Клаудиа Кунц "СОВЕСТЬ НАЦИСТОВ"

СОВЕСТЬ ВОЙНЫ

В 1911 году молодой Гитлер оказывается в ночлежке, заполненной евреями. Старожилы предлагают вновь прибывшему тест на сообразительность. Два близнеца упали в дымоход, а когда их вытащили, один оказался чист, другой - грязен. "Скажите-ка, юноша, кто стал отмываться первым?" "Тот, который грязен", - отвечает Гитлер.

"Неправильно! Глядя на чистого, тот, который грязен, думает, что и он чист".

"Ну, тогда, - продолжает Гитлер, - отмываться станет чистый, ибо он видит грязного".

"Опять неправильно! - Евреи удивленно переглядываются за его спиной: как он глуп, этот Гитлер! Потом объясняют дураку: - Два близнеца просто не смогли бы вместе упасть в узкий дымоход!"

На что Гитлер бросает: подобные еврейские оскорбления его не задевают. А поскольку евреи все-таки приютили его в ночлежке, обещает в будущем окончательно решить их вопрос.

Резюме сей истории: евреи сами отчасти виноваты в холокосте.

Это краткий пересказ пьесы Джорджа Табори "Майн кампф", режиссерская версия которого прошла недавно в одном из московских театров1. На театральных подмостках история превратилась в фарс, Гитлер - в трагикомического героя, а евреи - в "подстрекателей" войны. Получается, будь Гитлер по-сообразительней, а евреи - менее коварны, войны, возможно, и не случилось бы: Не переродился бы Третий рейх в империю зла, и не унесла бы Вторая мировая десятки миллионов жизней.

Всё более отдаляются от нас события 30-40-х годов XX века, и всё чаще при взгляде на те бурные годы у нас возникает отстраненная, недоумевающая улыбка. То ли она относится к комичному облику фюрера, то ли - к трагедии прошедшего века, чьи жертвы кажутся уже призрачными. Но горькая улыбка появляется у человека и в страхе за будущее: XXI век начался суетливо, напряженно и кроваво, почти как его предшественник. Какой сюрприз преподнесут будущие десятилетия? Не затмят ли они своей жестокостью минувшие кошмары? Только память о прошлом, только его скрупулезный анализ поможет человечеству избежать трагических ошибок.

1 Об этом см.: Аннинский Л. Вожди. Заметки нетеатрала// Культура. 2005. 25-31 августа. № 33.

6

Н.В. Лепету хин

Исследование Клаудии Кунц посвящено нацизму - одной из самых злободневных тем исторической науки. Изучению этого явления отдан огромный пласт литературы, хронологические рамки которой простираются с 30-х годов XX века и по сей день. В наше время насчитываются десятки тысяч работ на многих языках мира по этой тематике. Исследования носят как обобщающий характер, так и узкопроблемный. Причем написаны они не только профессиональными историками, но и учеными других специальностей и различной политико-философской ориентации, что, конечно, не обедняет науку, а, напротив, обогащает ее. Основное значение имеет вопрос о том, насколько авторы работ продвинулись в раскрытии сущности изучаемой проблемы.

Работа Клаудии Кунц представляет собой историко-психологическое исследование, в фокусе которого - идеология нацизма, в особенности ее расистская составляющая. Изучению идеологии нацизма, этого важнейшего элемента государственной машины Третьего рейха, посвящен значительный пласт научной литературы. В нашей стране интерес к этой тематике начал формироваться с 30-х годов прошлого столетия1, но первые серьезные научные штудии появились лишь в 70-е годы и носили они преимущественно обобщающий характер2. 80-е годы отмечены относительным затишьем: в свет вышли лишь четыре крупные отечественные работы и классический для нашей историографии труд Галкина3, а также несколько переводных исследований4. Ситуация в этой области кардинально изменилась в 90-е годы, в связи с подъемом в нашем отечестве интереса к нацистской тематике. Тогда издательства развили бурную деятельность по опубликованию в основном переводной мемуарной и исследовательской литературы5. В России начала

1 См.: Аржанов М. Гегелианство на службе германского фашизма. М., 1933.

2 См.: Бланк А.С. В сердце "Третьего рейха": Из истории антифашистского Народного фронта в подполье. М., 1974; Он же. Из истории раннего фашизма. М., 1978; История фашизма в Западной Европе. М., 1978; Филатов М.Н. Нацистские мифы вчера и сегодня. Алма-Ата, 1979.

3 См.: Галкин АЛ. Германский фашизм. М., 1989; Безыменский Л. Разгаданные загадки Третьего рейха. 1933-1941. М., 1981; Рахшмир П.Ю. Происхождение фашизма. М., 1981; Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Преступник № 1. М., 1983; Мельников Д.Е., Черная Л. Империя смерти: Аппарат насилия в нацистской Германии. М.,1987.

4 См.: Бурдерон Р. Фашизм: идеология и практика. М., 1983; Опитц Р. Фашизм и неофашизм. М., 1988.

0 См.: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М., 1991; Рёкк М. Сердце с сердцем: Воспоминания. М., 1991; Пруссаков В. Оккультный мессия и его рейх. М., 1992; Фромм Э. Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии. М., 1992; Са^иойлов Э.В. Фюреры: общая теория фашизма: В 2 кн. Обнинск, 1992; Фест И. Гитлер: биография: В 3 т. М., 1993; Толанд Дж. Адольф Гитлер: В 2 т. М., 1993; Делярю Ж. История гестапо. Смоленск, 1993; Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1993; Рауш-нинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993; Булок А. Гитлер и Сталин. М., 1994; Келтка Э. Я сжег Гитлера. М., 1994; Грюнберг К. Гитлер. М., 1995; Сьюард Д. Наполеон и Гитлер. М., 1995; Геббельс И. Последние записи. Смоленск, 1995; Мичелх С, Мюллер Дж. Командиры Третьего рейха. Смоленск, 1995; Хлебников Г Интимная жизнь Гитлера. М., 1995; Герцштейн Р.Э. Война, которую выиграл Гитлер. Смоленск, 1996; Гудрик-Кларк Н. Оккультные корни нацизма: Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию. СПб., 1997; Райх В. Психология масс и фашизм. СПб., 1997; Клелтерер В. Свидетельствовать до конца: Из дневников 1933-1945. М., 1998; Шпеер А. Воспоминания. Смоленск, 1998; и др.

Совесть войны

7

XXI века сформировалась устойчивая тенденция неугасающего интереса к истории нацизма1.

Нацизм возник в атмосфере, сложившейся после горького поражения Германии в Первой мировой войне В ноябре 1918 года, когда Германия признала свой крах, ее армейские круги почувствовали себя преданными, заявив, что армия не несет ответственности за этот проигрыш, и определив измену как "удар ножом в спину". Кадровое офицерство германской армии, воспитанное в традициях прусского милитаризма, обладало чрезвычайно развитым чувством военного превосходства (столь свойственным, впрочем, всем военным вне зависимости от национальной принадлежности). Легенда о непобедимой и непобежденной германской армии тщательно лелеялась людьми в погонах, а действительное положение дел на фронте и тылу замалчивалось. Германия располагала тогда 184 дивизиями, стоящими под ружьем, и 17 резервными (из них - лишь двумя боеспособными). Союзнические войска выставили против них 205 дивизий плюс 103 резервных, постоянно пополняемых американскими подкреплениями2. В октябре 1918 года был сломлен Дунайский фронт, и 6 ноября из войны вышла Австро-Венгрия. Третьего ноября начались волнения военных моряков в Киле, 7 ноября вспыхнуло восстание в Мюнхене. 9 ноября Большой военный совет посчитал, что Генеральный штаб отдал инициативу, и решил просить перемирия у союзников. В это же время германский канцлер подал в отставку, а кайзер бежал в Голландию. В атмосфере растерянности, страха и паники трое гражданских лиц - принц Макс Баденский, новый канцлер Фридрих Эберт и министр Матиас Эрцбергер - взяли на себя миссию просить союзников по Антанте о начале переговоров. В тот же день социал-демократ Филипп Шейдеман провозгласил с балкона Рейхстага "республику", которая сразу стала предметом ненависти военщины.

