распоряжения. Акционер компании AT&T верил, что его пять акций дают ему право повалить телефонный столб, зловредно установленный прямо против его окна с прекрасным видом. Антропологи на собственном опыте научились отделять друг от друга разные составляющие права собственности - получение дохода, использование, контроль - ввиду того, что они могут быть разделены между несколькими держателями одной и той же вещи. Мы также проявили достаточную гибкость, чтобы признать отдельные права, не являющиеся исключительными по своей сути, но отличающиеся преимущественно тем, что один держатель имеет власть отвергать решения другого: ранговые сверхправа, как у вождя по отношению к его подданным, или сегментарные сверхправа, как у линиджа в целом по отношению к составляющим его домохозяйствам. Путь антропологического прогресса теперь усеян трупами, призраков большинства из них лучше избегать. Предмет, интересующий нас здесь, - привилегированное положение домашних групп, каковы бы ни были сосуществующие держатели прав.

Ведь эти сосуществующие держатели находятся скорее над семьями, нежели между семьями и их средствами производства. Так, верховные "владельцы" в примитивных обществах - вожди, линиджи, кланы - стоят к производству в отношениях второй степени, а связующим звеном являются расположившиеся между ними домашние группы. Владение вождя - "землей, морем и людьми", как говорят фиджийцы, - особенно показательный случай. Это "владение" скорее "включительное", чем исключительное, и скорее политического свойства, чем экономического: производное или вторичное право на продукты и средства производства, обретенное в силу предписанного традицией статусного превосходства над производителями. В этом его отличие от буржуазного владения, которое дает контроль над производителями в силу права на средства производства. Каковы бы ни были сходства в идеологиях "владения", эти две системы собственности действуют по-разному: одна (вождеская) - это право на вещи, реализованное через власть над людьми,' другая (буржуазная) - это власть над людьми, реализованная через право на вещи.31 "Владение" вождя - производители - средства производства. Буржуазное владение - средства производства - производители.

В племенных обществах домохозяйство обычно не является исключительным владельцем своих ресурсов: полей, пастбищ, охотничьих и рыболовных угодий. Но вопреки владению более крупных групп или высших авторитетов, или даже - благодаря их

35 "Во-первых, богатство в старинных племенных или деревенских сообществах ни в коем случае не было источником господства над людьми. И во-вторых, даже в обществах, продвигавшихся к классовым антагонизмам, коль скоро богатство давало господство над людьми, это было преимущественно и почти исключительно господство над людьми в силу и через посредство господства над вещами" (Engels, 1966, р. 205).

владению, домохозяйство сохраняет первичные или непосредственные отношения и производственным ресурсам. Там, где ресурсы не разделены, домашняя группа имеет неограниченный доступ к ним; там же, где земля разделена на участки, домашняя группа имеет право на соответствующую долю. Семья обладает узуфруктом*, иными словами - правом пользования, но все реальные привилегии не эксплицитны в этом термине. Производители на основе повседневной реализации этого права определяют, как земля будет использоваться. И им дан приоритет в присвоении произведенного продукта и распоряжении этим продуктом; никакое право любой стоящей над домохозяйством группы или высшего авторитета не простирается так далеко, чтобы лишить домохозяйство средств к существованию. При этом право семьи как члена группы-собственника или общины-собственницы непосредственно и независимо использовать соответствующую Долю общественных ресурсов для поддержания своего существования не подлежит отчуждению или урезанию.

Как правило (как экономическое правило), в примитивном обществе отсутствует категория безземельных пауперов. Если и происходит какая-то экспроприация, то это, с точки зрения способа производства как такового, несчастный случай: виной тому могут быть злосчастья войны, например, но не системные свойства экономической организации. Примитивные народы изобрели множество способов "поднять" человека над его товарищами. Но право производителя контролировать свои собственные экономические средства делает невозможным самый неотразимый из таких способов, известных истории: исключительный контроль над этими средствами некоторых немногих, ставящий в зависимое положение остающихся многих. Политические игры должны вестись на уровнях, находящихся над производством, к тому же с "разменной монетой" вроде пищи или иных готовых продуктов. И вообще обычно лучший ход в игре, так же как и лучший способ конвертировать собственность, - это раздавать добро.

Домашнее соединение ресурсов

Сегрегация домохозяйств, как бы вмонтированная в производство и отношения собственности, довершается внутренне направляемой циркуляцией продуктов домашнего производства. Будучи неизбежным следствием производства, которое одновременно специализировано по половому признаку и ориентировано на коллективное потребление, это центростремительное движение предметов производства отделяет экономику домохозяйства от остального мира, хотя и поддерживает внутреннюю солидарность группы. Этот эффект умножается во много раз там, где распределение принимает форму совместных трапез - ежедневного ритуала, объединяющего группу в одно целое. Обычно домохозяйство является потребительским союзом, реализующим свое единство именно таким способом. Но, по крайней мере, потребности домашнего хозяйствования Диктуют какое-то объединение ресурсов и услуг, чтобы предоставлять людям все, что им необходимо. С одной стороны, распределение доносит до потребителей результаты

* Узуфрукт - юридический термин, означающий право пожизненного пользования чужим имуществом и доходами от него.

деятельности в соответствии с взаимодополняющими функциями, например, функциями мужчины и женщины, на союзе которых основывается домохозяйство. Объединение ресурсов и услуг нивелирует разделение на части ради единства целого; это основополагающая деятельность группы. С другой стороны, домохозяйство, благодаря этому, является раз и навсегда отделенным от других ему подобных. Данная группа может периодически поддерживать отношения реципрокности* с этими другими. Но реципрокность - это всегда отношения между субъектами; какова бы ни была солидарность, реципрокность может только разделять и продлять существование экономически обособленных иден-тичностей - тех, кто состоит в отношениях обмена.

Льюис Генри Морган именовал жизненную схему домашней экономики "живым коммунизмом". Выражение представляется удачным, так как организация домохозяйств являет собой высшую форму экономического обобществления: "от каждого по способностям, каждому по потребностям" - от трудоспособных взрослых то, что им надлежит производить и делать в соответствии с разделением труда, а взрослым - то, в чем они нуждаются; но в то же время, и старикам, и детям, и нетрудоспособным, независимо от их вклада, - то, что им требуется. Это своего рода социологический осадок - группа, имеющая судьбу и интересы, отдельные от судьбы и интересов остального мира, и отдающая приоритет тем правам и чувствам, которые действуют внутри нее. Объединение замыкает домашний круг; окружность превращается в экономическую и социальную демаркационную линию. Социологи называют это "первичной группой", а люди "домом".

Анархия и дисперсия

п

омашний способ производства, если его рассматривать в пределах, которые он сам себе ставит, исключительно как структуру производства, - это вид анархии. 'ДСП не предполагает никаких социальных и материальных отношений между домохозяйствами помимо того, что они единообразны. Он предлагает обществу лишь конституированную дезорганизацию, сеть механически действующей солидарности,

* Реципрокность, или реципрокация (от лат. reciproco - возвращаться назад, двигать взад и вперед) - термин, введенный Б. Малиновским и используемый преимущественно субстантивистами. Разные авторы вкладывают в этот термин не совсем одинаковые значения, но чаще всего понимают его как взаимный, имеющий институализированный характер и производимый по нормативно обусловленной процедуре обмен услугами и материальными ценностями между людьми, связанными комплексом прав и обязанностей. Ведущий представитель субстантивизма К. Поланьи считал реципрокацию наряду с редистрибуцией и рыночным обменом одной из трех основных форм экономической интеграции. М. Салинз выделял три формы реципрокации: генерализованную, при которой требование взаимности и эквивалентности даров и услуг реализуется лишь в конечном счете в течение длительного времени; сбалансированную, требующую эквивалентной отдачи при каждом даре и каждой услуге; и негативную, связанную со стремлением получить что-либо без отдачи (Ю. И. Семенов. Реципрокация // Свод этнографических понятий и терминов. Социально-экономические отношения и социононормативная культура. М., 1986).

Авторы настоящего перевода транслитерируют термин reciprocity двумя способами в зависимости от контекста: реципрокность, когда характеризуются отношения между людьми, реципрокация - когда речь идет о процессах их деятельности.

наложенную на россыпь раздробленных сегментов. Экономика общества разбита на тысячу крошечных существований, каждое из которых организовано так, чтобы продвигаться по жизни независимо от других, и каждое действует по незамысловатому принципу - заб.отиться о самом себе. Разделение труда? За пределами домохозяйства оно теряет качество органичности. Вместо того чтобы объединять общество в одно целое, жертвуя автономией производящих групп, разделение труда здесь, поскольку оно в основном является разделением труда по признаку пола, жертвует единством общества ради автономии производящих групп. Ни в организации доступа домохозяйств к производственным ресурсам, ни, опять-таки, в экономических приоритетах, заложенных в домашнем объединении, нет никакого стимула к более сложным формам разделения труда. Если посмотреть с политической точки зрения, ДСП - это своего рода естественное состояние. Ничто в пределах этой инфраструктуры производства не понуждает домохозяйства вступать в соглашения и отдавать часть собственной автономии. Поскольку домашняя экономика в конечном счете - это племенная экономика в миниатюре, постольку, с точки зрения политической, она подкрепляет такое состояние примитивного общества - общества без Суверена. В принципе каждый дом воспроизводит и все потребности, и все средства, которые требуются, чтобы удовлетворить эти потребности. Будучи, таким образом, разделено на многочисленные единицы, занятые сами собой, т. е. функционально не скоординированным, производство домашним способом обладает той самой организацией, которую имеют картофелины, сложенные в один мешок.

Вот что, в сущности, представляет собой структура производства в примитивном обществе. И, конечно, это не только на первый взгляд. На первый взгляд, примитивное общество _ это лишь жалкое подобие первобытной "бессистемности". Повсюду мелкой анархичности домашних производственных групп противостоят более мощные силы и более крупные организации, институты социально-экономического характера, которые связывают один дом с другим и подчиняют все их общему интересу. Все же, эти крупные интегрирующие силы не встроены изначально в господствующие и непосредственные производственные отношения. Напротив, именно потому, что являются отрицанием домашней анархии, они отчасти ответственны за существование беспорядка, который должны были бы подавлять. И если в конце концов анархия оказывается скрытой от поверхностного обозрения, она, тем не менее, не является изжитой. Она продолжает вносить постоянную дезорганизацию, таясь на заднем плане, покуда домохозяйство остается ответственным за производство.

И здесь я призываю за видимыми фактами осознать постоянный факт. "На заднем плане" - дискретность власти и интересов, обусловливающая нечто большее - дисперсию людей. На заднем плане - естественное состояние.

Любопытно, что почти все философы, ощущавшие потребность вернуться к этому состоянию - при том, что это никому не удавалось, -- видели в нем особую форму распределения населения. Почти все подозревали какую-то центробежную тенденцию. Гоббс проецировал в прошлое этнографические сообщения о том, что жизнь человека была одинокой, бедной, гнусной, грубой и краткосрочной. Подчеркнем (на

58

данный момент), одинокой. Это была жизнь отдельно. И то же представление о первоначальной изоляции упорно появляется снова и снова - от Геродота до К. Бюхе-ра - в построениях тех, кто отваживался строить гипотезы о человеке в естественном состоянии. Руссо сделал несколько попыток, к нам в наибольшей мере относится hsai sur I'origine des langues*" В первоначальные времена единственным обществом пыла семья, единственными законами - законы природы, а единственным регулятором отношений между людьми - сила. Другими словами, это было нечто вроде домашнего способа производства. И для Руссо "варварская" эпоха была чем-то вроде юлотого века

не потому, что люди были объединены, но потому, что они были разделены. Каждый, так сказать, считал самого себя хозяином всего; так могло быть, но никто не знал никого, кто домогался бы большего, чем то, что было у него в руках; его потребности были далеки от того, чтобы приближать его к его товарищам, напротив, они отдаляли его. Если хотите, то да - люди нападали друг на друга, когда встречались. Но встречались-то они редко. Всюду царило состояние войны, но вся земля была мирной.**

Максимальная дисперсия - это модель расселения при естественном состоянии. Чтобы понять, какое вообще значение все это может иметь для настоящего исследования - конечно, если предположить, что читатель не отказался еще от всяких попыток имикнуть в это явное безумие, - важно задаться вопросом, почему политические философы представляли естественного человека заброшенным далеко от других и по Польшей части одиноким. Ответ очевиден - дело в том, что эти ученые мужи противопоставляли в виде самой простой оппозиции природу культуре и отделяли от нее (природы) все искусственное, а чем иным, как не искусственным творением, является общество? ("L'etat de nature, с' est le bourgeois sans societe."***) Но помимо этого очевидного противопоставления, мысль о рассеянном распределении людей по земле ?шлялась также логической и функционалистской дедукцией, рассуждением о том, как должна была бы проявить себя человеческая натура, если бы она оказалась в естественном состоянии, а не в политической системе. Когда право продвигаться по жизни | помощью силы рассматривается как всеобщее, а не как монополизированное политической организацией, тогда осторожность есть лучшая часть доблести****, а пустое

Июд о происхождении языков {фр.).

| дема "Дискурса о происхождении неравенства у людей" имеет более сложный характер. Правда, чги люди в начальном периоде были изолированы друг от друга, но это потому, что им не хватало миыков общения. С течением времени Руссо привел к потенциальному конфликту то, что в рассуж-д.ниях других авторов (таких, как Гоббс) было функционально связано с дисперсией. У Руссо получалось, что позднее общество уже существовало и земля была полностью заселена. Однако ясно, что (у со имел то же самое понятие о соотношении между частной силой и дисперсией, так как он нвшел необходимым пояснить в примечании, почему в это более позднее время люди не были цянгробежно рассеяны. Это потому, что земля уже была заполнена (Rousseau, 1964, wl. 3, pp. 221-222).

'' Перевод с французского М. Салинза, с английского - наш. В оригинале отсутствуют библиографические данные. ' * Состояние природы - это буржуа без общества (фр.).

••• Перефразированная поговорка: ^Discretion is the better part of valour* (без осторожности нет *Ылести); часто приводится как шутливое оправдание трусости.

пространство вокруг - самый надежный залог безопасности. Сводя к минимуму конфликты из-за ресурсов, добра и женщин, дисперсия является лучшим защитником личности и имущества. Иными словами, это воображаемое философами вынужденное разделение сил вынудило их вообразить также и разделение человечества: в порядке воображаемой предосторожности поместить этих воображаемых людей как можно дальше друг от друга.

Я нахожусь на взлете наиболее абстрактной, наиболее гипотетической, а короче - безоглядной спекуляции: глубинная структура экономики, домашний способ производства подобен естественному состоянию, и характерные движения последнего - это есть и характерные движения ДСП. Предоставленный самому себе, ДСП стремится к максимальной дисперсии домашних ячеек, так как максимум дисперсии - это отсутствие взаимозависимости и общей власти, что как раз и является, в основном, путем, по которому идет организация производства. Если внутри домашнего круга основные движения центростремительны, то между домохозяйствами они центробежны. И всю совокупность домохозяйств они превращают в возможно более жидкую смесь, которая способна растекаться до бесконечности, если более мощные институты порядка и равновесия не поставят ей предела.

Сказанное выглядит таким экстремистским, что я должен сослаться на некоторые возможности его этнографической релевантности, даже ценой повторения уже известных фактов и предвосхищения последующей аргументации. Карнейро, как мы видели ранее, позаботился показать, что деревни в тропических лесах Амазонии обычно имеют менее 1000 или даже 2000 [?] жителей, которых можно было бы прокормить при существующей земледельческой практике. Он отвергает поэтому традиционные объяснения столь малых размеров деревенского населения, полагающие причину в ограниченных возможностях подсечно-огневого (передвижного) земледелия. Он пишет:

Я бы хотел поспорить, что фактором куда большей важности являлась легкость и частота распада деревень, не связанная с жизнеобеспечением [т. е. с техническими приемами жизнеобеспечения].. . Легкость, с которой это явление происходит, наводит на мысль, что деревни редко могут получить шанс так увеличить свое население, что оно окажется тяжелой нагрузкой для несущей способности земли. Центробежные силы, понуждающие деревни дробиться, как кажется, достигнут критической силы намного раньше, чем это может случиться. Что за силы толкают к распаду деревень - вопрос, остающийся за пределами нашего рассмотрения. Будет достаточным сказать, что многое может возбуждать фракционные столкновения внутри общины, и чем больше община, тем более частыми должны быть такие столкновения. К тому времени, когда деревня в тропическом лесу достигает численности в 500 или 600 человек, стрессы и напряженность внутри нее доходят до того, что открытый раскол, ведущий к выкидыванию несогласной фракции, легко может случиться. При сильном внутриполитическом контроле большая община может остаться целостной, несмотря на фракционность. Но лидерство было откровенно слабым в большинстве амазонских деревень, так что политические механизмы поддержания единства растущей общины перед лицом возрастающей мощи сил раскопа были более чем недостаточны (Carneiro, 1968, р. 136).

1DD

Моя позиция состоит в том, что примитивное общество основывается на экономической несогласованности, сегментарной непрочности, которая создает особые локальные причины для столкновений и усиливает последствия таких столкновений; при отсутствии же "механизмов поддержания единства растущей общины" кризисы реализуются и разрешаются путем раскола. Мы отметили, что домашний способ производства является прерывистым во времени; теперь мы также видим, что он является прерывающимся в пространстве. И если первый вид прерывистости ответствен за некоторое недоиспользование рабочей силы, то второй предполагает постоянное недоиспользование ресурсов. Наш весьма окольный и сугубо теоретический тур вокруг домашнего способа производства, таким образом, привел нас обратно к эмпирическому пункту отправления. Строящийся на ненадежной основе домохозяйств, которые в любом случае имеют ограниченные материальные интересы, скованный в своем использовании рабочей силы и изолированный в своем процессе от остальных групп, домашний способ производства не создан для того, чтобы давать блестящие результаты.

ДОМАШНИЙ СПОСОБ ПРОИЗВОДСТВА: ИНТЕНСИФИКАЦИЯ ПРОИЗВОДСТВА

???Очевидно, что домашний способ производства может быть лишь "сумбуром, мель-I [кающим на заднем плане", этот сумбур всегда присутствует, но никогда не выхо-ШттМдит на сцену. На самом деле, не бывает, чтобы домохозяйство само по себе осуществляло экономический процесс; ведь если домашнее хозяйство само по себе схватит производство мертвой хваткой, то общество задохнется. Почти каждая семья, существующая исключительно за счет своих собственных средств, рано или поздно обнаруживает, что у нее нет средств к существованию. И если домашнее хозяйство периодически не справляется с самообеспечением, то тем более оно не создает и обеспечения (излишков) для общественного хозяйства: для содержания социальных институтов, существующих за пределами семьи, или для коллективной деятельности, такой как война, церемонии, возведение крупных технических сооружений - всего того, что, вероятно, столь же необходимо для выживания, как и каждодневная забота о хлебе насущном. Кроме того, недопроизводство и низкая численность населения, присущие ДСП, легко могут обречь сообщество на роль жертвы на политической арене. Экономические изъяны домашней системы должны быть побеждены, иначе побежденным окажется общество.

Весь эмпирический процесс производства, таким образом, организован как иерархия противоречий. В основе лежит (и она внутренне присуща домашним системам) примитивная оппозиция между "отношениями" и "силами": контроль домохозяйств становится препятствием для развития средств производства. Но это противоречие ослабляется наложением на него другого противоречия: между экономикой домашнего хозяйства и обществом в целом, между домашней системой и более крупными институтами, частью которых она является. Родство, институт вождей, даже ритуальная система или что бы то ни было еще выступают в примитивных обществах как экономические силы. Большая политика интенсификации экономики вовлекает в нее соииальные структуры за пределами семьи и культурные суперструктуры за пределами производства. В конечном счете, материальный результат проявления этой иерархии противоречий, если даже и не исчерпывает всех технологических возможностей, превосходит способности домашнего производства.1

' Детерминация основной организации производства отношениями родства на инфраструктурном уровне - это один из путей, позволяющих снять дилемму, предъявленную примитивными обществами марксистскому анализу, а именно дилемму между решающей ролью, которую теория приписывает экономическому базису, и тем фактом, что господствующие экономические отношения по качеству своему являются суперструктурными, например, отношениями родства (см. Godelier, 1966; Terray, 1969). Схема, данная в предыдущих разделах, должна быть прочтена как перенесение разграничеш

Сказанное выше провозглашает теоретическую линию нашего исследования, обо-1м"1чает перспективы, которые открывает анализ ДСП. И в то же время оно намечает путь для дальнейшей дискуссии: о влиянии родства и политики на производство. Но для гого, чтобы избежать продолжительных рассуждений об общих местах и дать возможность для проверки и применения наших выводов, нам в первую очередь необходимо K.IK-TO оценить влияние конкретных социальных систем на домашнее производство.

О методе изучения воздействия

социальной структуры на домашнее производство

?~Ш приложении к системе домашнего производства, теория гласит, что интенсивность труда, приходящаяся на одного работника, будет расти в прямой зависимости от соотношения потребители/работники в домохозяйстве (правило Чаянова).2 Чем больше относительное число потребителей, тем больше каждый производитель (в среднем) должен работать, чтобы обеспечить приемлемый конечный продукт на душу в домохозяйстве в целом. Факты, однако, уже показали, что возможны определенные нарушения правила, хотя бы потому, что для домашних групп с относительно небольшим числом работников особенно возрастает вероятность не справиться с самообеспечением. В этих домохозяйствах интенсивность труда падает ниже теоретически ожидаемой. Еще более важно - поскольку оно может послужить для реабилитации некоторых изъянов домашнего способа производства или, по крайней мере, позволить примириться с ними, - то обстоятельство, что реальная и взятая в полном объеме социальная структура общины в каждом конкретном случае не обязательно обнаруживает условия для соответствия наклонной интенсивности Чаянова, хотя бы потому, что родственные и политические отношения между домохозяйствами, а также заинтересованность в благосостоянии других, которую такие отношения влекут за собой, с необходимостью поднимают производство на уровень выше нормы в некоторых домохозяйствах, оказывающихся способными такой уровень обеспечить. Иначе говоря, социальная система обладает специфической структурой и проявляет колебания в интенсивности домашнего труда, обусловливающие определенную степень и определенный характер отклонений от линии нормальной интенсивности Чаянова.

Я предлагаю две пространные иллюстрации, происходящие из двух весьма различающихся обществ, чтобы попытаться показать, что отклонения от правила Чаянова могут быть переданы графически и подсчитаны количественно. В принципе, с немногими статистическими данными, которые нетрудно собрать в ходе полевых исследований, можно построить профиль интенсивности для сообщества домохозяйств, - профиль, который прекрасно отражает общий объем и распределение добавочного труда. Други-

ния инфраструктуры и суперструктуры с институциональных уровней (экономика, родство) на различные уровни родства (домохозяйство против линиджа, клана). По правде сказать, однако, настоящая problematique не была должным образом оформлена для того, чтобы разрешить эту дилемму. 2 То же самое может быть сформулировано и как обратное отношение между интенсивностью и пропорцией работников. Эта формулировка использовалась раньше, и к ней мы теперь возвращаемся.

101

ми словами, по вариациям в домашнем производстве должно быть возможным определение экономического коэффициента данной социальной системы.

Первый пример возвращает нас к работе Таейера Скаддера, исследующей зерновое хозяйство в деревне Мазулу долинных тонга. Это исследование уже рассматривалось выше в связи с различиями в домашнем производстве средств жизнеобеспечения (см главу 2) Табл. 3.1. представляет теперь материалы Мазулу более полно и по другой организационной схеме; сюда включены число потребителей и работников на каждое домохозяйство а также индексы структуры рабочей силы в домохозяйствах (потребители/работники) и интенсивности труда (площади обрабатываемой земли в акрах/работники). Материалы по Мазулу не содержат непосредственных измерений интенсивности труда, как-то реальное количество часов, затрачиваемых людьми на работу; интенсивность может быть оценена косвенно, исходя из площади, обрабатываемой одним работником. Соответственно, неизбежно появятся искажения, степень которых неизвестна, поскольку усилия, затрачиваемые на обработку одного акра, по всей вероятности, неодинаковы у разных работников. Более того, при попытках оценки пищевых потребностей и трудовых затрат различных половозрастных групп надо было сделать некоторые предварительные подсчеты, поскольку детальная перепись населения была недоступна и данные о структуре населения в таблицах производства Скаддера (Scudder, 1962 приложение В) недостаточно диФ ференцированы. Насколько это возможно, я буду применять следующую упрощенную но, очевидно, разумную формулу оценки потребительских запросов: если

принять за стандарт (1,00) взрослого мужчину, то ребенка доподросткового возраста следует считать за 0,50 потребителя, а взрослую женщину - за 0,80 потребителя3. (Вот почему^ потребительская колонка обычно дает цифру меньшую, чем должна была бы дать по

количестведомочадцев, и, как правило, не целое число.) Наконец, должны быть сделаны

некоторые поправки на специфический характер рабочей силы домохозяйства. Некоторые очень малые участки земли, указанные в таблице Скаддера, очевидно, обрабатывались очень юными работниками; вероятно, это были учебные участки, вверенные

попечению младших подростков. Работники из списка Скаддера, обрабатывавшие менее 0,50 акра и принадлежащие к младшему поколению семьи, считаются, таким образом, за 0 50 работника Разумеется, я должен настаивать на иллюстративном характере примера Мазулу Вдобавок к нескольким ошибкам, которые должны были вкрасться при манипуляциях с данными, крайне небольшое число домохозяйств (в общине их было лишь 20) не может гарантировать достаточной статистической достоверности. Но поскольку наша цель лишь предложить вероятную схему, а не доказать ее подлинность, некоторые ее недостатки, конечно, весьма достойные сожаления, не кажутся нам фатальными/

1 Все те, кто были отмечены в таблице Скаддера как "не состоящие в браке, для которых жена должна готовить", а в дальнейшем не были внесены в таблицу как работники, были приняты за младших подростков. Возможно, некоторые зависимые старики были, таким образом, учтены как 0,50 потребителя.

* Помимо неопределенности в данных, имеются также усложняющие обстоятельства, частично отраженные в примечаниях к табл. 3.2. На одном, однако, мы должны сосредоточиться особо. Речь идет о небольшом количестве урожая (особенно табака), выращиваемого в Мазулу на продажу. Выручка 1 П II от проданного табака вкладывается, главным образом, в скот. Влияние этого обстоятельства на до- | Ц I

Таблица 3.1. Вариации интенсивности труда домохозяйств: деревня Мазулу, долина тонга, 1956-57

эмохозяйство icno членов 1СЛ0

)тре6ителей icno работников Вся площадь обрабатываемой земли в акрах пношение

требители/

1ботник Обрабатываемая земля (акры)/ ^работник

^

0 1 1,0 1,0 1,71 1,00 1,71

Q 5 4,3 4,0 6,06 1,08 1,52

В 3 2,3 2,0 2,58 U5 1,29

S 3 2,3 2,0 6,18 1,15 3,09

А 8 6,6 5,5 12,17 1,20 2,21

D* 2 1,3 1,0 2,26 1,30 2,26

С 6 4,1 3,0 7,21 1,37 2,40

М б 4,1 3,0 6,30 1,37 2,10

Н 6 4,3 3,0 5,87 1,43 1,96

R 7 5,1 3,5 7,33 1,46 2,09

СП 10 7,6 5,0 10,11 1,52 2,02

Kf 14 9,4 6,0 7,88 1,57 1,31

I 5 3,3 2,0 4,33 1,65 2Д7

N 5 3,3 2,0 4,55 1,65 2,28

Р 5 3,3 2,0 4,81 1,65 2,41

Е 8 5,8 3,5 7,80 1,66 2,23

F 9 5,6 3,0 9,11 1,87 3,04

Т 9 6,1 3,0 6,19 2,03 2,06

L* 7 4,1 2,0 5,46 2,05 2,73

J 4 2,3 1,0 2,36 2,30 2,36

* Главы семейств D и L отсутствовали, работая по найму у европейцев, в течение всего периода исследований. Они не фигурируют в показателях своих домохозяйств, хотя деньги, которые они принесут по возвращении в деревню, будут, вероятно, дополнительным вкладом в жизнеобеспечение семьи.

t Глава дома К работал часть времени по найму у европейцев. Он также занимался и культивацией и фигурирует в подсчетах по его домохозяйству.

Источник: Scudder, }962t pp. 2$8-26l,

Что же в таком случае иллюстрируют материалы Мазулу? Во-первых, то, что правило Чаянова остается в силе в общих чертах. То, что оно остается в силе в общих чертах, хотя и не в деталях, становится очевидным, если изучить последние колонки табл. 3.1. Индекс "площадь культивируемой земли (в акрах)/работник" возрастает в грубой зависимости от индекса "домашние потребители/работник". Процедура, подобная процедуре Чаянова, покажет то же самое, с несколько большей точностью. В табл. 3.2 мы приводим зависимость индекса "площадь участка/работники" от отношения "потребители/работники", диапазон которого, следуя методам Чаянова, разбит на равные участки.

Результаты хорошо сопоставимы с данными, полученными Чаяновым и его сотрудниками для крестьянской России. В то же время таблица Мазулу обнаруживает и отклонения от правила. Очевидно, что отношение между интенсивностью труда и долей работников среди домочадцев не является ни согласованным, ни пропорциональным на протяжении всего ряда в целом. Отдельные дома отклоняются более или менее существенно (но не совсем случайно) от общей линии. Да и сама по себе общая линия имеет неравномерный характер: она отражает нерегулярные колебания в виде специфического рисунка подъемов и спадов.

Все это: и основная тенденция, и вариации - может быть изображено на одном графике. Рассеяние точек на рис. 3.1 представляет собой распределение различий в интенсивности труда домохозяйств. Каждое домохозяйство фиксировано на горизонтальной (X) оси, исходя из отношения "потребители/работник", и по вертикальной (Y) оси, исходя из отношения "площадь/работник". Среднее значение этой переменной, своего рода среднее домохозяйство, может быть отмечено точкой с координатами X = 1,52 (п/р), Y = 2,16 (а/р).* Общая усредненная тенденция различий домохозяйств по интенсивности в этом случав подсчитывает! по отклонениям от этого значения, т. е. в соответствии со стандартной формулой линейной регрессии.5 По результатам Мазулу, реальная наклонная интенсивности труда общины достигает прироста в 0,52 акра на работника для каждого

машнее производство зерна не вполне ясно, но имеющиеся в нашем распоряжении цифры, вероятно, не были серьезно деформированы из-за продажи урожая. Общий объем производимого на продажу весьма ограничен; особенно невелико количество продаваемого продукта, который является главной статьей потребления. Ко времени исследования, как писал Скаддер, "большинство долинных тонга по существу производили для потребления, им редко доводилось продать свою продукцию на гинею в год" (Scudder, 1962, р. 89). Выращивание урожая на продажу не кажется также альтернативой производства для жизнеобеспечения, т. е. средством получить деньги на покупку еды, способным повлиять на объем производства злаков. Наконец, в каждом таком случае простого товарного производства необходимо выяснять, действительно ли торговля изымает пригодный для обмена излишек из циркуляции внутри общины. Получается так, что конвертировали свою продукцию в скот именно те крестьяне тонга, к кому особенно часто обращались родственники с настоятельными просьбами о помощи в периоды нехватки пищи - скот создавал для них фонд, который можно было вновь продать и на вырученные деньги купить пшеницы (там же, р. 89 и след., 179-180; Colson, 1960, р. 38 и след.).

* п/р - потребители/работник, а/р - площадь в акрах/работник.

* 6ху"сумма(ху)/сумма(х-квадрат), где х-отклонение каждой единицы от среднего значения х (среднего п/р), уотклонение от среднего значения у (а/р). Следует подчеркнуть, что при таком ограниченном и рассеянном распределении различий между домохозяйствами регрессия в случае Мазулу (и в последующих рассматриваемых случаях) имеет малое предсказательное и объяснительное значение. Она приведена здесь только как характеризующая основную тенденцию вариаций.

136

Таблица 3.2. Различия между домохозяйствами по показателю "площадь в акрах/работник": Мазулу*

Потребители/работник 1,00-1,24 1,25-1,49 1,50-1,74 1,75-1,99 2,00+

Средний показатель по домохозяйствам (площадь в акрах/работник) 1,96 2,16 2,07 3,04 3,28

, (Число случаев) (5) (5) (6) (1) (3)

* В данных по мазулу имеется следующее усложнение: в более богатых домохозяйствах, способных поставлять пиво для работников извне, часть расходуемого на это труда не исходит непосредственно от такой домашней группы. И тогда, с одной стороны, цифры показателя "обрабатываемая площадь/работник" в данном случае не подтверждают справедливости принципа Чаянова - богатые дома работают меньше, чем показано, бедные - больше. С другой стороны, определенная часть пива, таким образом обеспечиваемого, может содержать сгусток законсервированного труда снабжающих домохозяйств, так что на протяжении длинного временного отрезка наклонная "интенсивность/работник" снова становится ближе к приводимым в отчете по мазулу данным. Ясно, что нужна тонкая корректировка или же необходимы непосредственные измерения рабочего времени каждого работника - ни то, ни другое невозможно сделать на основе наличных данных.

3,00 2,80 2,60 2,40 2,20 2,00 1,80 1,60 1,40 1,20

АКРЫ/РАБОТНИК

Л

l V

м

_ I

Ьух-0,52

-I-

4 ПЛ

ПОТРЕБИТЕЛИ/РАБОТНИК I 1 I t 1 I 1_|_|_

1,00 1,10 1,20 1,30 1,40 1,50 1,60 1,70 1,80 1,90 2,00 2,10 2,20 2,30 2,40

1

I

1

Рисунок 3.1. Мазулу: основная тенденция и вариации интенсивности труда домохозяйств

приращения на 1,00 в отношении числа потребителей к работнику. Но это искусственное построение. Ломаная линия (D) на рис. 3.1 отражает попытку изобразить более правдоподобное поведение вариативности, значимое стремление отойти от линейного представления зависимости между интенсивностью и структурой рабочей силы. Эта линия, кривая реальной интенсивности, была построена на основе средних значений интенсивности (средние значения колонок), взятых на интервалах 0,20 по отношению "потребители/работник". Заметьте, что кривая имела бы иные очертания, если бы была построена на основе значений табл. 3.2. Располагая столь незначительным числом наблюдений (20 домохозяйств), трудно сказать, какая из этих версий наиболее валидна. Статистическая интуиция подсказывает, что с увеличением числа примеров кривая может стать сигмовидной (~ кривая) или выгнутой направо и вверх, наподобие экспоненты. Обе эти конфигурации, как и другие, встречаются в таблицах Чаянова. Что, однако, кажется более важным и согласующимся с выработанным пониманием, так это то, что вариации в интенсивности труда возрастают по мере приближения к двум экстремумам п/р ряда, нарушая или даже изменяя на противоположное направление наклонной на ее наиболее стабильном среднем отрезке. В точках экстремума на шкале структур домохозяйств (отношения п/р) правило Чаянова становится опровержимым. На одном конце располагаются домохозяйства, испытывающие недостаток в мужской силе или подвергшиеся каким-то напастям. (Домохозяйство 1 в сериях Мазулу, представленное самой правой точкой, служит таким примером: это женщина, овдовевшая к началу периода культивации и вынужденная содержать троих детей доподросткового возраста.) На другом конце спад кривой интенсивности в левой части в некоторый момент прекращается, поскольку отдельные группы включают работников, которые трудятся сверх собственных потребностей. С этой точки зрения (с точки зрения их традиционных запросов), они работают с избыточной интенсивностью.

Но следующая процедура не обнаруживает, по крайней мере однозначно, избыточного продукта. Для этого необходимо построить наклонную нормальной интенсивности, исходящую настолько же из теории, насколько и из действительности: наклонную, отражающую вариации в трудовых затратах, требующихся для обеспечения каждого домохозяйства по традиционным нормам пропитания, предполагая, что каждое домохозяйство оставляет провизию для себя. Необходимо, другими словами, представить домашний способ производства таким, каким он выглядел бы, если бы не осложнялся включенностью домохозяйств в более крупные структуры социума. Воплощая домашний способ производства как таковой в его задатках (теоретических возможностях), эта линия нормальной интенсивности могла бы также считаться истинной наклонной Чаянова, так как она представляет наиболее строгую установку правила Чаянова. Поскольку оно основывается на производстве, подчиненном определенной, традиционной цели, постольку правило Чаянова не допускает какой-либо пропорциональной зависимости между интенсивностью и относительной производительностью труда. В принципе, это строго обусловливает наклонную такого отношения: интенсивность труда при домашнем способе производства должна возрастать пропорционально увеличению потребительских запросов при каждом приращении на 1,00 соотношения

"потребители/работник". Только в этом случае необходимая (нормальная) выработка продукта на душу будет обеспечиваться в каждом домохозяйстве, независимо от конкретного состава домохозяйств. Это, таким образом, функция интенсивности, которая согласуется с теорией домашнего производства - так как отклонения от нее, встречающиеся в действительности, соответствуют характеру более широкого социума.

Как же мы определяем истинную наклонную Чаянова для Мазулу? По Скаддеру, 1,00 акр обрабатываемой земли на человека должен обеспечить достаточное пропитание. Однако, "на человека" относится здесь ко всем без дифференциации по полу и возрасту. Так как, по нашим предварительным подсчетам, население деревни, составляющее 123 человека, сводится к 86,20 полным потребителям (за стандарт принят взрослый мужчина), то для нормального пропитания каждого потребителя потребуется 1,43 акра. Поэтому истинная наклонная Чаянова - это линия, выходящая из начала координат и возрастающая на величину 1,43 акр/работник для каждого приращения на 1,00 потребители/работник.

Прежде чем переходить к измерению реальных отклонений от этой наклонной, необходимо сделать выбор между альтернативными формулировками правила Чаянова, так как это практически скажется на представлении о нормальной интенсивности. Большая часть предшествующего анализа относится к формулировке, в соответствии с которой интенсивность труда растет с увеличением относительного числа потребителей. Однако закон Чаянова хорошо выражается и как обратное соотношение между интенсивностью домашнего труда и относительным числом производителей; т. е., чем меньше производителей приходится на потребителей, тем больше должен работать каждый производитель. С точки зрения логики, эти два утверждения симметричны, но с точки зрения социологии, по всей вероятности, нет. Первая формулировка лучше отражает существующие в действительности тяготы, бремя/налагаемое на полноценных производителей теми зависимыми от них людьми, которых они должны кормить. Может быть, именно поэтому Чаянов предпочитал употреблять прямую формулировку, и я буду поступать так же.6

На рис. 3.2 линия Чаянова (С) поднимается слева направо, интенсивность возрастает с увеличением относительного числа потребителей в соответствии с подсчитанным коэффициентом 1,43 а/р на 1,00 п/р. Линия проходит через разброс точек. Еще раз оговоримся, что эти точки отражают различия в интенсивности труда между домохозяй-ствами de facto. Но в непосредственном соседстве с истинной наклонной Чаянова или даже наложении на нее их значение изменяется: теперь они говорят о модификациях, сообщаемых домашнему производству его включенностью в более широкую организацию общества. Эти модификации также суммарно отражаются в виде отклонения наклонной реальной интенсивности (I) от наклонной Чаянова, поскольку первая - 0,52 а/р для каждого 1,00 п/р из средних показателей интенсивности и структуры - представляет собой сведение различий в домашнем производстве к их основной тен-

4 Диаграмматическое выражение правила Чаянова, сформулированного как обратное отношение, представлено в интересном анализе коррелирующих вариаций домашней рабочей силы и предпочтительной интенсивности труда в индейских земледельческих семейных хозяйствах - см. Clark and Haswelt 1964, p. 116.

m

АКРЫ/РАБОТНИК

.С (1,43/1,00)

3,00

2,80 f-

2,60 Ь

^1(0,52/1,00)

2,40 f-

2,20 f-

2,00 i-

1,80 К

1,60

1,40 f-

1,20

ПОТРЕБИТЕЛИ/РАБОТНИК

L_____I____J__l_J___I____I_1___J___I___J___L__L__I__J______i___

1,00 1,10 1,20 1,30 1,40 1,50 1,60 1,70 1,80 1,90 2,00 2,10 2,20 2,30 2,40

Рисунок 3.2. Мазулу: эмпирическая и чаяновская наклонные интенсивности труда

денции. Положение обеих линий, характер их пересечения в пределах известных значений, отражающих различия между домохозяйствами, дают специфичный для данного сообщества профиль трансформаций домашнего производства, обусловленных его включенностью в социальную систему (рис. 3.2).

Теперь такой профиль может быть очерчен непосредственно для Мазулу, и некоторые из его конфигураций - замерены. Наклонная эмпирического производства (I) проходит выше наклонной Чаянова в ее левой части. Расхождение между ними достигает значительной степени потому, что определенные домохозяйства (многие среди них хорошо обеспечены мужской силой) возделывают больше земли, чем им необходимо. Они работают с избыточной интенсивностью, а не с интенсивностью, достаточной просто для удовлетворения собственных нужд, потому что они включены в общественную систему производства, а не просто в домашнюю систему. Они вкладывают в более широкую систему избыточный домашний труд.

Как показано в табл. 3.3, с экстраординарными усилиями работают 8 из 20 производственных групп Мазулу. Для них средний показатель структуры мужской силы - 1,36 потребителя/работник, средняя интенсивность - 2,40 акра/работник. Давайте отметим эту точку, точку среднего избыточного труда (S) на профиле Мазулу (рис. 3.2). Ее координаты выражают стратегию экономической интенсификации Мазулу. Расстояние по вертикали от S до наклонной нормальной интенсивности выражает среднюю величину, обусловливающую импульс к избыточному труду для производящих домохозяйств:

т

Таблица 3.3. Нормальные и эмпирические вариации интенсивности труда домохозяйств: Мазулу

fl IIП LI fx 5 1UHHOU

(Y-Cy)

:тво vo a

E со

E _ a: E

II i

I &l

I 5 Q

i> 9 S

? * i"

S3* Q и

Is

Домохозяйс

0 1,00 1,71 1,43 + 0,28

Q 1,08 1,52 1,54 -0,02

В U5 1,29 1,65 -0,36

S 1/15 3,09 1,65 + 1,44

А 1,20 2,21 1,72 + 0,49

D 1,30 2,26 1,86 + 0,40

С 1,37 2,40 1,96 + 0,44

М 1,37 2,10 1,96 + 0,14

н 1,43 1,96 2,04 -0,08

R 1,46 2,09 2,09 0

G 1,52 2,02 2,17 -0,15

К 1,57 1,31 2,25 -0,94

I 1,65 2,17 2,36 -0,19

N 1,65 2,28 2,35 -0,08

Р 1,65 2,41 2,36 + 0,05

Е 1,66 2,23 2,37 - 0,14

F 1,87 3,04 2,67 + 0,37

т 2,03 2,06 2,90 -0,84

L 2,05 2,73 2,93 -0,20

J 2,30 2,36 3,29 -0,93

0,46 акров/работник, или 23,60% (так как нормальная интенсивность при 1,36 п/р составляет 1,94 а/р). В этих домохозяйствах сосредоточены 20,50 действующих производителей, или 35,60% рабочей силы деревни. Таким образом, 40% домашних производственных групп, располагающие 35,60% рабочей силы, в среднем функционируют на уровне, превосходящем нормальную интенсивность труда на 23,60%. Таково значение Y для точки S.

Х-координата импульса избыточности (S) в соотношении со средним показателем структуры домохозяйств (М) отражает то, как тенденция к интенсификации распределяется в общине (рис 3.2). Чем больше S отклоняется влево от среднего показателя структуры (п/р) (Х=1,52 п/р), тем выше в домашних группах пропорция работников, которые функционируют на уровне избыточного труда. Чем ближе, однако, S к середине, тем выше доля общего участия в избыточном труде; сдвигаясь вправо, S будет указывать на экстраординарную экономическую активность в домохозяйствах с пониженной трудоспособностью. В случае Мазулу, средний импульс избыточности (S) находится определенно левее среднего показателя структуры (М) по деревне. По показателю п/р шесть из восьми домохозяйств, работающих с избыточной интенсивностью, находятся ниже среднего. Для всех восьми домохозяйств средний показатель структуры ниже на 0,16 п/р или на 10,50%, чем средний показатель в общине в целом.

Наконец, на основе имеющихся материалов (табл. 3.1 и 3.3) можно подсчитать долю избыточного (домашнего) труда в производстве общего продукта деревни. Это делается прежде всего путем суммирования избыточной площади (в акрах), обрабатываемой теми домохозяйствами, которые производят с интенсивностью выше средней (число работников умножалось на показатели избыточного труда для каждого из восьми случаев). Общий объем избыточного труда, подсчитанный таким образом, составил 9,21 акра. Площадь всей обрабатываемой жители Мазулу земли составляет 120,24 акра. Следовательно, 7,67% продукта, полученного в деревне, представлены продуктом избыточного труда.

Необходимо подчеркнуть, что термин "избыточный труд" относится непосредственно к домашним группам и что речь идет об "избытке" по сравнению с их средней потребительской квотой. Деревня Мазулу в целом не обнаруживает избыточных трудовых затрат. То, что обрабатываемая деревней общая площадь несколько меньше, чем это необходимо с точки зрения ее потребительских запросов, до некоторой степени является свидетельством характерных особенностей и относительной неэффективности существующей социальной стратегии. (Так, точка среднего показателя структуры домохозяйств [1,52 п/р] на наклонной прямой, отражающей реальное производство [I], находится ниже, чем проходит истинная наклонная Чаянова [С].) Непроизводящий класс не мог бы жить за счет результатов труда жителей деревни Мазулу - по крайней мере, без реальных антагонизмов и потенциальных конфликтов.

Математическое обоснование недопроизводства в этой деревне очевидно. Если некоторые группы работают с интенсивностью, превышающей среднюю, то другие работают с интенсивностью, настолько не дотягивающей до средней, что на выходе продукции общий баланс оказывается слегка отрицательным. Это соотношение неслучайно. Напро-

ш

тив, профиль производства в целом следует рассматривать в качестве проекции интегрированной социальной системы, отражающей как среднюю норму интенсивности домашнего труда, так и наклонную прямую практической интенсивности, как показатели недопроизводства домашней экономики, так и показатели избыточности в ней. Пониженная производительность в одних домах не является независимой от избыточного труда других домов. В действительности (насколько позволяет судить имеющаяся информация), неудачи домашней экономики можно приписать действию внешних по отношению к организации производства факторов: болезней, смертей, европейского влияния. Тем не менее, рассмотрение этих неудач в отрыве от успехов может создать ложное впечатление, что некоторые семьи просто оказываются неспособными достигнуть успехов по причинам, целиком зависящим от них самих. Отдельные семьи могли не делать успехов именно потому, что заранее была очевидна возможность жить за чужой счет. И даже недопроизводство из-за непредсказуемых обстоятельств оказывается приемлемым для общества; оно терпимо по отношению к ослабленным домохозяйствам благодаря избыточной интенсивности труда других, которая обладала самостоятельной динамикой, как бы рассчитанной на предупреждение трагедий домашнего производства вследствие тех или иных социальных катаклизмов. На профиле интенсивности, таком как на рис. 3.3, мы имеем депо с распределением вариаций в экономических показателях взаимосвязанных домохо-1яйств - другими словами, с социальной системой домашнего производства.

1,20 1,25 1,30 1,35 1,40 1,45 1,50 1,55 1,60 1,65 1,70 1,75 1,80 1,85 1,90 1,95 2,00

Рисунок 3.3. Деревня Ботукебо, капауку: Различия между домохозяйствами по интенсивности труда (1955)

из

У капауку западной Новой Гвинеи иная экономическая система, представляющая весьма отличающуюся модель с гораздо более разработанной стратегией интенсификации. Но капауку имеют и другую политическую систему, способную мобилизовать усилия домашней экономики для накопления продуктов производства, которые могут быть предметом обмена, в первую очередь - свиней и сладкого картофеля. Обмен и перераспределение ценностей у капауку - это основные тактики ведения открытой конкурентной борьбы за престиж (PospisiL 1963).

Выращивание сладкого картофеля - ключевой сектор производства. Капауку в очень большой степени - их свиньи в меньшей - живут благодаря сладкому картофелю. Под него отводится свыше 90% обрабатываемой земли, и семь восьмых трудовых затрат уходят на его культивацию. Тем не менее, различия между домохозяйствами по объему производства сладкого картофеля экстраординарны: восьмимесячный период наблюдений Посписила за 16 домохозяйствами дал десятикратный разброс показателя "производимый продукт/домохозяйство" (табл. 3.4).

И у капауку мы опять-таки можем судить об интенсивности труда только по получаемому продукту. Колонка интенсивности в табл. 3.4 представляет интенсивность в килограммах сладкого картофеля, производимых одним работником - что, возможно, приводит нас к ошибкам, подобным тем, с которыми мы сталкивались, имея дело с соответствующими цифрами для Мазулу, поскольку разные работники затрачивают неодинаковые усилия для получения единицы веса продукции. Более того, я осмелился пересмотреть сделанные этим этнографом подсчеты домашнего потребления, приведя их в большее соответствие с данными, относящимися к другим обществам Меланезии, и принимая потребности взрослой женщины за 0,80 потребностей взрослого мужчины, вместо 0,60 у Посписила - цифры, которую он вывел после беглого изучения традиционной диеты. (Что касается других членов домохозяйств: дети считались за 0,50 потребителя, подростки за 1,00 и старики обоих полов - за 0,80.) Подростки считались за 0,50 работника, следуя практике, принятой этнографом.

Различия в интенсивности домашнего труда компонуются в совершенно отличную модель. При изучении таблицы не обнаруживается отчетливой прямой Чаянова. Но кажущаяся нерегулярность поляризуется или, скорее, раскладывается на две упорядоченные конфигурации, когда вариативные данные по домохозяйствам отражаются графически (рис. 3.3). Все выглядит так, будто деревня капауку делится на две "популяции", каждая из которых имеет отдельную хозяйственную кривую. В одном случае, в какой-то мере соответствующем наклонной Чаянова, интенсивность возрастает с ростом относительного числа потребителей - в то время как в другой "популяции" зависимость обратная. И дело не только в том, что домохозяйства последней весьма производительны на фоне своей трудоспособности, но в том, что группа в целом находится на заметно более высоком уровне, чем домохозяйства первой серии. Но ведь у капауку имеется система "бигменов" классического меланезийского типа (см. ниже "Экономическая интенсивность общественного порядка"), политическая организация, которая обычно поляризует человеческие отношения, способствуя продуктивному процессу: группируя по одну сторону бигменов или будущих бигменов, а также их приверженцев, продукты труда

Домашний способ производства: интенсификация производства

Таблица 3.4. Различия между домохозяйствами при производстве сладкого картрфеля: деревня Ботукебо, капауку (Новая Гвинея), 1963

Упорядоченное

количество потребителей* 03 о Отношение

потребители/работник (пересмотренное)

Домохозяйство (код этнографа) Число членов по Посписилу пересмотренное Число работник Кг/домохозяйства

Интенсивность ! (кг/работник) 1-

IV 13 8,5 9,5 8,0 16,000 1,19 2,000

VII 16 10,2 11,6 9,5 20,462 1,22 2,154

XIV 9 7,3 7,9 6,5 7,654 1,22 1,177

XV 7 4,8 5,6 4,5 2Д24 1,25 0,472

VI 16 10,1 11,3 9,0 6,920 1,26 0,769

XIII 12 8,9 9,5 7,5 2,069 1,27 0,276

VIII 6 5,1 5,1 4,0 2,607 1,28 0,652

I 17 12,2 13,8 10,5 9,976 1,31 0,950

XVI 5 3,2 4,0 3,0 1,557 1,33 0,519

III 7 4,8 5,4 4,0 8,000 1,35 2,000

V 9 6,4 7,4 5,5 9,482 1,35 1,724

II 18 12,4 14,6 10,5 20,049 1,39 1,909

XII 15 9,5 10,7 7,5 7,267 1,44 0,969

IX 12 8,9 9,5 6,5 5,878 1,46 0,904

X 5 3,6 3,8 2,5 4,224 1,52 1,690

XI 14 8,7 9,1 4,5 8,898 2,02 1,978

* 0 "пересмотренных" оценках потребления - см. текст.

t Взрослые (М и Ж) посчитаны - 1,00 работника, младшие подростки и старики обоих полов как 0,50 работника.

Источник; fopftK, 1W,

115

которых бигмены способны гальванизировать/ а по другую сторону - тех, кто удовлетворяется восхвалением и живет за счет амбиций других.7 Вот идея, достойная того, чтобы ее высказать в качестве предсказания: это раздвоенное распределение, "рыбий хвост" интенсивности домашнего труда будет обнаруживаться повсюду в меланезийских системах, имеющих бигменов.

Хотя это и не очевидно на первый взгляд, неявно выраженная линия Чаянова действительно присутствует в разбросе вариаций интенсивности домохозяйств. Ее следует математически выделить (опять-таки как линейную регрессию отклонений от средних значений). В результате, наклонная прямая интенсивности домашнего труда поднимается слева направо по направлению к отметке 1007 кг сладкого картофеля на работника для каждого приращения (в среднем) на 1,00 отношения потребители/работник. Рассмотренный с точки зрения соответствующего стандартного отклонения, этот наклон у капауку является более пологим, чем эмпирическая наклонная прямая Мазулу (в z-еди-ницах b х'у'= 0,62 для Мазулу и 0,28 для Ботукебо**). Еще интереснее, что истинная линия изменений у капауку совершенно отличается от их наклонной нормальной интенсивности (рис. 3.4).

Я изобразил наклонную нормальной интенсивности (истинная линия Чаянова) по данным краткого изучения системы питания Посписила, наблюдавшего 20 человек в течении 6 дней. Рацион среднего взрослого мужчины составил 2,89 кг сладкого картофеля в день, следовательно, 693,60 кг за 8 месяцев, в течение которых проводилось исследование производства. Наклонная увеличения интенсивности 694 кг/работник для каждого 1,00 п/р проходит существенно ниже наклонной эмпирической интенсивности, и, действительно, она не пересекается в дальнейшем с этой последней в разбросе показателей реальных вариаций домашнего производства. Профиль совершенно отличен от профиля Мазулу, и отличен именно в значимых показателях.8

9 из 16 домохозяйств Ботукебо работают с избыточной интенсивностью (табл. 3.5). Эти 9 домов включают 61,50 работника, или 59% всей рабочей силы. Средний показатель их структуры 1,40 потребители/работник, средний показатель интенсивности - 1731 кг/работник. Следовательно, точка среднего избыточного труда S находится слегка правее точки среднего показателя структуры домохозяйств - на 2% в п/р отношении. Фактически, 6 из 9 домов находятся ниже среднего показателя структуры домохозяйств, но это отклонение не трагедия. Импульс к добавочному труду кажется распределенным более равномерно у капауку, чем у жителей Мазулу. С другой стороны, сила этого импульса определенно выше. Как показывает Y-координата S, средняя тен-

* Очевидно, имеется в виду активно использовать в престижном обмене.

7 Здесь заложена опасность, которая действительно реализуется в Ботукебо, где производство бигменов не является экстраординарным, так что лидер, который успешно накапливает похвалы и приверженцев, рискует в конце концов свести на нет все свои усилия. ** Название исследовавшейся Посписилом деревни папуасов капауку.

' Может быть высказан довод о необходимости включить в домашние квоты потребления, а следовательно, и в наклонную нормальной интенсивности, добавочное количество сладкого картофеля, эквивалентное количеству корма для свиней, который необходим для обеспечения нормального рациона свинины на душу. Помимо того, что могут быть приведены и доводы против этого, опубликованные данные не дают возможности сделать подобные подсчеты.

2000

1800

1600

1400

1200

1000

800

600

400

200

КГ/РАБОТНИКИ

S (1,40х; 1731у) О

JK S (1,36х; 2,40у)

М' Е (1,40х; 971у) (1,34х; 950у)

1007к/1,00

С

""б94к/1,00

Л__L

I___I 1

J__I___1___I__

ПОТРЕБИТЕЛИ/РАБОТНИК

I 1_

1,20 1,25 1,301,35 1,401,45 1,50 1,55 1,60 1,65 1 70 1 75 1 80 1 85 1 90 1 95 2 00

Рисунок 3.4. Ботукебо, капауку: социально обусловленные отклонения от наклонной Чаянова в интенсивности труда

Таблица 3.5. Ботукебо, капауку: вариации в интенсивности труда домохозяйств в соотношении с нормальной интенсивностью труда

Домохозяйство П/Р Кг излишков/ работник Нормальный показатель Y Отклонение от нормальной интенсивности

IV 1,19 2000 825 + 1175

VII 1,22 2154 846 + 1308

XIV 1,22 1177 846 + 331

XV 1,25 472 867 -395

VI 1,26 769 874 - 105

XIII 1,27 276 881 -605

VIII 1,28 652 888 -236

I 1,31 950 909 + 41

XVI 1,33 519 922 -403

III 1,35 2000 936 + 1064

V 1,35 1724 936 + 788

II 1,39 1909 964 + 945

XII 1,44 969 999 -30

IX 1,46 904 1013 - 109

X 1,52 1690 1054 + 636

XI 2,02 1978 1401 + 577

ш

денция избыточной интенсивности для значения 1731 кг/работник на 971 кг выше нормальной интенсивности (отрезок SE). Другими словами, 69 групп капауку, составляющих 59% рабочей силы, работают в среднем с интенсивностью на 82% выше средней.9

Коллективный избыточный труд этих групп приносит 47 109 кг сладкого картофеля. Продукция всей деревни Ботукебо составляет 133 172 кг. Таким образом, 35,37% всего общественного продукта - это доля избыточного труда. Взятая в сравнении с Мазулу (7,67%), эта цифра привлекает наше внимание к тому, что прежде оставалось за пределами рассмотрения: обычная структура домохозяйств является также частью стратегии интенсификации общины. Превосходство Ботукебо над деревней Мазулу объясняется не только большим объемом или более равномерным распределением избыточного труда. Домохозяйства Ботукебо в среднем более чем вдвое превосходят по численности работников домохозяйства деревни Мазулу и за счет этих различий наращивают свое превосходство в интенсивности.

Наконец, как показывает профиль интенсивности капауку, эффект избыточного производства перемещает показатель реальной производительности на значительную величину выше нормальной. В точке, отмечающей средний показатель структуры домохозяйств, на наклонной реального роста интенсивности труда прирост на 309 кг/работника (29%) выше, чем на наклонной прямой Чаянова (отрезок М-М' на рис. 3.4). По отношению к потребительским запросам людей (свиньи не учитываются) деревня Ботукебо в целом имеет избыточный продукт (производит с избытком).

Различия в интенсивности труда между Мазулу и Ботукебо суммируются в табл. 3.6. Эти различия выражают количественные показатели двух разных способов'социальной организации домашнего производства.

Ясно, что исследовательская задача не исчерпывается изображением профиля интенсивности, она только поставлена. Нам предстоит трудная и сложная работа, которая

Таблица З.б. Показатели домашнего производства: Мазулу и Ботукебо

Им пульс к избыточному труду домохозяйств * (стратегия интенсификации) Си сз ?/ному

Процент домохозяйств, работающих с избыточной | интенсивностью Процент всей рабочей силы, работающей с избыточной интенсивностью Средний

показатель

производства

излишков

в отношении

к нормальной

интенсивности Среднее отклонени домохозяйств от нормальной ЧаяноЕ Процент всего произведенного благодаря избыто1 труду продукта

Мазулу 40 35,6 123,6 + 2,2% 7,67

? Ботукебо 69 59,4 182,0 + 32,9% 35,37

Касается домохозяйств, работающих с избыточной интенсивностью.

' Включены и свиньи; показатель производства деревни в целом все же выше нормы коллективного жизнеобеспечения (PospisiL 1963, р. 394 и след.).

затеяна только потому, что она обещает много дать антропологической экономике, и которая состоит не просто в накапливании профилей производства, но и в их интерпретации с точки зрения их социологического содержания. В случае с деревнями Мазулу и Ботукебо такая интерпретация должна сосредоточить внимание на политических различиях, на контрасте между системой бигменов капауку и традиционными политическими институтами, описанными исследователем тонга как "эмбриональные", "в значительной степени эгалитарные" и совершенно не связанные с домашней экономикой (Colson, 1960, р. 61 и след.). Остается выявить специфику подобных отношений между формами политической организации и экономической интенсификацией, а также обозначить менее драматичное экономическое воздействие систем родства, почти незаметное в своей прозаичности и повседневности, но однако не менее мощное, когда дело касается детерминирования ежедневного производства.

Родство и интенсивность экономики

?тношения родства, которые по преимуществу связывают домохозяйства между собой, должны влиять на их экономическую деятельность. Десцентные группы* и брачные союзы различной структуры, даже межличностные сети родственных связей различных моделей в разной степени поощряют избыточный домашний труд. И также с переменным успехом, в стремлении обеспечить более или менее интенсивную эксплуатацию местных ресурсов, отношения родства противостоят центробежной тенденции ДСП. Вот, таким образом, идея, в одном отношении банальная, в других - парадоксальная, однако она указывает на некоторую проблему, достойную дальнейшего исследования: при прочих равных, гавайская система родства** представляет собой более интенсивную систему экономики, нежели эскимосская. Просто потому, что гавайская система, в понимании Моргана, имеет более высокую степень классификации: более интенсивную идентификацию прямых и боковых родственников.

Если эскимосская система родства категориально изолирует нуклеарную семью, размещая остальных в социальном пространстве определенно за ее пределами, то га* Десцентные группы - линиджи, кланы и т. п.

** Система родства - выраженная в специальных наименованиях (терминах родства, номенклатурах родства) совокупность принципов группировки родственников, сложившаяся в каждом конкретном обществе. Точкой отсчета в любой системе родства является индивид - эго, т. е. системы родства всегда эгоцентричны. Системы родства чрезвычайно многообразны; многочисленны также и их научные классификации и типологии. Подробнее см.: М. В. Крюков. Системы родства китайцев. M., 1972; Алгебра родства. Вып. I. Под ред. В. А. Попова. М., 1995. Гавайская система родства (лучше всего изучена на о-вах Полинезии) строится по так называемому генерационному принципу, при котором терминологически дифференцируются только группы родственников, относящихся к разным поколениям. Различия между прямыми и боковыми линиями родства, между отцовской и материнской сторонами родства игнорируются. Т. е., в поколении эго все родственники будут именоваться (условно) "братьями" и "сестрами", независимо от степени кровного родства и безотносительно к тому, кто является их прародителями в старших поколениях; в поколении отца и матери все будут (условно) "отцами" и "матерями". В поколении детей - "сыновьями" и "дочерьми". Таким образом, одни и те же категории родства распространяются на весьма широкий круг людей. Эскимосская система родства в основных чертах сходна с нашей. См. также примеч. к с. 184.

т

вайская неограниченно распространяет семейные отношения на боковые ветви. Гавайская экономика домохозяйств может подвергнуться такой же интеграции в общину домохозяйств. Все зависит от степени солидарности и широты ее распространения в системе родства. С этой точки зрения, гавайская система родства имеет преимущества перед эскимосской. Обеспечивая подобным образом более широкую кооперацию, гавайская система должна способствовать формированию более сильного социального давления на домохозяйства, обладающие большими трудовыми ресурсами, особенно на те, которые имеют наивысший показатель "потребители/работник". И при прочих равных условиях, гавайская система родства будет формировать более сильную тенденцию к накоплению излишка, чем эскимосская. Она также может способствовать установлению более высокого среднего уровня благосостояния в сообществе в целом. Наконец, по этой же причине гавайская система обеспечивает большие различия в количестве производимого домохозяйствами продукта на душу населения и в целом меньшие раз-;;;-;чия в интенсивности труда на одного работника.

Помимо этого, гавайская система, вероятно, дает более высокий уровнь использо-* >;.ия имеющейся территории, более приближенный к техническим возможностям. Де-jio в том, что родство особым образом противостоит недопроизводству ДСП - оно про-и1зостоит не центростремительной нацеленности домохозяйств на собственное жизнеобеспечение, но центробежной тенденции домохозяйств к дисперсии, и, таким образом, не только недоиспользованию в домохозяйстве трудовых ресурсов, но и коллективному недоиспользованию территории. Система родства устанавливает общественный порядок, с большим или меньшим эффектом противодействующий заложенной в ДСП тенденции к дисперсии; соответственно этому происходит концентрация домохозяйств и использования ресурсов. Жители Фиджи, для которых, как мы уже видели, неродственник является чужаком и, следовательно, потенциальным врагом и жертвой, словосочетание быть знакомым (veikiati) понимают также как быть в родстве (veiweikoni), а для понятия мирное сосуществование у них обычно используется словосочетание жить как родственники (tiko vakaveiweikani). Вот один из нескольких примитивных вариантов такого согласия, которого не хватает в ДСП, своего рода modus vivendi, где средства труда и производства остаются сегментированными и необъеди-ненными Но опять же оазные системы оодства оазличаясь по силам поивлечения лю-лей друг к ДРУГУ должны в различной степени обеспечивать пространственную концентрацию Они с той или иной степенью vcnexa преодолевают фрагментарность домашнего пооизводства а соответственно и определяют возможности освоения территории и ее эксплуатации.

В то же время родственная солидарность не может быть недифференцированной при исконно заложенной в домашнем способе производства раздробленности. Даже гавайское родство только формально охватывает родственной близостью социальный универсум. На практике оно постоянно учитывает не фиксируемые терминологией различия в социальной дистанции. Домохозяйство никогда полностью не поглощается более широким сообществом, и домашние связи никогда не бывают свободны от конфронтации с более широкими родственными отношениями. Это постоянное противоречие,

I'D

присущее примитивному обществу и его экономике. Но это противоречие не очевидно. Обычно оно затемняется чувством общности, распространяющимся на весьма отдаленные степени родства, чувством, мистифицированным не подлежащей критике идеологией реципрокности, и, сверх всего прочего, скрывается за перенесением принципа социальной солидарности с семьи на более крупные сообщества, за видимой гармонией организации, при которой линидж может показаться сильно разросшимся домохозяйством, а вождь - отцом своего народа. Вскрытие этого противоречия при нормальном течении жизни примитивного общества требует, таким образом, сознательного этнографического усилия. Кризис, crise revelatrice*, наступает только случайно и обнажает структурную оппозицию так, что ее нельзя не распознать. При отсутствии же такого редкого шанса - или возможности тщательно ознакомиться с нюансами реципрокности (см. главу 5) - остается обратиться к занятным этнографическим курьезам вроде пословиц, скрытое глубокомыслие которых в форме парадоксов дает толкование тому, что иначе может показаться широко простершейся дружественностью.

Так, те же бемба, которые определяют родственника как "того, кому ты даешь пищу", определяют колдунью как ту, что "приходит к тебе в дом, садится и говорит: ,,я полагаю, ты скоро будешь готовить. У тебя сегодня есть такой добрый кусок мяса..." или ,,я полагаю, сегодня вечером пиво будет готово" или что-то в этом роде" (Richards, 1961, р. 202). Ричарде сообщает, что домохозяйки бемба во избежание необходимости угощать используют следующие хитрости: перед приходом в гости старшего родственника заблаговременно прячут пиво, а потом встречают гостя со словами: "Увы, сэр, мы несчастные бедняки. У нас нечего есть" (там же).10

У маори конфликт между интересами домохозяйства и более широкими интересами стал ходячей притчей во языцех - "открытым противостоянием", по словам Ферса. Ферс в одной из своих ранних статей, посвященной пословицам и поговоркам маори, писал о "прямых противоречиях между поговорками, которые проповедуют и гостеприимство и полную его противоположность, и щедрость и ее отсутствие" (Firth, 1926, р. 252). С одной стороны, гостеприимство "было в ряду высших добродетелей коренных жителей... эту добродетель вдалбливали во всех, она вызывала наибольшее одобрение. На практике от нее в значительной степени зависели репутация и престиж" (там же, р. 247). Однако Ферс столь же быстро подметил и целый набор популярных изречений противоположного содержания. Имелись пословицы и поговорки, в которых говорилось, что блюсти собственные интересы предпочтительнее, чем заботиться о других, придерживать пищу лучше, чем распределять ее между другими. "Мясо остается твоим, пока оно сырое". Далее следует добавление: "Приготовленное, оно достается другому".

* Разоблачающий кризис {фр.).

10 Подобные же побуждения обнаруживались и у пигмеев Итури: "Когда охотники возвращаются на стоянку, все немедленно приходят в возбуждение: остававшиеся на стоянке толпятся, ожидая рассказов о том, как прошла охота, и, возможно, нескольких кусков сырого мяса. В этой суматохе можно заметить мужчин и женщин, но чаще женщин, украдкой прячущих часть своей доли под листья, которыми крыта крыша их хижины, или в стоящий поблизости пустой горшок. Ведь хотя какой-то дележ произойдет прямо здесь, самый главный будет на семейной стоянке, и семейные интересы отнюдь не полностью подчинены лояльности общине, так что здесь нет никакого мошенничества" (Tumbull, 1965, р. 120; ср. Marshall 1961, р. 231).

Пословица советует есть мясо недожаренным - лишь бы не пришлось делиться им с другими. Другая пословица гласит: "Чтобы не было неприятностей, жарь свою крысу [любимое блюдо маори] прямо в шкуре". Одна из поговорок в благородном акте дележа видит нечто, оставляющее после себя сильное неудовольствие:

Haere ana a Manava yeka Обрадованное сердце ушло прочь,

Noho ana a Manava Kuwa огорченный разум остался

В другой то же говорится об утомительном попрошайничестве родственников:

Не huanaga ki Matiti Зимой - дальний родственник,

Не tama ki Tokerau осенью - сын

- о человеке, который зимой, когда сажают растительные культуры, всего лишь дальний родственник, а осенью, когда собирают урожай, вдруг становится "сыном". Эти противоречия житейской мудрости маори передают реальный конфликт общества - "два диаметрально противоположных принципа поведения действуют бок о бок"... Ферс, однако, не сделал паузы, чтобы проанализировать эти образцы народной мудрости как таковые - насколько правдиво отражают они факты социальной жизни. Вместо этого он встал на позиции своего рода "наивной антропологии",11 хорошо согласующиеся с Экономической Наукой: в своей основе это была оппозиция человеческой природы и культуры, "естественного стремления индивида к собственной выгоде" и "выраженной морали социальной группы". Леви-Стросс, вероятно, сказал бы, что это, помимо всего прочего, еще и модель мышления маори: ведь пословица противопоставляет сырое приготовленному, так же как обладание отдаванию, а нежелание делиться - реципрокности, т. е. природу - культуре. В любом случае, в более позднем исследовании по экономике маори Ферс разъясняет, почему противостояние этих двух принципов было выстроено именно по оси "дальний родственник - сын" (Firth, 1959а). Так выразился конфликт между разветвленной системой родства и домашними интересами во-наау, домохозяйства, "основной экономической ячейки маори":

Ванаау коллективно владело некоторыми видами собственности, а также, как корпоративная единица, пользовалось правами на землю и ее плоды. Задачи, требующие участия небольшой группы работников и не очень сложно организованной кооперации, выполнялись ванаау, и на основе этого в значительной мере обеспечивалось снабжение пищей. Каждая семейная группа представляла собой сплоченное, самодостаточное объединение, справлявшееся со своими собственными делами, как экономическими, так и социальными, за исключением тех случаев, когда они затрагивали интересы всей деревни или политические интересы племени. Члены ванаау как единого целого жили и питались вместе, отдельной группой (Firth, 1959а, p. 139).12

11 Это выражение Л. Алтуссера. См. его разбор "L'object du Capitab ["Предмет капитала". - Примеч. пер.] (Althusser, Ranciere, et al., 1966, vol. 2).