Германия погрузилась в океан хаоса политической борьбы и агитационной возни. Хваленая немецкая дисциплина воспитала поколения людей, лишенных свободы выбора и приученных к слепому повиновению. С крушением иерархической пирамиды, с пересыханием потока команд, умело направлявших покорных бюргеров, немцы оказались легкой добычей для ловких прокламато-ров. Ситуацию усугубляли начавшиеся безработица и нищета большинства населения. Для восстановления порядка потребовались военные, объединившиеся в целый ряд самостоятельных формирований: "вольные стрелки", "боевые группы". Эти дружины представляли собой по сути маленькие армии, подчинявшиеся только своим командирам.

Именно в это время военные открыли для себя политику, отчасти компенсировавшую им сломленный боевой дух. Открылся своего рода психологический фронт - военнослужащие организовали "курсы гражданственности". Одним из создателей такой службы стал капитан Эрнст Рём. В начале лета 1919 года курсы закончил бильдунгсофицер Адольф Гитлер. Именно там ему преподали азы доктрины, ставшей позднее идеологией национал-социализма.

1 См.: Аникеев А.А., Колыа Г.И., Пуховская НЕ. НСДАП: идеология, структура и функции. Ставрополь, 2000; Випперман В. Европейский фашизм в сравнении 1922-1982. Новосибирск, 2000; Мэнвем1 Р., Френкель Г. Знаменосец "Черного ордена": Гиммлер. М, 2001; Зигмунд А.-М. Женщины нацистов. М., 2001. Ч. 1; Телицын В.Л. Проект "Аненер-бе": наследие предков и Третий рейх. М., 2001; Гитлер A. Mein Kampf. М., 2002; Шка-ровский М.В. Нацистская Германия и Православная Церковь. М., 2002; Артамошин СВ. Идейные истоки национал-социализма. Брянск, 2002; Залесский К.А. Кто был кто в Третьем рейхе. М., 2003; Гищберг АН. Ранняя история нацизма. М., 2004, и др.

1 Об этом см.: Делярю Ж. История гестапо. Смоленск, 1992. С. 19.

8

Н.В. Лепетухин

Принятая в Веймаре в августе 1919 года конституция при всех своих явных демократических достоинствах, содержала некоторые положения, позволившие в дальнейшем споро покончить с республиканскими институтами. А республиканское правительство, уверовав в незыблемость утвержденного закона, не придало вовремя должного значения деятельности агитаторов.

Противники Веймарской республики быстро поняли, что к успеху их приведет метод постепенного просачивания во все ее институты. Повсеместно афишируя свою преданность, они обеспечили себе доступ к важнейшим рычагам государственного управления.

Капитан Рём и его единомышленники были нацелены на возвращение старого порядка. И начали они с создания множества националистических организаций. Раздробленность движения на мелкие группы затрудняла отслеживание их деятельности, на случай же репрессивных мер позволяла распределить ответственность среди многих лиц, дабы затем восстановить группы уже под новым названием. Подобная тактика вводила власти в заблуждение и придавала заговорщикам сил.

В одну из таких групп - Немецкую рабочую партию, руководимую Антоном Дрекслером, - в сентябре 1919 года вступил Адольф Гитлер. Довольно быстро он стал ее лидером, а в августе 1921 года преобразовал в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Численность партии стремительно росла благодаря широко и умело развернутой пропаганде - отбору нужного информационного материала, доведения его до уровня, вызывавшего доверие, но не поддававшегося научному анализу, придания ему иллюзорной стройности путем повторения примитивных, но доступных всем лозунгов, постоянных обвинений правительства в предательстве и т. п. Своих идейных противников НСДАП предпочитала урезонивать не словом, а кулаком и дубинкой. Для этих целей была организована специальная команда. Так возникли формирования СА - штурмовиков.

Лучшими агитаторами партии показали себя военные, из них же складывался костяк отрядов СА, которые по численности и мощи вскоре превысили даже состав регулярной армии.

Идеология - это сложная структура, в которую включена не только содержательная, но и практическая часть - программа и способ внедрения идей - пропаганда. Классическая модель создания идеологии предполагает, что теоретические концепции формируются и развиваются в книжном, виртуальном виде. Нацисты же провозглашали себя "людьми действия", и началом их деятельности оказывалась программа, а не теория. В рассуждениях Гитлера подчеркивался искусственный характер идеологии, в деле создания которой решающая роль отводилась лидеру ("принцип Гитлера")1.

Тематика нацистской пропаганды была ориентирована на различные слои немецкого общества, но особенный отклик находила в армейских кругах. Ее тезисы не отличались от того, что проповедовалось на "курсах гражданственности": ликвидация парламентской системы, концентрация власти в руках государства, управляемого всевластным фюрером, периодически проводимые плебисцитарные референдумы и т. д. Конституция государству не нужна, поскольку она сдерживает его развитие. Государство не должно терпеть противников ре

1 Подробнее об этом см. автореферат диссертации на соискание степени доктора исторических наук: Макарова A.M. Доктрина национал-социализма как объект социально-критического анализа. Сыктывкар, 2005.

Совесть войны

9

жима: никаких оппозиционных партий, никакой "демократической" прессы - всё должно быть подчинено интересам государства.

Хитрость тоталитаризма заключалась в отождествлении правящей партии с родиной и государством. А, с точки зрения господ офицеров, для защиты родины (партии) все средства хороши. Интересы отдельной личности в расчет не принимались, поскольку она -лишь часть коллектива, во имя которого должна жертвовать всем. Отсюда - необходимость в жесткой, непререкаемой армейской дисциплине, в подчинении воле харизматического лидера, подавлении любой попытки сопротивления или даже оппонирования режиму.

Эти базовые принципы расцвечивались набором расистских аргументов: ценность чистоты германской крови, превосходство арийской расы, "вечная" борьба "высших" народов с "низшими" и т. п. Особое место в национал-социалистических идеологических построениях всегда принадлежало спекуляциям на научных достижениях. Обращение к точным, проверенным опытным путем данным придавало идеологии флёр респектабельности в глазах обывателей. Науке можно придавать ценностный смысл и на этом основании включать ее в идеологию, особенно если речь идет о будущей политике завоевания. В этом случае практически все отрасли знаний, и в первую очередь биологические, а также связанные с изучением пространства, в той или иной мере служат оправданию завоеваний. Научные представления подкреплялись у нацистов дополнениями о знании "в целом", знании о сокровенном. Именно так трансформировалась в миф о чистоте крови расовая теория.

Любая идеология, претендующая на влияние, обосновывает свою значимость ссылками на традицию и авторитет. Обращение к немецкой научной традиции придавало нацистским идеям дополнительную основательность. В особую группу исследователи нацизма выделяют работы Ф. Ратцеля, К. Хаусхо-фера, Ж.-А. Гобино и Х.-С. Чемберлена, которых относят к непосредственным предшественникам национал-социалистических идей.

Нацистская модель мира, основанная на расовой исключительности арийцев, костяк которых составляли немцы, распространилась за период Второй мировой войны почти на всю территорию Европы. Наиболее понятный и привлекательный для немцев геополитический подход предполагал территориальные изменения - восстановление границ Германии и возврат ее прежних колоний. Однако в этих вопросах нацисты заходили дальше простого пересмотра результатов Первой мировой войны, апеллировали к пангерманистам с их идеей Великой Германии. Так проводилась в жизнь нацистская идея единства немецкого народа, живущего в одном государстве. Если германское пространство было подчеркнуто единым, то оккупированные территории подчеркнуто расчленялись. Колонизация захваченных территорий подразумевала расовую сегрегацию переселенцев в зависимости от чистоты крови. Вокруг немецкого государства должно было быть создано кольцо колоний, население которых принадлежало бы исключительно к "чистой расе". Предполагалось, что после окончания войны территориальное оформление получит и расовая элита - СС. Гитлер предложил Гиммлеру избрать Бургундию в качестве центра сверхнационального арийского ордена, поддерживаемого СС.