12 Данная Ферсом интерпретация конфликтов социальных интересов, согласно которой они являются оппозицией между индивидом и обществом, к сожалению, провоцирует грандиозные мистификации, превалирующие в настоящее время в сравнительной экономике: здесь антропологи объединяются

с экономистами в попытках доказать, что дикарями часто руководит грубый эгоизм и что даже бизнесмены преследуют более высокие цели. Отсюда вытекает, что люди везде действуют, руководствуясь смешанными мотивами - как "экономическими", так и "не экономическими", и классическое "экономическое" поведение везде, в принципе, одинаково, его валидность при анализе универсальна.

Домохозяйство в этих примитивных обществах постоянно пребывает в ситуации дилеммы и непрерывного маневрирования, вечно лавируя между заботой о благополучии дома и более широкими обязательствами по отношению к родственникам в надежде выполнять вторые, не нанося ущерба первой. Помимо парадоксов житейской мудрости, бытующих в пословицах и поговорках, это своеобразное перетягивание каната получает общее отражение в нюансах традиционной реципрокности. Потому что, несмотря на подразумевающуюся эквивалентность, традиционный реципрокный обмен часто не сбалансирован - в сугубо материальном смысле. Расплата за первоначальный подарок лишь более или менее соответствует ему по ценности и лишь более или менее непосредственно следует во времени. Вариации в стиле реципрокации хорошо коррелируют со степенями родства. Сбалансированность характерна для материальных отношений между дальними родственниками. Чем ближе к дому, тем менее выгодным становится обмен. Здесь приходится проявлять терпимость к задержкам или даже к полной неспособности вернуть "долг" ("реципроцировать"). Сделать заключение, что родство теряет свою силу по мере того, как оно теряет свою близость, не значит удовлетворительно, или хотя бы просто логично объяснить суть явления, учитывая "растягивание" категорий родственной близости на весьма широкий круг людей. Более подходящим объяснением будет сегментарное разделение экономических интересов. Что определяет дифференциацию форм родственной солидарности и наполняет каждую из них соответствующим функциональным значением, что вкладывает глубокий смысл в такие разграничения, как дальний родственник/сын? Это экономическая позиция дома, семьи. Семейный дом - это место, где начинается благотворительность. Исходная точка отсчета степеней родственной близости_ДСП. Так что все, что говорится в главе 5 о тактической игре реципрокации, может быть принято во внимание и при анализе настоящей проблемы.

Несмотря на заложенное в самом основании социальной структуры примитивных обществ противоречие между домохозяйством и более широкой родственной группой (родней), случаи, когда эта структура дает трещину и конфликт выходит наружу, немногочисленны. Тем более ценна поэтому последовательная работа Ферса, посвященная жителям Тикопии, особенно поздний ее этап (1953/54), на котором он (в сотрудничестве со Спиллиусом) пересмотрел многие свои прежние выводы. Ему тогда представился

С одной стороны, хотя "туземец" вступает в реципрокный обмен не ради непосредственной материальной прибыли, он все же видит в нем реальную пользу, коль скоро подарок, сделанный сейчас, когда дарящий смог это себе позволить, возможно, будет возвращен позднее, когда в нем будет острая необходимость. С другой стороны, буржуазия известна своими вкладами в благотворительность и прочими способами извлечения духовной пользы из материальной прибыли. Объективная отдача при конкретном использовании ресурсов, направленном на извлечение максимальной выгоды или на что-то еще, смешивается таким образом с собственным конечным отношением субъекта экономики к процессу. И то и другое называется "пользой" или "результатами". Возвраты de facto таким образом смешиваются с удовлетворением интересов субъекта, мотивации субъекта - с существом его деятельности. Но ведь при этом игнорируются реальные различия в обращении товаров ради кажущегося сходства получаемого удовлетворения. Несостоятельность попыток "школы формализма" извлечь принцип индивидуальной максимизации из его буржуазного контекста-ифаспространить на весь мир убийственно демонстрируется данной путаницей (ср. ВигИпд^Эбг; Cook, 1966; Robbins, 1935; Sahlins, 1969).

11]

случай наблюдать этих прославившихся своим гостеприимством людей в годину испытания голодом (Firth, 1959а). Природа нанесла тикопиа сразу два удара: в январе 1952 и марте 1953 года разразились ураганы, серьезно разрушившие жилища, повредившие деревья и нанесшие урон несобранному урожаю. Это повело к нехваткам питания, варьировавшим по своей тяжести от района к району и от периода к периоду. В целом, самая трудная пора пришлась на сентябрь-ноябрь 1953 г., пора, описываемая этнографами как "голод". И все же народ выжил, так же как и социальная система. При этом первое произошло не только благодаря второму. Родство за пределами домохозяйства поддерживалось в рамках формального кодекса, хотя этот кодекс чтился при систематических нарушениях, так что если даже обществу тикопиа в целом удалось сохранить своего рода моральную устойчивость, оно все же явно обнаружило, что в основе его заложена неустойчивость. Кризис обнажил это. Ферс и Спиллиус говорят об "атомиза-ции", фрагментации более крупных родственных групп и "более тесной интеграции" внутри домохозяйств. "Что голод сделал, - писал Ферс, - так это он выявил солидарность элементарной семьи" (Firth, 1959b, p. 84; курсив мой).

Экономическое расщепление проявило себя на разных "фронтах", но в первую очередь в сферах собственности и распределения. Даже при планировании восстановительных работ после первого урагана каждый дом был сам по себе (кроме домов вождей): "Почти во всех случаях использование ресурсов было направлено на обеспечение интересов семьи... Расчеты редко выходили за эти пределы" (р. 64). Предпринимались попытки отменить традиционную привилегию родни иметь доступ к семейным земельным наделам (р. 70). Земля, находившаяся в совместном владении близких родственников, стала причиной собственнических раздоров, порой заставлявших брата восставать против брата, порой приводивших к решительным разделам и строгому разграничению братских прав (Firth, 1959b; Spillius, 1957, p. 13).

В сфере распределения пищи процессы были более сложными. При обмене проявились колебания, которые нетрудно было бы предвидеть - от расширения сферы дружественной поддержки и щедрости в периоды испытаний до противоположной этому домашней изоляции, когда испытания оборачивались бедствиями.13 В то время и в тех местах, где нехватка пищи была менее острой, экономика домашнего хозяйства могла даже перечеркнуть самое себя: семьи, находившиеся в близком родстве, приостанавливали свое отдельное хозяйство, чтобы "подбросить топлива в коллективный очаг". Однако при углублении кризиса включалась противоположная тенденция, имевшая две взаимодополняющие составляющие: уменьшение добровольного дележа и рост воровства.14 По оценке Ферса, количество случаев воровства пятикратно возросло по сравнению с его первым пребыванием на Тикопиа двадцать пять лет назад, и если раньше

13 Эти колебания обсуждаются дальше в главе 5. Они определяются, с одной стороны, правилом, согласно которому щедрость имеет тенденцию к расширению, когда в обществе проявляются различия в благосостоянии, и, с другой стороны, способностью социальной системы, при той форме конституциональной солидарности, которая ей присуща, к поддержанию этой исключительной щедрости, - способностью, снижающейся по мере нарастания общего бедствия.

" Если придерживаться терминологии, принятой в главе 5, можно сказать, что в этот период снижались показатели объединения и генерализованной реципрокности параллельно с возрастанием негативной реципрокности.

объекты воровства в основном ограничивались предметами "полуроскоши", то теперь в большинстве случаев воровство распространялось на запасы продовольствия - не оставались неприкосновенными и ритуальные урожаи, не оставались невинными и члены знатных домов. "Почти каждый воровал и почти каждый был обворован" (Spillius, 1957, р. 12). Между тем, после первоначальной волны взаимопомощи, частота и социальный диапазон актов дележа стали прогрессивно сокращаться. Вместо еды гости получали одни извинения, и вероятно неискренние. Запасы прятали от родни, даже запирали в ящики, к которым для охраны приставлялся один из домашних... Ферс следующим образом описывает подобное нетикопийское поведение:

В ряде случаев родственники, подозревая, что у хозяина в доме имелась еда, подолгу просиживали там, болтая и ожидая, что хозяин наконец сдастся, и подадут еду. Но почти всегда хозяин держался до последнего и не отпирал ящики с едой, пока не уйдет гость (Firth, 1959b, p. 83).

Нельзя сказать, что это была война каждой семьи против каждой. Тикопиа сохраняли вежливость. Как писал Ферс, манеры выстаивали, даже если нравы падали. Однако кризис явился проверкой прочности социальной структуры. Он показал слабость этого декларативного "Мы, тикопиа" по сравнению с силой частного домохозяйства. Домохозяйство оказалось крепостью личного интереса, крепостью, которая в условиях кризиса отрезает себя от остального социума и поднимает мосты (когда не участвует в набегах на поля знакомых и родни).

ДСП должно быть оказано противодействие, он должен быть преодолен. И не просто по причинам технического свойства - потребности в более высоких уровнях кооперации, а потому, что экономика домашнего хозяйства настолько же ненадежна, насколько, казалось бы, функциональна - нудная жизнь для личности и угроза для общества. Одна из главных сил противодействия ДСП - более широкая сеть родства. Однако продолжающееся господство экономики домашнего хозяйства накладывает отпечаток на общество в целом: противоречие между инфраструктурой и суперструктурой родства, которое никогда полностью не подавляется, но всегда подспудно присутствует, коварно влияет на повседневное распределение благ и в критический момент может выйти на поверхность, чтобы ввести всю экономику в состояние сегментарного коллапса.

Экономическая сила политического порядка

Два слова можно употребить [у са'а*], говоря о пирах, пдаипе и houlaa. Первое буквально значит "еда", а второе - "слава" (Ivens, 1927, р. 60).

"Не будь пиров, - сказал [мужчина вогео**], - мы не собирали бы столько каштанов и не сажали бы столько деревьев. Наверное, нам хватало бы пищи, но мы никогда бы не ели по-настоящему хорошо" (Hogbin, 1938-39, р. 324).

В ходе эволюции примитивного общества основной контроль над домашней экономикой, по-видимому, от формальной солидарности родственной структуры переходит

Са'а - одна из этнических общностей меланезийцев Соломоновых о-вов. * Вогео - этническая общность меланезийцев Соломоновых о-вов.

к ее политическим аспектам. По мере политического оформления структуры, особенно по мере централизации власти в руках правящих вождей, экономика домашнего хозяйства мобилизуется для решения более крупных социальных задач. Такой импульс, посылаемый производству политикой, часто удостоверяется этнографически. И хотя первобытным лидером или вождем могут руководить его собственные амбиции, он воплощает конечные цели коллектива. В противовес частным интересам экономики домашнего хозяйства и ее мелочной озабоченности собственной выгодой он персонифицирует принцип общественной экономики. Племенная власть, которая есть сила или которая будет силой, вторгается в систему домохозяйства, чтобы подорвать его автономию, обуздать его анархию и дать свободу развитию его производительности. По наблюдениям Маргарет Мид, "темп жизни в каждой данной деревне манус*, количество находящихся в обороте товаров и, таким образом, их число в целом зависело от количества лидеров в ней. Их число варьирует в корреляции с их личной предприимчивостью, интеллектом, агрессивностью и многочисленностью родни, поддержку которой он может обеспечить" (Mead, 1973а, pp. 216-217).

Мэри Дуглас вывела то же правило, но наоборот - как теорию поражения власти - в своей основной монографии о леле района Касаи. Она сразу же отмечает экономические следствия: "Те, кому так или иначе приходилось иметь дело с леле, должны были заметить, что у них нет никого, кто мог бы давать распоряжения с обоснованной надеждой на повиновение... Недостаток авторитета имеет там давнюю историю, что и объясняет их нищету" (Douglas, 1963, р. 1). Мы уже сталкивались ранее с данным негативным эффектом, особенно в отношении недоиспользования жизненно важных ресурсов. Как выяснил Карнейро при изучении куикуру - а Изиковиц развивает сходную идею, исходя из данных по ламет, - проблема заключается в соотношении, с одной стороны, хронической тенденции к разделению и дисперсии общин и, с другой стороны, уровня развития политического контроля, который мог бы корректировать эту неустойчивость общинного состава и воздействовать на динамику экономики так, чтобы она более адекватно соответствовала техническим возможностям общества.

Этот аспект политической экономии примитивного общества я рассматриваю лишь кратко и схематично.

Все зависит от политического противодействия центробежной тенденции, склонность к которой присуща ДСП. Говоря иначе, степень приближения к производственным возможностям (при прочих равных факторах), достигаемая тем или иным обществом, является результатом наложения двух противоположных политических принципов: с одной стороны, центробежная дисперсия, присущая ДСП, ставшая уже рефлекторным механизмом поддержания мира; с другой стороны, согласие, которое может быть обеспечено стоящими над семейной общиной институтами иерархии и объединения, - институтами, успех которых скорее всего может быть непосредственно измерен концентрацией населения. Конечно, здесь дело не только в племенных институтах власти и не только в их вмешательстве, противодействующем противному рефлексу раскола. То, насколько насыщен район населением, зависит также от взаимоотношений между общинами - взаимоотношений, которые, вероятно, поддерживаются в равной мере бла-

Манус (моанус) - жители о-ва Манус в архипелаге Адмиралтейства (Меланезия).

годаря как бракам и линиджам, так и институтам власти. Мне здесь важно по меньшей мере обозначить problematique: каждой политической организации присущ свой коэффициент плотности населения и, таким образом, если присовокупить экологические условия, присуща своя детерминанта интенсивности использования земли.

Второй аспект этой общей проблемы, влияние политики на труд домохозяйств, я обсуждаю подробнее. Отчасти потому, что в этом случае доступны более подробные этнографические данные. Можно даже выделить по отдельности определенные формальные черты структуры власти, которые по-разному сказываются на продуктивности домохозяйства, и, таким образом, получить надежду проанализировать их в виде профиля социальной интенсивности. Однако прежде чем совершить эти полеты в сферу типологий, мы должны рассмотреть средства, с помощью которых структура и идеология власти реализуют себя в производстве примитивных обществ.

Воздействие политической системы на домашнее производство не лишено сходства с воздействием системы родства. И далее, организация власти не отделена от организации родства, а ее экономическое влияние наилучшим образом может быть понято как ра-дикализованная функция родства. Даже многие крупнейшие африканские и все полинезийские вожди не были изъяты из системы родственных связей, что облегчает понимание экономики их политических деяний - так же, как и политику их экономики. Поэтому я намеренно исключаю из данного обсуждения подлинных монархов и государства и говорю лишь о тех обществах, где родство выполняет функцию монарха, а "монарх" - это просто старший родственник. В основном нам придется иметь дело с "вождями", в точности соответствующими этому названию. А организация вождей - это политическая специализация в организации родства, родство же - это обычно родственная специализация в политической организации. Более того, что справедливо для наиболее развитой формы лидерства, вождеской организации, то a plus forte raison* справедливо и для племенных лидеров всех видов: они занимают свои позиции и внутри сети родства, и над нею. И насколько это верно с точки зрения структуры, настолько же верно и с точки зрения идеологии: на практике экономическая роль лидера - это только специализация морали родства. Здесь лидерство выступает как высшая форма родства и, следовательно, высшая форма реципрокности и щедрости. Это бесконечно отражается в этнографических описаниях любых регионов примитивного мира, даже вплоть до тяжелых дилемм, порожденных обязанностью вождя быть щедрым:

Вождь [намбиквара**] должен не просто делать все хорошо - он должен стараться делать все лучше остальных, и этого ожидает от него группа. Каким же образом вождь удовлетворяет этим требованиям? Первое и самое главное орудие его власти - щедрость. У большинства примитивных народов, особенно в Америке, щедрость является центральным атрибутом власти. Она играет определенную роль даже в тех рудиментарных культурах, где представление о собственности ограничивается переносным набором грубо изготовленных предметов. Хотя вождь, с материальной точки зрения, казалось бы, не находится в привилегированном положении, ему приходится распоряжаться избыточным количеством пищи, орудий, оружия и украшений, которые, будучи пустячными сами по себе, все же значительны на фоне царя-

С еще ббльшим основанием (фр.).

" Намбиквара - собирательное название ряда этнических общностей индейцев в Бразилии.

щей бедности. Когда индивид, семья или вся группа чего-то желает или нуждается в чем-то, им необходимо обращаться к вождю. Поэтому, когда появляется новый вождь, щедрость - одно из первейших качеств, от него ожидаемых. Это клавиша, которую будут нажимать практически непрерывно. И по качеству, возможному диссонансу и прочим особенностям получившегося звука вождь будет судить о своей репутации в группе. В основном все это делают его "подчиненные"... Вожди были моими лучшими информаторами, и, зная сложность их положения, я старался довольно обильно их награждать. Но тем не менее редко какой-либо из моих подарков оставался у них более одного-двух дней. И когда я собирался в дальнейший путь после нескольких недель, прожитых в какой-то конкретной группе, ее члены были обогащены такими приобретениями, как топоры, ножи, раковины и прочие имевшиеся у меня в запасе предметы. Вождь же, напротив, оставался в общем таким же бедным, каким был в момент моего приезда. Его доля, которая изначально была намного больше средней, оказывалась целиком у него экспроприированной (Levi-Strauss, 1961, p. 304).

Тот же рефрен звучит в жалобах Ха'аманимани, таитянского вождя-жреца, обращенных к миссионерам с корабля Дафф:

"Я получаю от вас, - говорит он, - много parow [разговоров] и много молитв, обращенных к Эатора [Богу], и очень мало ножей, топоров, ножниц или одежды". Все дело в том, что все, получаемое им, он немедленно раздавал друзьям и подчиненным; таким образом, получив многочисленные подарки, он не мог похвастаться ничем, кроме глянцевой шляпы, пары штанов и старой черной куртки, которую он украсил оторочкой из красных перьев. И он придерживается такого расточительного поведения, мотивируя это тем, что в противном случае он бы никогда не стал правителем (sic) и вообще не остался бы вождем того или иного ранга (Duff Missionaries, 1799, pp. 224-225).

Заинтересованность правителя в подобном щедром распределении и политический потенциал, который он извлекает из этого процесса, порождаются сферой родства, в которой он действует. Во-первых, это вопрос престижа. Далее, если с социальной точки зрения общество привержено родственным взаимоотношениям, то с моральной оно привержено щедрости. Таким образом, кто-либо, проявивший ее, автоматически удостаивается всеобщего уважения. Будучи щедрым, вождь являет образец совершенства для лиц, включенных в общую сеть родства. Однако, если копнуть глубже, эта щедрость выступает и как некая форма принуждения. "Подарок создает рабов, так же, как плеть создает собак", - говорят эскимосы. Как правило, в любом обществе это принуждение набирает силу там, где доминируют нормы родства, потому как родство - это отношения реципрокности и взаимной помощи. Поэтому проявление щедрости очевидным образом подразумевает долг, ставя получающего в положение зависимого и обязанного по отношению к дающему на все то время, пока не сделан ответный подарок. Экономические отношения дающий-получающий - это политические отношения лидер-приверженец.15 И это является действующим принципом. Точнее, это действующая идеология.

" Мы сможем вскоре увидеть, что этот принцип реализуется в разных формах. А в некоторых случаях вся схема иерархии статусов отдается в распоряжение свободной игры щедрости, как, например,

у бусама, где "отношения между должниками и кредиторами создают основу системы власти" (Hogbin, 1951, р. 122).

Это "идеология", которая с самого начала обнажается как таковая в своем проти-иоречии с более широкими идеалами, в которые она вписана, т. е. с реципрокностью. Иерархические отношения, верные тем свойствам общества, которые они не могут устранить, всегда компенсаторны. Они приобретают замаскированную формулировку "взаимопомощь" или "постоянный взаимообмен".16 Но непосредственно в материальном смысле отношения не могут одновременно характеризоваться и "взаимообменом", и "щедростью"; обмен не может быть одновременно и эквивалентным, и более чем таковым. Речь, таким образом, идет об "идеологии", потому что представление о "щедрости вождя" должно игнорировать обратный поток даров от народа к вождю - вероятно, посредством осмысления этого потока как долга по отношению вождю, - иначе щедрость будет сведена на нет. Либо же, или же в дополнение к сказанному, отношения должны скрывать (утаивать) материальный дисбаланс - вероятно, идеологически оправдываемый компенсациями иного свойства - иначе будет сведена на нет реципро-кация. Мы обнаружим, что материальные дисбалансы фактически существуют. В зависимости от системы они пооождаются либо одной либо ДЭУГОЙ СТОРОНОЙ - лидеэом или людьми Тем не менее срастание нормы реципрокности с реально существующей эксплуатацией не является'чеотой отличающей политическую экономию примитивного общества от политической экономии любого другого Во всем мире "реципрокность" является категорией, присущей эксплуатации.17

На более абстрактном уровне рассмотрения идеологическая двусмысленность позиции вождя, позиции щедрости и в то же время реципрокности, в точности передает противоречие примитивного благородства: противоречие между властью и родством, неравенство в обществе взаимной дружественности. Единственным средством урегулирования может быть, конечно, неравенство, которое воспринимается как благотворное для общества в целом, единственным оправданием власти может быть ее бескорыстие. Оно, говоря экономическим языком, представляет собой такое распределение вождем материальных благ среди людей, которое углубляет зависимость последних и одновре-

" "Взаимопомощь" (Mead, 1934, р. 335), "постоянная реципрокность между вождем и народом" (Firth, 1959а, р. 133), "взаимная зависимость" (Ivens, 1927, р. 255). Другие примеры см. Richards, 1939, pp. 147-150, 214; Oliver, 1955, p. 342; Orucker, 1937, p. 245. См. также главу 5. Говоря о "реципрокности", я имею в виду идеологическо-экономические отношения между лидером и населением, над которым он стоит, а не какую бы то ни было ее конкретную форму. Этой формой, с точки •рения технической, может быть и "редистрибуция". [Редистрибуция - "термин, получивший широкое распространение в экономической антропологии, особенно среди сторонников субстантивиз-ма. В самом общем виде редистрибуцию можно определить как собирание воедино большей или меньшей части продукта, созданного в той или иной человеческой группе, чаще всего его концентрацию в руках ее главы, с последующим его распределением внутри той же самой группы". Основоположник субстантивизма К. Поланьи "рассматривал редистрибуцию как одну из трех основных, наряду с реципрокацией и рыночным обменом, форм интеграции экономики" (Ю. И. Семенов. Редистрибуция // Свод этнографических понятий и терминов. Социально-экономические отношения и соционормативная культура. М., 1986, с. 169). - Примеч. пер.] Ведь редистрибуцию можно понимать и как форму реципрокности. Она и санкционируется как централизация реципрокностей. " Это одна из причин (или оснований), почему западная социальная наука, склонная принимать примитивные модели или даже отдавать им предпочтение, испытывает столько затруднений с понятием "эксплуатации". А может, наоборот, намучившись с "эксплуатацией", она склонна отдавать предпочтение примитивным моделям?

менно расширяет сеть зависимых, - и не допускает никакой иной интерпретации потока ценностей, идущего от народа к вождям, кроме как этапа в цикле реципрокации. Идеологическая неоднозначность оказывается функциональной. С одной стороны, этика щедрости вождя благословляет неравенство; с другой стороны, идеал реципрокности отрицает, что она создает какие-то различия.18

Однако, как оказывается, идеология власти вождя не допускает одной вещи: обращенности экономики ДСП внутрь. "Щедрость" вождя должна стимулировать производство сверх обычных нужд домашнего пропитания, хотя бы в домохозяйстве самого вождя. Реципрокные отношения между рангами (слоями) в больших или меньших масштабах будут оказывать то же влияние. Политическая экономика не может выжить за счет такого ограниченного количества ресурсов, какое обеспечивает удовлетворительное существование домашней экономике.

Таким образом, мы возвращаемся к исходному пункту: политическая жизнь служит стимулом к производству. Но в разной мере. В нижеследующих абзацах прослеживаются некоторые политические различия, которые, как кажется, предполагают различия в производительности домохозяйств. Начнем с меланезийской системы бигменов.

В системах с открытой конкуренцией статусов, таких, какие, к примеру, преобладают в Меланезии, экономический импульс задается в первую очередь амбициями тех, кто пробивается в бигмены. Интенсифицируются и их собственный труд, и работа членов их домохозяйств. Как пишет Хогбин, главе мужского дома у бусама Новой Гвинеи

приходилось работать больше, чем кому бы то ни было, чтобы пополнять свои запасы продовольствия. Претендующий на почет не может почить на лаврах, он должен постоянно проводить большие празднества, накапливая доверие. Общепризнано, что ему приходится "вкалывать" день и ночь: "его руки постоянно в земле, а со лба то и дело стекают капли пота" (Hogbin, 1951, р. 131).19

Движимый мотивами накопления богатства и проявления щедрости, меланезийский лидер, как правило, пытается увеличить свою домашнюю рабочую силу, часто при помощи полигинии:

18 Опять же, создается впечатление, что эта идеология распространяется за пределы примитивного общества. Вероятно, в каком-то смысле здесь можно усмотреть подтверждение постулата Маркса о том, что невидимое в современной экономике часто выступает en dair [Явно (фр.) - Примеч. пер,] в экономике первобытной. По этому поводу Алтуссер добавляет, что в примитивной экономике en dair видно то, что d'economique n'est pas directement visible en dair" [Сама по себе экономика не видна явно (фр.) - Примеч. пер.] (Althusser, Ranciere, et. al., 1966, vol. 2, p. 154).

19 Cp. Hogbin, 1939, p. 35; Oliver, 1949, p. 89, 1955, p. 44; сходные цитаты и более общие сведения см. в Sahlins, 1963. Подобные наблюдения можно с легкостью сделать и за пределами Меланезии. Например: "Тот, кому по силам приобрести все дорогие предметы, связанные с культом предков,

и совершать много пожертвований на эти ритуалы, должен быть исключительно умным человеком. И поэтому с каждым празднеством растут его репутация и престиж. В этой связи социальный престиж играет выдающуюся роль, и я даже склонен считать, что празднества в честь предков и все, относящееся к ним, являются движущей силой экономики ламет в целом. Они подстегивают амбиции и стремление производить сверх того, что требует жизненная необходимость... Борьба за престиж имеет особенно важное значение в экономической жизни ламет, вынуждает их к производству излишка" (Izikowitz, 1951, pp. 332, 341, курсив мой).

Другая жена трудится в огороде, другая жена идет за дровами, другая жена идет ловить рыбу, другая жена готовит ему; а муж... он выкрикивает приглашения - много людей придет kakai (поесть) (Landtman, 1927, р. 168).

Понятно, что чаяновская кривая подвергается отклонениям из-за такой политики; вопреки правилу, больше всех трудятся некоторые из наиболее успешных семейных групп. Однако скоро бигмен перерастает кратковременную стадию самоэксплуатации. Осторожно внедряя собственные ресурсы, лидер в процессе становления использует свое богатство, чтобы сделать других должниками. Выходя за пределы собственного домохозяйства, он накапливает сторонников, чье производство может быть поставлено на службу его амбициям. Процесс интенсификации производства присовокупляется, таким образом, к реципрокности обмена. Так, в целях спонсирования поминальных пиров и успешного участия во внешней торговле бигмен лакалаи

должен не только демонстрировать личную предприимчивость, но и побуждать к предприимчивости других. Он должен иметь команду сторонников. Если боги благословили его многочисленными младшими родственниками, трудом которых он руководит, ему не так уж необходимо создавать эту команду. Если же он не столь благословен, то ему приходится приобретать приверженцев, принимая ответственность за благосостояние отдаленных родственников. Демонстрируя все непременные атрибуты ответственного лидера, исправно спонсируя празднества в честь своих детей, проявляя готовность с лихвой выполнять свои обязательства по отношению к свойственникам, оплачивая магические и танцевальные ритуалы для своих детей, беря на себя любую обузу, которую у него хватит сил выдержать, он становится привлекательным как для старших,так и для младших родственников... Младшие родственники ишут его расположения, оказывая добровольную помощь в его предприятиях, с готовностью повинуясь его призывам работать, потакая его желаниям. Их склонность вверять ему как попечителю свое благосостояние все усиливается, тем самым ему отдается предпочтение перед другими старшими родственниками (Chowning and Goodenough, 1965-66, p. 457).

Далее, выходя за пределы узкой группы сторонников, экономически привязанных к его дому, бигмен вступает в последнюю и социально наиболее дорогостоящую фазу своей карьеры. Он спонсирует общественные празднества, вкладывает в них крупные средства или же распределяет материальные ценности далеко за пределами своего узкого круга, с помощью чего укрепляет престиж, как говорят меланезийцы, "делает себе имя" в широком кругу. Ведь

смысл владения свиньями и накопления большого их количества состоит не в том, чтобы держать их у себя, также как и не в том, чтобы периодически выставлять их напоказ, а в том, чтобы их использовать. Совокупный эффект - циркулирующий поток свиней, плюмажей из перьев и снизок раковин. Движущая сила этого потока - репутация, которую человек может обрести благодаря хвастливо афишируемому участию в нем... бигмены или "сильные мира сего", распоряжающиеся большим количеством материальных благ, являются предпринимателями в том смысле, что они управляют циркуляцией этих ценностей между кланами, делая свежие вклады на свой счет и решая, делать ли вклады на счет остальных. Из подобных трансакций они получают выгоду в виде растущей репутации. Цель не просто в том, чтобы

in

быть богатым, и даже не в том, чтобы вести себя, как ведут себя богатые - цель в том, чтобы быть известным как богатый (Reay, 1959, р. 96).

Личная карьера бигмена имеет общее политическое значение. Бигмены со своими потребительскими амбициями являются средствами, с помощью которых сегментарное общество, "обезглавленное" и разбитое на маленькие автономные общины, преодолевает этот раскол, по крайней мере в сфере обеспечения продовольствия, и формирует более широкий круг взаимодействия и более высокий уровень кооперации. Заботясь о собственной репутации, меланезийский бигмен становится концентрирующим началом племенной структуры.

Однако не следует полагать, что бигмен меланезийского типа является обязательным атрибутом сегментарного общества. Деревенские вожди индейцев Северо-Западного побережья Северной Америки также играют роль подобного концентрирующего начала, но, если их потлачи* своими пышными пирами и напоминают престижные усилия многих меланезийских лидеров, то в действительности их отношения с внутренней экономикой носят совершенно иной характер. Вождь Северо-Западного побережья - глава линиджа, и эта роль непременно дает ему некоторые права на групповые ресурсы. Ему не приходится устанавливать свой личный статус посредством динамики самоэксплуатации, плоды которой отдаются в распоряжение других. Что являет еще больший контраст, так это сегментарные общества, которые могут обойтись самыми минимальными связями между своими составными частями. Или еще такие, в которых, как в прославленном примере с сегментарной линиджной системой нуэр**, связи между локальными группами в основном и автоматически закрепляются десцентом без посредства дифференциации между людьми.

Нуэр представляют альтернативу сегментарной политике личной власти и славы - анонимное и молчаливое правление структуры. В классических системах сегментарных линиджей лидер в лучшем случае должен довольствоваться локальным авторитетом, который и подтверждается, вероятно, другими атрибутами, нежели щедрость. Интересна следующая дедукция: система сегментарных линиджей обладает более низким коэффициентом интенсивности, чем меланезийская политическая система.

Меланезийскую систему можно использовать и в другой гипотетической схеме. Карьера меланезийского бигмена, помимо того, что она наводит на мысль об оппозиции между племенами с правителями и племенами без правителей, может - своими последовательными фазами щедрой самоэксплуатации и накопления благодаря реципрокности - представлять переходную форму между двумя видами экономической власти, которые обычно выступают по отдельности и, по видимому, обладают неодинаковым экономическим потенциалом. Самоэксплуатация - вид первоначальной и не вполне

* Потлач - обычай индейцев Северо-Западного побережья Северной Америки (этнические группы: нутка, хайда, квакиютль, тлинкит и др.) - раздаривание вождем большого числа материальных ценностей. Раздаривание обычно сопровождается обильным пиром, иногда публичным уничтожением части ценностей вождя. Потлач считается одним из проявлений так называемой престижной экономики (см. примеч. к с. 133).

** Нуэр, или нуэры - народ из группы нилотов в Судане и пограничных районах Эфиопии.

1]2

развитой экономики уважения*. В племенных обществах она часто встречается в автономных локальных группах ("вождь" намбиквара может служить типичным примером), и особенно часто в общинах охотников и собирателей.

Ни один бушмен не стремится выделяться, но Тома зашел дальше обычного в избегании особого положения; у него практически не было имущества, он отдавал все, что попадало к нему в руки. Это было дипломатично, так как в обмен на добровольную нищету он получал уважение и поддержку всех окружающих (Thomas, 1959, р. 183).

Подобный авторитет имеет очевидные ограничения, накладываемые как экономикой, так и политикой - слабость первой становится ограничением для второй, и наоборот. Только домашний труд, непосредственно контролируемый лидером, вовлечен в политику. В то время как трудовой фонд его собственного домохозяйства до определенной степени способен расширяться - как, например, при полигинии, - ни через структуру, ни через благодарность лидер не обретает сколько-нибудь значительного контроля над продукцией других домашних групп. Избыточный труд одного домохозяйства идет в пользу других, - эта politique наиболее близка к идеалу благородной щедрости - и наиболее слаба как экономика лидерства. Ее принципиальная сила в привлечении, а не в принуждении, и сфера действия этой силы в принципе ограничена кругом людей, находящихся в непосредственном личном контакте с вождем. Ибо при чрезвычайно примитивных и часто капризных технических средствах "фонд власти" вождя (как назвал его Малиновский), обеспечиваемый трудом столь немногих, скуден и быстро истощается. Более того, он неизбежно очень разжижен по своей политической эффективности, по влиянию, которое способно оказывать его распределение, когда оно распространяется на более широкое социальное пространство. Наиболее высокие дивиденды этого влияния, таким образом, поступают от местной когорты, и причем - в форме уважения, заслуженного саморазрушительной щедростью. Однако никто в силу этого не попадает в зависимость, и такому уважению приходится конкурировать с другими возможными формами уважения, достигаемого в межличностных взаимоотношениях. Следовательно, в более простых обществах экономика не является непременно доминирующей основой авторитета: по сравнению с возрастным статусом или с индивидуальными свойствами и способностями, начиная с мистических и кончая ораторскими, ее политическое значение может быть ничтожным.

На другом полюсе - вождество в буквальном смысле слова, как оно развивалось, к примеру, на гористых** островах Полинезии, среди кочевников Центральной Азии и у многих народов Центральной и Южной Африки. Контраст экономических и политических форм представляется полным: от самоэксплуатации - с потом, стекающим со лба, - до обложения народа данью, которому часто сопутствует представление о том, что даже нести самому какую бы то ни было ношу - ниже достоинства вождя; здесь его

* Экономика уважения - в нашей литературе принят термин "престижная экономика", которым обозначается особый вид экономической деятельности, направленной на обеспечение высокого статуса лиц или групп, ее осуществляющих.

** В оригинале high islands; по-видимому, имеются в виду острова вулканического и материкового происхождения, на которых, в противоположность низким коралловым атоллам, существовали весь- 1 ] 1 ма благоприятные условия для земледелия. | J J

достоинство, напротив, может даже требовать, чтобы носили его самого. От уважения, адекватного качествам личности, - до власти, дарованной структурой. От щедрости, несколько меньшей, чем реципрокная, - до реципрокности, далекой от щедрости. Корни различий институциональны. Они уходят в формации иерархических отношений внутри и между локальными группами, в региональные политические структуры, поддерживаемые системами вождей, старших и младших, имеющих власть над сегментами более или менее высокого порядка и подчиняющихся одному верховному вождю. Интеграция узких групп, лишь в незначительной степени осуществляемая меланезийскими бигменами и столь невообразимая для лидеров у охотников, в обществах с пирамидальной структурой достигается вполне. И все же они являются примитивными. Политический каркас обеспечивается связями родства. Но эти связи имеют условием своей организации наличие формального лидера. Здесь люди не устанавливают личными усилиями свою власть над другими, а приходят к власти в силу особой позиции в сети родственных связей. Власть заключена в формальной позиции, в организационном признании подобающих вождю привилегий и организационных средствах их обеспечения. Сюда входит также особый контроль над имуществом и работой подвластного населения. Люди как бы по определению обязаны отдавать вождю свой труд и его продукты. И обладая таким фондом власти, вождь позволяет себе широкие жесты щедрости, простирающиеся отличной помощи до мощной поддержки коллективных церемоний или экономических предприятий. Циркулирование материальных ценностей между вождями и народом становится, таким образом, циклическим и непрерывным.

Престиж вождя [маори] был сопряжен со свободой в использовании материальных средств, прежде всего запасов пищи. Это, в свою очередь, было направлено на увеличение доходов, позволявших ему демонстрировать свое гостеприимство, так как приверженцы и родственники приносили отборные дары... Помимо расточительных увеселений для иноплеменников и посетителей, вождь также с легкостью раздавал добро в качестве подарков своим сторонникам. Так он добивался их преданности и отплачивал им за подарки и оказанные ему личные услуги... Таким образом, происходила непрерывная реципрокация между вождем и народом... Именно благодаря накоплению и обладанию богатством и последующим широким раздачам такой человек был способен придать ускорение... важным племенным предприятиям. Он был своего рода каналом, по которому перетекали материальные ценности, а копил их он только для того, чтобы снова с легкостью сорить ими (Firth, 1959а, р. 133).

При развитых формах вождеской организации, примером которых маори не являются, подобное перераспределение не лишено материальной выгоды для вождя. Позволю себе историческую спекуляцию в форме метафоры: то, что начинается с будущего бигмена, жертвующего плоды своего труда в пользу других, кончается вождем, в пользу которого жертвуют плоды своего труда другие.

В конечном счете идеалы реципрокности и щедрости вождя служат для мистификации зависимости народа. Будучи щедрым, вождь всего-навсего возвращает общине то, что получил от нее. Ну, а будучи реципрокным? Вероятно, он не возвращает всего. Этот цикл обладает той же реципрокностью, что и Рождественский подарок, купленный маленьким ребенком отцу на деньги, данные самим отцом. И все же такой семейный

обмен эффективен в социальном плане, так же, как и перераспределение (редистрибуция), осуществляемое вождем. Помимо этого, если принять во внимание разнообразие перераспределяемых товаров и регулярность перераспределения, то можно предположить, что люди ценят какие-то конкретные вещи, которые иначе не получишь. В любом случае, материальный остаток, который время от времени перепадает вождю, не является основным смыслом организации. Смысл заключается в той власти, которую обретает вождь благодаря тому, что позволяет определенной части добра перепасть народу. А в более крупном масштабе вождь, поддерживая таким образом общественное благосостояние и организовывая общественную деятельность, создает общественное богатство, не доступное отдельным домохозяйствам ни как желанное, ни как возможное. Он устанавливает общественную экономику, превосходящую сумму экономик домохо-зяйств, составляющих общество.

Коллективное благо достигается, однако, за счет тех же домохозяйств. Слишком часто и слишком механически объясняют антропологи появление организации вождей появлением излишков общественного производства (например, Sahlins, 1958). В историческом процессе зависимость должна была быть по меньшей мере взаимной, а при функционировании примитивного общества она, скорее всего, была обратной. Лидерство постоянно стимулирует излишек домашнего производства. Развитие иерархии и вождества становится, pari passu, развитием производительных сил.

Короче говоря, выдающаяся мощь некоторых политических образований обязана своим существованием развитым идеологиям вождества, способствовавшим наращиванию и разнообразию производства. Я снова обращаюсь к полинезийским примерам. Отчасти потому, что в другой, более ранней работе я настаивал на исключительной продуктивности этой политики по сравнению с меланезийской (Sahlins, 1963), отчасти также потому, что некоторые полинезийские общества, Гавайи в особенности, довели примитивное противоречие между домашней и общественной экономикой до явного кризиса, который, как представляется, обнажил не только этот структурный изъян, но и ограниченность возможностей политического развития в обществах, основанных на родстве.

Сравнения с Меланезией представляют в выгодном свете не только полинезийские достижения в общем объеме общественного производства, но и полинезийский путь освоения и использования некогда маргинальных территорий, осуществлявшегося под эгидой правящих вождей. Решающую силу этому процессу часто придавали хронические междоусобицы соседствующих вождеств.* Возможно, именно на счет политической конкуренции можно отнести замечательную склонность полинезийцев к преобразованию естественной экологии посредством культуры: многие наиболее бедные районы гористых островов Полинезии оказались в конечном счете наиболее интенсивно используемыми. Контрастирующие в этом отношении юго-восточный полуостров

* Вождества (chiefdom) - особая форма социально-политической организации, возглавляемой наследственными вождями. Представляет собой более высокую степень социально-политической интеграции, чем племя. Так как вожди могут стоять и во главе племен и во главе каких-то иных социально-политических образований, отличающихся от вождеств, то в более широком смысле употребляется термин "вождеская организация" (или "система вождей" - chieftainship у М. Салинза).

ш

Таити и его плодородный северо-запад побудили одного из офицеров капитана Кука, Андерсона, к одобрительному замечанию о тойнбин*: "Это показывает, - сказал он, - что даже дефекты природы приносят свою пользу, стимулируя человека к предприимчивости и искусству" (цит. по Lewthwaite, 1964, р. 33). Таитянские общества еще более прославились присоединением находившихся в открытом океане атоллов к вож-дествам крупных островов. Эта была политическая комбинация экономических систем, столь отличных от существовавших в Меланезии и даже в других частях Полинезии, что она стала основой абсолютно отличных культурных систем. Тетиароа - наиболее яркий пример: "Палм Бич южных морей", сгусток тринадцати "плевков суши" - коралловых островков в двадцати шести милях к северу от Таити, - использовавшихся подданными вождя района Пау как угодья для морского промысла и плантации кокосовых пальм, а таитянской знатью - также как места для отдыха и купаний. Запретив выращивать на Тетиароа что бы то ни было, кроме кокосовых пальм и таро, вождь Пау таким образом сделал обязательным условием жизни там непрерывный обмен с Таити. Организовав карательную акцию против этого вождя, Кук захватил однажды 25 лодок, плывших с Тетиаооа с ГОУЗОМ вяленой оыбы "Даже в UJTODM миссионеоы Гс кооабля Да*<Ы насчитали на 6eoerv ГТетиаооа1 100 каноэ на котооых аоистокоатия поибыла гои пиоовать и жиоеть а ее Флотилия воэвоатилась богатой как сЬлот талионов"" (Lewthwaite, 1966, р.49).

Опять же, можно было бы обратить внимание на впечатляющее развитие культивации таро на Гавайских островах, замечательное своими обширными масштабами, разнообразием и интенсивностью: 250-350 разновидностей, часто приспособленных к конкретным микроклиматическим условиям. При этом еще широкая оросительная сеть (как в долине Уэйпио, на острове Гавайи - единый комплекс длиной в три мили и шириной от трех четвертых до одной мили); ирригационная система, чрезвычайно сложная по своим защитным сооружениям (канал в Уэйми, Кауаи тянется на 400 футов вокруг скалы и проходит на высоте до 20 футов над уровнем моря), в то время как в долине Кала-лау волнорез, сооруженный из больших валунов, служит укрытием для широкой полосы прибрежных равнинных полей; террасная система, уходящая по узкому ущелью далеко в горы и опять-таки замечательная использованием крошечных вкраплений почвы в окаменевшей лаве, "где и малейшее доступное пространство было покорено". Этим ни в коей мере не исчерпывается перечень важных форм экологической специализации земледельческих технологий, так же как различных типов выращивания таро в лесу, на заливных полях и на болотах - чинампа - "с грязной спиной".20

* Тойнбин - этническая общность таитян.

20 Эти и другие подробности гавайской оросительной системы см. у Handy, 1940. У. Беннет сообщает о Кауаи: "Впечатляющей чертой террасного земледелия являются огромные площади, занимаемые им. В долинах, где было относительно спокойно, в основном в секторе Напали, использовалось максимально возможное количество пригодных земель. По обе стороны от долин террасы идут почти до самого основания гигантских скал - там, где склоны не слишком каменисты. Не все эти террасы, но большая часть их орошались, причем изобретательность инженерной мысли поражает" (Bennett 1931, р. 21).

lib

Связь между полинезийской системой вождей и интенсификацией производства может быть прослежена вглубь истории. По крайней мере на Гавайях политически обусловленное преобразование маргинальных (неблагоприятных для культивации) территорий относится к легендарной древности: вождь, который употребил свою власть, чтобы выжать воду из скал. К западу от долины Киани (о. Мауи) находится полуостров, вдающийся в море примерно на милю, т. е. гораздо дальше, чем должно бы быть по природным причинам - каменистый, лишенный естественной почвы и потому совершенно бесплодный, он, тем не менее, засажен акрами знаменитого таро. В устной традиции (легенде) это чудо приписывается старому вождю, чье имя забыли,

...он постоянно находился в состоянии войны с людьми из Уаилуа и постановил, что должен иметь больше хорошей земли для возделывания, больше пищи и больше людей. Поэтому он заставил весь народ (живший ранее в долине и спускавшийся на полуостров только для ловли рыбы) работать, перетаскивая почву в корзинах из долины на мыс, покрытый лавой. По прошествии многих лет, таким образом, почва и насыпи, обрамлявшие участки, были перемещены и заполнили это пространство. Таково происхождение орошаемых площадок Киани (Handy, 1940, р. 110).

Вероятно, это гавайское предание не является подлинно историческим. В то же время, в нем отразилась подлинная история Полинезии - своего рода парадигма. А, скажем, описанная Саггсом по археологическим данным последовательность доисторического развития Маркиз - лишь один из ее вариантов. Вся доистория Маркизских островов воспроизводит тот же диалог между соперничающими долинами, правление вождей, заселение и освоение маргинальных островных территорий (Suggs, 1961).

Имеются ли на Гавайях или Таити свидетельства политических кризисов, соизмеримых с эпизодом в истории Тикопиа, описанным Ферсом и Спиллиусом? Обнаружим ли мы, если можно так выразиться, аналогичный crises revelatrices*, который здесь должен обнажить вертикальное противоречие между экономикой домохозяйства и вождеством, подобно тому как на Тикопиа он обнажил горизонтальное противоречие между домохозяйством и родством? Но ведь тикопийский голод не является нерелевантным и первому вопросу, так как те же ураганы 1953 и 1954 годов, которые пошатнули систему родства тикопийцев, также почти низвергли их вождей. Когда уменьшился запас пищи, отношения между народом и вождями испортились. Люди стали принебрегать обычаем подношений правителям кланов. В то же время воровство с огородов вождей, напротив, "сделалось почти неприкрытым". Па Нгаруми говорил: "когда земля дает хорошие всходы, люди с уважением относятся к имуществу вождя, но когда наступает голод, люди идут на территорию вождя поживиться" (Firth, 1959b, p. 92). А ведь реципрокный обмен продуктами - конкретный способ тикопийского политического диалога, и его провал ставит под сомнение всю систему политических коммуникаций. Тикопийская политика начала разваливаться. Непривычный раздор стал разгораться между вождями и подвластным им населением. Возродились в памяти предания мрачного содержания - Спиллиус называет их "мифами", - повествующие о том, как вожди прошлого, когда дефицит запасов продовольствия сделался невосполнимым, изгнали основную массу общинников с острова. Современным вождям эта идея представлялась фантасти-

Разоблачающим кризисам (0р.).

асти-

ш

ческой, но одно тайное собрание знати спровоцировало простых людей в районе Фэи мобилизоваться. Возглавляемые духовным медиумом, они вооружились, чтобы оказать сопротивление сговору вождей, якобы имеющему целью изгнать их (Firth, 1959b, p. 93; Spillius, 1957, pp. 16-17). Тем не менее, антагонизм не дошел до крайности, все остались на месте - члены сообщества на стадии неразвитого политического сознания, а вожди у власти. Бой не был дан. В самом деле, тикопийцы даже не имели понятия о классических формах народного восстания против власть имущих. Напротив, именно вожди представлялись угрозой для населения. И до самого конца бедствия все продолжали признавать традиционное право вождей выжить, если даже всем остальным придется погибнуть, что, однако, не мешало красть у вождей пищу в немалых количествах. Таким образом, тикопийский политический кризис был приостановлен.21

Давайте теперь вернемся на Гавайи, где можно проследить конфликты в общем того же типа, закончившиеся успешным восстанием. Конфликты "в общем того же типа" в том смысле, что они высветили противостояние между властью вождя и домашними интересами; но они имеют также важные отличия. На Тикопиа политический кризис был стимулирован внешними причинами. Он не был "запущен" в ходе нормального функционирования тикопийского общества (в обычных условиях оно функционирует нормально), но пришел в кильватере природной катастрофы. А это может случиться в любое время, на любой фазе развития системы. Политическое потрясение на Тикопиа было экзогенным, ненормальным и не обусловленным исторически. Но восстания, которыми гавайская история прославила себя, были спровоцированы самой гавайской историей. Они были порождены в ходе нормального функционирования гавайского общества, они были более чем эндогенными они были периодически повторяющимися Кроме того такие беды как кажется не моT случаться когда угодно на любом историческом этапе Они отмечают скорее зрелость полинезийской системы преодолевающей свои противоречия до тех пор пока не наступает развязка. Они обнажают структурные пределы.

В старину верховные вожди на Гавайях управляли независимо, и каждый - одним островом, сектором одного из более крупных островов, группой соседствующих островов... Эти различия уже сами по себе являются частью проблемы: они ведут к тому, о чем рассказывают бесчисленные исторические предания. Владения вождей то расширяются, то сокращаются; они увеличиваются в результате завоевания лишь для того, чтобы потом снова быть расколотыми в результате восстания. Один такой цикл непосредственно связывался со следующим, оборот одного цикла запускал другой. Правящие вожди проявляли склонность "чересчур упиваться властью"; иными словами, экономически угнетали людей. Последнее, при расширении политических владений, они считали себя вынужденными делать, невзирая на свою обязанность - как родственников и вождей - заботиться о благополучии соплеменников. Последнее они, невзирая ни на что, считали себя не в силах делать даже при сужении своих владений.

Ведь управленческая организация даже во владениях средних размеров должна была больно бить по труду и имуществу простых людей. Население было рассеяно на обширной территории; средства передвижения и коммуникации были рудиментарными.

21 Возможно, отчасти это произошло благодаря вмешательству колониальных властей, - и этногра- 1 ] П фам, которые в этот период обладали "квазиуправленческим" статусом (Spillius, 1957). | J Ц

Кроме того, вожди не могли похвастаться монополией на силу. Им приходилось решать разнообразные проблемы управления организационным путем, при помощи определенного административного устройства: раздутого штата политического "истеблишмента", который видел способ справляться со стремительно возрастающим числом задач в умножении персонала. В то же время, его довольно ограниченную реальную силу старались экономить с помощью внушающей благоговение демонстрации небывалых расходов, столь же устрашающих для народа, сколь и стяжающих славу для вождя. Однако материальные тяготы содержания всей этой свиты вождя с ее всплесками расточительности ложились, разумеется, на простых людей. И особенно тяжело они ложились на гех, кто жил в непосредственной близости от верховных властителей, - на таком расстоянии, что затраты на транспорт были оправданы, а угрозы санкций - эффективны.

Осознавая, по-видимому, тяжесть груза, который они вынуждены были взваливать на свои тылы, гавайские вожди постигли несколько способов ослаблять это давление, в том числе и путем завоеваний с прицелом на расширение материальной базы за счет дани. При удачном обороте событий, однако, когда под власть завоевателя попадали отдаленные и лишь недавно покоренные внутренние районы островов, затраты на управленческую бюрократию, очевидно, возрастали быстрее, чем доходы "казны", и, таким образом, вождь преуспевал лишь в том, чтобы приобретать внешних врагов вдобавок к еще худшим беспорядкам у себя дома. Вот вам циклы централизации и вымогательства в расцвете своей славы.

На этом этапе, согласно гавайской устной традиции (историческим преданиям), возникают интриги и заговоры против правящего вождя. Их устраивают его же приверженцы - быть может, в союзе с подданными из дальних владений.22 Восстание всегда провоцируется знатными вождями, имеющими, безусловно, достаточно собственных мотивов бросить вызов верховному вождю и, вместе с тем-, имеющими достаточно собственной власти, чтобы представить мятеж как взрыв общего возмущения. Он выражается в истреблении двора (приближенных вождя), вооруженном сражении или и в том

" Вот один из примеров этой геополитики мятежа: Каланиопу'у, верховный вождь большого острова Гавайев - тот самый, который был дядей по отцу и предшественником Камеамеа I, - одно время содержал двор в районе Кона на юго-западе. Но, как сообщает предание, "скудость запасов продовольствия спустя какое-то время вынудила Каланиопу'у переместить свою свиту в район Коала (на северо-западе), где его штаб-квартира была установлена в Капаау" (Fornander, 1878-85, vol. 2, p. 200). Ситуация, вызванная нехваткой пищи в Кона, повторилась теперь в Коала: "Здесь продолжалась та же экстравагантная, laissez-faire [здесь: дай себе волю. - Примеч. пер.), политика "ешь и радуйся", какая начиналась в Кона, и среди приближенных вождя и земледельческих работников, "makaainana", стало проявляться много ропота и недовольства" (там же). Местный ропот отдавался эхом в виде отдаленного шума из внешнего района Пуна, с противоположного края острова, с северо-востока. Две фракции в определенный момент объединились, и история приняла традиционную Олимпийскую форму - рассказ о битве, начавшейся между большими вождями. Главными бунтарями были Имакакалоа из Пуна и некто Ну'уану, вождь Ка'у, который до этого жил в Пуне, но сейчас был приглашен ко двору Каланиопу'у. Эти двое, как пишет Форнандер, были "главарями и вдохновителями" смуты. Житель отдаленной Пуны, Имакакалоа "открыто сопротивлялся указам Каланиопу'у и его запредельным претензиям на все виды собственности". Ну'уану же, принадлежавшего к правящей верхушке, "сильно подозревали в одобрении растущего недовольства" (там же). На этот раз, однако, боги были на стороне Каланиопу'у. Ну'уану погиб от зубов акулы, а Имакакалоа после ряда сражений попал в ловушку, был захвачен в плен и по всем правилам принесен в жертву.

и другом одновременно. А потом, как сообщает один поэт-этнолог, туземцы садились на землю, скрестив ноги, и рассказывали печальные истории о смерти "королей":

Многие короли были преданы смерти народом за то, что угнетали макааинана (членов общины). Сменившие их короли потеряли жизни за то, что облагали членов общины жестокой данью: Коихала был умерщвлен в Кау, в память о чем это место было названо Уиер. Кока-и-ка-лани также был алии (вождем), умершим насильственной смертью в Кау... Эну-нуи-каи-малино - вождь, который был тайно спасен от смерти рыбаком в Кеахуолу в Кона... Король Хакау умер от руки Уми в долине Уэйпио в Хамакуа, Гавайи.23 Лоно-и-ка-макахики - король, изгнанный народом Кона... Именно по этой причине некоторые древние короли испытывали страх перед своим народом (Malo, 1951, р. 195).

Важно, что виновными в гибели тиранов были люди, обладающие властью, и сами вожди. Восстание не означало, таким образом, революцию. Свергнутый вождь заменялся другим вождем. Освобождаясь от правителей-угнетателей, система не избавлялась вслед за этим от базового противоречия, не усовершенствовалась и не трансформировалась, а по-прежнему продолжала вращаться в кругу своих пороков. Поскольку цель восстания состояла том, чтобы в заменить плохого (обирающего) вождя хорошим (щедрым), постольку оно могло иметь весьма посредственные шансы на успех. В результате такого восстания расширенное в предшествующие годы владение чаще всего дробилось, так как непокорные внешние территории вновь отвоевывали независимость. Система, таким образом, подвергалась децентрализации, ее экономический вес снижался. Власть и гнет возвращались в исходное положение - на какое-то время.

Гавайские предания с их эпическим пафосом умалчивают о других, более приземленных причинах восстаний. Очевидно, что политический цикл имел экономическую подоплеку. Ожесточенные битвы между могущественными вождями и подвластными им территориями были транспонированной формой постоянной и главной борьбы за труд домохозяйств - борьбы, в которой решалось, будет ли этот труд направлен преимущественно на удовлетворение скромных нужд жизнеобеспечения самих домохозяйств или же более интенсивно задействован в политической организации. То, что вожди обладали правом облагать налогами экономику домохозяйств, не оспаривалось. Проблема заключалась, с одной стороны, в ограничении этого права обычаем, сложившимся в данной системе, и, с другой стороны, в регулярном его нарушении, обусловленном острой необходимостью системы. Гавайская вождеская организация дистанцировалась от народа, хотя и никогда определенно не разрывала отношений родства. Эти примитивные узы между правителем и подчиненными оставались в силе, а с ними - обычная этика реципрокности и щедрости вождя24. Д. Мало говорит об обширных складах продовольствия, имевшихся у правящих вождей, что они "были средствами поддержания удовлетворенности в народе, чтобы тот не покинул своего короля",* то же говорится и в следующем отрывке, замечательном также своим политическим цинизмом: "как крыса не покинет кладовку... пока она думает, что там есть еда, так и народ не покинет своего короля, пока думает, что в его закромах есть еда" (Malo, 1951, р. 195).

" Хакау описан еще одним собирателем преданий как "жадный, безбожно обирающий и вождей, и народ" (Fornander, 1878-85, vol. 2, p. 76). 1 U П

* 0 генеалогических идиомах см. Malo, 1951, р. 52.

Другими словами, повинности, налагаемые вождем на экономику домохозяйств, имели моральные ограничения, соответствующие конфигурации родства в данном обществе. До определенных пределов они были долгом по отношению к вождю, но, выходя за эти пределы, становились его произволом. Организация устанавливала приемлемые пропорции в распределении труда между домашним сектором и сектором вождя. Она также устанавливала терпимые пропорции между долей продукции населения, отходившей к вождю, и долей, перераспределяемой среди населения. Она могла допустить только некоторый дисбаланс в этих делах. При этом должны были соблюдаться определенные приличия. Отбирание чего-либо силой не похоже на традиционный дар, а причитающаяся вождю доля - не должна быть грабежом. Вожди имели собственные земли, специально отведенные для обеспечения их нужд, а также регулярно получали многочисленные подарки от народа. И когда люди правящего вождя отбирали у народа свиней и опустошали огороды, "такат'папа не нравилось такое поведение короля" - это было "тиранией", "надругательством властей" (Malo, 1951, р.196). Вожди проявляли слишком большую склонность эксплуатировать такат'папа: "Эта жизнь была изматывающей... их часто гоняли туда-сюда, заставляя выполнять ту или иную работу для властелина земли" (р. 64). И пусть правитель поостережется: "В прежние времена люди воевали с плохими королями". Вот таким образом система определяла и поддерживала предельную норму интенсификации домашнего производства политическими средствами и для общественных целей.

Мало, Камакау и другие хранители гавайских преданий привычно говорят о верховных вождях как о "королях". Но вся беда как раз в том, что они не были королями. Они по большому счету не порвали с народом в структурном отношении, так что нанести оскорбление этике родства они могли, только рискуя встретить массовое недовольство. И так как они не имели монополии на использование силы, было весьма вероятно, что общее недовольство обрушится как раз на их головы. В сравнительно-исторической перспективе, огромным недостатком гавайской организации была именно ее примитивность: она не была государством. Ее дальнейшее развитие могло бы быть обеспечено только путем эволюции именно в этом направлении. Гавайское общество обнаружило ограничения в возможностях наращивать производство и развивать политическую систему, потому что уровень, которого оно достигло, но который не смогло превзойти, являлся пределом примитивного общества как такового.

ДУХ ДАРА

Знаменитый "Очерк о даре" Марселя Мосса навеки стал его бесценным даром науке. Казалось бы, такой ясный, не содержащий секретов даже для новичка, он остается для антрополога du metier* неисчерпаемым источником глубоких идей, стимулирующих мысль. Как будто хау** этой книги заставляет возвращаться к ней снова и снова, чтобы, быть может, обнаружить некий новый и ранее даже не подозревавшийся смысл или же - вступить в диалог, который, как кажется, отражает мысли читателя, а на самом деле лишь отдает дань оригиналу. Эта глава представляет собой идиосинкратическую попытку такого диалога, причем она не оправдана ни специальным изучением этнографии маори, ни штудированием трудов философов (в первую очередь это Гоббс и Руссо), цитируемых столь обильно. И все же, размышляя над представлением маори о хау и идеей общественного договора, возникающей снова и снова на протяжении всего "Очерка", можно увидеть в другом свете некоторые фундаментальные черты примитивной экономики и политики. Выть может, такое их высвечивание искупит чрезмерную пространность последующих комментариев.

"Explication de texte"***

Основная мысль "Очерка о даре" связана с традиционным понятием маори о хау, которое Мосс представляет как "дух вещей, в особенности леса, а также дичи, в нем обитающей" (Mauss, 1966 р. 158).1 Маори лучше других архаических племен, а идея хау - лучше любых подобных представлений отвечает на основной вопрос "Очерка", который Мосс предлагает рассмотреть "о fond"****: "Каков тот принцип права или выгоды, который в обществах примитивного или архаического типа требует, чтобы принятый дар был возмещен? Какова та сила, содержащаяся в подаренной вещи, которая заставляет получателя отдарить подарок?" (там же, р. 148). Этой силой является хау. Это не просто дух foyer*****, но и дух жертвователя подарка. Так что даже если дух попытается вернуться к своему хозяину, пока подарок не возмещен, это все равно дает жертвователю опасную мистическую власть над получателем.

* Специалиста (фр.).

** Хау - некая скрытая внутри духовная субстанция. Ниже это понятие раскрывается подробно. *** Разъяснение текста (фр.).

' Английский перевод "L'Essai sur le don" был подготовлен Яном Каннисоном (Ian Cunnison) и издан под названием "The Gift" ("Дар") (London: Cohen and West 1954). **** Основательно, до конца (фр.). ***** Очаг (фр.).

Логически, хау объясняет лишь то, почему подарки возмещаются. Из него не следуют непосредственно императивы, которые Мосс считал движущими силами процесса реципрокации: прежде всего, обязанность давать и обязанность получать. По сравнению с обязанностью возмещать, эти аспекты Мосс рассмотрел вкратце, и не всегда отделяя от хау: "Эта жесткая комбинация симметричных и противоположных прав и обязанностей перестает казаться противоречивой, если понять, что она состоит прежде всего из сплетения спиритуальных связей между вещами, которые воспринимаются как в известной степени духовные существа, и людьми и группами, которые взаимодействуют как в известной степени вещи" (там же, р.163).

Между тем, хау маори поднято до статуса общего объяснения: прототипический принцип реципрокности в Меланезии, Полинезии и на Северо-Западном побережье Америки, связующая функция римского traditio, ключ к объяснению дарения скота в индуистской Индии - "Что есть ты, есть я; становясь на сегодняшний день твоей сущностью, давая тебе, я даю самому себе" (там же, р. 248).

Все зависит в таком случае от "texte capitate**, записанного Элсдоном Вестом (Best, 1909) со слов маорийского мудреца Тамати Ранапири из племени нгати-раукава. Огромная роль, которую играет хау в "Очерке о даре", - и слава, которую оно с тех пор стяжало в антропологической экономике, - едва ли не целиком основаны на этом отрывке. Здесь Ранапири рассказывает о хау таонга, т. е. предметов из наболее высоких сфер обмена, ценностей. Я предлагаю перевод текста маори, сделанный Вестом (который также опубликован в оригинале), и французский перевод Мосса.

1 2

Я буду теперь говорить о хау и церемонииуангаи Je vais vous parler du hau... Le hau n'est pas le vent

хау. Это хау - не то хау (ветер), который дует. Я qui souffle. Pas du tout. Supposez que vous possedez

буду осторожно объяснять вам. Представьте, что un article determine (taonga) et que vous me donnez

у вас есть какая-то вещь, и вы даете ее мне, бес- cet article; vous me le donnez sans prix fixe. Nous ne

платно. Мы не торгуемся из-за нее. Теперь я от- faisons pas de marche а се propos. Or, je donne cet

даю эту вещь третьему человеку, который, спустя article a une troisieme personne qui, apres qu'un cer-

некоторое время, решает как-то ее возместить, tain temps s'est ecoule, decide de rendre quelque

и тогда он дает мне в подарок какую-то вещь. Так chose en paiement (utu), il me fail present de quelque

вот, вещь, которую он дает мне - это хау той ве- chose (taonga). Or, се taonga qui'il me donne est I'e-

щи, которую я сначала получил от вас, а потом sprit (hau) du taonga que j'ai recu de vous et queje lui

отдал ему. Вещи, которые я получил за этот пред- ai donnes a lui. Les taonga que j'ai recus pour ces taon-

мет, я должен вручить вам. С моей стороны было да (venus de vous) il faut queje vous les rende. II ne

бы неправильно хранить такие вещи у себя, же- serait pas juste (tika) de ma part de garder ces taonga

ланны они мне или нет. Я должен отдать их вам, pour moi, qu'ils soient desirables (rawe), ou desagre-

потому что они - хау вещи, которую вы мне да- ables(^mo). Jedois vous les donner car ilssont un hau

ли. Если бы я стал держать у себя эту равноцен- du taonga que vous m'avez donne. Si je conserves ce

ную вещь, то серьезные несчастья обрушились deuxieme taonga pour moi, il pourrait m'en venir du

бы на меня, даже смерть. Это и есть хау, хау лич- mat serieusement, тёте la mort. Tel est le hau, le hau

ной собственности или лесное хау. И довольно de la propriete personnels, le hau des taonga, le hau

об этом. de la foret. Kati ena. (Assez sur ce sujet.)**

' Основного текста (фр.).

' * Перевод с французского: Я буду говорить с вами о хау. Хау это не дующий ветер. Вовсе нет. Пред- 11| 1 положите, что вы обладаете определенным товаром (таонга) и даете мне этот товар, причем даете | | J

Мосс жаловался на сокращение Вестом некоторой части оригинала маори. Чтобы быть уверенным в том, что мы ничего не упустим в этом документе, и в надежде, что из него можно получить еще и дополнительную информацию, я попросил профессора Брюса Биггса, известного исследователя маори, приготовить новый подстрочный перевод, оставив, однако, термин "хау" в оригинале. В ответ на эту просьбу он любезно и быстро предоставил следующую версию перевода, составленную без обращения к переводу Веста2:

Теперь что касается хау леса. Этот хау - не тот хау, который дует (ветер). Нет. Я буду осторожно объяснять это вам. Вот, у тебя есть что-нибудь ценное, что ты даешь мне. Мы не договариваемся о плате. Теперь, я даю это еще кому-то, и много времени проходит, и тогда этот человек думает, что у него есть ценное и что он должен дать мне что-нибудь взамен, и он так и делает. Так вот, это ценное, что мне дали, это хау того ценного, что было мне дано раньше. Я должен отдать его тебе. Это было бы неправильно оставить его себе, все равно - хорошее это что-нибудь или плохое, это ценное должно быть отдано тебе мною. Потому что это ценное и есть хау другого ценного. Если я присвою это ценное, мне будет плохо (мате). Таков хау _ хау ценностей, хау леса. И так много об этом.

Относительно текста, как его воспроизвел Бест, Мосс замечает, что - несмотря на признаки "esprit theologique et juridique encore imprecise - "он содержит только одну неясность: вмешательство третьей персоны". Но даже это затруднение Мосс впоследствии устраняет ясным толкованием:

Но чтобы правильно понять этого маорийского юриста, достаточно сказать: "Таонга и любая сугубо личная собственность имеет хау, духовную силу. Вы даете мне таонга, я передаю ее третьему лицу, последний дает мне что-то взамен, потому что он вынужден это сделать в силу хау моего подарка; и я обязан отдать вам эту вещь, поскольку я должен вернуть вам то, что в действительности является продуктом хау вашей таонга" (Mauss, 1966, р. 159).

Воплощая личность дающего и хау леса, подарок, в прочтении Мосса, подлежит отдариванию. Получающий подарок замечен духом дарителя; хау таонга неизменно стремится вернуться восвояси даже после того, как его несколько раз передавали из рук в руки в ходе ряда трансакций. Когда сделан ответный дар, первый получатель в свою очередь обретает власть над первым дарителем; отсюда, "la circulation obliga-toire des richesses, tribute etdons"** на Самоа и Новой Зеландии. Суммируя:

его мне не установив твердой цены. Мы не торгуемся на этот счет. Ибо я даю этот товар третьему лицу, которое, по прошествии некоторого времени, решает отдать мне что-нибудь как бы в оплату (уту), он мне что-нибудь дарит (таонга). Ибо эта таонга, которую он дает мне, является духом (хау) той таонга, которую я получил от вас и которую отдал ему. Те таонга, которые я получил за эти таонга (полученные от вас), нужно вернуть вам. Было бы несправедливо (тика) с моей стороны оставлять эти таонга у себя, какими бы желаемыми (раве) или неприятными (кино) они для меня ни были. Я должен их вам отдать, ибо они являются хау той таонга, которую вы дали мне. Если я сохраню эту вторую таонга для себя, она может причинить мне зло - серьезно, - даже смерть. Таково хау, хау личной собственности, хау любых таонга, хау леса. Кати эна (Довольно об этом). 2 В дальнейшем я буду использовать версию Биггса, исключая те случаи, когда спор об интерпретации Мосса требует, чтобы цитировались только документы, которые были ему доступны. Я пользуюсь случаем поблагодарить профессора Биггса за его великодушную помощь.

* Еще неясный теологический и юридический дух (фр.). 1 И II

** Необходимую циркуляцию богатства, налогов и даров (фр.). \ | |

... ясно, что, по обычаям маори, узы закона, взаимосвязь вещей - это связь душ, потому что сама вещь имеет душу, одухотворена. Отсюда следует, что подарить кому-нибудь что-либо означает подарить часть самого себя. Ясно, что при такой системе мышления необходимо вернуть другому то, что в действительности является частью его естества и сущности; что-либо принять в подарок от кого-то - значит получить часть его духовной сущности, его души; обладание таким предметом может быть опасно и смертельно не только потому, что незаконно, но и потому, что вещь, получаемая от человека, имеет не только моральную, но и физическую и духовную сущность. Эта сущность, эта еда, эти предметы, движимые или недвижимые, женщины или дети, обряд или общность - дают магическую и религиозную власть над вами. Наконец, подаренная вещь не инертна. Одушевленная, зачастую персонифицированная, она старается вернуться к тому, что Герц назвал foyer d'origine*, или пытается произвести для клана или земли, из которой она вышла, некий эквивалент вместо себя (там же, р. 161).

Комментарии Леви-Строса, Ферса и Йохансена

I Ли

ПЛИЫ мч

|нтерпретация хау Моссом подверглась критике со стороны трех авторитетных исследователей, двое из которых являются экспертами по маори, а один - экспертом по Моссу. Их критика характеризуется несомненной ученостью, но ни один из них, как мне кажется, не достиг истины в понимании текста Ранапири или в понимании хау.

Леви-Строс подвергает сомнению принципы интерпретации. Он не берет на себя смелость критиковать Мосса на основе этнографических данных по маори. Он ставит под вопрос, однако, надежность туземной рационализации: "Не встречаемся ли мы здесь с одним из тех (не столь уж редких) случаев, когда этнолог позволяет себе быть мистифицированным местными жителями?" (Levi-Strauss, 1966, р. 38). Хау - это не основание для обмена, а только то, во что людям случилось поверить как в основание. Так они осмысляют для самих себя бессознательную необходимость, причина которой находится где-то еще. В том, что Мосс сосредоточился на хау, Леви-Строс усмотрел общую концептуальную ошибку, которая, к сожалению, сковала его знаменитого предшественника, не сумевшего прийти к полностью структуралистскому пониманию обмена, которое "Очерк о даре" так блестяще предвосхитил: "Подобно Моисею, ведущему свой народ в землю обетованную, великолепия которой он не мог созерцать" (там же, р. 37). Мосс был первым в истории этнологии, кто отошел от эмпиризма и обратился к изучению более глубокой реальности, отставив ощутимое и дискретное ради системы отношений; удивительным способом он постиг общий принцип действия реципрокности вопреки разнообразию и множественности ее форм. Но, увы, Мосс не смог окончательно расстаться с позитивизмом. Он по-прежнему понимал обмен так, как он представлен в опыте - иначе говоря, разделенным на отдельные акты давания, получения и возмещения. Рассматривая обмен по частям, а не как единый и интегрированный принцип, он не мог придумать ничего лучше, чем попытаться снова склеить его этим "мистическим цементом", хау.