Для расово неполноценных представителей как покоренных народов, так и германского общества отводились замкнутые пространства концлагерей и гетто. Особым типом наци-сакрального пространства становился концлагерь, где реализовывалось непосредственное противостояние сверхчеловека (охранника СС) и недочеловека (еврея-заключенного).

10

Н.В. Лепету хин

В представлении Гитлера мир представал биполярным, состоящим из арийцев и неарийцев, между которыми велась постоянная борьба. Нацистами выдвигался новый критерий избранности, понимаемый как единство чистоты крови и "правильного мировоззрения". Таким образом приземленная коллективистская концепция "расовой общности" противопоставлялась библейскому избранному народу - евреям. Общность мыслилась как единство, но не как равенство. Нацисты были противниками любого эгалитаризма, толкуя его как марксистское стремление подавить индивидуальность и превратить людей в толпу.

При всем том антисемитизм - отнюдь не изобретение нацизма. Французский исследователь Леон Поляков, детально прослеживая зарождение антисемитизма в различных государствах Европы начиная с VI века, обнаружил, что дошедший до нас полемический антиеврейский трактат той эпохи принадлежит перу Евагрия1. В IX веке Амолон повторил и усилил увещевания своих предшественников: "<...> проклиная неверность евреев и стремясь защитить христианский народ от их заразы, я трижды публично требовал, чтобы верные христиане держались от них подальше, чтобы ни один христианин не работал на них ни в городе, ни в деревне, чтобы они обеспечивали себе работников только из числа своих рабов-язычников. Затем я запретил прикасаться к их еде и питью. Я опубликовал еще несколько строгих распоряжений, чтобы вырвать это зло с корнем..."2 Спустя семь веков, в 16-м столетии, антисемитизм не угас, а продолжал разгораться, раздуваемьш гневными речами и памфлетами великого реформатора Лютера: "Вплоть до этого дня мы так и не знаем, какой дьявол привел их в нашу страну; мы ведь отнюдь не ездили за ними в Иерусалим! Никто их не хочет; ворота для них открыты и путь свободен: они могут отправляться в свою страну, когда хотят; мы охотно дадим им подарки, чтобы от них избавиться, ибо они для нас тяжелая ноша, бедствие, чума и несчастье для нашей страны..."3

В Германии антиеврейские настроения особенно возросли во второй половине XIX века. Бывший социалист В. Марр, которому собственно приписывается изобретение термина "антисемитизм", заставил вновь зазвучать апокалипсическую ноту, уже появлявшуюся у Жозефа-Артюра де Гобино или Рихарда Вагнера. Его небольшая книга под названием "Победа иудаизма над германизмом" вышла в 1873 году в "очень подходящее время", поскольку за спекулятивным бумом, вызванным объединением Германии, последовал финансовый кризис, разоривший множество мелких спекулянтов. Как объяснял В. Марр, новые финансовые нравы были безусловно еврейскими, евреи выиграли партию благодаря своим "расовым качествам", которые позволили им противостоять всем преследованиям. "Они не заслуживают никаких упреков. На протяжении восемнадцати веков подряд они воевали с западным миром. Они победили этот мир, они его поработили. Мы проиграли, и нормально, что победитель провозглашает: "Горе побежденным!" Мы настолько прониклись еврейством, что уже ничто не может нас спасти, и жестокий антиеврейский взрыв может лишь задержать крушение общества, пропитанного еврейским духом, но не помешает ему. <...> Ни один антисемит никогда не озаботился тем, чтобы объяснить, почему арийцы так легко поддаются еврейскому влиянию, в то время как евреи были крайне далеки от того, чтобы проникнуться арийским духом. <...> Вы больше не сможете остановить великую еврейскую миссию. Я повторяю с са

1 См.: Поляков Л. История антисемитизма. М., 1997. Кн. I: Эпоха веры. С. 197.

2 Цит. по: Там же. С. 200.

3 Цит. по: Там же. С. 315.

Совесть войны

11

мым искренним убеждением, что диктатура евреев - это лишь вопрос времени, и только после того, как эта диктатура достигнет своей высшей точки, "неизвестный бог", возможно, придет нам на помощь..."1

В 1880 году Б. Ферстер, вдохновленный пребыванием в вагнеровском Бай-рёйте, выступил с идеей антисемитского ходатайства, в котором высказывалось требование специальной переписи всех евреев Германии и их полного изгнания с общественных должностей и из сферы образования. За несколько недель было собрано 225 тыс. подписей, но если к петиции присоединилось значительное количество студентов, то лишь один университетский профессор рискнул поставить под ней свою подпись. Немецкие профессора, хотевшие остаться над схваткой, вскоре оказались всё же втянутыми в нее. Первоначальный толчок был дан властителем умов националистической немецкой молодежи историком Г. Трейчке. Финансовые успехи евреев вызывали у него беспокойство.

В 1879 году Трейчке опубликовал небольшой очерк об иудео-христианских отношениях, который был озаглавлен "Наши перспективы". Эти перспективы казались ему далеко не блестящими. Автор также рассуждал о призраке еврейского господства и бичевал сарказмами "толпу молодых выходцев из Польши, торгующих панталонами, чьи дети непременно станут в Германии властителями биржи и прессы". Историк восклицал: "Евреи - это наше несчастье!" - уверяя, что немцы, самые лучшие, "самые образованные, самые терпимые", в глубине сердец разделяют это убеждение. Поэтому нет ничего удивительного, что антисемитская деятельность была в его глазах лишь "естественным, хотя грубым и постыдным, проявлением народного германского чувства к чужеродным элементам"2.

Сочинение Трейчке вызвало бурную полемику в университетской среде. Как констатировал его главный противник латинист Т. Моммзен, очерк Трейчке сделал антисемитизм респектабельным, сняв с него "сдерживающие путы стыдливости".

Когда антисемитизм глубоко пропитал немецкие буржуазные нравы, стали множиться антисемитские движения и партии, созываться международные конгрессы (Дрезден, 1882 г.; Хемниц, 1883 г.), многочисленные студенческие корпорации принимали решения об исключении евреев из своих рядов. Профессор Берлинского университета Евгений Дюринг, получивший известность благодаря своим трудам по философии и критике религии, с 1880 года начал публиковать многочисленные антисемитские трактаты. Этот социал-демократ уверял, что евреи могут быть поставлены в необходимые рамки только при социалистическом режиме3.

Но все псевдонаучные сочинения такого рода затмили вышедшие в 1900 году "Основы XIX века". Автор этого труда, Х.-С. Чемберлен, родился в Англии, но вскоре перебрался на континент, где добровольно обрел свою "вторую родину" в Германии. Получив образование в Женевском университете, он увлеченно занимался пропагандой "нового искусства" Р. Вагнера и участвовал в делах музыкального фестиваля в Байрёйте. Х.-С. Чемберлену принадлежит множество трудов, в которых перемешались его обширные познания в искусствоведении, философии, истории и естественных науках. Но самой известной его

1 Цит. по: www.AeoH Поляков. История антисемитизма. Книга II. Эпоха знаний; Шейнин Д. Об антисемитизме и его причинах // www.machanaim.

2 Цит. по: Там же.

3 См.: Дюринг Е. Еврейский вопрос //www.rus-sky.org/history/library/during; www.AeoH Поляков. История антисемитизма. Книга П. Эпоха знаний.

12

Н.В. Лепету хин

работой остаются "Основы XIX века", где целая глава была посвящена доказательству арийской принадлежности Иисуса1.

Следующим мощным глашатаем "еврейской опасности" в начале XX века стал в Германии генерал Эрих Людендорф. После поражения в Первой мировой войне, вернувшись весной 1919 года из Швеции в Германию, Людендорф обосновался в Мюнхене, где только что пала Баварская революционная республика, и город приобрел статус главного немецкого центра реакционных и антисемитских сил. По примеру своих братьев по оружию и бывших подчиненных генерал стал разоблачать великое предательство евреев. В то же время он активно участвовал в деятельности "народных" движений и в конце концов примкнул к нацистской партии. Людендорф принял участие в путче 9 ноября 1923 года и попал под суд вместе с Гитлером и его сподвижниками. Генерала оправдали, поскольку суд решил, что вследствие умственного переутомления ветеран войны не был полностью вменяемым. Однако это не помешало ему стать депутатом рейхстага от нацистской партии в 1924-1928 годах, а также выставить свою кандидатуру на пост президента Веймарской республики в 1925 году.

Если ненадолго вернуться в прошлое, становится очевидным, что неприятием, подозрением к евреям, часто выливавшимся в массовые погромы и резню, была отмечена вся история Европы начиная с раннего Средневековья.

Отсчет истории антисемитизма в России принято вести с глухо упомянутого в летописи избиения евреев во время восстания в Киеве в 1068 году. Это первое упоминание в документах о евреях и их гонениях. Однако маловероятно, что речь идет об осознанно антисемитской акции: били в первую очередь кня жих людей, грабили епископский двор. Первые евреи появились в Москве в XV веке, при Иване III. Один из них, мастер Леон, венецианский еврей, был врачевателем. Его медицинская карьера в Москве закончилась трагически. Когда заболел сын Ивана III, Леон гарантировал его излечение, предложив в залог собственную голову. Молодой князь вскоре умер, и лекарю пришлось испить горькую чашу собственного самомнения - в 1490 году на глазах толпы ему отрубили голову. Таков был конец первого врача-еврея, упоминаемого в русских летописях2.

В 1550 году Иван IV Грозный в ответ на просьбу польского короля Сигиз-мунда-Августа II разрешить пребывание в Москве нескольким еврейским торговцам выразил свою позицию так: "Что касается того, что ты нам пишешь, чтобы мы разрешили твоим жидам въезд в наши земли, мы уже много раз писали тебе о мерзких деяниях жидов, которые отвращали наших людей от христианства, привозили в нашу державу отравленные лекарства и причинили много зла нашим людям. Тебе, нашему брату, должно быть стыдно писать нам о них, зная все их преступления. В других странах они также причинили много зла, и за это их изгнали или предали смерти. Мы не можем разрешить иудеям находиться в нашем государстве, поскольку мы хотим избежать зла, мы хотим, чтобы Бог даровал людям нашей страны жизнь в покое, без каких-либо смут. И ты, брат наш, не пиши нам больше в будущем по поводу жидов"3.

1 См. автореферат диссертации на соискание степени кандидата исторических наук: Лепету хин Н.В. Теории расизма в общественно-политической жизни Западной Европы второй половины ХГХ-начала XX в. (Ж.-А. Гобино, Г. Лебон, Х.-С. Чемберлен). Иваново, 2001.

2 См.: Псияков Л. История антисемитизма. Кн. I. С. 358. * Цит. по: Там же. С. 360.

Совесть войны

13

В более зрелом виде антисемитизм в России дал о себе знать во второй половине XVIII века, когда в состав империи вошли польско-белорусские и польско-украинские земли с еврейским населением. Рядом указов Екатерины П иудейское население было ограничено в правах, а указ 1796 года установил так называемую черту оседлости. При Николае I антиеврейское законодательство становится откровенно репрессивным. Известно, например, что евреям-извозчикам запрещалось доставлять в Петербург воспитанников Полоцкого кадетского корпуса.

В конце XIX века за поимку двух грабителей назначалось вознаграждение такое же, как за поимку еврея, бежавшего из черты оседлости. В 1882-1908 годах 80% всей еврейской эмиграции в США составили российские евреи.

В начале XX века в России появились печально известные "Протоколы сионских мудрецов" - сборник якобы задокументированных докладов участников некоего сверхсекретного конгресса всемирной еврейской организации, имеющей целью превращение мира в единое иудаистское государство под управлением евреев. В "Протоколах..." излагаются принципы завоевания евреями мирового господства, инфильтрации в структуры управления государствами, взятия неевреев под контроль, искоренения прочих религий.

В России "Протоколы..." были впервые изданы в 1903 году в сокращенном виде санкт-петербургской газетой "Знамя", редактором которой являлся известный антисемит. Публикация сопровождалась сообщением, что "Протоколы..." вывезены из Франции, где их с большим трудом добыли из некоего архива еврейской организации. В 1905 году вышло первое полное издание, содержащее 24 "документа". Позднее "Протоколы..." неоднократно переиздавались, в том числе и за рубежом. Их происхождение указывалось по-разному разными людьми и в разных изданиях, зачастую эти трактовки противоречили друг другу и здравому смыслу.

В том, что "Протоколы..." - подделка, не сомневался никто из серьезных исследователей, но факт фальсификации был доказан только в 1921 году. 18 августа того года "Тайме" в передовице сообщила, что "Протоколы..." - это плагиат малоизвестного памфлета середины XIX века, направленного против Наполеона Ш. Памфлет назывался "Диалог в аду между Монтескье и Макиавелли", его автор - французский юрист Морис Жоли (1829-1878). Впервые памфлет был опубликован в Брюсселе в 1864 году и впоследствии запрещен во Франции (экземпляры конфисковывались полицией, а автора приговорили к 15 месяцам тюрьмы). В основу "Протоколов..." были положены реплики Макиавелли из "Диалога", хотя встречаются заимствования и из реплик Монтескье. Текстуальные совпадения настолько велики, что факт плагиата совершенно очевиден. В дальнейшем исследователи предположили, что "Протоколы..." были, возможно, сфабрикованы из "Диалога" в начале 90-х годов XIX века во Франции и исходно написаны на французском языке.

Общественную атмосферу того времени хорошо передают газеты, активно участвовавшие в деле приказчика еврея Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве христианского мальчика. Вот что писала в 1913 году газета Союза русского народа "Русское Знамя": "Правительство обязано признать евреев народом, столь же опасным для жизни человечества, сколь опасны волки... скорпионы, гадюки, пауки ядовитые и прочая тварь, подлежащая истреблению за свое хищничество по отношению к людям. <...> Жидов надо поставить искусственно в такие условия, чтобы они постоянно вымирали: вот в чем состоит ныне обязанность правительства и лучших людей страны"1Ч.

1 Цит. по: Буйда Ю. Школа зла // Новое Русское Слово. 1994. 4 ноября.

14

Н.В. Лепету хин

После 1917 года и победы большевиков в Гражданской войне антисемитизм не исчез, более того, бывшие черносотенцы примкнули к лагерю красных. Но, несмотря на это, "власть комиссаров" часто ассоциировалась с властью евреев (Троцкого, Свердлова, Зиновьева и др.). Последние, покинув этот мир естественно и принудительно по мере возвеличения Сталина, не унесли с собой мифическую опасность "еврейской заразы". Во второй половине 20-х - 30-е годы, эпоху индустриализации и коллективизации, антиеврейские настроения и взгляды должны были восприниматься "homo sovieticus" столь же опасными, как и так называемая контрреволюционная деятельность. Но западные исследователи справедливо указывали на симптомы новой русской юдофобии: оскорбления, притеснения, публичные "показательные" процессы, например тридцать восемь судебных дел по поводу антисемитизма в Москве в январе-сентябре 1928 года. Речь идет лишь о вершине айсберга, кипение же антисемитских страстей в тот период еще больше усиливалось, оставаясь преимущественно подавляемым и скрытым1.