Исходный очаг (фр.).

145

У Ферса также были собственные взгляды на реципрокность, и, отстаивая их, он неоднократно задирает Мосса на почве этнографии маори (Firth, 1959а, р. 418-421). По Ферсу, Мосс просто неверно истолковал хау, представление о котором является сложным для понимания и аморфным, но в любом случае хау мыслится более пассивным, чем полагал Мосс. Текст Ранапири фактически не свидетельствует о том, что хау страстно стремится вернуться к своему источнику. И маори отнюдь не полагаются на хау, которое, действуя само по себе, якобы наказывает экономический проступок. В случае отказа от возмещения - как правило, а в случае кражи - неизменно, установленной процедурой возмездия и компенсации урона было колдовство (макуту): колдовство, производимое по инициативе человека, который был обманут, и обычно предполагающее услуги "жреца" (тохунга), использующего в своих магических действиях неправедно удержанные вещи.3 Более того, добавляет Ферс, Мосс смешивает типы хау, совершенно разные с точки зрения маори - хау человека, хау земли и леса и хау таонга - и в силу этого смешения делает серьезную ошибку. У Мосса просто не было никаких оснований толковать хау таонга как хау человека, который дает таонга. В целом идея, что обмен подарками - это обмен личными сущностями, есть sequitur* основной ошибки интерпретации. Ранапири просто сказал, что вещь, отданная третьим человеком - второму, была хау вещи, полученной вторым от первого/ 0 хау людей вообще не было речи. Предположив это, Мосс дополнил мистицизм маори собственными интеллектуальными усовершенствованиями.5 Иными словами, вопреки Леви-Стросу, это рационализация не примитивного а французского интеллекта Но как гласит пословица маори* "трудности других стран - это их трудности" (Best, 1922, р. 30).

Ферс, со своей стороны, предпочитает светские объяснения реципрокности спири-•туальным. Он бы сделал упор на иные санкции невозмещения, санкции, упоминаемые и Моссом в контексте "Очерка":

1 Из описаний Ферса следует, что эта процедура использовалась как против воров, так и против должников. Я обращаюсь к авторитетным исследователям культуры маори, чтобы прояснить этот вопрос. Из моего весьма ограниченного и целиком литературного опыта я заключаю, что вещи пострадавшей стороны использовались именно при колдовстве против воров. В этом случае, если преступник неизвестен, часть вещей пострадавшего - или что-нибудь из того места, где хранилось украденное - служила средством магического опознания или наказания вора (напр., Best 1924, vol. 1, p. 311). Но колдовство против известного человека осуществлялось с помощью чего-либо, связанного с ним; в случае отказа от возмещения, скорее вещи нарушителя использовались для магического наказания, нежели подарок обиженного. Далее, чтобы было еще интереснее и еще непонятнее, следует сказать, что такое средство возмездия, связанное с жертвой колдовства, известно у маори как хау. Одно из определений "хау" в словаре У. Уильямса: "нечто связанное с человеком, на которого собираются навести порчу; это может быть часть его волос, капля его слюны или что-то, к чему прикасался этот человек и т. д., - нечто такое, что в руках тохунга (знатока ритуала) может служить для установления связи между колдовством и объектом колдовства" (Williams,1892).

* Следствие (фр.).

* Вмешательство третьей стороны не кажется неясным для Ферса. Обмен между второй и третьей сторонами был необходим для того, чтобы ввести вторую вещь, которая могла бы быть заменой первой вещи или хау первой вещи (Firth, 1959а, р. 420).

5 "Когда Мосс видит в обмене подарками взаимообмен личностями, "связь душ", он следует не за верованиями дикарей, а за собственными интеллектуальными интерпретациями этих верований" (Firth, 1959а, р. 420).

Страх наказания, посылаемого через хау вещей, - это действительно сверхъестественная санкция, но это и эффективный стимул к отдариванию подарка. Но приписать щепетильность в соблюдении обязательств вере в активный, отделившийся фрагмент личности дарителя, подверженный ностальгии и мстительным выпадам - это совершенно другое дело. Это абстракция, не получающая подтверждения в этнографических свидетельствах. Основной импульс к выполнению обязательств, как об этом предположительно сказано и в работе самого Мосса, содержится в социальных мотивах - стремлении продолжать полезные экономические отношения, сохранять престиж и власть. Для их объяснения не требуется"никаких гипотетических истолкований смутных верований (Firth, 1959а, p. 421).6

Последний ищущий доступа в "храм учености" маори, Дж. Приц Йохансен (Johan-sen, 1954), обнаруживает - по сравнению со своими предшественниками - явный прогресс в прочтении текста Ранапири. По крайней мере, он был первым, кто усомнился в том, что старый маори имел в виду что-то особенно духовное, когда говорил о хау подарка. К несчастью, объяснение Йохансена напоминает лабиринт даже в большей степени, чем рассказ Тамати Ранапири. Достигнув места, которое ему кажется выходом, Йохансен начинает искать скорее мифическое, нежели логическое толкование знаменитому обмену a trois* и в результате кончает нотой ученого отчаяния.

Отдав должное ферсовской критике Мосса и высказавшись в ее поддержку, Йохансен отмечает, что слово хау имеет очень обширное семантическое поле. Вероятно, оно включает и некоторые омонимы./яду значений, обычно толкуемых как "жизненный принцип" или что-то вроде того, Йохансен предпочитает в качестве общего определения "часть жизни (например, предмет), которая ритуально используется в целях повлиять на жизнь в целом". Предметы, использующиеся как хау, могут быть разными в различных ритуальных контекстах. Затем он указывает на обстоятельство, которое до сих пор ускользало от внимания исследователей, не исключая, я думаю, и Веста. Дискурс Тамати Ранапири о подарках был своего рода вступлением к объяснению смысла некой церемонии жертвенного воздаяния лесу за птиц, добытых (взятых у леса) птицеловами маори.7 Таким образом, целью информатора в этом показательном пассаже было просто установить принцип реципрокности, и "хау" просто означало "ответный подарок" - "этот маори, без сомнения, имел в виду, что хау означает просто ответный подарок, который иначе называется уту" (Johansen, 1954, р. 118).

6 В позднейших размышлениях о предмете Ферс по-прежнему отказывает воззрениям Мосса на хау маори в этнографической валидности, добавляя также, что подобного верования в духовное начало не обнаруживается и при обмене подарками у тикопиа (Firth, 1967). Он также вносит некоторые критические замечания по поводу рассуждений об обязательствах давать, принимать и возмещать. Однако в одном определенном смысле он склонен согласиться с Моссом. Не в смысле действительной духовной субстанции, но в более общем социальном и психологическом смысле расширения "Я" подарок становится частью дарителя (там же, р. 10-11, 15-16).

* Втроем (фр.).

7 В оригинале текста маори, опубликованном Бестом, пассаж о подарках был действительно приведен как объяснительное отступление, вставленное между двумя описаниями церемоний. Однако

в следующем далее английском переводе большая часть первого описания опущена, та, которую Бест цитирует страницей раньше (Best 1909, р. 438). Кроме того, как английский текст, так и текст маори, оба начинаются с рассказа о колдовских заклинаниях, непосредственно не имеющего отношения к церемониальному обмену или обмену подарками. Но о нем речь пойдет немного позже.

Мы скоро увидим, что понятие "эквивалентный возврат" (уту) неадекватно хау, о котором идет речь; более того, вопросы, затронутые Ранапири, выходят за рамки реципрокности как таковой. В любом случае, Йохансен, снова вернувшись к трехсторонней трансакции, сводит на нет достигнутый им прогресс.

Непостижимым образом он принял на веру готовое истолкование, что изначальный даритель совершает магические действия против второй стороны при посредстве вещей, полученных последним от третьей стороны, - вещей, которые в этом контексте становятся хау. Но поскольку это истолкование "не очевидно", Йохансен вынужден допустить еще и особый неизвестный обычай "состоящий в том, что когда три человека обмениваются подарками и промежуточный участник не отдаривает, ответный подарок, который остался за ним, мог бы быть хау, т. е. мог бы быть использован в колдовстве против него". Затем Йохансен уныло заканчивает: "Однако некоторая неопределенность содержится во всех этих рассуждениях, и кажется сомнительным, что мы когда-нибудь достигнем действительной определенности в том, что касается смысла хау" (там же, р. 118).

Истинное значение хау ценностей

Лне лингвист, не специалист по примитивным религиям, не эксперт по маори и даже не талмудист. "Определенность", которую я вижу в вызвавшем столько споров тексте Тамати Ранапири, следовательно, предлагается принимать с должными оговорками. Итак, используя популярную магическую формулу структуралистов, "все получается, как если бы" старый маори пытался объяснить религиозное представление с помощью экономического принципа, который Мосс точно постиг каким-то обходным путем, а потом стал объяснять с помощью религиозного представления. Хау, о котором идет речь, в действительности означает что-то вроде "возврат на" или "продукт чего-либо", а принцип, выраженный в тексте о таонга, состоит в том, что всякий такой "прирост" на подарке должен быть передан первоначальному дарителю.

Обсуждаемый текст абсолютно однозначно следует поместить в его первоначальный контекст, где он был пояснением к описанию жертвенного обряда.8 Тамата Ранапири пытался объяснить Бесту с помощью примера обмена подарками - примера настолько обычного, что любой (или любой маори) должен был бы по аналогии сразу же уловить смысл обряда, - почему определенная часть добытых на охоте птиц ритуально возвращается хау леса, источнику, из которого они поступают. Другими словами, он привел в пример взаимодействие между людьми в качестве параллели ритуального взаимодей-

8 Существуют очень любопытные различия между несколькими версиями Беста, Мосса и Тамати Ранапири. Мосс, кажется, преднамеренно опускает во вступительной фразе имеющееся у Беста упоминание церемонии. Бест цитирует: "Я буду говорить теперь о хау и о церемонии ухангаи хау", в то время как у Мосса просто: "Je vais vous [sic] parler du hau..." (эллипсис Мосса). Интересный вопрос поднят несомненно адекватным переводом Биггса, в этом отношении близким к цитате Мосса, поскольку здесь также не упоминается ухангаи хау: "Теперь, относительно хау леса". Однако, даже в такой форме первоначальный текст связывает передачу таонга с церемонией ухангаи хау, "лелеющей" или "кормящей хау", поскольку хау леса не был темой непосредственно следующего за этим рассказа о подарках, но был темой заключающего и окончательного описания церемонии.

ствия, о котором он хотел рассказать, чтобы первое служило парадигмой второго. Но для нас-то, на деле, светское взаимодействие не является без пояснений абсолютно понятным, как для маори. И для нас лучший способ понять его - пойти от обратного, от логики обмена, характерной для ритуала.

Эта логика, как она представлена Тамати Ранапири, совершенно прямолинейна. Необходимо лишь обратить внимание на то, что мудрец использует слово "маури" для обозначения физического вместилища лесного хау, вместилища силы размножения - это понимание маури отнюдь не является идиосинкратическим, как можно судить по другим работам Беста. Маури, дом хау, помещен жрецами (тохунга) в лесу, чтобы создать изобилие птиц для охотников. Я привожу здесь рассказ, который следует за рассказом об обмене подарками - по замыслу информатора, это так же естественно, как и то, что за днем следует ночь9:

Я вам кое-что объясню о хау леса. Маури было помещено или посажено в лесу жрецами (тохунга). Это - маури, которое заставляет птиц быть в изобилии в лесу, чтобы они могли быть убиты и взяты человеком. Эти птицы - собственность или принадлежность маури, тохунга и леса: а значит, они равнозначны этой важной вещи, маури. Значит, должны быть сделаны приношения хау леса. Тохунга (жрецы, адепты) едят приношения, потому что маури - их: это они поместили его в лесу, вызвали его к существованию. Вот почему некоторые птицы, приготовленные на жертвенном огне, откладываются в сторону, чтобы их съели только жрецы, чтобы хау лесных продуктов и маури могли вернуться снова в лес - то есть, к маури. Довольно об этом (Best 1909, р. 439).

Другими словами и по существу: маури, которое содержит в себе силу размножения (хау), помещено жрецами (тохунга) в лес; маури вызывает изобилие диких птиц; соответственно, некоторые из птиц, добытых в лесу, должны быть церемониально возвращены жрецам, которые нашли место для маури; потребление жрецами этих птиц восстанавливает плодородность (хау) леса (отсюда название этой церемонии, ухангаи хау, "кормление хау"10. Таким образом, церемониальная трансакция сразу же предстает в знакомом виде: трехсторонняя игра со жрецами в роли изначального дарителя, которому должно быть передано то, что "наросло" на первоначальном даре. Цикл обмена представлен на рис. 4.1.

9 Я использую перевод Беста, единственно доступный Моссу. У меня также есть подстрочник Биггса; в нем нет значимых отличий от перевода Беста.

10 Предшествующее описание этого ритуала, помещенное перед рассказом о таонга в полном тексте маори, фактически комментирует две взаимосвязанные церемонии: одна, как раз та, о которой идет речь, а другая - та, которую совершили еще раньше люди, которые были посланы в лес в начале сезона охоты на птиц, чтобы выяснить, как обстоит дело с дичью. Я цитирую основную часть этого более раннего описания по версии Биггса: "Хау леса имеет два "сходства": 1). Когда наблюдатели осматривают лес, видят там птиц и убивают в этот день нескольких, то первая убитая птица предлагается маури. Ее просто бросают далеко в кусты и говорят: "это для маури". Это разумно, иначе они ничего не получат в будущем. 2). Когда охота закончена, они выходят из леса и начинают жарить птиц, чтобы сохранить их в жире. Некоторых птиц откладывают, чтобы прежде всего покормить хау леса; это - лесное хау. Те птицы, которые были отложены, готовятся на другом костре. Только жрецы едят птиц, приготовленных на этом костре. Другая часть откладывается в сторону для тапаиру, это едят только женщины. Большая часть птиц готовится на костре пуураанау. Птиц, приготовленных на костре пуураакау, можно есть всем..." (ср. Best 1909, р. 438, 440-41, 449 и след.; о других деталях церемонии см. Best 1942, р. 13,184 и след., 316-317).

Жрецы

(шаг 1)

помещают

Маури (хау)

[шаг 2)

производят птиц, пойманных

Охотники

(шаг 3)

предлагают птиц

Рисунок 4.1.

Теперь, в свете этой трансакции, рассмотрим предшествующий текст о подарках между людьми. Все становится ясным. Светский обмен таонга лишь немногим отличается по форме от церемониального возвращения птиц; в принципе, он точно такой же - отсюда дидактическая ценность, которую он имеет в разъяснениях Ранапири. А делает подарок В, последний превращает его во что-то еще, поменявшись с С, но так как таонга, данный С - В, представляет собой продукт (хау) изначального подарка А, то прибыль должна быть отдана А. Цикл показан на рис. 4.2.

дар 2 (хау дара 1)

Рисунок 4.2.

Смысл хау, который проступает в обмене таонга, столь же светский, как обмен сам по себе. Если второй подарок - это хау первого, то хау вещи - это то, что благодаря ей получаешь, так же как хау леса - в его продуктивности. Действительно, предположить, что Тамати Ранапири имел в виду, что у подарка есть дух, который принуждает к отплате, значит умалить интеллект старого джентльмена. Чтобы проиллюстрировать наличие подобного духа, достаточно двух игроков: ты что-то даешь мне; твой дух (хау), содержащийся в этом предмете, обязывает меня к реципрокности. Это достаточно просто. Введение третьего лица может только без надобности усложнить рассказ и напустить туману. Но если дело заключается не в духе и не в реципрокности как таковой, если дело заключается в том, что подарок одного человека не должен быть капиталом другого и плоды подарка должны вернуться к первоначальному владельцу, то введение третьего лица становится необходимым. Оно необходимо как раз для того, чтобы продемонстрировать оборот: сделан подарок; получивший извлек из него выгоду. Заранее зная о возможности этого преимущества.

Ранапири позаботился, чтобы оно было оговорено11, подчеркнув отсутствие эквивалентности в первом случае, как если бы А просто сделал безвозмездный подарок В. Более того, с той же целью он подчеркивает, что третье лицо не сразу возместило свой подарок, а лишь по прошествии времени: "много времени проходит, и он думает, что у него есть ценная вещь, и он должен дать мне что-то взамен". Как отмечает Ферс, отложенные отдарки у маори обычно превосходят первоначальные дары (Firth, 1959а, р. 422); в самом деле, это является общим правилом при обмене у маори, "отплачивая, если возможно, следует что-то дать в придачу к тому, чего требует принцип эквивалентности" (там же, р. 423). Наконец, обратим внимание, где именно термин хау вводится в рассказ - не при начальной трансакции от первой стороны ко второй, как вполне могло бы быть, если бы это был дух подарка, но после обмена между второй и третьей сторонами, как это было бы логично, если бы речь шла о прибыли на подарке.12 Термин "прибыль" экономически и исторически неприменим к маори, но он мог бы быть в данном случае лучшим переводом для хау, чем "дух".

Бест приводит другой пример обмена, в котором фигурирует хау. Примечательно, что этот небольшой эпизод - опять же трансакция a trois:

У меня была льняная накидка, изготовленная женщиной из Руа-Тахуна. Один из солдат захотел купить ее у ткачихи, но она твердо отказалась, чтобы ужасы хау ухи т и а не обрушились на нее. Термин хау ухитиа означает "отведенный хау" (Best, 1900-01, р. 198).

Лишь немногим отличаясь от модели, созданной Тамати Ранапири, этот рассказ не представляет никакой специфической трудности. Получив в распоряжение накидку, Бест имел на нее преимущественное право. Если бы ткачиха приняла предложение солдата, она бы обратила эту вещь на собственное благо, оставив Беста ни с чем. Она присвоила бы продукт накидки Беста; она стала бы подверженной несчастьям, происходящим от прибыли, неправедно отправленной на сторону, "ужасам хау ухитиа".п Иначе говоря, она была бы виновата в поедании хау - кай хау. Предваряя описание этого инцидента, Бест пояснил:

Если бы я располагал неким предметом, принадлежащим другому человеку, и не дал бы ему что-либо взамен или не отдал плату, которую я мог бы получить за этот предмет, что есть хау ухитиа, мое действие было бы кай хау и меня ждала бы смерть, потому что ужасы макуту (колдовства) обратились бы против меня (там же, pp. 197-98)."

11 Так же и в переводе Беста, даже повторяется: "представьте, что вы обладаете некоторой вещью и вы отдаете ее мне, без оплаты. Мы не торгуемся из-за нее".

!г Ферс цитирует следующее рассуждение по этому пункту из Гудеона: "Если человек получает подарок и передает его третьему лицу, в подобном действии нет ничего неприличного; но если третьей стороной был сделан ответный подарок, он должен быть передан первоначальному дарителю или он станет хау нгаро (истребленный хау)" (Firth, 1959а, р. 418). Отсутствие последствий в первом условии - это еще одно доказательство против ностальгирующего хау Мосса, постоянно старающегося вернуться к своему foyer.

13 Whitia - это прошедшее время от whiti. Whiti, согласно словарю Г. Уильямса, означает: (1) переходить через, достигать противоположной стороны; (2) измениться, повернуться, перевернуться, быть противоположностью; (3) проходить сквозь; (4) поворачивать, нажимать на (как на рычаг); (5) изменение (Williams, 1921, р. 584).

14 Дальнейшая интерпретация Беста льет воду на мельницу Мосса: "Кажется, что эта ваша вещь пропитана до известной степени вашим хау, которое, возможно, переходит в изделие, полученное при

Итак, по наблюдениям Ферса, хау (даже если это был дух) не причиняет вреда по собственной инициативе; в движение должна быть приведена четкая процедура колдовства (макуту). Нельзя даже предположить, что в данном случае такое колдовство могло действовать через пассивное посредничество хау, поскольку Бест, который потенциально был потерпевшей стороной, по всей видимости, не ввел никаких материальных ценностей в оборот. Взятые вместе, различные тексты о хау подарков предполагают еще нечто общее: не то, что удержанные (или невозмещенные) вещи опасны, но то, что удержание (невозмещение) вещей безнравственно - и, следовательно, опасно в том смысле, что обманщик уязвим для справедливого возмездия. "Было бы неправильно оставить эту вещь у себя, - сказал Ранапири, - я буду мате (болен или мертв)".

Мы имеем дело с обществом, где в контексте отношений и форм обмена не предполагается свободы получать выгоду за чужой счет. В этом заключается мораль экономической басни старого маори. Проблема, которую он поставил, выходит за пределы реципрокности: подарки не просто должны быть соответствующим образом возмещены, но и то, что есть "прирост на подарке", должно быть возвращено. Эту интерпретацию можно подкрепить и здравым выбором подходящих значений слова хау, которые содержатся в словаре языка маори, составленном Г. Уильямсом (Williams, 1921). Хау - это глагол, означающий 'превосходить, быть в избытке', как, например, во фразе kei te hau te wharika nei (эта циновка длиннее, чем нужно); аналогично, как существительное хау означает 'излишек, доля, часть сверх какой-либо полной меры'. Кроме того, хау - это 'собственность, добыча'. Затем, имеется хауми, значение которого восходит к 'объединять', 'удлинять посредством присоединения','принимать или откладывать в сторону'; в роли существительного это означает также 'кусок дерева, с помощью которого удлиняется каноэ'.

Теперь приводим истинное значение знаменитого и загадочного рассказа Тамати Ранапири охау таонга:

Я буду осторожно объяснять это вам. Вот, у тебя есть какая-нибудь ценность, которую ты даешь мне. Мы не договариваемся о плате. Вот, я даю ее еще кому-то, и, спустя долгое время, этот человек думает о том, что у него есть ценность, он должен дать мне что-то в отплату, и он так и делает. Так вот, эта ценность, которая была мне дана, это продукт [хау] той ценности, которая была мне дана [тобой] раньше. Я должен отдать ее тебе. Было бы неправильно оставить ее себе, все равно, хорошее это что-нибудь или плохое, эта ценность должна быть отдана тебе мною. Потому что эта ценность - это возврат на [хау] другой ценности. Если я присвою эту ценность, я заболею [или умру].

обмене, поскольку если я передам это второе изделие в другие руки, это будет хауухитиа" (Best 1900-01, р. 198). Стало быть, "так кажется". Такое чувство, что участвуешь в игре в этнографическую народную этимологию, которая, как мы теперь обнаруживаем из объяснений Беста, по всей 1 Г 1 вероятности, есть игра a quatre [вчетвером (фр.). - Примеч. пер.]. | J 4

Рядом с учеником колдуна маори

? go наше понимание хау вещей уязвимо для критики с наших же собственных пози-^???ций - из-за того, что опущен или оставлен без рассмотрения остальной контекст.

"Оба отрывка - о подарке и о жертвоприношении - являются частями более крупного целого, которому предшествует еще один подробный дискурс на тему маури, записанный Вестом со слов Ранапири (Best 1909, pp. 440-441). Правда, можно найти веские причины, чтобы оставить в стороне эту прелюдию. Она сугубо затемнена мистицизмом, эзотерикой, связана преимущественно с природой смертоносных заклинаний, а также обучением применять их и, по всей видимости, не имеет особого отношения к обмену:

Маури - это заклинание, которое произносится над определенным предметом из дерева или камня или над чем-нибудь еще, что одобрено тохунга как "одежда", "футляр", "жилище" для маури. Такой предмет подвергается ритуалу, который называется "заставить расщепиться", и остается лежать в лесу, в укромном месте. Маури не лишен many. Однако это не значит, что все в лесу является many, как то место, где лежит маури. Что касается ритуала "заставить расщепиться", то это "раскалывание". Если жрец учил человека некоторым заклинаниям, как произносить эти заклинания, заклинания для помещения маури или другие заклинания маори, и человек выучил их, тогда жрец говорит этому человеку: "Вот теперь давай, произнеси твои заклинания "заставить расщепиться"". Тогда произносится заклинание, от которого раскалывается камень или умирает человек или происходит что-нибудь еще. Если камень разбивается или человек умирает, заклинания ученика становятся очень мана. Если же камень не взрывается или не умирает человек, на которого было направлено заклинание "заставить расщепиться", то заклинания ученика не мана. Они вернутся и убьют его, ученика. Если жрец очень стар и близок к смерти, такой жрец может сказать ученику, чтобы тот направил свои "расщепляющие" заклинания против него, жреца. Жрец умирает, и его заклинания "расщеплены", как он учил, и они мана. Тогда ученик живет и в должное время он захочет поместить маури. Теперь он может поместить его в лес, в воду или туда, где установлена запруда на угрей, которая называется поу-рвинга. Было бы нехорошо для заклинаний этого ученика оставаться у него, не быть расщепленными, что значит не расколоться дальше, и они раскалываются дальше, как раскалывается камень. Если камень раскалывается полностью, это хорошо. Это значит "заставить расщепиться" (перевод Бигга).

Нет сомнений, что предшествующее изучение подарка и церемониального обмена оставляет нас неподготовленными к пониманию profondeurs* этого отрывка. И все же этот текст снова рассказывает об обмене, который даже при поверхностном рассмотрении обнаруживает формальное подобие трансакций таонга и "кормления хау". Заклинание, переданное жрецом ученику, возвращается к жрецу, приобретшее дополнительную ценность, причем, при посредстве третьей стороны. Очень даже может быть, что три части текста Ранапири являются вариациями на одну и ту же тему, объединяемые не только содержанием, но и троекратным повторением одной и той же структуры трансакций.15

* Глубин (фр.).

15 Конечно, здесь есть также повествовательный мост между частью о передаче навыков магии и частью о церемонии: первая часть кончается помещением маури, которое есть ключевой элемент для | ^ J

второй части.

Сказанное подтверждается драгоценным свидетельством, опять-таки предоставленным Ферсом (Firth, 1959а, pp. 272-273), по-видимому, по материалам, собранным Вестом (Best, 1925а, pp. 1101-1104). Сравнивая обычаи маори с общепринятой меланезийской практикой передачи магической силы, Ферс был поражен фактическим отсутствием у маори каких-либо обязательств платить "учителю". С точки зрения маори, такая компенсация должна была бы ухудшить заклинание, даже вывести его из "повиновения" или свести к нулю - за одним исключением. Учитель, передававший наиболее страшные формы черной магии (many), получал в виде платы жертву1. Ученик должен был убить близкого родственника - акт жертвоприношения богам, который должен был придать силу заклинанию, так как он возмещал дар (Best, 1925а, р. 1063). Или, возможно, когда тохунга станет старым, смертоносное знание будет направлено против него - в доказательство тому, что, увы, культы ученых повсюду одинаковы. В данном Бестом описании этих обычаев звучит та же самая трансакционная каденция, что и в пассаже о подарке, и начинается все с той же ноты "невозвращения":

Старики Тухое и Ауа объясняют это следующим образом: за услуги жреца-учителя не положено платы. Если бы она была, то искусство магии и т. п., приобретенное учеником, не было бы эффективным. Он не был бы способен убить человека посредством магических заклинаний. Но если ты учишься у меня, тогда я скажу тебе, что нужно делать, чтобы обнаружить ("выпустить") свою силу. Я скажу тебе цену, которую ты должен заплатить за инициацию - я скажу так: "Равноценным приобретению знания, раскрытию твоих способностей должен быть твой отец", или твоя мать, или другой близкий родственник. Тогда задействованные силы будут эффективны. Учитель называет цену, которую ученик должен заплатить. Он выбирает ближайшего родственника ученика как величайшую жертву, которую тот может заплатить за приобретенные знания. Близкий родственник, возможно мать, лежит перед учеником, чтобы он мог убить ее посредством своих магических чар. В некоторых случаях учитель может направить ученика убить его самого, учителя. Вскоре он должен быть мертв... "Плата, сделанная учеником, была потеря близкого родственника. Что до оплаты вещами, что толку в них. Хаи аха\" (Best 1925а, р. 1103).

Располагая этими деталями, мы уже можем точно утверждать, что морфологическое сходство всех трех частей текста Ранапири несомненно. При передаче магии many, как и при обмене ценностями или при жертвоприношении птиц, непосредственное возмещение первоначального дара исключено. В каждом случае реципрокация происходит при посредничестве третьей стороны. Это посредничество в каждом случае дает прирост к первоначальному подарку: в результате передачи от второй стороны к третьей некая ценность или побочный эффект присоединяются к вещи, переданной первой стороной - второй. Так или иначе, первому получателю (среднее звено) угрожает опасность (смерть), если цикл не завершен. Конкретно в тексте о магии: тохунга дает заклинание ученику; ученик возвращает его посредством жертвы, усилив его, если магия удалась - "заклинания ученика становятся очень мана" - или же он гибнет, если ошибается. Жертва принадлежит тохунга как компенсация за обучение. В качестве альтернативы ученик возвращает свое теперь уже могущественное заклинание престарелому тохунга, иначе говоря, он убивает его.

т

Дух дара

Расширенное значение хау

ернемся теперь к хау. Ясно, что мы не можем оставить этот термин лишь со светским значением. Если хау ценностей, находящихся в обороте, означает прирост, полученный в ходе этого процесса, конкретный продукт, получившийся от конк-вещи, то, тем не менее, существуют еще и хау человека, и хау леса, они обладают духовным качеством. О каком духовном качестве идет речь? Многие замечания Беста об обсуждаемом предмете наводят на мысль, что "хау как дух" имеет какое-то отношение к "хау как материальному приросту". Объединив эти представления, мы сможем придти к более широкому пониманию этого таинственного хау.

Уже теперь нам понятно, что хау не является духом в общепринятом анимистическом значении этого слова. Бест однозначно говорит об этом. Хау человека - совершенно другая вещь, чем его ваируа, или чувствующий дух, - "душа" в обычном антропологическом употреблении. Я привожу цитату из одного из наиболее понятных толкований ваируа:

В слове ваируа (душа) мы имеем термин маори для обозначения того, что антропологи называют душой, то есть дух, который в момент смерти покидает тело и направляется в духовный мир или бродит вокруг своего бывшего дома на земле. Слово ваируа означает тень, бестелесный образ; иногда оно применяется для обозначения отражения*, и в этом качестве оно было принято как название живого духа человека... Ваируа может оставлять тело в течение жизни; это происходит, когда человек спит и видит во сне далекие места или отсутствующих людей... Ваируа считается чувствующим духом, который покидает тело во время сна и предупреждает физическую субстанцию о приближающихся опасностях, о зловещих знаках, посредством видений, которые мы называем снами. Жрецы высокого ранга внушали мне, что все вещи имеют ваируа, даже те, которые мы считаем неодушевленными предметами, например деревья или камни (Best, 1924, vol. 1, pp. 229-301).16

Хау, с другой стороны, относится в большей степени к сфере аниматизма, чем анимизма. В этом качестве оно тесно связано с маури, так что, фактически, в описаниях янографов невозможно отграничить одно от другого. Ферс отчаялся найти определенные различия между ними на основе "перекрывающих" друг друга и аналогичных дефиниций Беста - "невразумительное проведение разграничения между хау и маури, сделанное нашим наиболее выдающимся этнографическим авторитетом, позволяет заключить, что эти термины в своем нематериальном значении являются почти синонимами" (Firth, 1959а, р. 281). Но, как замечает Ферс, некоторые отличия все же

* В воде, например.

'* Таким образом, Мосс, переведя хау просто как дух и рассматривая как lien d'ames [связь душ (фр-). - Примеч. пер.], в конечном счете, был не вполне точен. Кроме того, Бест неоднократно говорит, что следует отличать хау (и маури) от ваируа на том основании, что хау, которое прекращает < юе существование со смертью, не может покинуть человеческое тело под страхом смерти, я отличие от ваируа. Но здесь Бест оказывается в затруднительном положении, так как материальное проявление человеческого хау может использоваться при колдовстве. Поэтому ему пришлось самому себе противоречить, говоря о том, что некоторая часть хау может быть отделена от тела или что "оу, используемое при колдовстве, не является "настоящим" хау.

временами проступают. Применительно к человеку, маури выступает как более активный принцип, "активность, которая "движется" внутри нас". Применительно к земле или лесу слово "маури" часто используется для обозначения материального вместилища, в которое внедряется хау. Вместе с тем, понятно, что "маури" также может относиться к чисто духовному качеству земли, а, с другой стороны, хау человека может иметь конкретную форму - например, волосы, ногти, плевки - ив таких формах использоваться при колдовстве. Не по мне расшифровывать эти лингвистические и религиозные тайны, столь характерные для маорийского "esprit theologique etjuridique encore imprecis". Лучше я обозначу более очевидный и четкий контраст между хау и маури, с одной стороны, и ваируа - с другой, контраст, который, кажется, проясняет ученые слова Тамати Ранапири.

Хау и маури как духовные качества одинаково ассоциируются с плодородием. Бест часто говорит об обоих как о "витальных принципах". Из многих его наблюдений ясно, что плодородность и продуктивность были необходимыми атрибутами этой "витальности". Например (курсив в последующем тексте мой):

Хау земли - это ее витальность, плодородность и так далее, а также качество, которое мы можем, я думаю, выразить только словом престиж (Best 1900-01, р. 193).

Ахи таитаи - это сакральный костер, у которого исполнялись обряды, он существует для защиты жизни и плодовитости человека, земли, лесов, птиц и т. д. Другими словами, он является маури или хау дома (р. 194).

...Когда Хапе отправился в свой поход на юг, он взял с собой хау кумару (сладкого картофеля), или, иначе говоря, он взял его маури. Видимой формой этого маури был стебель растения кумару, который представлял собой хау или, другими словами, витальность и плодородность кумару (р. 196; цит. по Best 1925b, pp. 106-107).

Лесное маури уже привлекало наше внимание. Мы показали, что его функцией была защита продуктивности леса (р. 6).

Материальные маури использовались в сельском хозяйстве; их помещали на поля с посадками и твердо верили, что это возымеет благотворный эффект на рост урожая (Best, 1922, р. 38).

Итак, хау и маури имеют отношение не только к человеку, но также и к животным, земле, лесам и даже к деревенскому дому. Таким образом, хау, или витальность, или продуктивность, были тщательно оберегаемы посредством определенных очень странных обрядов... Плодородия не может быть без этого сущностного хау (Best 1909, р. 439).

Все одушевленное и неодушевленное обладает этим жизненным началом (маури): без него ничто не будет процветать (Best 1924, vol. 1, p. 306).

Итак, как мы и подозревали, хау леса - это его плодородность, подобно тому как хау подарка - это материальная прибавка на него. Так же как в мирском контексте обмена хау - это прирост на даримой вещи, так и в своем духовном качестве хау - это принцип плодородности. Как в одном, так и в другом случае блага, полученные челове-

1SS

ком, должны вернуться к своему источнику, чтобы поддержать его как источник благ. Именно в этом состоит вся мудрость Тамати Ранапири.

"Все получается, как если бы" маори имели глобальную идею, знали общий принцип продуктивности, хау. Это была категория, которая не делала различий и сама по себе не принадлежала ни к сфере того, что мы называем "духовным", ни к сфере того, что мы считаем "материальным", но была приложима и к тому и к другому. Говоря о ценностях, маори думали о хау как о конкретном результате обмена. Если речь шла о лесе, хау было тем, что обеспечивало изобилие промысловой птицы, силой невидимой, но высоко ценимой маори. А была ли у маори необходимость различения "духовного" и "материального"? Не объясняется ли "неопределенность" термина "хау" своей абсолютной согласованностью с обществом, в котором "экономическое", "социальное", "политическое" и "религиозное" организованы одними и теми же отношениями и тесно переплетаются в одних и тех же формах деятельности? И если так, то не должны ли мы еще раз вернуться к интерпретации Мосса? Относительно духовной специфики хау он скорее всего ошибался. В другом, более глубоком смысле, он был прав. "Все получается, как если бы" хау было всеобщим принципом. Каати еенаа.