Почему парные тоталитарные режимы Гитлера и Сталина столь упорно разыгрывали "еврейскую карту"? Ответ, по-видимому, следует искать в схожести этих режимов. Всё политическое устройство гитлеровской Германии и сталинского СССР фундаментально выстраивалось на страхе и насилии. Страх как всякое негативное чувство нуждается в постоянной подпитке: тревога общества за свое будущее, переживания и волнения, рожденные экономическими проблемами, как и многое другое, - хорошая среда для формирования коллективных фобий. Идеологические машины этих тоталитарных государств методично выстраивали образ врага, окружившего родину, превращенную в неприступную крепость. Но этот видимый противник был не так "страшен" для них, как враг замаскировавшийся, подрывавший устои общества изнутри. Внутренний враг представлял большую ценность для пропаганды, умело создававшей и постоянно подогревавшей общественную истерию, оправдывавшую многочисленные репрессии. Евреи, рассыпанные по всему миру, - веками ненавидимые и презираемые изгои - идеально подходили для этих целей. И если гитлеризм громогласно поднял на свой щит расизм и антисемитизм, то сталинизм проводил и подпитывал антисемитизм скрытно, лицемерно прикрываясь лозунгами интернационализма и равенства всех народов и народностей.

Что привлекало немцев самых разных слоев общества и разного уровня образования в нацизме? Обратимся к социальной доктрине национал-социализма.

Социальная теория нацистского государства наиболее отчетливо выражена в "библиях" итальянского фашизма и германского нацизма - "Фашистской доктрине" Бенито Муссолини и "Моей борьбе" Адольфа Гитлера.

Человек, в трактовке Муссолини, - это индивид, единый с нацией, Отечеством, подчиняющийся моральному закону, связывающему индивидов через традицию и культуру2. Муссолини декларирует фашистское понимание жизни, в котором высоко ценятся культура во всех ее формах, воспитание и человеческий труд. В противовес либерализму фашистская доктрина утверждает ценность государства, и вопреки марксизму фашизм не признаёт верховенства классового единства над государственным и национальным. "Государство есть внутренняя форма и норма, дисциплинирующая всю личность и охваты

1 См.: www.AeoH Поляков. История антисемитизма. Книга II: Эпоха знаний. - 2 См.: Муссолини Б. Доктрина фашизма // www.nationalism.org.

Совесть войны

15

вающая как ее волю, так и разум. Его основное начало, главное вдохновение человеческой личности, живущей в гражданском обществе, проникает в глубину, внедряется в сердце действующего человека, будь он мыслитель, артист или ученый: это душа души"1. Далее Муссолини обозначает границы понятия нации и объясняет соотношение последней и государства. "Нация не есть раса или определенная географическая местность, но длящаяся в истории группа, т. е. множество, объединенное одной идеей, каковая есть воля к существованию и господству, т. е. самосознание, следовательно, и личность"2. Нация не воплощена в личности, личность не растворяется в нации, а существует в ней как выразитель национальной идеи. Сама нация является личностью, поскольку воплощена в государстве. Государство же создает нацию, дав народу моральное единство3.

Породив нацию, государство не должно попирать ее. С точки зрения Муссолини, фашистская доктрина, равным образом отвергающая и полицейский режим, и возвращение к абсолютизму, не реакционна, а революционна, поскольку выступает в духе упреждающего реформирования социальных отношений. Вслед за большевиками Муссолини называет партию и ее авторитет главными руководителями этого реформирования и управления нацией.

Идеи фашистского корпоративного государства Муссолини были подхвачены, развиты и расово обострены идеологами германского национал-социализма.

Политическая программа Национал-социалистической партии ("25 пунктов"), принятая и озвученная Гитлером в феврале 1920 года, - это попытка эклектичного сочетания интересов самых разных социальных слоев Германии. Для всех немцев - Великая Германия, для шовинистов - антисемитизм, для аристократов - чистота германской расы, для среднего класса - "здоровое среднее сословие" и немедленное обобществление больших универсальных магазинов; "сто мелких мастерских лучше одной фабрики", - пояснял Геббельс соответствующей аудитории 16-ю статью программы. Для крестьян - принудительное безвозмездное отчуждение земель общего пользования, отмена арендной платы и т. д., для рабочих - национализация трестов и разделение прибылей, для всех трудящихся - уничтожение нетрудового дохода и задолженности, конфискация военной прибыли, для всех имущих - борьба с марксизмом. Наконец, всем женщинам Гитлер обещал "вместо равноправия - мужей"4.

Нацисты призывали к созданию нового государства, которое, наследуя традиции предшествующих рейхов, будет консервативным и в то же время, выйдя из национальной революции, воспримет революционный облик. Жизненный импульс, по их мнению, лежащий в основе нацистского государства, обусловит органическое единство его различных слоев, его живую целостность. Оно преодолеет рационалистический либерализм современного капиталистического государства и заменит его новой формой политического бытия. Нацистское государство ниспровергнет арифметическую демократию и вместо власти количества утвердит иерархию качеств. Оно будет активным, творческим, безоговорочно подчинит себе частные интересы и хозяйственную жизнь общества.

1 Там же.

2 Там же.

3 См.: Там же.

4 Об этом см.: Энциклопедия Третьего Рейха. М., 1996. С. 336; цит. по: Устрялов Н.В. Германский национал-социализм. М., 2005. С. 10.

16

Н.В. Лепету хин

Нацисты видели за Германией не только великое прошлое, но и славное будущее. Две империи - в прошлом: Священная Римская империя германской нации и великая держава Бисмарка. Причем государство Бисмарка создали не дезертиры и бездельники, а полки, сражавшиеся на фронтах. Это создавало вокруг рейха ореол исторической славы, которым могли гордиться только самые древние государства.

После Версаля и Веймара несокрушимая народная воля воздвигнет третью империю - Третий рейх - грядущее мировое германское государство расового гения и солидарного труда. Эту политическую волю, этот спасительный национальный порыв бралась воплотить и упорядочить Национал-социалистическая немецкая рабочая партия1.

Нацистская Германия должна была быть построена на принципах, противоположных революционной французской идеологии 1789 года. Вместо демократии - рожденная в политической борьбе новая аристократия, власть лучших, возглавляемая наилучшими. Вместо выборов - рабочий отбор по способностям, личной пригодности, как это везде происходит в сфере хозяйственной: способнейшие преуспевают. Государство должно усвоить истину, что нет решений по большинству, есть лишь единоличные решения, связанные с ответственностью полномочных лиц. Основное - не советы и советники, а решения и решающие лица. Здесь нелишне вспомнить старый принцип прусской армии: авторитет каждого начальника сверху вниз и его ответственность снизу вверх.

На взгляд нацистов, вожди - это особая раса, обладающая естественным правом на власть: таков закон природы, такова интуиция арийства, ненавистная враждебным нациям, чьи "демократические" лозунги лишь разрушают цивилизацию.

Если лидеры итальянского фашизма прямо заявляли, что "фашизм - концепция религиозная"2 и находились в хороших отношениях с Римско-Католиче-ской Церковью, то германские нацисты не могли терпеть конкурента в борьбе за контроль над сознанием. Придя к власти, нацисты начали притеснять Церковь. В период с 1935 по 1941 год были арестованы тысячи священников, закрыты тысячи католических и протестантских школ, а Римского Папу нацистская партийная печать обвинила в "полуеврейском происхождении"3.

В первое десятилетие своего развития национал-социализм как идеология, нацеленная на привлечение молодежи и рабочих, отталкивался от антихристианских и антикапиталистических позиций. Однако практика быстро показала, что столь жесткая антихристианская направленность отторгается значительными слоями населения, средним и крупным капиталом. Гитлер решил сделать ставку на христианскую Церковь.

Дальнейшее развитие отношений нацизма и христианства весьма подробно рассмотрено А.А. Галкиным в монографии "Германский фашизм"4. Поначалу гитлеровцы приглушили антихристианскую пропаганду, потом попытались реформировать Протестантскую Церковь, использовав выросшее из Протестантской Церкви религиозное движение "Немецкие христиане". Первый руководитель этого движения, епископ Хозенфельдер, придал ему явно выра

1 См.: Гитлер A. Mein Kampf. М., 2002. С. 321-377 (гл.: "Государство", "Подданный и гражданин", "Народническое государство и проблема личности"). 1 Муссолини Б. Фашистская доктрина // www.nationalism.org.

3 Религия в Третьем рейхе // Энциклопедия Третьего Рейха. М., 1996. С. 405-406.

4 См.: Галкин АЛ. Германский фашизм. М., 1989. С. 301-304.

Совесть войны

17

женную на1Шонал-социалистическую направленность (отрицание Ветхого Завета как еврейской Библии, признание арийского мессианства и т. д.), в дальнейшем оно стало религиозным филиалом НСДАП. Однако антинацистские силы оказались сильны в Протестантской Церкви, и это движение оказалось в изоляции. Планы церковной реорганизации были оставлены.

Как только национал-социализм приобрел статус государственной идеологии, его позиция в отношении капитализма и Церкви претерпела серьезное изменение. Некоторые идеологи низвержения христианства навсегда покинули политическую сцену, изменилась направленность риторики и планы лидеров Третьего рейха. Ратовавший за отмену преподавания религии в школе и требовавший замещения десяти христианских заповедей нацистскими заповедями Мартин Борман категорически отверг предложение министра культов о коренной реформе Церкви под эгидой национал-социалистического государства. Изучение будущими немецкими воинами основ христианской религии и десяти заповедей было сохранено в школах.

В своем заявлении от 28 марта 1933 года Гитлер счел необходимым специально подчеркнуть: "Национальное правительство видит в обоих христианских вероисповеданиях важнейший фактор существования нашей народности"1. Антихристианская книга Альфреда Розенберга "Миф XX столетия" была объявлена выражением личной точки зрения автора, а многие национал-социалистические руководители стали активно демонстрировать приверженность христианской обрядности.

Акции Гитлера против евреев основывались не просто на его собственных фантазиях и построениях идеологического аппарата Третьего рейха. Указы фюрера воскрешали средневековые правовые акты Католической Церкви, обосновывались аргументами из антисемитских проповедей Лютера. Гитлер мнил себя средоточием, орудием всей германской нации, а ее саму - воплощением Бога на земле. Лидер нацистов соединил почерпнутые из Ригведы идеи расовой чистоты и превосходства, захвата жизненного пространства и идеи иудео-христианского мессианства, религиозного превосходства и экстремизма. В результате Католическая, Протестантские и Православные Церкви в Германии согласились воспринимать Гитлера как союзника, как вождя нового крестового похода против советского неоязычества-коммунизма.

Идеология и символика нацизма были пропитаны языческими, оккультными знаками, которые, по мнению лидеров партии, пробуждали в массовом сознании глубинные "арийские" архетипы.

На партийном знамени национал-социалистов были начертаны три символа: красное поле, белый круг в середине и в круге - черная свастика. Раса (арийство, германцы), нация (Германия), социальная идея, общество труда (социализм). Свастика - это крест, к которому добавлено нечто динамичное, не имеющее ни верха, ни низа. Свастику воспринимали как тайный магический знак, символ солнца, источника жизни и плодородия, а также символ грома, небесного гнева.

Древнейшее изображение свастики было обнаружено на территории Тран-сильвании и датируется поздним каменным веком. Свастика обнаружилась также и в развалинах легендарной Трои. В Индии этот знак появился только в IV веке до н. э., а в Китае - на тысячу лет позже. В VI веке свастика пришла в Японию вместе с буддизмом, сделавшим ее своим символом. Свастику называли символом чистоты крови и обладания тайными магическими знаниями.

1 Цит. по: Геор?ис Д., Зобнина С, Гаврилов Д. Наша общая победа // www.credo.ru.

2 Jjina 1 JV" К-7230

Н.В. Лепету хин

Миф о связи нацистов с Востоком имеет сложную родословную теософского происхождения. О тайных священных центрах Востока сообщала Елена Блават-ская в "Тайной доктрине", ссылаясь при этом на текст, с которым ее будто бы познакомили ламы в Гималаях. Блаватская утверждала, что существует множество подобных центров эзотерического обучения и посвящения: великолепные библиотеки и сказочные монастыри скрываются в горных пещерах и подземных лабиринтах в отдаленных областях Центральной Азии. Среди таких центров был назван подземный город Агади, расположенный на месте Вавилонии, и светлый оазис Шамбала в пустыне Гоби, где божественные наставники арийской расы тщательно оберегают свое священное знание1.

Эта система мифов была развернута французским автором Иосифом Сент-Ивом д'Альвейдра (1842-1909), описавшим тайный город Агарта как теократию, руководящую ходом мировой истории. Телепаттгческие сообщения, которые он получал от далай-ламы из Тибета, указывали на то, что город находится где-то под Гималаями. Фердинанд Оссендовский, 1тутешествовавший по Сибири и Монголии, подпитал эти фантазии рассказами о местных буддийских верованиях, также отсылавших к подземному королевству Агарта, в котором правил король мира. Утопическое королевство обладало сверхъестественным могуществом и могло в любой момент уничтожить человечество и преобразить поверхность земного шара.

В. Лей, эмигрировавший в Соединенные Штаты в 1935 году после недолгой карьеры инженера по ракетной технике в Германии, написал краткое изложение своих псевдонаучных идей, которые встретили известное одобрение в Третьем рейхе. Помимо Теории Мирового Льда и Доктрины Полой Земли, уже известных нацистским бонзам, Лей сообщал также о берлинской секте, занимавшейся медитативными практиками и стремившейся таким образом к освоению восточных секретов.

Мифологический образ воображаемых намерений нацистов подтверждался красочными рассказами об Обществе Туле и некоторых его членах (прежде всего о Д. Эккарте и А. Розенберге). Туле мыслилась как магический центр исчезнувшей цивилизации. Эккарт и его друзья были твердо уверены, что не все тайны Туле погибли. Существовало промежуточное звено между человеком и разумными трансцендентными существами. К нему имели доступ посвященные (т. е. члены Общества Туле). Оно представляло собой источник сил, которые могли позволить Германии овладеть миром. Лидеры Туле должны были быть людьми, знающими всё, черпающими знания и силу из основного источника энергии и ведомыми Великими Древнего Мира. Таковы были мифы, на которые опирались доктрины Д. Эккарта и А. Розенберга и силой которых эти "пророки" разогревали ум Гитлера.

Но вряд ли стоит преувеличивать идейное влияние Общества Туле на Гитлера и Третий рейх. Общество распалось около 1925 года, когда его перестали поддерживать. Эккарт и Розенберг остались, в свою очередь, простыми гостями Туле в лучшие дни этого Общества^.

Популяризации подобных эзотерических идей способствовало то, что население Германии было просто не в состоянии воспринять рациональное объяснение итогов и последствий Первой мировой войны. Относительный успех всего нацистского проекта обеспечивался тем, что общие идейные тенденции после

1 См.: Блаватская ЕЛ. Тайная доктрина: В 3 т. (5 кн.). М, 1993 Т. 1. кн. 1. С. 9. 1 См.. Гудрик-Кларк Н. Оккультные корни нацизма: Тайные арийские культы и их влияние на нацистскую идеологию. СПб., 1997 С 115-123.