Политическая философия "Очерка о даре"

Войне каждого с каждым Мосс противопоставляет обмен между всеми и всем. Хау, дух дарителя, не является окончательным объяснением реципрокности, а лишь частным предположением, помещенным в контекст исторической концепции. Он дал новую версию диалога между хаосом и согласием, перенеся его со становления общества политического на примирение общества сегментарного. Essai sur te don - это разновидность общественного договора для примитивных народов. Как и его знаменитые предшественники - философы, Мосс начинает обсуждение с изначального состояния беспорядка, в каком-то смысле исходно данного и априорно предполагаемого, но затем преодолеваемого диалектически. Но войне противостоит обмен. Перемещение вещей, до некоторой степени обладающих личностью, и людей, до некоторой степени воспринимающихся как вещи, - таково соглашение, положенное в основу организованного общества. Дар - это союз, солидарность, общность, - короче говоря, мир, величайшая добродетель, которую ранние философы, особенно Гоббс, обнаружили в Государстве. Но оригинальность и истинность Мосса состояла именно в том, что он отказался от обсуждения в контексте политики. Первоначальное соглашение не вело к становлению власти или даже к объединению. Искать подтверждений теории общественного договора в нарождающихся институтах вождеских систем значило бы слишком буквально ее интерпретировать. Примитивный аналог общественного договора - не государство, а дар.

Дар - это примитивный путь достижения мира, мира, который в цивилизованном обществе обеспечивается Государством. Там, где с традиционной точки зрения договор был формой политического обмена, Мосс видел обмен как форму политического дого-

вора. Знаменитое "total prestation** - это и есть "всеобщий договор", именно так оно предстает в Manuel d'Ethnographie**:

Мы будем различать договоры, в которых prestation всеобщее, и договоры, в которых prestation только частичное. Первый вид договоров появился уже в Австралии; их можно найти в большей части полинезийского мира... и в Северной Америке. Для двух кланов всеобщее prestation означает, что они находятся в состоянии вечного договора, каждый должен все всем остальным членам своего клана и всем из другого клана. Постоянный и коллективный характер такого договора делал его настоящим traite*** с необходимостью предоставлять добро и добродетельность группе vis-a-vis. Prestation распространяется на все, на всех и на все времена (Mauss, 1967, р. 188).

Но, как и обмен дарами, договор может иметь совершенно новую политическую реализацию, непредвидимую и невообразимую для традиционной философии и не образующую ни общество, ни Государство. Для Руссо, Локка, Спинозы, Гоббса общественное согласие было прежде всего договором общества. Это было соглашение об объединении: для того, чтобы сформировать сообщество из доселе отдельных и враждующих частей, "надче-ловека" из отдельных людей, необходимо проявление силы, изымающей у каждого на благо всех. Но тогда должна быть оформлена определенная политическая организация. Цель унификации - положить конец раздору, порождаемому личным правом. Следовательно, даже если согласие не было договором об управлении - договором между правителем и управляемыми, как в средневековой и более ранних версиях, - и каковы бы ни были различия во взглядах мудрецов касательно субъекта суверенитета, все эти авторы понимали общественный договор как установление Государства. Другими словами, все они настаивали на идее отчуждения - по соглашению - одного конкретного права - права личной силы. Это считалось необходимым условием: отказ от частной силы в пользу Общественной Власти, хотя философы и продолжали спорить о том, как все это понимать.

Дар, однако, организует общество не в корпоративном смысле, а только лишь в сегментарном. Реципрокность - это отношение "между". Она не растворяет отдельные

* В английском языке нет подходящего аналога этому французскому слову (prestation), во всяком случае M. Салинз не нашел его и предпочел вставлять в свой текст французский термин M. Мосса. В русском переводе "Очерка о даре" используется слово "поставка", которое, как нам кажется, не вполне соответствует смыслу, вкладывавшемуся М. Моссом в данный термин. Поставка подразумевает предоставление вещей, материальных ценностей, и ассоциируется с конкретными действиями, актами предоставления. Однако автор "Дара" имеет в виду нечто более широкое: право одной стороны в соответствии с установившейся нормой ожидать и получать от другой определенные услуги и определенные материальные ценности и, соответственно, обязанность другой стороны учитывать эти ожидания и предоставлять такие услуги и ценности. Подобное отношение может быть односторонним: например, зять имеет подобные обязанности по отношению к теще, а она по отношению к нему их не имеет. Оно может быть двух- или многосторонним. Оно может охватывать все виды вообразимых услуг и ценностей, может распространяться на определенную, нормативно обусловленную часть их (в последующем тексте все это рассматривается подробно). Слово "предоставление", очевидно, точнее передаст значение термина М. Мосса, хотя и оно не идеальный аналог, так что в некоторых случаях вслед за М. Салинзом мы будем пользоваться французским словом в латинской транскрипции.

Учебник этнографии (фр.). * Договор, соглашение (фр.).

* * *

151

части внутри более широкого единства, а, напротив, коррелируя их противостояние, увековечивает их. Дар также не предполагает некой третьей стороны, стоящей вне и над самостоятельными интересами тех, кто договаривается. Что еще более важно, он не изымает у них их силу, ведь при дарении задействована только воля, а не право. Таким образом, условие мира в понимании Мосса - и так оно действительно и есть в примитивных обществах - должно отличаться от условия мира, предполагаемого классическим общественным договором, который всегда строится на подчинении, а иногда и на терроре. Кроме престижа, сопутствующего щедрости, дар т в чем не ущемляет равенства. Свободе же он не угрожает никогда. Каждая из групп, объединяемых обменом, сохраняет свою силу, даже если она не намерена ее использовать.

Хотя я начал этот раздел с Гоббса (и, в первую очередь, именно в сопоставлении с "Левиафаном"17 я буду обсуждать "Дар"), ясно, что по своему эмоциональному строю Мосс гораздо ближе к Руссо. Сегментарная морфология Мосса, его примитивное общество скорее напоминает третью стадию из "Дискурса о неравенстве", чем радикальное естественное состояние Гоббса (ср. Cazaneuve, 1968). И поскольку как Мосс, так и Руссо одинаково считали противоречия социальными, то для обоих одинаково разрешение их должно быть дружественным. Для Мосса это обмен, который "распространяется на все, на всех и на все времена". Более того, если в акте дарения человек дарит самого себя (хау), тогда каждый духовно становится причастен ко всем остальным. Другими словами, дар даже в своей мистической символике приближается к этому знаменитому договору, в котором "Спасип de nous met en соттип sa personne et toute sa puissance sous la supreme direction de la volontegenerale; et nous recevons en corps cheque membre comme partie indivisible du tout".*

Но если в духовном плане Мосс является последователем Руссо, то как политический философ он родствен Гоббсу. Мы имеем в виду, конечно, не историческую родственную связь со знаменитым англичанином, но лишь сильную конвергенцию при анализе: согласие во взглядах на естественное политическое состояние как на общую дисперсию силы; одинаковая вера в возможность преодолеть это состояние с помощью разума и, таким образом, в преимущества, которые обеспечиваются культурным прогрессом. Сравнение с Гоббсом, как кажется, позволяет наилучшим образом выявить почти скрытую от глаза читателя внутреннюю схему "Дара". И все же этот экзерсис был бы малоинтересен, если бы problematique Мосса именно там, где она смыкается с идеями Гоббса, не приходила к фундаментальному открытию в сфере примитивной политики и если бы она - именно там, где расходится с идеями Гоббса, - не приводила к фундаментальному прогрессу в понимании социальной эволюции.

17 Все цитаты из "Левиафана" приводятся по изданию Эвримана (New York: Dutton, 1950), где сохранено архаическое написание, а не по более часто цитируемому English works, изданному Молес-вортом (1839).

* Все мы вкладываем на благо высшего устремления общей воли самих себя и всю свою силу; и мы ICQ в полном составе получаем каждого члена как неделимую часть целого {фр.). | J J

Политические аспекты "Дара" и "Левиафана"

Сточки зрения Мосса, как и по Гоббсу, подструктурой общества является война. В специфическом, социологическом смысле. "Война каждого с каждым". Эффектность этой фразы скрывает ее половинчатость. По крайней мере, упирая на природу человека, она оставляет без внимания социальную структуру общества, которая мыслится Гоббсом не менее впечатляюще. Ведь воображаемое им "естественное состояние" - это тоже своего рода политический порядок. Правда, конечно, что Гоббс был одержим идеей о жажде власти и предрасположенности к насилию, якобы присущим человеку, но он писал и о распределении силы между людьми, и о свободе применять ее. Таким образом, переход, совершаемый в "Левиафане" от психологии человека к первоначальному состоянию, кажется одновременно и плавным, и резким. Естественное состояние было sequitur для человеческой природы, но оно также ознаменовало новый уровень реальности, который, как уровень политический, уже не может быть описан средствами психологии. Эта война каждого против всех - не просто диспозиция для использования силы, но право на ее использование,* не только определенные наклонности, но определенные отношения власти; не просто страсть к превосходству, но социология доминирования; не только инстинкт конкуренции, но легитимность конфронтации. Естественное состояние_это уже определенный вид общества.18

Что за вид? Согласно Гоббсу, это общество без монарха, без "общественной Власти, которая держала бы их всех в страхе". В позитивной формулировке - общество, в котором право давать сражение сохраняется за каждым по отдельности. Но это следует подчеркнуть: сохраняется, т. е. имеет продолжение, именно право, а не сражение. В следующем важном отрывке, где война природы выносится за пределы человеческого насилия на уровень структуры, где она проявляется не в виде сражения, а как временной период, когда отсутствует уверенность в обратном и когда воля к борьбе отчетливо проявляется, выделение принадлежит самому Гоббсу:

Так как ВОЙНА* - это не просто Битва или акт сражения, но временной промежуток, в течение которого вполне отчетливо проявляется воля к сражению путем Битвы. И поэтому время должно быть включено в понятие Войны, как оно входит в понятие Погоды. Ведь суть Ненастья заключается не в одном или паре ливней, но в их высокой вероятности в течение череды дней. Подобно этому и природа Войны заключается не в конкретных сражениях, но в отчетливой воле к ним в течение всего того времени, когда нет уверенности в обратном. И все остальное время - МИР (часть 1, гл. 13).

18 Почему это особенно прослеживается в "Левиафане", по сравнению с более ранними "Элементами права" и "De Cive" ("О государстве"), становится понятным из недавнего анализа МакНейли, согласно которому в "Левиафане" завершается трансформация взглядов Гоббса и формируется идея о формальной рациональности межличностных отношений (при отсутствии суверенной власти), предполагающая, по логике рассуждений, отказ от первоначального упора на содержание человеческих страстей. Таким образом, в ранних работах "Гоббс пытается извлечь политические следствия из определенных (весьма сомнительных) предположений о специфике природы каждого отдельного индивида... выдвинутые же в "Левиафане" утверждения базируются на анализе формальной структуры отношений между индивидами" (McNeilly, 1968, р. 5). * В оригинале - Warre.

По счастью, Гоббс нередко использует устаревшие формы написания слов, например "Warre"\ и это дает нам возможность понимать под этим словом нечто другое, определенную политическую форму. Напомним, что решающая характеристика Warre - свобода прибегать к силе: у каждого имеется в запасе возможность прибегнуть к силе в погоне за властью или выгодой либо для защиты себя и своей собственности. И Гоббс настаивает на том, что пока эта раздельная сила не будет отдана общественному авторитету, никакая гарантия мира невозможна. И хотя Мосс нашел эту гарантию в даре, оба соглашаются с тем, что примитивный строй - это отсутствие закона, иначе говоря, каждый может взять закон в свои руки, а это значит, что человек и общество находятся в постоянной опасности насильственной гибели.

Конечно, Гоббс не рассматривает всерьез естественное состояние как общий, когда-либо имевший место эмпирический факт, как подлинную стадию исторического развития, несмотря на то, что существуют люди, которые "по сей день живут такой дикой жизнью", подобно дикарям различных районов Америки, не знающим никакого управления за пределами эгоистического согласия в небольшом семействе. Но в каком смысле шла речь о естественном состоянии, если не в историческом?

С позиций галилеевской логики говорится: уходить в размышлениях от искажающих сложные явления факторов к идеальному движению тела, не испытывающего сопротивления. Данная аналогия близка, но поскольку она ослабляет напряжение и сглаживает многослойность сложного явления, постольку она, видимо, не совсем справедлива ни для Гоббса, ни для параллелей между ним и Моссом. Warre действительно существует, только когда люди "наглухо запирают двери", а князья "постоянно одержимы завистью". И все же, хотя она и существует, ее необходимо "придумывать", потому что вся видимая действительность создана, чтобы подавлять ее, скрывать и отрицать как смертельную угрозу. Поэтому она создана воображением, сконструирована при помощи метода, который ближе к психоанализу, нежели к физике: путем зондирования скрытой субструктуры, которая во внешних проявлениях предстает переодетой и преобразованной в свою противоположность. В таком случае, дедуктивный вывод о неком исходном состоянии не является прямым расширением экспериментальных приближений, но все же согласуется с опытом, даже если и проецируется за пределы наблюдаемого. Реальное противопоставляется здесь эмпирическому, и мы вынуждены видимость вещей принимать скорее за отрицание, нежели за выражение их подлинного характера.

Точно так же, как мне кажется, Мосс построил свою общую теорию подарка на некоей идее о природе общества, природе не всегда явной -- не явной потому, что ей противостоит (и ее сглаживает) именно дар. Более того, речь идет а той же самой природе - Warre. Примитивный порядок - это сознательное соглашение отвергать собственную прирожденную раздробленность, заложенное в его основание разделение на группы с отдельными интересами и противостоящими силами - клановые группы

"как у дикарей во многих областях Америки", которые способны соединиться только в конфликте или же должны расходиться в разные стороны, чтобы избежать его. Конечно, Мосс начинал не с психологических принципов Гоббса. Его видение человеческой

War война.

природы безусловно тоньше, чем "бесконечная и неустанная жажда Власти, власти и еще раз власти, - жажда, которая прекращается только с приходом Смерти"19. Но с его точки зрения природа общества состоит в анархии, при которой одна группа поднимается на другую группу и обладает известной волей к сражению путем битвы и предрасположенностью к ней в течение всего того времени, когда нет уверенности в обратном. В контексте этого утверждения хау - лишь подчиненное предположение. Эта предположительно принятая этнографом туземная рационализация сама по себе, по схеме "Дара", - рационализация более глубинной необходимости проявлять реципрокность, причины которой в другом: в угрозе войны. Эта вынужденная реципрокность, встроенная в хау, является реакцией на взаимную неприязнь между группами, встроенную в общество. Сила привлекательности, заложенной в вещах, доминирует, таким образом, над привлекательностью силы, царящей среди людей.

Хотя и менее эффектный и подкрепленный, чем довод, почерпнутый в хау, довод, исходящий из Warre, все же настойчиво вновь и вновь возникает в "Даре". Так как Warre содержится в посылках, заложенных Моссом в самом определении всеобщего "presta-tion": все эти операции обмена, "предпринимаются, казалось бы, с виду добровольно... но в конечном счете строго вынужденно, под угрозой тайной или открытой войны" (Mauss, 1966, р. 151; курсив мой). Иными словами: "Отказаться дать или не пригласить, как и отказаться принять, равнозначно объявлению войны. Это означает отказ от альянса и союзничества" (там же, pp. 162-163).

Вероятно, это еще раз убеждает в правомерности моссовской оценки потлача как сублимации тяги к войне. Давайте обратимся к заключительным абзацам очерка, где по нарастающей развивается и обретает ясность противопоставление между Warre и обменом, начиная с метафоры Корробори Сосновой Горы и заканчивая общим утверждением, которое звучит так:

Все описанные нами выше общества, за исключением нашего европейского, являются сегментарными. Даже индоевропейцы: римляне до издания законов двенадцати таблиц, германские общества до недавнего времени - вплоть до эпохи Эдды, ирландское общество до появления основной литературы были основаны на кланах, или, по крайней мере, на крупных семействах, более или менее неделимых внутри и изолированных друг от друга внешне. Все эти общества были далеки от нашего уровня унификации и оттого единства, которым их наделяют неадекватные исторические исследования (Mauss, 1966, р. 277).

Из подобной организации - эпохи повышенного страха и враждебности - возникает настолько же повышенная щедрость.

Когда, во время племенных пиров и церемоний соперничающих кланов и семей, поддерживающих взаимные брачные связи или вступающих в отношения реципрокности, группы наве-

в определенном типе современных взаимодействий Мосс увидел некоторые "фундаментальные мотивы человеческой активности: соперничество между индивидами одного пола, "укореняющее мужской империализм", в основе своей социальный, но отчасти также животный и психологический..." (Mauss, 1966, pp. 258-259). Вместе с тем, если, как утверждает Макферсон (MacPherson, 1965), представление Гоббса о человеческой природе - это увековеченная натура буржуа, то 1 L 1

у Мосса представлена прямая ее противоположность (Mauss, 1966, pp. 271-272). | Q ?

щают друг друга; даже когда, в наиболее развитых обществах - с развитым законом "гостеприимства" закон дружбы и союзничества с богами дает гарантию "мира" на "рынке" и между городами; в течение очень долгого времени в значительном количестве обществ люди вступают в контакт друг с другом, находясь в своеобразном состоянии духа, характеризующемся повышенным страхом и враждебностью и настолько же повышенной щедростью, что, однако, не выглядит безумием ни для кого, кроме нас (там же, р. 277).

Итак, люди "договариваются" (traiter) - удачное слово, его двойной смысл (и "мир" и "обмен") точно и лаконично передает значение примитивного контракта (договора):

Во всех обществах, непосредственно предшествовавших нашему и окружающих нас по сей день, даже во многих установках распространенной у нас морали не существует третьего пути: либо глобальное доверие, либо глобальное недоверие. Человек складывает оружие, отменяет магию и предоставляет все от случайного гостеприимства вплоть до собственных дочерей и имущества. Именно при подобных обстоятельствах люди отбросили свой эгоизм и приобрели навык давать и возвращать. Но ведь у них не было выбора. Две встретившиеся группы людей могут лишь разойтись в разные стороны (а в случае недоверия или открытого неприятия сражаться) - либо прийти к согласию (там же).

К концу очерка Мосс оставляет далеко позади мистические леса Полинезии. Темные силы хау забыты ради иного объяснения реципрокности, подобающего более общей теории и противоположного всему таинственному и частному. Это разум. Дар - это Разум. Это триумфальная победа человеческого рассудка над безрассудством войны:

Именно благодаря противостоянию разума эмоциям, формированию воли к миру в противовес подобным опрометчивым безрассудствам людям удалось установить согласие, идеал дара и торговли взамен войны, изоляции и застоя (там же, р. 278).

Я подчеркиваю здесь не только "разум", но также и "изоляцию" и "застой". Формируя общество, дар явился и освобождением культуры. Иначе сегментарное общество, постоянно колеблясь между конфронтацией и дисперсией, обречено оставаться грубым и статичным. Но дар несет в себе прогресс. Это - его главное достоинство, и Мосс заканчивает патетически:

Показателем прогресса общества служит то, насколько оно само, подгруппы и индивиды, из которых оно состоит, сумели стабилизировать отношения, научились давать, получать и возмещать. В целях торговли необходимо было прежде всего сложить копья. Только тогда можно преуспеть в обмене товаром и людьми, как между кланами, так и между племенами, нациями и, в первую очередь, между индивидами. Только после этого становится возможным совместное созидание и удовлетворение своих интересов и, наконец, самозащита без обращения к оружию. Именно таким образом кланы, племена и народы научились - и именно так завтра в нашем обществе, которое называют цивилизованным, классы, нации и индивиды должны будут научиться - противостоять, не истребляя друг друга, и отдавать, не принося себя друг другу в жертву (там же, pp. 278-279).

ш

"Неудобство" естественного состояния, о котором говорит Гоббс, заключалось, сходным образом, в недостатке прогресса. И общество так же оказывалось приговорено к застою. В этом Гоббс гениально предвосхитил будущие открытия этнологии. Без Государства (содружества), заявляет он. При недостатке специальных институтов интеграции и управления культура неизбежно остается примитивной и неразвитой, подобно тому, как (что известно из биологии) живой организм до появления центральной нервной системы остается сравнительно недифференцированным. В некоторой степени Гоббс даже опередил современную этнологию, которая до сих пор бессознательно, без серьезных попыток обосновать свою позицию довольствуется положением о великом эволюционном разрыве между "примитивным" и "цивилизованным", и постулируя его, мимоходом упоминает как грубую, грязную и неполную карикатуру знаменитый фрагмент из Гоббса, где обосновывается адекватность критерия. Гоббс по крайней мере дает функциональное обоснование эволюционным различиям и показывает, что качественные изменения сказываются на изменении количества:

Неудобства подобной warre. Что бы, таким образом, ни последовало за периодом Warre, когда каждый является Врагом для каждого, те же последствия влекут за собой времена, когда люди обеспечивают себе безопасность только с помощью силы и своей изобретательности. В таких условиях не остается места трудолюбию, так как продукт его сомнителен. Следовательно, нет Земледелия, нет Навигации, не существует Морской торговли, нет Строительства удобных помещений, отсутствуют Средства передвижения и перемещения предметов, перемещение которых требует большой силы, нет Знаний о поверхности Земли, нет Летоисчисления, нет Искусства, нет Письменности, нет Общества. И, что хуже всего, перманентны страх и опасность насильственной гибели. И существование человека одиноко, бедно, беспросветно, грубо и кратко (часть 1, гл. 13).

Однако проследим сходство с Моссом: человек ищет путей избавления от нищеты и уязвимости по причинам, согласно Гоббсу, скорее эмоциональным, но целиком средствами разума. Находясь под угрозой материальной депривации, подгоняемые страхом насильственной смерти, люди обращаются к разуму, который "предлагает некий приемлемый Кодекс Мира, под действием которого люди могут прийти к согласию". Вот, таким образом, знаменитые Естественные Законы Гоббса, призывающие к благоразумию в интересах безопасности, первый и самый фундаментальный из которых состоит в "поиске мира и его поддержании".

И так как ситуация Человека (как заявлялось в предыдущей главе) есть ситуация войны (Warre) каждого с каждым, и в этом случае каждым руководит его собственный Разум, и нет ничего, что бы он стал использовать, если это не принесет гарантированной пользы в защите его жизни от врагов; из этого следует, что в подобной ситуации каждый человек обладает Правом на все, даже на жизнь другого. И, таким образом, до тех пор, пока продолжает действовать это естественное Право каждого на все, ни для кого (насколько бы он ни был мудр и силен) не может быть речи о безопасности и о шансах прожить то время, которое Природа ему отводит. И отсюда следует правило, или основной закон Разума, гласящий, что Каждый склонен стремиться к миру, покуда он надеется его обрести, но когда он не может его обрести, тогда он будет искать и использовать все выгоды и преимущества войны (warre).

1БЧ

Первая часть данного Правила содержит первый и Фундаментальный закон Природы, состоящий в стремлении к Миру и его поддержании (часть 1, гл. 14).

Сказать, что Гоббс предугадал даже идею дара как миротворческой силы, было бы слишком смело. Но за первым законом природы следуют восемнадцать других. Все они в конечном счете сформулированы так, чтобы выявить высокое предназначение человека стремиться к миру; и, в частности, со второго по пятый они основаны на том же принципе примирения, который имеет дар просто в качестве наиболее яркой формы своего проявления. Можно также сказать, что они основаны на принципе реципрокности. Итак, по своей структуре ход его рассуждений тождествен ходу рассуждений Мосса. По крайней мере, до этого момента Гоббс видит путь преодоления Warre не в победе кого-то одного и не в подчинении всех, но в совместном отказе от войны. (Здесь очевидно значение, придаваемое этике - Мосс надлежащим образом подчеркнул бы это; на данном этапе идеи Гоббса и с теоретической точки зрения также противостоят культу власти и сильной организации, которым отмечен более поздний эволюционизм, и к которому Гоббс присовокупил свой вклад в последующих рассуждениях.

Можно углубить аналогию с редипрокностью, сопоставив обмен дарами со вторым законом природы Гоббса ("Чтобы человек захотел, когда другие этого тоже хотят, ради мира, ради самозащиты, осознав необходимость этого, отказаться от права на все вокруг и довольствоваться той свободой в обращении с другим, какую он допускает в обращении с собой"), и с третьим ("Людям следует выполнять принятые ими соглашения"), и, наконец, с пятым ("Каждый должен прилагать все усилия, чтобы приспособиться к окружающим"). Но среди всех этих замечательных наставлений четвертый закон наиболее тесно связан с даром:

Четвертый закон природы, благодарность. Как Справедливость определяется Предшествующим Соглашением, так и благодарность определяется Предшествующей Милостью, иными словами, Предшествующим Добровольным даром - и это есть четвертый закон природы, который может быть сформулирован следующим образом: Человек, получающий выгоду от милости, сделанной другим, стремится к тому, чтобы сделавший эту милость не имел обоснованных причин сожалеть о проявленном расположении. Ведь никто не отдает без намерения получить с помощью этого определенное Благо для себя, потому что Подарок - дело Добровольное, а для всех Добровольных Актов Мотивом является собственное Благо; если же человек видит, что эти мотивы не f > лизуются, развития благожелательности и доверия не будет, а следовательно не будет вз мопомощи, не будет примирения между людьми, и, таким образом, они обречены оставаться в ситуации войны, что противоречит первому и Фундаментальному Закону Природы, предписывающему человеку поиск мира (часть 1, гл. 15).

Мы видим близкое соответствие между идеями двух философов, включая если не дар в строгом смысле слова, то по крайней мере сходную оценку реципрокности как примитивного способа сохранения мира, а также (что у Гоббса более явно прослеживается, чем у Мосса) общее уважение к рациональному предпринимательству. Более того, их взгляды сближает и негативный аспект: ни Гоббс, ни Мосс не могли поверить в достаточность одного разума. Оба мыслителя, Гоббс более эксплицитно, допускают.

165

что одного разума, противостоящего силе устоявшегося соперничества, недостаточно, чтобы гарантировать договоренность. Потому что, как говорит Гоббс, если даже естественные законы рациональны сами по себе, они противоречат нашим естественным страстям, и от людей нельзя с уверенностью ждать следования им, если только их не принудили к этому в общем порядке. Вместе с этим, чтить эти законы, не обладая уверенностью в том, что это будут делать остальные, неразумно; в этом случае хороший становится добычей, а сильный - высокомерным. Люди не пчелы, говорит далее Гоббс. Людей постоянно влечет к состязанию за честь и звание (достоинство), отсутствие которых порождает ненависть, зависть и, в конечном счете, войну. И "соглашения без меча - это лишь слова, и вовсе не имеют силы, чтобы обезопасить человека". Гоббс последовательно приходит к следующему парадоксу: естественные законы не могут успешно действовать без спланированной организации, без государства. Природный закон устанавливается только искусственной Властью, и право на Разум предоставляется только Авторитету.

Я еще раз подчеркиваю политический характер этого утверждения Гоббса. Государство кладет конец естественному состоянию, но не природе человека. Люди соглашаются отказаться от права на применение силы (исключая цели самозащиты) и отдают всю свою силу в распоряжение правителя, который представляет их личность и спасает их жизни. Данное воззрение Гоббса на государственную формацию опять же звучит очень современно. Какое более фундаментальное осмысление государства было с тех пор сделано, чем то, что это специализация генерализованного примитивного порядка: со структурной точки зрения - отделение от общества и выход на волю публичной власти; с функциональной - особая привилегия этой власти использовать принуждающую силу (монополия на распоряжение силой)?

Единственный способ создать такую Общественную власть, способную защитить народ от вторжения Иноземцев и от причинения ущерба друг другу, тем самым обезопасив его и обусловив возможность прокормить себя, обеспечить нормальный уровень жизни с помощью собственного труда и использования Природных ресурсов, - передача всей его силы и власти в руки одному Человеку, или же Группе людей, которая могла бы большинством голосов свести их Воли к единой Воле, что означает поручение Человеку или Группе людей представлять их Личность; и каждый должен доверить этому человеку или группе людей, представляющих его личность, делать все нужное самому или заставлять других делать все нужное для сохранения мира и всеобщей безопасности и нести ответственность за это. И каждый должен подчинять свою собственную волю воле представителя его Личности и свои собственные суждения - его суждениям (часть 2, гл. 17).

Однако и у Мосса предполагаемый выход из состояния Warre имеет достоинство исторического построения: он корректирует упрощенный путь прогресса от хаоса к государству, от дикости к цивилизации, представленный в классической теории общественного договора." Мосс показал наличие в примитивном мире целой совокупности

м В частности, неспособность Гоббса понять примитивное общество как таковое проявляется в том,

что он отождествляет его, т. е. патриархальное вождество, с государством (содружеством наций).

Это с достаточной ясностью прослеживается в отрывках из "Левиафана", посвященных государству 1 Г Г

и накоплению, но еще определеннее - в соответствующих разделах "Элементов права" и "De cive". | Ц у промежуточных форм, не только характеризующихся стабильностью, но и тех, которые не покупают порядок ценой принуждения. Все же Мосс тоже не был уверен, что движение определяется одним лишь разумом. Или, возможно, было даже наоборот: он уже в задний след - бросив последний взгляд на миротворческую роль дара - увидел в нем признаки изначальной мудрости. Ведь рациональность дара противоречит всему, сказанному им выше о сущности хау. Парадокс Гоббса заключался в обнаружении природного (разума) в искусственном; для Мосса же разум принял формы иррационального. Обмен являет собой триумф разума, но подарок, обнаруживающий недостаток воплощенного духа дающего (хау), - остается без возмещения.

Еще несколько слов о судьбе "Дара". Со времени Мосса, и отчасти в силу сближения с современной экономикой, антропология стала более последовательно придерживаться рационального подхода к изучению обмена. Реципрокность представляет собой договор в чистом виде и в основном светского характера, вызываемый к жизни, вероятно, комплексом мотивов, не последним из которых является тщательно просчитанная личная выгода. Мосс в этом отношении гораздо ближе к Марксу в первой главе его "Капитала": можно сказать, не вкладывая в это никакого пренебрежения, - более ани-мистичен. Одна кварта зерна обменивается на X центнеров железа. Что делает их эквивалентными при такой очевидной разнице? Для Маркса вопрос заключается именно в том, что в этих вещах является уравнивающим, а не в том, что заставляет стороны совершать обмен. Сходным вопросом задается Мосс: "Какой силой, делающей выгодным реципрокный обмен, обладает данная вещь?" И получает тот же ответ, исходящий из "внутренней" сущности: если у него это хау, то у Маркса - общественно необходимое рабочее время. Пожалуй, "анимистичность" - явно неверная характеристика заключенной здесь мысли. Мосс, так же как и Маркс, концентрируется единственно на антропоморфных качествах обмениваемых вещей, а не на (вещеподобных?) качествах людей. Каждый из них видит у истоков рассматриваемых взаимодействий соответственно определенную форму и стадию отчуждения: магическое отчуждение дарящего в первобытной реципрокности и отчуждение общественного труда людей в товарном производстве (ср. Godelier, 1966, р. 143). Следовательно, они делят между собой фундаментальную заслугу, которой лишена собственно "Экономическая антропология": они рассматривают обмен как таковой в качестве категории исторической, а не естественной, исходящей от некой вечной сущности человечества.

Мосс говорит: во взаимных предоставлениях (prestations) между кланами вещи в некотором смысле взаимодействуют как люди, а люди - как вещи. Звучит более чем иррационально, и незначительным преувеличением будет сказать, что это близко к клиническому определению невроза: личности воспринимаются как предметы, люди сме-

Так, в последнем мы читаем: "отец со своими сыновьями и слугами, превратившимися в гражданских лиц посредством его отцовской юрисдикции, называются семьей. И эта семья, если путем преумножения детей и адопции слуг она увеличивает число членов настолько, что, не снимая со счетов некоторое количество смертей вследствие войны, оно не может быть снижено, будет расцениваться как наследственное королевство. Оно, хотя и отличается по происхождению и способу создания от институированной монархии, которой добиваются силой, обладает теми же возможностями и аналогичными правами власти, и поэтому об этом нет необходимости говорить отдельно" (^English 1 Г 1 works" [Molesworth, ed.], 1839, vol. 2, pp. 121-122). | Q |

шивают самих себя с внешним миром. Но даже помимо стремления утвердить принцип рациональности обмена, инстинктивную неприязнь, которую, похоже, испытывает большая часть представителей англо-американской антропологии, к этой моссовской формуле, можно связать с имплицитно, как кажется, в ней содержащейся коммерциализацией личности.

Ничего не может быть более далеким от истинного понимания этой общей идеи Мосса - идеи предоставления (prestation), - первоначальные англосаксонские и французские отзывы о ней. Именно Мосс открыто осуждал за негуманность современное абстрактное разделение на реальный и личный закон, призывая вернуться к древним отношениям между людьми и вещами, в то время как англосаксы могли лишь прославлять предков за то, что те окончательно освободили человека от унизительного смешения с материальными предметами. И, в первую очередь, освободили женщину. Ведь когда Леви-Строс перефразировал на своем французском языке "totat prestation" в grand system* брачного обмена, на удивление большое число британских и американских этнологов дружно отшатнулось от этой идеи, отказываясь, со своей стороны, "расценивать женщину как товар".

Не желая делать окончательных заключений, по крайней мере в данном контексте, я все же задаюсь вопросом, не имела ли эта англо-американская реакция недоверия этноцентрический характер. Видимо, она исходит из представления, что разграничение между сферой экономики, которая имеет дело с приобретениями и тратами, и при этом не вполне хорошего свойства, с одной стороны, и общественной сферой моральных отношений, с другой, существовало всегда. Ведь если заранее решить, что мир в целом дифференцирован так, как дифференцирован наш, в частности, - экономические отношения - это одно, а социальные (родственные) - другое, тогда, действительно, говорить об обмене женщинами между группами - значит безнравственно распространять сферу бизнеса на сферу брака и клеветать на всех, вовлеченных во взаимодействие. Итак, при подобном подходе забывают о великом уроке, который "total prestation* преподало и исследованиям по примитивной экономике, и исследованиям брачных отношений.

Примитивный строй генерализован. В нем не проявляется четкого разделения на социальное и экономическое. Что же касается брака, то дело не в том, что коммерческие операции применяются к общественным отношениям, а в том, что эти сферы не были первоначально совершенно отделены друг от друга. Здесь следует рассуждать так же, как мы это делаем применительно к классификационному родству: дело не в том, что термин "отец" "распространяется" на отцовского брата (формулировка, исподтишка протаскивающая идею приоритета нуклеарной семьи), а в том, что перед нами широкая категория родства, не знающая подобных генеалогических разграничений. И в экономике мы также имеем дело с генерализованной организацией, а допущение "экзогенности" родства лишает нас малейшей надежды на понимание этой организации.

Я упоминаю последнюю заслугу "Дара", имеющую отношение к этому вопросу, но более специфическую. В конце очерка Мосс в сущности обезглавил свой тезис, при-

Большую систему (фр.).

ill

ведя два меланезийских примера тонких взаимоотношений между деревнями и людьми: они показывают, как при постоянной угрозе войны празднества и обмен примиряют между собой примитивные группы. Эта тема впоследствии также расширяется Леви-Стросом, который пишет: "Существует связь, взаимопереход между враждебностью и обеспечением реципрокных prestations. Акты обмена - это мирные разрешения войн, а войны - результат неудачных трансакций" (Levi-Strauss, 1969, р. 67; ср. 1943, р. 136). Однако данное, косвенно вытекающее из "Дара" положение, я полагаю, даже шире, чем внешние отношения и трансакции. Привлекая внимание к внутренней раздробленности сегментарных обществ, к их структурной расщепленности, "Дар" переносит классические альтернативы войны и торговли с периферии в самый центр общественной жизни и превращает их из эпизодических событий в постоянное явление. Это главное значение московского возврата к природе, из которого следует, что примитивное общество находится в состоянии войны с Warre, и все его сделки_noroBODbi о миое Иными словами все обменные опеоаиии в своем материальном выражении должны нести политическую нагрузку примирения Или как сказал один бушмен "самое худшее что можно сделать - не дарить подарков 'когда люди друг друга не любят но один из них дарит подарок а другой вынужден его принимать это обеспечивает'мио между ними Мы отдаем то'что у нас есть Это способ жить вместе" (Marshall, 1961, р. 245). "

Отсюда, в свою очередь, вытекают все основные принципы экономики, подлинно антропологические, включая и тот, который находится в центре рассмотрения последующих глав: любой обмен, поскольку он воплощает некий коэффициент дружественности, не может быть понят лишь в материальном аспекте, отделенном от социального.