Совесть войны

19

военной Германии отражали тяготение к иррациональному, поиск неизвестного, ожидание чуда. Нацизм заполнил вакуум в жизни многих немцев, предложив понятную и приятную многим социальную доктрину, изложенную эмоциональным, полурелигиозным языком и объясняющую причины германских трудностей.

Клаудиа Кунц в "Совести нацистов" пытается исследовать тонкую материю - область общественных отношений, где формируются мораль и совесть. Для отечественной науки историко-психологический анализ пока в новинку. За рубежом же исследования подобного рода довольно давно пользуются заслуженным уважением и популярностью.

В своей работе автор "Совести нацистов" детально рассматривает практику насаждения нацистской идеологии в политическое и обыденное сознание немцев. В фокусе внимания К. Кунц - германская система образования разных уровней (от школ до университетов), прогитлеровские взгляды представителей академической элиты страны (М. Хайдеггера, К. Шмитта, Г. Киттеля), немецкий бюрократический аппарат, славившийся исполнительностью и скрупулезностью, армия и специальные подразделения нацистов (СА и СС). И лидеры национал-социализма, и их ярые приверженцы, и государственные институты Германии - все они способствовали проникновению и укоренению расового, националистического и антисемитского мышления в головах "простых" немцев, с чьего молчаливого и немолчаливого согласия нацистский режим творил чудовищные преступления против человечества и человечности. Никакие вершины образования и цивилизованности, никакая страсть к музыке и живописи не сделают человека лучше, если ему не привиты доброта и гуманность - то, чего напрочь лишена идеология или совесть нацизма.

В 1945 году гитлеровский режим был раздавлен Советской Армией и войсками союзников. Спустя 60 лет мы констатируем живучесть и стойкость националистических идей. Согласно неофициальным данным, в настоящее время в России действует более десятка неонацистских организаций и около 50 тысяч (!) скинхедов1. Почему же в стране, более полувека искренне гордящейся своей решающей ролью в победе над нацизмом, действуют нащюналистические партии и организации, активно пропагандирующие свои взгляды, устраивающие погромы и убийства людей с другим цветом кожи? В чем секрет неувядания подобных идей? Таится ли ответ в глубинах индивидуальной и массовой психологии или его надо искать в неизбежно повторяющихся политических и экономических кризисах? Как известно, в истории всегда действует сложное переплетение самых разных причин, приводящих к рождению феномена. Вычленить эти причины, высветить их лучом анализа и рассказать об этом людям - вот задачи ученых-историков.

Постсоветская Россия отчасти напоминает современным наблюдателям, как отечественным, так и зарубежным, Веймарскую республику. Но стоит ли проецировать судьбу Германии 20-х - начала 30-х годов прошлого столетия на будущее Российской Федерации?2 Время показало, что власть в России оказалась жестче, а общество - пассивнее и потому устойчивее, чем в послевоенной Германии. И всё же российский социум и по сей день переживает глубоюш, прежде всего духовный, кризис. Расцветающий расизм и национализм (а неприязненное отношение к представителям других наций, по результатам относительно недавнего социологического опроса, высказали в среднем по России 40,9%

1 См.: www.NEWSru.com.

1 См.- Янов Л. После Ельцина: Веймарская Россия. М., 1995.

20

Н.В. Лепету хин

респондентов1) - лишнее доказательство этому. Сможет ли российское общественное сознание преодолеть этот кризис? Сможет ли оказать сопротивление "коричневой чуме"? Немцам в прошлом веке это не удалось.

Поэтому сегодня научно-исторические работы, вскрывающие и анализирующие истоки нацистской идеологии, показывающие ее методы и средства, остаются сверхактуальными. Работа К. Кунц принадлежит к их числу. "Совесть нацистов" - глубокое научное исследование, позволяющее приоткрыть духовную атмосферу Германии 30-х годов минувшего столетия и заглянуть в "душу" гитлеровского режима, в идеологическую систему нацистов - в совесть войны.

Н.В. Лепетухин

1 См.: Сикевич 3. Этническая неприязнь в массовом сознании россиян // Нетерпимость в России: Старые и новые фобии. М., 1999. С. 107-108.

Посвящается Джен

ПРОЛОГ

Словосочетание "совесть нацистов" не является оксюмороном1. Нам трудно представить, чтобы у тех, кто осуществлял массовые репрессии, могла быть своя этика, эти репрессии, по их мнению, оправдывавшая; однако история Третьего рейха свидетельствует, что в большинстве случаев дело обстояло именно так. Популяризаторы антисемитизма и устроители геноцида руководствовались вполне последовательной системой строгих этических максим, опиравшихся на глобальные философские предпосылки. Их светская философия отрицала существование основывающегося на божественном откровении морального закона или врожденных этических императивов. Полагая, что представления о должном и недолжном развиваются в соответствии с потребностями конкретных этносов, они отрицали существование общеобязательных моральных ценностей и выдвигали вместо них "чисто арийские" моральные принципы. Философы-моралисты начала XX века видели в многообразии культур аргумент в пользу терпимости; теоретики нацизма пришли к прямо противоположным выводам. Исходя из того, что культурное многообразие порождает культурный антагонизм, они утверждали превосходство собственных этнических ценностей над всеми прочими.

Совесть в нашем представлении - внутренний голос, провозглашающий: "Ты должен" или: "Ты не должен". Во всех культурах моральный принцип взаимности требует, чтобы мы относились к другим так же, как хотели бы, чтобы относились к нам самим. Совесть не только наставляет нас в добродетели, она обладает и другой функцией, на которую, как правило, не обращают должного внимания: она оповещает нас о том, что и кому мы должны или не должны делать. Она структурирует нашу идентичность, отделяя тех, кто заслуживает наших забот и нашего внимания, от "чужих", "других", находящихся за пределами нашего общества. Наша моральная идентичность заставляет нас задаваться вопросом: должен ли я поступать так-то и так-то в отношении того-то и того-то2. Западная теология и философия морали изобилует представлениями об этих "других", не являющихся людьми в полном смысле слова. В Торе проповедуется суровое отношение ко всем "чу

Пролог

23

жим". Классическая греческая философия, не задумываясь, исключает варваров, рабов и женщин из категории полноценных людей. Христианское милосердие по большей части распространяется только на самих христиан. Многие видные представители европейского Просвещения считали африканцев, американских индейцев и женщин существами, лишенными разума, не являющимися полноценными людьми. В 1933 году Карл Шмитт, видный политический теоретик и рьяный сторонник Гитлера, опровергая универсалистскую концепцию прав человека, выдвинул лозунг, ставший в нацистских кругах популярным: "Человеческое лицо - еще не признак человека"3.

Этот лозунг лег в основу нацистской морали. Нам может казаться, что катастрофа масштаба холокоста непременно должна быть делом неких темных сил, непостижимых для человеческого разума, однако самое страшное в этике расизма, породившей план "окончательного решения", отнюдь не ее экстремизм, а ее будничность, не ее чудовищная жестокость, а ее возвышенный идеализм Мужчины и те немногие женщины, которые популяризировали нацистский расизм, любили распространяться о том, что они называли "идеей" (Die Idee) национал-социализма. То, что со стороны казалось идеологией, нацистами ощущалось как истина. С точки зрения иудео-христианских ценностей, амальгама биологических теорий и расовых предубеждений, характеризующая нацистское вероисповедание, не может быть определена ни как мораль, ни даже как более или менее связная идеология. В сравнении, например, с либерализмом Адама Смита или коммунизмом Карла Маркса нацистская Die Idee лишена формальной стройности и социального гуманизма. И всё же нацистское мировоззрение выполняло те функции, которые в нашем представлении должна выполнять идеология. Оно давало ответы на насущные жизненные вопросы, осмысляло происходящее и объясняло, как устроен мир. Оно определяло границы добра и зла, осуждало эгоизм и прославляло альтруизм. Провозглашая связь представителей этноса (Volksgenossen) с их предками и потомками, нацистский идеализм позволял индивидууму найти свое место в благоустроенном коллективном бытии нации.