о социологии

ПРИМИТИВНОГО ОБМЕНА

В изложении, претендующем на звание антропологического, фраза "предварительные замечания" несомненно является излишней в аналогичном тексте, претендующем на звание антропологического. И в то же время, настоящее предприятие требует вдвойне предостерегающего предисловия. Его обобщения родились в диалоге с этнографическими данными - некоторые из них дополнены "иллюстративным материалом" в духе Тайлора, - но не подвергнуты точной проверке. Вероятно, эти выводы могут быть предложены скорее как возражение этнографам, нежели как вклад в теорию, если, опять же, одно не исключает другое. В любом случае последуют некоторые предположения о характере взаимодействия между формами обмена, его материальными условиями и его социальными отношениями в примитивных обществах.

Движение материальных ценностей и социальные отношения

т

'о, что расхожая мудрость преподносит как "внеэкономические" или "экзогенные" условия, в реальной жизни примитивных обществ составляет саму организацию экономики.1 Материальная трансакция - это обычно кратковременный эпизод в непрерывном процессе общественных отношений. Общественные отношения осуществляют регуляцию: движение ценностей вызывается к жизни статусным этикетом, является частью его. "Нельзя изучать экономические отношения нуэр сами по се-

1 В настоящем исследовании "экономика" рассматривается как процесс обеспечения общества (или "социокультурной системы"). Никакие общественные отношения, никакой институт или набор институтов сами по себе не являются "экономикой". Любой институт, скажем, семья или линиджная система, при условии, что его (ее) деятельность приводит к материальным результатам, позволяющим снабжать (кормить) общество, может быть помещен в экономический контекст и рассматриваться как часть экономического процесса. Тот же самый институт может быть в той же, или даже в большей степени включен в политический процесс, и тогда имеет смысл рассмотреть его также и в политическом контексте. Данный взгляд на экономику или политику (или, подобно этому, на религию, образование и другие многочисленные культурные процессы) диктуется качественными характеристиками примитивной культуры. Мы не встретим здесь социально разделенных "экономики" и "правительства", а взамен этого - всего лишь социальные группы и отношения, выполняющие многочисленные функции, среди которых мы можем выделить экономические, политические и т. д.

Вероятно, можно в целом принять положение о том, что экономика представляется здесь как определенный аспект явлений. Однако при этом нет оснований делать акцент на обеспечении пропитанием общества. Ведь вопрос заключается не в том, каким образом люди делают свое дело: "экономика" определяется не как применение скудных средств, доступных для удовлетворения соответствующих потребностей (материальных или каких бы то ни было еще). Начиная со средств и заканчивая целью,

бе, так как они всегда образуют в самом прямом смысле часть системы социальных отношений в целом, - пишет Эванс-Притчард, - ...в них всегда проявляются собственно социальные отношения того или иного типа, и экономические отношения, если можно их так назвать, должны соответствовать этой общей модели поведения" (Evans-Pritchard, 1940, pp. 242-245). Изречение, которое может иметь широкое приложение.

В то же время, связь между движением материальных ценностей и общественными отношениями реципрокна. Конкретные общественные отношения могут вызвать данное движение предметов, однако конкретная трансакция - "кроме того" - предполагает специфические общественные отношения. Если друзья делают подарки, то и подарки делают друзей. В огромной части всего примитивного обмена гораздо в большей степени, чем у нас, в качестве решающей функции выступает эта последняя, инструментальная функция: материальный поток гарантирует или инициирует общественные отношения. Именно таким образом люди в примитивных обществах преодолели гоббсовский хаос, ибо отличительным признаком примитивного общества является отсутствие публичной или суверенной власти: отдельные лица и (в особенности) группы вступают друг с другом в конфронтацию, демонстрируя не просто несходство интересов, но возможное стремление и определенное право реально претворить эти интересы в жизнь. Сила децентрализована, легитимно удерживается отдельными субъектами (лицами или группами), общественного согласия еще предстоит достичь, государства еще не существует. Поэтому миротворчество проявляется не в форме спорадических событий, затрагивающих разные общества, но как процесс, протекающий внутри самого общества. Группы должны "прийти к согласию" - данная фраза, очевидно, означает материальный обмен, удовлетворяющий обе стороны.2

экономика понимается скорее как компонент культуры, чем как вид человеческой деятельности, скорее как процесс материальной жизни общества, чем как процесс удовлетворения потребностей индивидом. В нашу задачу входит не анализ предпринимателей, а сравнение культур. Мы отрицаем исторически специфическое Мировоззрение предпринимательского Бизнеса. В рамках противоположного подхода, недавно выработанного и представленного в "Атеп'сап antropologisb>, наш подход скорее ближе к подходу Дэлтона (Dalton, 1961, ср. Sahlins, 1962а), чем к походам Берлинга (Burling, 1962) и Леклера (LeClair, 1962). Мы также здесь солидаризуемся с домохозяйками всего мира и с профессором Малиновским. Профессор Ферс упрекает Малиновского за нечеткость формулировок в вопросах экономической антропологии в таком комментарии: "Это не экономическая терминология, а почти что язык домохозяек" (Firth, 1957, р. 220). В настоящем опусе мы подобным же образом отходим от терминологии ортодоксальной экономики. Это могут счесть признаком невежества, но и подход домохозяйки не лишен смысла при исследовании экономики родства.

г Экономика была определена нами как процесс (материального) снабжения общества, и это определение противопоставляется ее определению как человеческих действий, направленных на удовлетворение потребностей. Обширная сфера инструментального обмена в примитивном обществе подчеркивает плодотворность этого первого определения. Иногда миротворческий аспект обмена является столь решающим, что буквально одни и те же вещи и в одинаковых количествах переходят из рук в руки: таким путем символизируется отказ от противостояния интересов. С жестко формальной точки зрения такая трансакция является пустой тратой времени и сил. Можно, конечно, сказать, что таким образом люди максимизируют стоимость, социальную стоимость, но это значило бы сместить детерминанту трансакции, отказаться от определения специфики обстоятельств, которые дают различные материальные результаты в различных исторических условиях, безосновательно допустить наличие экономических предпосылок рынка, ложно приписывая социальному качество коммерческого, и тем самым выйти на большую дорогу тавтологии. В первую очередь, подобные трансакции именно тем и интересны, что они не обеспечивают людей материально и не предусматривают

Даже эта, сугубо практическая сторона обмена в примитивном обществе играет не ту же самую роль, что экономическое движение товаров в современном индустриальном обществе. Трансакция занимает иное место в экономике в целом: в условиях примитивного общества она в большей степени оторвана от производства, зависимость ее от производства менее жестка, она менее органично с ним связана. Как правило, обмен в примитивном обществе слабее, чем современный обмен, задействован в сфере, оперирующей со средствами производства, и сильнее - в сфере перераспределения конечного продукта. Здесь базис такой экономики, в которой пища занимает ведущее место и в которой каждодневный результат производства не зависит ни от массивного технологического комплекса, ни от сложного разделения труда. Это также базис домашнего способа производства: домохозяйств в качестве производящих единиц, разделение труда по половому и возрастному признаку, производство, ориентированное на семейные нужды, и непосредственный доступ домашних групп к стратегическим DecvDcaM Это базис такого социального СТРОЯ пои KOTODOM права на КОНТРОЛЬ над пэо-дуктами производства соединены с правами на использование ресурсов производства и пои KOTODOM с\/шеств\/ет лишь очень огоаниченное движение привилегий в доступе к ресурсам привилегий обусловленных статусом или приобретенных И наконец, это базис обществ в основном организованных по принципу родства Эта характеристика примитивной экономики весьма широко сформулированная безусловно требует спецификации для конкретных случаев Она предлагается только в качестве руководства (путеводителя) к последующему детальному анализу распределения Не мешает также ПОВТОРИТЬ что теомин "примитивные" следует относить к культурам в котооых отсутствует государство и он применим лишь там где экономика Гобш^ еще не преобразованы историческим внедрением государства.

В очень широком смысле, вся масса экономических взаимодействий, зафиксированных в этнографических материалах, может быть сведена к двум основным типам.3 Первый - это "движения vice-versa" между двумя сторонами, хорошо известные как "реципрокация" (А ^ В). Второй тип (централизованные движения) - сбор с членов группы, часто идущий в одни руки, с последующим перераспределением в пределах той же группы:

А А

B/t%D Z) B/i4D С С

удовлетворения материальных нужд человека. Но они, однако, решающим образом обеспечивают общество: поддерживают общественные отношения, структуру общества, даже если и вообще ничего не привносят в общий объем потребительских стоимостей. Без каких бы то ни было дальнейших оговорок они "экономичны" в предложенном значении этого понятия (ср. Sahlins, 1969). 3 Читатель, знакомый с недавней дискуссией о распределении в примитивном обществе, обнаружит, что я обязан этой классификацией Поланьи (Polanyi, 1944,1957,1959), и заметит также отступления от терминологии Поланьи и его трехзвенной (или трехчастной) схемы принципов интеграции. Кроме того, приятно согласиться с Ферсом, что "Каждый исследователь примитивной экономики, на самом

деле, с благодарностью строит свое здание на фундаменте, который возвел Малиновский" (Firth, 1959а, р. 174).

Это "соединение" или "перераспределение" (редистрибуция). Еще в более широком смысле эти два типа пересекаются. Ибо соединение есть организация реципрона-ций, система реципрокностей - факт централизации в ходе генезиса крупномасштабных редистрибуций под эгидой вождей. Однако это самое широкое понимание всего лишь предлагает сосредоточиться в первую очередь на реципрокности и оставляет на долю более изощренной аналитической мудрости разграничивать эти два типа.

По своей социальной организации они сильно различаются. Действительно, соединение и реципрокность могут встретиться в одном (общем) социальном контексте - те же близкие родственники могут объединить свои ресурсы в общем домохозяйстве и, например, в качестве индивидов делиться друг с другом вещами, однако в строгом смысле слова общественные отношения соединения и реципрокности - это не одно и то же. Соединение - это, с социальной точки зрения, отношения внутри, коллективные действия группы. Реципрокность - отношения между, действие одной стороны и ответ на действия другой. Итак, соединение - это выражение общественного единства, в терминах По-ланьи, "центричность". В то время как реципрокность - общественная двойственность, или "симметрия". Соединение обусловливает наличие общественного центра, куда попадают все товары и откуда их поток следует обратно, а также наличие социальных границ, в пределах которых отдельные лица или подгруппы вступают в отношения кооперации. Реципрокность же предполагает две стороны, два далеких друг от друга социально-экономических интереса. Она может способствовать установлению отношений солидарности, так как движение материальных ценностей предполагает помощь, или же взаимную выгоду,_в любом случае социальный факт наличия сторон является неизбежным.

Учитывая несомненный вклад Малиновского и Ферса, Глакмана, Ричардса и Поланьи, не кажется слишком большой самонадеянностью сказать, что нам хорошо известны материальные и социальные обстоятельства, сопутствующие соединению. То, что нам известно, соответствует также утверждению, что "соединение" - материальная сторона "коллективности" и "центричности". Кооперативное производство пищи, ранг и вожде-ство, коллективные политические и церемониальные действия - лишь некоторые примеры обычного для примитивного сообщества контекста соединения. Обобщим еще раз очень кратко:

Повседневная, обыденная разновидность редистрибуций - семейное соединение пищи. Принцип, действующий здесь, заключается в том, что продукты коллективных усилий по добыче пропитания соединяются, особенно при разделении труда, обусловленном кооперацией. Таким образом сформулированное, это правило применимо не только к домохозяйствам, но и к объединениям более высокого уровня, к группам, более крупным, чем домохозяйства, которые формируются для выполнения общей задачи, связанной с добыванием продовольствия - скажем, загон бизонов на севере Великих равнин* или лов рыбы сетями в полинезийской лагуне. С отдельными модификациями, - например, существующая в некоторых местах традиция выделять особую долю за особый вклад в общее предприятие, - принцип остается одним и тем же, как на высшем уровне, так и на низшем, таком как домохозяйство: "коллективно добытые продукты распределяются между членами коллектива".

Северная Америка.

Право привлекать к тем или иным работам подвластное население, так же как долг щедрости, повсюду ассоциируются с системой вождей. Организованное функционирование этих прав и обязанностей есть редистрибуций:

Я полагаю, мы обнаружим, что в любой точке земного шара отношения между экономикой и политикой однотипны. Вождь везде действует как племенной банкир, накапливающий пищу, хранящий ее, оберегающий и затем использующий на благо всего сообщества. Его функции являются прототипом общественной финансовой системы и способа организации государственного достояния наших дней. Если лишить вождя его привилегий и финансовых преимуществ, кто пострадает более всего, как не племя целиком? (Malinowski, 1937, pp. 232-233).

Эти действия "на благо всего сообщества" принимают различные формы: субсидирование религиозных церемоний, общественных зрелищ и войны, создание условий для ремесленного производства, торговли; сооружение сложных технических конструкций, возведение светских и религиозных построек, перераспределение различных местных продуктов, гостеприимство и взаимная поддержка между членами сообщества (по отдельности или объединенно) в периоды лишений... Более широко, редистрибуция, осуществляемая власть имущими, служит двум целям, каждая из которых в конкретном случае может оказаться ведущей. Практическая функция, функция обеспечения: редистрибуция поддерживает сообщество или его деятельность в материальном отношении. В то же время, помимо этого, она обладает инструментальной функцией: как ритуал или символ общности и подчинения централизованной власти редистрибуция поддерживает саму корпоративную структуру, т. е. в социальном отношении. Практическая выгода может быть чрезвычайно значительной, однако какой бы она ни была, соединение, осуществляемое вождем, создает дух единства и центричности, систематизирует структуру, формирует централизованную организацию общественного порядка и общественной деятельности:

...Каждый, кто принимает участие в aha (пир, организованный тикопийским вождем), вынужден участвовать и в кооперации определенных видов, которая на данный момент выходит далеко за пределы его личных интересов и охватывает общество в целом. Такой пир собирает вместе вождей и людей из их кланов, в другое время соперничающих и готовых критиковать друг друга и злословить, но соединившихся здесь, чтобы проявить внешнее дружелюбие. .. Вдобавок к этому, подобная целенаправленная деятельность преследует определенные, социально более широкие цели, которые являются общими в том смысле, что каждый, или почти каждый, сознательно или бессознательно, стремится к их достижению. Например, посещение aha и внесение материальных вкладов на деле оказывает поддержку тикопийской системе власти (Firth, 1950, pp. 230-231).

Итак, мы имеем по крайней мере общую схему функциональной теории редистрибуций. Вероятно, теперь на очереди стоит изучение путей ее развития, задачи спецификации путем сравнительного анализа, филогенетическое изучение стимулирующих ее условий. Экономическая антропология реципрокности находится, однако, на другой стадии разработки. Одна из причин тому - это, по-видимому, модная тенденция рассматривать реципрокность как сбалансированный, безусловный обмен "ты мне - я тебе". Понимаемая как перемещение материальных ценностей, реципрокность на деле часто представ-

ляет собой нечто совершенно иное. В действительности именно путем тщательного анализа отклонений от сбалансированного обмена можно постичь взаимодействие между реципрокностью, общественными отношениями и материальными условиями.

Реципрокность - это целый класс обменных процедур, целый континуум различных форм. И это особенно справедливо в узком контексте материальных трансакций, - если его противопоставить широко трактуемому общественному принципу моральных норм, действующих в контексте "давать-брать". На одном полюсе располагается добровольно оказываемая помощь, незначительный материальный оборот в повседневных родственных, дружеских и соседских отношениях, "чистый дар", как назвал его Малиновский, в отношении которого открытое ожидание ответного дара немыслимо и антисоциально. На другом полюсе - эгоистическое стяжательство, присвоение с помощью сутяжничества или силы, ответом на которое может быть только равное и противодействующее усилие по принципу lex talionis*, "негативная реципрокность", по выражению Гоулднера. В моральном отношении это явно позитивная и негативная крайности. Промежуточные формы - это не просто многочисленные градации степени материального баланса при обмене, это промежуточные формы социабельности (дружественности). Дистанция между полюсами - это, помимо всего прочего, еще и социальная дистанция:

Unto a stranger thou mayest lend upon usury; but unto thy brother thou shalt not lend usury (Deuteronomy xxiii, 21).**

Туземные [сиуаи] моралисты утверждают, что соседи должны быть дружны и проявлять взаимное доверие, тогда как люди издалека опасны и ненадежны с моральной точки зрения. Например, туземцы подчеркнуто честны при взаимодействии с соседями, тогда как при торговле с чужаками часто руководствуются принципом caveat emptor*** (Oliver, 1955, p. 82).

Выгода за счет других сообществ, в основном отдаленных территориально, и в особенности тех, которые воспринимаются как чуждые, не выглядит неприличной по нормам доморощенных обыкновений и привычек (Veblen, 1915, р. 46).

Торговец всегда надувает людей. По этой причине внутренняя торговля в достаточной мере осуждаема, тогда как внешняя, межплеменная торговля приносит бизнесмену (капауку) одновременно и выгоду, и престиж (PospisiU 1958, р. 127).

Схема реципрокаций

м

обмена. I

|ожно выработать сугубо формальную типологию видов реципрокности; типологию, основанную исключительно на таких критериях, как скорость возврата, его 'эквивалентность, и других подобных материальных и механических измерениях обмена. Имея под рукой такую классификацию, можно приступить к поиску корреляций между подтипами реципрокности и различными "переменными", такими, как степень

"Закон равного возмездия" (лат.).

* Чужаку можно давать под проценты, но брату не следует давать под проценты. 1 7 С

** Покупатель должен опасаться (лат.), могут подсунуть "кота в мешке". | | J

близости родства между взаимодействующими сторонами. Преимущество такого способа представления материала состоит в том, что он "научен" или может показаться таковым. Среди недостатков - то, что это общепринятый прием подачи материала, не раскрывающий подлинную творческую "лабораторию". Таким образом, с самого начала необходимо иметь в виду, что выделение различных типов реципрокности более чем формально. Такой аспект, как ожидания, связываемые с отдачей, кое-что говорит о духе обмена, о корыстности или бескорыстии, его обезличенности или наличии эмоционального участия. Любая кажущаяся формальной классификация содержит в себе все эти значимые вещи, является схемой в той же степени моральной, в какой и механической. (То, что признание морального качества относит отношения обмена к числу социальных "переменных", в том смысле, что эти переменные логически связаны, таким образом, с разновидностями обмена, неоспоримо. Это признак того, что классификация хороша.)

Реальные виды реципрокности очень многочисленны в любом конкретном примитивном обществе, не говоря уж о примитивном мире в целом. "Движения vice-versa* могут включать взаимный процесс дележа необработанной пищей, неформальное гостеприимство, церемониальный обмен между свойственниками, заимствование и возмещение, компенсацию специальных и церемониальных услуг, передачу материальных ценностей, скрепляющую мирное соглашение, обезличенный торг и т. д. и т. п. Имеется несколько этнографических попыток уложить в типологию все это эмпирическое разнообразие, например известная схема трансакций сиуаи, принадлежащая Дугласу Оливеру (Oliver, 1955, pp. 229-231; ср. Price, 1962, p. 37 и след.; Spenser, 1959, p. 194 и след.; Marshall, 1961, и др.). В "Преступлении и обычае" Малиновский достаточно широко и неопределенно писал о реципрокности; в "Аргонавтах", однако, он развил классификацию тробрианских видов обмена, базирующуюся на различиях в балансе и эквивалентности (Malinowski, 1922, pp. 176-194). Именно с этой выгодной позиции, ориентированной на непосредственность возврата, был показан весь континуум явлений, названных реципрокностью:

Я имею целью рассмотреть формы обмена, дара и ответного дара, а не бартера или торговли, так как, хотя существуют простые и чистые формы бартера, между ними и чистым даром существует так много градаций и переходных форм, что невозможно прочертить четкой границы, жестко разделяющей торговлю и обмен дарами... Чтобы не допустить ошибок в разборе этих фактов, необходимо дать полный обзор всех форм оплаты и подарка. В этом обзоре на одном полюсе должны быть представлены случаи чистого дара, который дают, ничего не ожидая взамен [см. однако Firth, 1957, pp. 221, 222]. Далее, через множество традиционных форм дара или платы, возвращаемой частично или условно, что накладывается одно на другое, мы подходим к формам обмена, в которых наблюдается более или менее жесткая эквивалентность, и, наконец, к реальному бартеру (Malinowski, 1922, р. 176).

Схему Малиновского можно отделить от тробрианцев и широко применять к реци-прокному обмену в примитивных обществах. Кажется возможным представить весь континуум видов реципрокности, основанных на принципе взаимности обмена ("от'се-versa*), в виде некоего абстрактного пространства, в котором можно в виде многочисленных точек рассеять эмпирические случаи, содержащиеся в конкретных этнографиче-

lib

ских описаниях. Правила, обуславливающие материальный возврат, говоря менее элегантно, "сторонность" обмена, будет иметь решающее значение. Для этого существуют очевидные объективные критерии, такие как терпимость к материальному дисбалансу и длительности отсрочки: начальное перемещение ценностей из одних рук в другие возмещается в большей или меньшей мере, существуют также различия в отводимом для реципрокации (ответного дарения) времени (см. снова Firth, 1957, pp. 220-221). Говоря другими словами, дух обмена кружит между бескорыстной заботой о другой стороне, взаимностью и эгоистическим интересом. Выраженный таким образом принцип "сто-ронности" может быть дополнен, помимо критериев временной отсроченности и материальной эквивалентности, другими, эмпирическими критериями: первоначальная передача может быть добровольной, не добровольной, предписываемой, договорной; возврат может быть свободно предоставляемым, вытребованным или отвоеванным; обмен может сопровождаться или не сопровождаться торгом, а обмениваемые предметы пересчитываться или нет. И так далее.

Классификация видов реципрокности, предложенная в целях ее дальнейшего широкого использования, включает крайние формы и усредненный вариант:

Генерализованная реципрокность, крайняя форма солидарности (А^*Т. В)4

Термин "генерализованная реципрокность" относится к таким трансакциям, которые предполагают альтруистичность, к трансакциям, при которых оказывается помощь и, если есть возможность и есть в этом необходимость, следует ответная помощь. Идеальный вариант - это "чистый дар" Малиновского. Другие, используемые этнографами формулировки, указывающие на этот вид реципрокности - "дележ", "гостеприимство", "свободный дар", "помощь" и "щедрость". Менее социабельиые (дружественные), однако тяготеющие к этому полюсу проявления - "родственный долг", "причитающееся вождю" и "noblesse oblige**. Прайс (Price, 1962) говорит о жанре "ослабленной реципрокности", имея в виду нечетко определенную обязанность реципроцировать (возмещать).

При крайней форме, иначе говоря, добровольном дележе пищей среди близких родственников - логически его значение можно в этом контексте сравнить с сосанием груди младенцем - ожидание непосредственной материальной отдачи не должно проявляться. Оно может быть лишь имплицитным. Материальная сторона взаимодействия подавляется социальной: строгий учет неуплаченных долгов не может вестись открыто и, как правило, они сбрасываются со счетов. Это не означает, что передача вещей в такой форме, даже "любимым", совсем не создает обратных обязательств. Просто эти обязательства не оговариваются ни во временном, ни в количественном, ни в качественном отношениях; ожидания реципрокации неопределенны. Обычно получается так, что время и качество реципро-

* Со времени первоначальной публикации этого очерка "echange generalise [генерализованный обмен (фр.). - Примеч. пер.]" Леви-Строса получил гораздо большую популярность, чем моя "генерализованная реципрокность". Мне жаль, что это так только по одной причине - эти два понятия не относятся к одному и тому же типу реципрокностей (не говоря уж о сфере действия самих явлений). Кроме того, мои друзья и критики предлагали различные альтернативные формулировки "генерализованной реципрокности", такие как "неопределенная реципрокность" и проч. Быть может, час терминологической капитуляции скоро пробьет, но пока я еще держусь.

* Положение обязывает (фр.).

нации определяются не только тем, что было предоставлено дававшим, но также и тем, что и когда ему понадобится, так же как и тем, что и когда сможет дать ему получивший. Получение предмета накладывает нечеткие обязательства проявить реципрокность, когда это будет нужно дававшему и/или когда появится такая возможность у получавшего. Таким образом, возмещение может последовать очень скоро, но может не последовать никогда. Существуют люди, которые даже в надлежащее время неспособны обеспечить чем-либо ни себя, ни других. Хорошим практическим показателем генерализованной реципрокности является наличие одностороннего потока. Неспособность проявить реципрокность не заставляет дающего прекратить давать: предметы перемещаются в одностороннем порядке, в пользу неимущего, в течение довольно длительного периода.

Сбалансированная реципрокность, промежуточная форма (А^^ В)

"Сбалансированная реципрокность" означает непосредственный обмен. При строгом балансе реципрокация традиционно эквивалентна полученной вещи и не допускает отсрочки. Строго сбалансированная реципрокация, одновременный обмен однотипными предметами в равном количестве, не просто смоделированная, но этнографически зафиксированная при некоторых матримониальных взаимодействиях (напр., Reay, 1959, pp. 95 и след.), дружеских договорах (Seligman, 1910, р. 70) и мирных соглашениях (Hogbin, 1939, р. 79; Loeb, 1926, р. 204; Williamson, 1912, р. 183). Термин "сбалансированная реципрокность" можно трактовать и более свободно, применяя его к тем взаимодействиям, которые допускают возврат соответствующей ценности или услуги в пределах ограниченного и довольно короткого временного периода. Большое число "обменов подарками", многие взаимные "платежи", многое из того, что в этнографической литературе фигурирует как "торговля", многочисленные сделки, называемые "куплей-продажей" и осуществляемые при посредстве "примитивных денег"*, принадлежит к жанру "сбалансированной реципрокности".

Сбалансированная реципрокность менее "личностна", чем генерализованная. Для нас важно, что она "более экономична". Стороны вступают во взаимодействие как носители далеких друг от друга экономических и социальных интересов. Материальная сторона трансакций по меньшей мере настолько же важна, насколько социальная: ведется более или менее строгий учет даваемых вещей, которые должны быть возмещены в течение довольно короткого периода. Так, практическим критерием сбалансированной реципрокности может служить неприемлемость одностороннего движения материальных ценностей: отношения обмена прерываются при отсутствии реципрокации в соответствующих временных рамках и с соответствующей нормой эквивалентности. Примечательно, что при генерализованной реципрокности, в ее основных проявлениях, движение материальных ценностей поддерживается доминирующими общественными отношениями, в то время как при основных проявлениях сбалансированной реципрокности общественные отношения зависят от движения материальных ценностей.

* Примитивные деньги, примитивные ".валюты" - это могут быть раковины или снизки раковин,

горшки, циновки, пучки перьев, клыки свиней или собак и т. п., используемые в качестве 170

универсального эквивалента в определенном регионе. | | Q

Негативная реципрокность, полюс антисоциабельности (недружественности) (А а В)

"Негативная реципрокность" - это попытка безнаказанно получить что-либо, ничего не отдавая взамен, определенные формы присвоения и трансакций, затеваемых и осуществляемых ради чисто утилитарных выгод. Среди этнографических понятий, указывающих на этот тип реципрокности - "торг", "бартер", "спекуляция", "сутяжничество", "воровство" и прочие формы стяжательства.

Негативная реципрокность - наиболее обезличенная форма обмена. "Экономическая" ее сущность, с нашей точки зрения, ярче всего выражена в бартере. Участники обмена вступают во взаимодействие как носители противоположных интересов, и каждый из них стремится достичь максимальной выгоды за счет другого. Подходя к взаимодействию с единственной установкой сорвать куш, начинающая сторона или обе стороны имеют своей целью получение незаслуженной прибыли. Одна из наиболее социабель-ных форм, тяготеющая к балансу, - это торг, проходящий в духе "что удастся словить". Начиная с этого, негативная реципрокность охватывает различные формы мошенничества, обмана, краж, насилия и, наконец, хорошо организованных кавалерийских налетов. "Реципрокность" в последних случаях, конечно, условна, это вопрос защиты личных интересов. Поэтому движение ценностей снова может быть односторонним, реципрокация оказывается вынужденной: ее осуществляют, чтобы снять давление (натиск) или же - оказавшись жертвой обмана.

Какой, однако, длинный путь от сосущего материнскую грудь младенца до конных набегов индейцев Великих равнин! Слишком длинный, чтобы можно было не согласиться с тем, что наша классификация стремится охватить чересчур широкий спектр явлений. Но ведь разные виды "движений vice-versa", представленные в этнографических сообщениях, незаметно перетекают одно в другое на всем пространстве континуума реципрокности. Все же не вредно повторить, что эмпирические процедуры обмена чаще всего приходятся на какие-то промежуточные области в этом пространстве, а не на крайние и не на центральные области. Однако вопрос заключается в том, можно ли определить социальные и экономические условия, которые склоняют реципрокность к той или иной из названных областей: к генерализованной, сбалансированной или негативной формам? Я думаю, что да.

Реципрокность и степени родства

лина социальной дистанции между теми, кто обменивается, обусловливает способ обмена. Степень близости родства, как это уже было показано, особенно релевантна форме реципрокности. Реципрокность стремится к полюсу генерализованной по мере нарастания близости родства и к полюсу негативной по мере ослабления родственных связей.

Обоснование почти силлогично. Некоторые формы реципрокности - от добровольного подарка до сутяжничества - соответствуют диапазону дружественности - от жерт-

11!

вы в пользу другого - до эгоистической наживы в ущерб другим. Возьмем как минимальную посылку высказывание Тайлора, что родство идет рука об руку с добротой, "два слова, общий корень* которых удачнейшим образом выражает один из основных принципов общественной жизни". Отсюда следует, что близкая родня имеет склонность делиться, вступать в генерализованный обмен, а дальние родственники и неродственники - склонны иметь дело с эквивалентным обменом или мошенничать. Эквивалентность становится все более обязательной соразмерно с увеличением родственной дистанции, залогом того, что отношения не прервутся окончательно, поскольку с увеличением дистанции наблюдается все меньше терпимости к потерям, хотя и проступает некоторая склонность давать большую меру**. Неродственникам же - "чужим людям", может быть, вообще не "людям" - не должно быть пощады: хорош будет девиз "дьявол берет последнее".

Все это кажется применимым и к нашему обществу, но в примитивном обществе все это куда более значимо. Потому что родство гораздо важнее в примитивном обществе. Прежде всего, это - организационный принцип или идеологическая парадигма для большинства социальных групп и большинства социальных отношений. Даже категория "неродственник" обычно определяется в этой парадигме, то есть, в негативном проявлении, в логическом экстремуме класса - несуществование как состояние существования. И здесь не просто логическая софистика, этоотражает некоторую реальность. Для нас "неродственник" обозначает специализированные статусные отношения позитивного качества: доктор - пациент, полисмен - гражданин, работодатель - служащий; одноклассники, соседи, коллеги по работе. А для них "неродственник" имеет значение отрицания общности (или трайбализма); часто это синоним слов "враг" или "чужак". Подобным образом экономический аспект оказывается просто отрицанием родственной реципрокности: иные институциированные нормы могут вообще отсутствовать.

Однако, у степеней близости родства имеются различные преломления. Родство может быть организовано несколькими путями и то, что является близким родством с одной точки зрения, может не быть таковым - с другой. Условия обмена могут зависеть от степени генеалогической близости (понимаемой в соответствии с местными представлениями), то есть от межличностных родственных статусов. Или же они могут зависеть от степени близости сегментов, от статуса десцентной группы. (Есть подозрение, что там, где эти два аспекта не соответствуют друг другу, более близкие отношения характеризуют реципрокность, присущую индивидуальным взаимодействиям, но это предположение должно быть подтверждено эмпирически.) В целях создания обобщенной модели необходимо обратить внимание также на роль общины в деле определения степеней близости родства. Не только родство организует общину, но и община - родство, так что формы пространственного размещения, или принцип совместного проживания, влияют на измерения дистанций родства и, таким образом, на способы обмена.

Братья, живущие вместе, или дядя со стороны отца и его племянники, живущие в том же доме, насколько позволяют судить мои наблюдения, были на более короткой ноге друг с другом, чем родственники тех же степеней родства, живущие раздельно. Это было очевидно всегда, когда вставали вопросы об одалживании вещей, об оказании помощи, о принятии

Англ. kinship и kindness, соответственно.

* Несколько переплачивать при возмещениях, подробнее см. главу б.

обязательств или ответственности друг за друга (Malinowski, 1915, р. 532; наблюдение относится к маилу).

Человечество [для сиуаи] состоит из родственников и чужаков. Родственники обычно связаны как кровными, так и брачными узами. Большинство из них живут поблизости, и все люди, живущие поблизости - это родственники... Взаимодействие между ними должно осуществляться в духе свободы от коммерциализации - предпочтительно сводиться к соблюдению предписания всем делиться с ближними (то есть к "соединению", по терминологии нашего изложения). Это - отдавание, при котором не ждут возмещения (между самыми близкими родственниками), и одалживание (между менее близкими)... Кроме немногих очень отдаленно родственных членов одного сиба*, люди, живущие далеко друг от друга, - не родственники и могут быть только врагами. Большинство их обычаев кажутся сиуаи неприемлемыми, но некоторые их вещи и технические средства - очень желанными. С ними взаимодействуют только затем, чтобы купить или продать - прибегая к бесстыдному торгу и хитростям, чтобы извлечь столько выгод из этих отношений, сколько удастся (Oliver, 1955 pp. 454-455).

Вот одна из возможных моделей для анализа реципрокности: структура племени может быть представлена как набор секторов, принадлежность к которым определяется принципом близости родства и принципом близости проживания. Характер реципрокности тогда может быть соотнесен с позицией каждого сектора в общеплеменной структуре. Ближайшие родственники, которые предлагают друг другу помощь, являются также и ближайшими родственниками в пространственном смысле: это значит - живут в одном доме, на одной стоянке, в одной деревне, в одном поселке. Взаимное эмоциональное участие (сопереживание) в их взаимоотношениях столь же необходимо, сколь интенсивно их взаимодействие и сколь насущна для них миролюбивая солидарность. Но сострадание и участие становятся все более натянутыми в периферийных секторах, где они "растягиваются" растущей дистанцией родства, так что их проявления куда менее вероятны при обмене с соплеменниками из других деревень и еще менее вероятны в межплеменных взаимодействиях.

Родственно-резидентные группирования образуют расширяющиеся круги совместного членства: домохозяйство, локальный линидж, возможно, деревня, подплемя, племя, другие племена - в конкретных случаях схемы, конечно, варьируют. Структура являет собой иерархию уровней интеграции, но при этом, "глядя изнутри" (в перспективе эго), и "стоя на земле", ее можно представить в виде серии концентрических кругов. У социальных отношений каждого круга есть специфическое качество - отношения домохозяйства, отношения линиджа и так далее - и если это деление на круги не пересекается другими организациями родственной солидарности - ну, скажем, нелока-лизованными кланами или личными киндредами** - то отношения внутри каждого круга являются более солидарными, чем отношения с соседним кругом. Соответственно,

* Сиб- здесь: крупное родственное объединение (десцентная группа), внутри которого в силу его размеров не могут быть прослежены все генеалогические связи.

** Киндред (англ. kindred) - букв, "родня", особая форма родственной организации, при которой точкой отсчета является эго, а потому конкретный состав и конфигурации группы оказываются разными для разных индивидов.

in

реципрокность склоняется к равновесию или стяжательству в соответствии с удаленностью круга. Для каждого сектора определенные способы реципрокности являются характерными или доминантными: генерализованные способы являются доминантными в наиболее узком кругу, утрачивая доминантность в более широких кругах, сбалансированная реципрокность является характеристикой промежуточных секторов, стяжательство - наиболее отдаленных областей. Короче говоря, обобщенную модель функционирования различных форм реципрокности можно получить наложением схемы социума, представленной в виде концентрических кругов, на континуум реципрокности. Такая модель показана на рис. 5.1.

Модель опирается не только на эти два представления: о секторальном делении и вариациях реципрокности. Следует сказать и о наличии здесь третьей составляющей, морали. "Экономические отношения, - писал Ферс, - в гораздо большей степени, чем мы думаем, покоятся на моральных основаниях" (Firth, 1951, р. 144). Естественно, люди должны воспринимать это следующим образом: "Хотя у сиуаи есть отдельные слова, означающие "великодушие", "взаимовыручка", "мораль" (то есть прочные правила) и "доброта", я уверен, что они считают все это близкими, взаимосвязанными аспектами одного и того же свойства "хорошести"" (Oliver, 1955, р. 78). Другой контраст примитивного общества с нашим представляет та же схема организации морали по секторам, что и при организации реципрокности. Нормы скорее характеризуются относительностью и ситуативностью, чем абсолютностью и универсальностью. Иначе говоря, поступок не может быть хорошим или плохим сам по себе, это зависит от того, кто является

Рисунок 5.1. Реципрокность и родственно-резидентные группирования

111

тем "другим", по отношению к которому он совершен. Присвоение вещей другого мужчины или присвоение его женщины является грехом ("кражей", "адюльтером") в лоне своего сообщества, но может быть не только прощено, а и вознаграждено восхищением собратьев, если это случилось вне сообщества. Хотя контраст с абсолютными стандартами иудейско-христианской традиции, возможно, преувеличен: нет моральной системы, которая была бы абсолютной во всех отношениях (особенно в военное время), как невероятно и то, что существует полностью относительная, зависящая только от контекста система моральных норм. Однако ситуативные стандарты, зачастую определяемые с позиций своего сектора, кажутся господствующими в примитивных обществах, и это достаточно контрастирует с нашими собственными стандартами, чтобы повторно потребовать разъяснений у этнологов. Например:

Мораль навахо* скорее контекстуальна, чем абсолютна. Вранье не является всегда и везде неправильным. Правила изменяются в зависимости от ситуации. Обмануть во время торговли с другим племенем - это принятая в моральном плане практика. Инцест (по природе своей контекстуальный грех) - это, возможно, единственное, что осуждается безоговорочно. Использование колдовских техник при торговле с представителями других племен вполне приемлемо... Здесь налицо почти полное отсутствие абстрактных идеалов. В обстоятельст-?т вах традиционной жизни у навахо нет необходимости ориентироваться в понятиях абстрактной морали... В широком, сложном обществе, таком, как современная Америка, где люди приходят и уходят, а бизнес и другие дела должны осуществляться людьми, которые никогда не видели друг друга, - в таком обществе функционально необходимо иметь абстрактные стандарты, преодолевающие конкретную обусловленность ситуации, в которой двое и более взаимодействуют друг с другом (Kluckhohn, 1959, р. 434).

Схема, с которой мы имеем дело, характеризуется по крайней мере трехчастной (звенной) структурой: социум, мораль и экономика. Реципрокность, моральность и деление на сектора - такова структура родственно-племенного группирования.

Но построение схемы - это однозначно гипотетическая стадия исследования. Можно задуматься об обстоятельствах, которые способны изменить социально-мораль-но-реципрокные отношения, заданные этой схемой. В частности, уязвимы предположения о внешних секторах. (Под "внешним сектором" в общем-то можно понимать "межплеменной сектор", этническую периферию примитивного сообщества; на практике реально установить, где позитивная мораль увядает или где межгрупповая враждебность соответствует обычным внутригрупповым ожиданиям.) Взаимодействие в этой сфере построено на силе и обмане - на уабууабу, если использовать звукоподражательное слово, которым добуан обозначают "крутые" дела. Кажется также, что насильственное присвоение является спасительным средством, отвечающим настоятельной необходимости, реализовать которую можно только (или проще всего) военным путем. Мирный симбиоз является лишь совместно найденной альтернативой.

В этих ненасильственных взаимодействиях склонность куабууабу, безусловно, сохраняется; это заложено в секторальную схему. Так что, если сглаживающие враждебность и побуждающие к миру условия достаточно сильны, то отчаянный торг становится инсти-

Навахо - индейский народ группы атапасков, населявший юго-западные районы современных США.

тутом внешних отношений. Мы обнаруживаем тогда гимуали, ментальность базарной площади, обезличенного (непартнерского) обмена между жителями Тробрианских островов, принадлежащими к разным деревням или тробрианцами и другими народами. Но все же гимуали предполагает особые условия, некоторый вид социальной изоляции, которая смягчает экономические трения, не позволяя им разжечь огонь войны. В обычных же условиях торг активно отвергается, в особенности ярко это проявляется, если пограничный обмен имеет жизненно важное значение для обеих сторон, как это бывает там, где различные стратегически значимые предметы специализированного местного производства идут один за другой (обмениваются друг на друга). В этом случае, несмотря на социальную дистанцию, обмен происходит на справедливых условиях - он ушу, сбалансирован: свободная игра уабууабу и гимуали корректируется в интересах симбиоза.

Корректирование осуществляется особыми и тонкими нормативно обусловленными средствами пограничного обмена. Эти средства временами выглядят столь нелепыми, что воспринимаются как некий вид "игры", в которую играют дикари, но на самом деле очевидно их предназначение: снабдить жизненно важную экономическую взаимозависимость иммунитетом против фундаментальной социальной раздробленности. (Ср. с анализом кула*: White, 1959 и Fortune, 1932.) Безмолвная торговля - как раз такой случай: хорошие отношения обеспечиваются путем предотвращения всяких отношений. Но более распространены "торговое партнерство" и "торговая дружба". Во всех случаях, однако, важным является социальное подавление негативной реципрокности. Тогда обмен, в который мир (мирное взаимодействие) уже как бы заранее встроен и при котором торг оказывается как бы вне закона, происходит в форме перемещения равноценных благ, что, в свою очередь, еще более этот мир укрепляет. (Торговое партнерство, часто развивающееся по линиям классификационного родства** и свойства, заключает конкретные трансакции внешних экономических сношений в отдельные капсулы социальной солидарности. Статусные отношения внутренние по своей CVTH проецируются за пределы общины и племени. Реципрокность тогда может "отклониться на-ззд" - в сторону ПРОТИВОПОЛОЖНУЮ чабччабч к некоему генерализованному ТИПУ Здесь снова подношение сделанное в форме дара допускает задержку возврата непосредственное возмещение может быть даже воспринято как непристойность Гостеприимство за которое в следующий раз отплачивают тем же сопровождает формальный обмен предметами торговли Для хозяина не будет необы'чным дать что-нибудь сверх стоимости того что принес его партнер- это и соответствует приличиям поскольку как

* Кула - знаменитый церемониальный о6м"н между жителями Тробрианских островов, впервые описанный Б. Малиновским.

* "Классификационное родство" - термин, относящийся к терминологиям родства и нормативным установкам многих догосударственных обществ. Важнейшей (хотя и не единственной) отличительной чертой так именуемых систем считается применение одних и тех же родственных обозначений (условно скажем "мать", "отец", "сестра", "брат") и соответствующих поведенческих моделей как

к действительным родителям и сиблингам эго, так и к тем, кто таковыми не являются. Например, в турано-ганованских, или ирокезских, а также гавайских, или генерационных, терминологиях одно и то же слово употребляется как для обозначения женщины, породившей эго (говорящее лицо), так и для обозначения целого ряда других женщин, состоящих в родстве иных степеней с эго или даже вовсе не являющихся ему родственницами, то же - и с терминами для породителя, сиблингов и др. категорий родственников. См. также примеч. к с. 119.

бы компенсирует партнеру время, затраченное на путешествие, и открывает кредит. С более широкой точки зрения эта несколько превышенная мера возврата поддерживает торговое партнерство, делая необходимой новую встречу.)

Короче говоря, межплеменной симбиоз видоизменяет условия построения гипотетической модели. Более дружественные отношения, чем это типично для данной зоны, пробивают брешь в периферийном секторе. Контекст обмена ограничен теперь узкой сферой партнерства, обмен - мирный и справедливый. Реципрокность приближается к точке равновесия.

Как я уже говорил, утверждения, которые я высказываю в этом очерке, появились в диалоге с этнографическими материалами. Кажется, стоит приложить некоторые из этих данных к соответствующим разделам. Согласно этому. Приложение А предлагает материал к настоящему разделу, "Реципрокность и степени родства". Это, конечно, не в порядке доказательств - в материалах на деле есть определенные исключения или кажущиеся исключения, - но в порядке демонстрации или иллюстрации. Более того, поскольку идеи складывались у меня постепенно и я обращался за консультациями к статьям и монографиям и в других целях, то нет ничего удивительного, что какие-то данные, содержащиеся в цитируемых книгах и относящиеся к реципрокности, прошли мимо моего внимания. (Я думаю, что это в какой-то мере простительно и что этнографические заметки, содержащиеся в Приложении А, будут интересны еще кому-нибудь кроме меня.)

Какова бы ни была их ценность для демонстрации тех соотношений, которые я нахожу между реципрокностью и степенями родства, эти выдержки должны навести читателя также и на мысль об определенной ограниченности предлагаемой мной перспективы. Показать, что характер реципрокности зависит от социальной дистанции, - даже если это может быть продемонстрировано неоспоримо, - отнюдь не означает претендовать на истину в последней инстанции и не значит предсказать, когда фактически будет иметь место обмен. Систематическая связь между реципрокностью и дружественностью сама по себе ничего не говорит о том, когда эта связь начнет действовать, и тем более - до какой степени она будет действенна. Предположение состоит в том, что сдерживающие силы находятся вне отношений как таковых. Объектом заключительного анализа должна быть более широкая культурная структура и ее адаптивная реакция на окружающую среду. С этой более широкой точки зрения становится возможным выделить в каждом конкретном случае значимые секторальные линии и категории родства, а также конкретизировать формы реципрокности, специфичные для различных секторов. Даже если знать, что близкие родственники должны и могут делиться между собой, к примеру, едой, то отсюда не следует с необходимостью, что так в действительности и случится. Общий культурно-адаптивный контекст может сделать интенсивный дележ дисфункциональным и неуловимым образом предопределить кончину общества, позволяющего себе излишества. Позвольте мне процитировать in extenso* пассаж Фредерика Барта из блестящего экологического исследования о южноперсидских кочевниках. Он замечательно демонстрирует необходимость более широкого подхода, который должен быть положен в основу объяснения; здесь детально описана ситуация, которая лишает смысла интенсивный дележ:

Полностью, без сокращений (лат.).

Стабильность пастушеского населения зависит от поддержания равновесия между плодородием пастбищ, численностью популяции животных и народонаселением. Наличные пастбища, с учетом техник выпаса, задают максимальный лимит общей популяции животных, которую способна поддержать данная территория; в то же время соотношение кочевнического производства и потребления определяет минимальный размер стада, нужный для поддержания человеческой хозяйственной группы (домохозяйства). Совокупная необходимость обеспечивать эти два вида равновесия создает большие трудности для сохранения популяционного баланса в пастушеской экономике: человеческая популяция должна быть чувствительной к нарушениям равновесия между стадом и пастбищем. Для земледельческих народов или охотников и собирателей достаточен грубый, типа описанного Мальтусом, популяционный контроль. С ростом населения голод и уровень смертности увеличиваются до тех пор, пока не достигается баланс, при котором народонаселение стабилизируется. Там, где пастушеский номадизм доминирует или носит исключительный характер, население кочевников, если оно подлежит такой форме популяционного контроля, не сможет установить популяционного баланса, и тогда окажется, что полностью нарушены основы его жизнеобеспечения. Это довольно просто, поскольку производственный капитал, на котором зиждется их существование, - это не только земля, это и животные, другими словами, еда. Пастушеская экономика может поддерживаться до тех пор, пока не возникает угрозы этому обширному запасу пищи (стаду). Пастушеское население может поэтому достичь стабильного уровня, только если другие способы эффективного контроля численности населения вводятся раньше голода и повышения уровня смертности. Первое условие для такой адаптации - это наличие модели частного владения скотом и индивидуальной экономической ответственности каждого домохозяйства. При таких моделях популяция фрагментируется в процессе своей экономической деятельности, и негативные экономические факторы наносят свои удары избирательно, устраняя некоторых представителей популяции (они, к примеру, оказываются вынужденными перейти к оседлости) и не затрагивая других представителей той же популяции. Это было бы невозможно, если бы корпоративная организация с ее уважением к политической жизни и правам на пастбища была бы также релевантна условиям экономической ответственности и выживаемости (Barth, 1961, р. 124).

Теперь, еще есть нечто, что следует учитывать в особых случаях, когда реципрокность дает сбой: люди могут быть скаредными. Ничего не было сказано ни о силах, поддерживающих отношения обмена, ни, что более важно, о силах, противостоящих обмену. Вот противоречия примитивного общества: склонность к удовлетворению собственных интересов, которые несовместимы с традиционно требуемым высоким уровнем дружественности. Малиновский заметил это уже давно, а Ферс в ранних записках о пословицах маори умело вносит ясность в это противоречие: неуловимое взаимодействие между моральным диктатом, утверждающим необходимость делиться, и узкими экономическими интересами. Широко распространенный семейный способ производства для собственного потребления, как можно заметить, опускает продуктивность до сравнительно низкого уровня, даже при том, что он ориентирует экономические интересы внутрь домохозяйства. Способ производства, таким образом, не предоставляет себя с готовностью в распоряжение общей экономической солидарности. Предположим, что дележ требуется по моральным соображениям, например ввиду затруднительного положения близкого родственника. Однако все те обстоятельства, которые делают дележ целесообразным и нужным, могут

ш

все же не пробудить в обеспеченном человеке желания следовать данной норме. Ведь помимо того, что, помогая другим, мало что можно приобрести, у такого фактора социальной солидарности, как родство, нет железных гарантий прочности. Принятые в обществе моральные установки предписывают определенный экономический курс, а публичность примитивной жизни, увеличивая риск возбудить зависть, развить жадность, породить враждебность и повести впоследствии к экономическому наказанию, склоняет людей придерживаться этого курса. Но, как это хорошо известно, из того факта, что в обществе есть система морали и запретов, не очевидно, что каждый безоговорочно им следует. Могут наступить и времена база-база, "особенно поздней зимой, когда домохозяйство прячет запасы пищи даже от родственников" (Price, 1962, р. 47).

То, что биза-база - ситуация, время от времени возникающая у многих народов, не должно сбивать нас с толку. Как известно, сирионо* сделали враждебность и скаредность нормой повседневной жизни. Довольно интересно, что сирионо при этом проповедуют обычные нормы примитивных экономических взаимоотношений. Например, согласно этим нормам, охотник не должен есть мясо животного, которое он убил. Но фактически, сектор дележа не просто очень узок, "дележ редко обходится без проявлений недоверия и определенных недоразумений; человек всегда чувствует, что он - именно тот, кого обошли", так что "чем больше добыча, тем угрюмей охотник" (Holmberg, 1950, pp. 60,62; ср. pp. 36, 38-39). Сирионо, таким образом, принципиально не отличаются от других примитивных обществ. Они просто реализовали в крайних формах возможность, остающуюся чаще нереализованной - возможность, обусловленную тем, что структурные стимулы к щедрости оказываются неадекватными в периоды тяжелых испытаний. Но в таком случае сирионо предстают локальной группой перемещенных и культурно деградировавших лиц. Вся эта культурная шелуха, начиная с правил дележа и кончая институтами вождества и терминологией родства типа кроу** - лишь издевательство над их несчастным положением.

Реципрокность и ранг родства

в

VATfl ОГ

настоящий момент очевидно (это наглядно иллюстрируют материалы Приложения А), что в любом реальном обмене несколько обстоятельств могут одновременно влиять на движение материальных ценностей. Степень близости родства, хотя, возможно, и очень значимая, не обязательно играет решающую роль. Могут сказываться и ранги родства, богатство или бедность родственников, вид обмениваемых ценностей (еда это или предметы длительного пользования), а также другие факторы. Для удобства изложения и интерпретации эти факторы полезно дифференцировать и рассмотреть по отдельности. В соответствии с этим, мы теперь обратимся к рассмотрению соотношения между реципрокностью и рангом родства. Но с одной оговоркой: предположения о корреляции вариаций степеней родства и форм реципрокности или рангов

* Сирионо, сириано - этническая группа индейцев в пограничных районах Колумбии и Бразилии. ** Терминология родства типа кроу - вид классификационной терминологии (назван по имени одной из этнических групп индейцев Северной Америки), характеризующийся так называемым генерационным скосом: в одну родственную категорию с единым наименованием включаются 107

родственники эго, принадлежащие к разным поколениям. | Q |

родства и форм реципрокности могут обосновываться, или даже иллюстрироваться по отдельности лишь в той мере, в какой можно подобрать примеры, в которых действует лишь один из рассматриваемых факторов (считая, что "остальные вещи сохраняются без изменений"). Но в действительности же стоящие за этими рассуждениями реальные явления не существуют сами по себе. Очевидно, что задачей дальнейшего анализа должно быть постижение принципа совместного и одновременного действия нескольких "переменных". Здесь, в лучшем случае, сделаны лишь первые шаги на этом пути.

Ранговая дифференциация в той же мере, в какой и родство, предполагает экономические коннотации. Вертикальная ось обмена между людьми различных рангов - преломление ранговых отношений в обмене - может влиять на формы трансакций точно так же, как влияет на них горизонтальная ось дистанции родства. Ранг до некоторой степени и предполагает привилегии, droit du seigneur*, и налагает обязанности, noblesse oblige. Права и обязанности выпадают на долю обеих сторон, как на долю старших родственников, так и на долю младших, и те и другие выполняют определенные требования и имеют определенные преимущества, причем понятия, почерпнутые из эпохи феодализма, не соответствуют экономической справедливости, обычно характерной для примитивного родственного ранжирования. В историческом контексте noblesse oblige вряд ли уравновешивает droits du seigneur. В примитивном же обществе неравенство социальных статусов во многих случаях сосуществует с экономическим равенством. Часто высокий ранг фактически обеспечивается и поддерживается только всепобеждающей щедростью; порой материальное преимущество бывает на стороне подчиненного. Возможно, слишком смело видеть в отношениях ребенка и родителя элементарную форму родственного ранжирования и его экономической этики. Тем не менее, отеческое попечение действительно является распространенной метафорой примитивной системы вождей. Вождеский ранг - это обычно следствие более высокого происхождения, а оно определяется генеалогическим "старшинством". Так что это совершенно естественно, что вождь - "отец", подданные - его "дети", и это не может не влиять на экономические отношения.

Экономические требования ранга и субординации взаимозависимы. Проявление требований вождя открывает путь для запросов, снизу и наоборот - нередко умеренная демонстрация щедрости оказывается достаточной для того, чтобы вызвать к жизни в "широком мире" традиционные представления о долге по отношению к вождю, исполняемом в форме "местной банковской процедуры" (ср. Ivens, 1927, р. 32). И тогда правильное название экономическим отношениям между родственными рангами - "реципрокность". Более того, реципрокность, по справедливости классифицируемая как генерализованная. Хотя она не настолько социабельна (дружественна), как взаимопомощь ближайших родственников, она, тем не менее, приближается именно к этим точкам континуума реципрокности. Правда, люди сами приносят ценности власть имущим (возможно, по призыву или по требованию), в то время как у них - у власть имущих люди смиренно просят требующиеся им вещи. И все же рационализацией как первого, так и второго часто выступают помощь и нужда, а виды на возмещение, соответственно, и в том и в другом случаях, бывают неопределенны. Реципрокация может быть отложена до тех пор, пока нужда не ускорит ее, она не обязательно предполагает

Право господина (фр.).

эквивалентность изначальному дару, и движение материальных ценностей может быть несбалансированным, благоприятствующим лишь одной из сторон в течение длительного времени.

Реципрокность сплетена с различными принципами родственного ранжирования. Ранжирование по поколениям, при котором старшие являются привилегированной стороной, может быть весьма значимым среди охотников и собирателей не только в семейной жизни, но и в жизни стоянки в целом, и, соответственно, широко распространенная реципрокация между младшими и старшими - это характерное правило общественного обмена (ср. Radcliffe-Brown,1948, pp. 42-43). У тробрианцев есть слово для обозначения экономической этики, подобающей в отношениях между людьми разного ранга внутри одних и тех же десцентных групп - покала. Эта этика состоит в том, что "От младших членов субклана ожидаются подарки и услуги по отношению к старшим, от последних же взамен ожидается оказание младшим помощи и предоставление им материальных благ" (Powell 1960, р. 126). Даже там, где ранг привязан к генеалогическому старшинству и где высшей ступенью ранговой иерархии является "должность и власть" - власть и положение вождя в полном смысле этого термина - этика остается той же. Возьмем полинезийских вождей, "держателей должностей" в крупных, сегментированных политических образованиях: поддерживаемые, с одной стороны, множеством различных податей в пользу вождя, они порой отягощены, как многие это наблюдали, еще большим количеством обязательств по отношению к подвластному населению. По-видимому, всегда "экономическим базисом" примитивной политики является щедрость вождя; ее проявления - это действия одновременно и положительные с моральной точки зрения, и возлагающие на общинников определенные обязательства. Или, если посмотреть более широко, весь политический порядок поддерживается осевыми потоками материальных ценностей вверх и вниз вдоль оси социальной иерархии, где каждый подарок не просто отмечает статусное соотношение, но, как элемент генерализованной реципрокности, не возмещается непосредственно и побуждает к лояльности.

В общинах с установленной ранговой иерархией сложившаяся структура принуждает к генерализованной реципрокности, и, оперируя, эта система обмена имеет огромное влияние на систему ранжирования. Однако существует целый ряд обществ, в которых ранжирование и лидерство в основном достигаются личными усилиями; здесь реципрокность более или менее связана с формированием самих рангов, как с "пусковым механизмом". Связь между реципрокностью и рангом основывается в первом случае на формуле "быть знатным - значит быть щедрым", во втором случае - "быть щедрым - значит быть знатным". В первом случае преобладающая ранговая структура влияет на экономические отношения; во втором - реципрокность влияет на иерархические отношения. (Приходит на ум аналогичная обратная связь в контексте дистанции родства. Гостеприимство, в частности, используется, чтобы предложить дружественные отношения _ Это обсуждается ниже. Джон Таннер, один из тех "диких белых", которые внедрились в мужское население индейцев, рассказал историю, более чем подходящую в данном случае: вспоминая, как его семья оджибве была спасена от голода семьей му-скогов, он заметил, что если кто-нибудь из его семьи когда-либо впоследствии встретит

ш

кого-нибудь из той семьи, "он должен будет называть его братом" и обращаться с ним соответственно (Tanner, 1956, р. 24).)

Термин "пусковой механизм" принадлежит Гоулднеру. Он следующим образом объясняет, почему реципрокность можно рассматривать как пусковой механизм:

...она помогает инициировать социальное взаимодействие и является функциональной на ранних стадиях развития определенных групп до того, как они развили и дифференцировали традиционную систему статусных обязанностей... Хотя не вызывает сомнений, что вопрос о происхождении может легко затянуть в метафизическую трясину, на деле многие социальные системы (возможно, больше подойдет "отношения и группы") имеют вполне определенные источники. Браки совершаются не на небесах... Сходным образом корпорации, политические партии и другие виды групп имеют свои источники... В течение продолжительного времени люди собирались вместе в разных сочетаниях и комбинациях, предопределяя возможности создания новых социальных систем. Все ли эти возможности реализованы в настоящее время?.. Хотя эта перспектива на первый взгляд может показаться функционалисту чем-то чуждым, но раз она ему представлена, он может предположить, что определенный механизм, благоприятный для кристаллизации социальной системы из эфемерных контактов, будет в какой-то мере институциали-зирован или устоится иным образом в каком-то обществе. Мне кажется, в этом случае норма реципрокности станет одним из многих пусковых механизмов (Gouldner, 1960, pp. 176-177).

Экономическая неуравновешенность - это ключ к развертыванию щедрости, генерализованной реципрокности, так же как и пусковой механизм ранжирования и лидерства. Подарок, который еще не возмещен, во-первых, "создает что-то между людьми": это порождает непрерывность в отношениях, солидарность - по крайней мере до тех пор, пока обязанность обмениваться не будет отменена. Во-вторых, оказавшись в "тени задолженности", получатель стеснен в своих отношениях с дарителем. Тот, кто облагодетельствован, находится в позиции дружелюбия, внимательности и отзывчивости по отношению к своему благодетелю. "Норма реципрокности", как замечает Гоулднер, "выдвигает два взаимосвязанных минимальных требования: (1) люди должны помогать тем, кто помог им и (2) люди не должны вредить тем, кто им помог" (там же, р. 171). Эти требования так же действенны в горах Новой Гвинеи, как и в прериях Пеории - "Подарки (у гаука-гама*) возмещаются. Они образуют долг и вплоть до его погашения отношения между людьми остаются в состоянии неравновесия. Должник должен быть предупредителен в отношении тех, кто имеет преимущество перед ним, в противном случае он рискует быть посмешищем" (Read, 1959, р. 429). При том уважении, которое выпадает щедрому человеку со всех сторон, щедрость используется в роли пускового механизма лидерства, потому что она создает сторонников. "Богатство находит друзей, - пишет Дениг о честолюбивых устремлениях ассинибоин**, - так же, как это бывает везде" (Denig, 1928-29, р. 525).

Помимо высокоорганизованных вождеств и простых охотников и собирателей, существует множество промежуточных племенных обществ, в которых основные местные лидеры достигают выдающегося положения, не получая при этом ни "должности", ни

Гаука-гама - этническая группа папуасов Новой Гвинеи.

* Ассинибоин, ассинибойны - индейский народ группы сиу в США.

титула, с соответствующими изначально предписанными привилегиями и влиянием на корпоративные политические группы. Этих людей, которые, как говорится, "сделали имя", можно считать "бигменами", "важными людьми", "быками", которые возвышаются над общим уровнем стада, собирают последователей и таким образом достигают авторитета. Меланезийский "бигмен" - это как раз такой случай. То же самое "вождь" индейцев прерий. Процесс привлечения личных приверженцев и восхождения к вершинам славы отмечен рассчитанной щедростью - если не действительным участием по отношению к ближним. Генерализованная реципрокность в большей или меньшей степени включается в пусковой механизм.

Генерализованная реципрокность связана с ранговой системой общества разными способами. Мы уже охарактеризовали экономику вождества с точки зрения иных форм трансакций как редистрибуцию (или крупномасштабное соединение). В этом пункте возникает вопрос, типичный для эволюциониста: "Когда одно уступает дорогу другому: реципрокность - редистрибуций?" Этот вопрос, однако, может ввести в заблуждение. В принципе, редистрибуция, осуществляемая вождем, не отличается от родственно-ранговой реципрокности. Скорее, она основана на принципе реципрокности, высокоорганизованной форме этого принципа. Редистрибуция, осуществляемая вождем, - это централизированная, формальная организация родственно-ранговой реципрокности, обширная общественная интеграция прав и обязанностей руководителя. Этнографический мир не преподносит нам внезапного появления редистрибуций. Он говорит о постепенном и мягком становлении централизации. Будет правильным связать наши характеристики - ранговая реципрокность против системы редистрибуций - с формальными различиями в процессе централизации и таким путем решить проблему эволюции.

Система реципрокности бигменов должна быть достаточно централизованной, а система вождей - достаточно децентрализованной. Их разделяет лишь тонкая линия, но это может быть важным. Между централизацией в меланезийской экономике бигменов, как у сиуаи (Oliver, 1955), и централизацией власти вождя на северо-западном побережье Северной Америки, как у нутка (Drucker, 1951), трудно провести грань. В каждом случае лидер интегрирует экономическую активность своих приверженцев, рассеянных на более или менее обширной площади: он действует как сортировочная станция для товаров, ре-ципрокно циркулирующих между его собственной и другими группами общества. Экономическое взаимодействие со сторонниками то же самое: лидер является основным получателем и дарителем благ. Тонкая линия различий такова: лидер нутка является держателем "должности" в линидже (домашней группе), его сторонники составляют эту корпоративную группу, а его центральное экономическое положение определяется традиционно предписанным долгом по отношению к вождю и обязанностями вождя. Так централизация встроена в структуру. У сиуаи же - это персональное достижение. Наличие последователей - это результат проявленной щедрости, положение лидера - плод личных усилий, и вся структура как таковая развалится с падением главного бигмена. Я полагаю, что большинство из нас, исследующих "экономику редистрибуций", причисляют сюда индейцев Северо-Западного побережья; попытка же приписать этот уровень экономической интеграции сиуаи может в конечном счете вызвать несогласие. Это нэво-

1ЭВО-

ш

дит на мысль, что политическая организация реципрокности имплицитно признается решающим фактором. Там, где ранжированная по родству реципрокность задается "должностью" и политическим группированием, где она является suigeneris в силу традиционных обязанностей, - там она приобретает отличительные черты. Подходящее название для этих отличительных черт - "вождеская редистрибуция".

Другие отличительные свойства вождеской редистрибуции также заслуживают того, чтобы быть отмеченными. Это другие отличительные признаки централизации. Поток товаров как в руки, так и из рук власть имущих в большинстве этнографических примеров по преимуществу не интегрирован. Подчиненные платят вождю в определенных случаях дань и по отдельности, и часто по отдельности получают от него блага. Хотя всегда имеют место значительные поступления и широкомасштабные подаяния - скажем, во время церемоний инаугурации вождей, - основные движения материальных ценностей, циркулирующих между вождем и народом, состоят из фрагментарных и независимых друг от друга трансакций: подарок вождю - с одной стороны, оказание вождем помощи - с другой. Так что, если исключить особые случаи, вождь имеет лишь незначительный постоянный оборот. Это - обычная ситуация для небольших вождеств островов Тихого океана. Примером могут быть Моала (Sahlins, 1962b) и, по-видимому, Тикопиа. Возможно, это окажется верным и для пастушеских вождеств. Вместе с тем, бывают случаи, что вождь может гордиться значительными поступлениями и более или менее значительными актами раздачи, а временами и большими запасами, осевшими у него благодаря давлению на общество. Здесь независимые акты почитания или действий по принципу nobtess oblige менее значимы. И если к тому же социальные масштабы вождеской редистрибуции имеют экстенсивный характер - широкое, дисперсное, сегментированное политическое образование, - то она приближается к той степени центричности, которая была характерна для классической magazine экономики античной древности.

В Приложении В представлены иллюстративные этнографические материалы о соотношениях между рангом родства и реципрокностью. (См. выдержку из Malo в В.4.2 и из Bartram в В.5.2 о magazine экономике различной степени выраженности.)

Реципрокность и богатство

В соответствии с менталитетом юкагиров*, "человек, у которого есть запасы, должен делиться ими с теми, у кого их нет" (Jochelson, 1926, р. 43).

Обычай делиться снова и снова понятен в общине, где каждый время от времени рискует оказаться в затруднительном положении, так что именно голод и нужда делают людей щедрыми, поскольку каждый таким путем страхует себя от голода. Тот, кто нуждается сегодня, получает помощь от того, кто может оказаться в нужде завтра (Evans-Pritchard, 1940, р. 85).

Одна из целей предыдущего раздела о ранге и реципрокности состояла в том, чтобы показать, что ранговые различия или попытки их установить имеют тенденцию распространять генерализованную реципрокность за пределы традиционной сферы дележа.

Юкагиры - пешие охотники на северо-востоке Сибири.

Такой же вывод можно сделать о различиях в степени материальной обеспеченности, зачастую так или иначе связанных с ранговыми различиями.

Если я беден, а мой товарищ богат, что ж, это несколько осложняет наши отношения потенциальной материальной заинтересованностью - конечно, если мы остаемся товарищами или по крайней мере поддерживаем знакомство в течение длительного времени. Здесь есть, в частности, сложности, если не определенное richesse oblige*, и для богатого.

Другими словами, при наличии некоторой общественной связи между теми, кто обменивается, различия в степени состоятельности делают взаимодействия между ними более альтруистическими (генерализованными), чем они были бы в противном случае. Различие в достатке - или в способности восполнять богатство - может уменьшить дружественность в сбалансированных взаимоотношениях. Как скоро обмен сбалансирован, сторона, которая не может себе позволить продолжать его, приносится в жертву стороне, которая в нем не нуждается. Чем больше разница в богатстве, тем, следовательно, больше должна быть демонстративная помощь богатого бедному - чтобы поддерживать необходимый уровень дружественности. Следуя дальше этой линии рассуждений, уклон в сторону генерализованного обмена усиливается там, где разрыв в экономическом положении (с точки зрения традиционных потребностей, особенно самых насущных) простирается от избытка, с одной стороны, до нехватки, с другой. Искать проявлений генерализованной реципрокности следует прежде всего в дележе пищей между имущими и неимущими. Одно дело требовать возмещения за некогда подаренные скальпы дятлов, другое_подать грошик брату! Пусть даже это будет голодный чужеземец.

Слово "брат" здесь важно. То, что нужда и бедность делают людей щедрыми - понятно. Это функционально там, "где каждый время от времени рискует оказаться в затруднительном положении". Это, однако, еще более понятно и еще более вероятно там, где превалирует родственное сообщество и родственная мораль. То, что экономики в целом построены на основе комбинированного действия нужды и различий в накоплениях, не является секретом для Экономической Науки. Но, в таком случае, это экономики не обществ, которые, как нуэры, вынуждены урывать себе пропитание, ограниченное и ненадежное, и также не тех обществ, которые переживают лишения сплоченными родственными общинами. Здесь перед нами именно такие обстоятельства, в которых индивидуальное накопление богатства становится неустойчивым и дисфункциональным. И если обеспеченный человек не соблюдает правила игры, его освободят от нажитого тем или иным способом:

Бушмен может далеко зайти в стремлении избежать зависти других бушменов, и поэтому то немногое имущество, что есть у бушменов, постоянно циркулирует среди членов группы. Никто не стремится подолгу держать у себя, скажем, хороший нож, если даже ему этого очень хочется, иначе он станет объектом зависти. Когда он будет сидеть, оттачивая острие лезвия, то услышит вкрадчивые голоса других людей, которые говорят: "Посмотрите на него, он восхищается своим ножом в то время, как у нас ничего нет". Вскоре кто-нибудь попросит у него этот нож, ведь каждый хочет иметь такой нож, и придется отдать его. Культура бушменов требует, чтобы они

? Богатство обязывает (фр.).

делились друг с другом, и не было случая, чтобы бушмен отказался поделиться вещами, едой или водой с другими членами его группы. Без жесткой взаимопомощи бушмены не смогут пережить голод и засуху, которые Калахари посылает им (Thomas, 1959, р. 22).

Если потенциал бедности достигает крайней степени, как у большинства собирателей пищи, какими являются и бушмены, самое лучшее - узаконить склонность делиться тем, что у кого-то оказалось в избытке. Исходным условием является то, что некоторые домохозяйства изо дня в день не справляются с удовлетворением собственных нужд. Подверженность периодическим нехваткам пищи могла вызвать к жизни устойчивую традицию дележа внутри локальной группы. Я думаю, это лучше всего объясняет табу, которое запрещает охотникам есть мясо дичи, добытой ими, или менее действенное, но более распространенное предписание распределять мясо некоторых крупных животных между всеми, кто живет на стоянке - "охотник убивает, другие люди едят, говорят юкагиры" (Jochelson, 1926, р. 124). Другой способ сделать дележ пищей правилом, если не законом - это накрепко связать его с моральными ценностями. Если это так, дележ проявляется не только в тяжелые времена, но особенно в хорошие. Уровень генерализованной реципрокности поднимается в случае неожиданной удачи: теперь каждый может преуспеть в благодетельной щедрости:

Они собрали почти триста фунтов (орехов тси)... Когда люди собрали все, что смогли найти, когда каждая пригодная емкость была наполнена, они сказали, что готовы отправиться вместе с нами навестить нама*, но когда мы подогнали джип и позвали их, они были уже заняты своим бесконечным делом - даванием и получением - уже дарили друг другу тси. Бушмены чувствуют острую необходимость давать и получать еду, может быть, чтобы у