Гитлер, тонко чувствовавший желания своей аудитории, прекрасно осознавал страстное стремление немцев иметь правительство, которому они могут доверять, и общенациональные задачи, в которые они могут верить. С самого начала своей карьеры политического оратора он апеллировал в первую очередь именно к этому стремлению. В речах, которые его оппоненты высмеивали как "пустые", но которые его последователям казались вдохновенными, Гитлер обещал спасти старомодные ценности чести и достоинства от материализма, вырождения и космополитизма современной жизни. У его последователей было много серьезных причин для беспокойства: большевики угрожали революцией, эмансипированные женщины стремились уйти от своих семейных обязанностей, капиталисты накапливали огромные состояния, а иностранные государства пытались лишить Германию ее законного статуса

24

Пролог

европейской державы. Чувство раздражения, вызванное культурным и политическим беспорядком, Гитлер превратил в моральное негодование. Взамен Веймарской республики, которую он высмеивал как слабую и женственную, Гитлер обещал зарю решительного и мужественного общественного порядка. Вместо прежних устойчивых моральных ценностей, которые предлагала религия, нацистская культура предложила абсолютистское светское вероисповедание.

В отличие от либеральных режимов, мораль которых основывается на универсалистской концепции прав человека, отправной точкой морали Третьего рейха стало благосостояние германского этноса. Именно тогда, когда в западном обществе всё большее влияние стали приобретать идеалы равенства, нацисты акцентировали внимание на расовых и половых различиях. Немецкие расовые теоретики, стремясь выглядеть современными и прогрессивными, обосновывали вековые предрассудки с помощью научной терминологии. Они апеллировали не столько к негативным эмоциям, сколько к естественному для человека стремлению к здоровью, гигиене и прогрессу. Вот почему политика нацистов не казалась немцам жестокой и бесчеловечной. Мобилизовать граждан современной и просвещенной нации нацистам удавалось не только посредством репрессии, но и с помощью призывов к сотрудничеству во имя улучшения общества. Их яркая массовая культура основывалась на идеалах самоотречения и коллективного возрождения; этнических немцев призывали порвать с "чужими" и устанавливать отношения только с теми, кто признавался расово полноценным. Дорога к Аушвицу4 была вымощена праведностью.

Это новое чувство немецкой солидарности, разумеется, не делало страдания жертв невидимыми, однако теперь они казались чем-то несущественным по сравнению с величественной задачей этнического возрождения. Разумеется, то, что участники массовых репрессий действовали в соответствии со своей внутренней логикой, не означает того, что их моральные принципы заслуживают большего уважения, чем их действия. Их попытки морально обосновать преступления не отменяют самого факта преступлений. Чувство "этнической праведности" немало облегчало совесть тех, кто грабил, пытал и убивал своих беспомощных жертв. В этой книге я исследую историю вторжения светского этнического вероисповедания в ту область человеческой жизни, которая традиционно соотносится с религией, - формирование совести. Существование универсальной этики, основанной на принципе святости любой человеческой жизни, нередко представляется нам чем-то само собой разумеющимся; однако история нацистской Германии ясно свидетельствует, что попытки провозглашения этнически обусловленного блага на самом деле способны породить самое настоящее зло.

Глава 1 ЭТНИЧЕСКАЯ СОВЕСТЬ

Я считаю себя самым независимым из людей... Я никому ничем не обязан, никому не подчиняюсь, ни перед кем не нахожусь в долгу - я несу ответственность только перед своей совестью. И у моей совести один-единственный руководитель - наш народ (Volk).

Адольф Гитлер, 8октября 1935г.

"Совесть" ("conscience") - емкий термин, подразумевающий такие понятия, как "идентичность", "сознание", "идеалы" и "этические стандарты". Он происходит от латинского "соп" ("со-") и "scientia" ("знание"). В языках средневековой Европы термины "сознание" (в немецком - "BewuBtsein") и "совесть" ("Gewissen") были взаимозаменяемы и стали различаться только в XVI веке, когда формировались современные немецкий и английский языки. Когда в 1517 году Мартин Лютер поставил под сомнение авторитет Папы, он сделал свое знаменитое заявление: "Здесь я стою. Я не могу и не хочу отрекаться" и, когда его стали обвинять в ереси, разъяснил: "Моя совесть спасена, поскольку я с полным правом могу сказать, что действовал так, как считал нужным"1. Во времена позднего Возрождения "совесть" ("Gewissen") понималась как безупречный наставник в вопросах добродетели, но, если для христиан в совести был голос Бога, для сторонников светского мировоззрения источником совести являлся разум2.

С развитием человечества совесть стала пониматься как личный и неизменный принцип. Философ Просвещения Иммануил Кант видел в ней один из полюсов нормального человеческого существования. "Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным благоговением, чем чаще и продолжительнее размышляешь о них, - это звездное небо надо мной и моральный закон во мне"3. В решениях П Ватиканского собора (1962 г.) провозглашается: "Совесть - глубочайшая тайна и святыня людей. В совести они пребывают наедине с Богом, голос которого эхом отзывается в их глубинах"4. Современная доктрина прав человека предполагает существование универсального морального кодекса. В статье первой Декларации прав человека (1948) прямо заявляется: "Все люди рождены свободными и равными по правам и достоинствам. Они наделены разумом и совестью и должны поступать по отношению друг к другу как братья". Из Декларации следует, что, независимо от того, к какой культуре они принадлежат, те, кто отдает приказы пытать, грабить и убивать других людей, равно как и те, кто подчиняется таким приказам, нарушают веления совести5. Таким образом, термин

2(3

Глава 1

"совесть" может определять ту своеобразную этическую чуткость индивидуума, которая заставляет его исполнять заповедь Гиппократа: "Первое - не навреди".

Но, хотя для всех основных культур человечества заповедь "относиться к другим так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе" является обязательной, на практике этому идеалу трудно следовать, поскольку не всегда ясно, кого надлежит понимать под "другими". Зигмунд Фрейд в работе "Цивилизация и ее разочарования" (1929) выразил сомнение в "золотом правиле". Поскольку чувство моральной обязанности по отношению к индивидууму возрастает по мере нашей привязанности к нему, любовь к ближнему предполагает некую связь, разделенное чувство причастности. "Если, - писал он, - ["золотое правило"] требует любить твоего ближнего, как твой ближний любит тебя, я должен выполнять его безусловно". Но любовь к "чужому", подозревал Фрейд, противоречит человеческому опыту. "Если для меня он чужой... для меня будет трудно любить его"0. На поверку вселенские моральные обязательства оказываются ограниченными рамками конкретного сообщества.

"Совесть" (и в этом смысле данный термин близок туманному немецкому термину "Weltanschauung", "мировоззрение") руководит индивидуальным выбором, создавая смысловые структуры, в рамках которых формируется идентичность'. Также как "разум" и "наука", "совесть" - зыбкий термин, содержание которого определяют не только вневременные заповеди, но и требования конкретной культурной среды. Представления о том, "кому и что мы должны делать", создают своеобразную ментальную архитектуру, в пределах которой осуществляется наш моральный выбор. В традиционалистских обществах религиозные лидеры указывают верующим, кто именно заслуживает того, чтобы к нему относились в соответствии с моральными принципами, в современном обществе эту роль берут на себя эксперты8. В нацистской Германии именно экспертам принадлежало знание ("scientia"), на основании которого определялись признаки тех, с кем следовало поступать в соответствии с велениями совести ("соп scientia").

Воспоминания бывшего члена Гитлерюгенда'' Альфонса Хека наглядно показывают, каким образом такое знание формировало практическую нравственность. В 1940 году, когда гестапо арестовало его лучшего друга Хайнца и всех прочих евреев в деревне, Альфонсу даже в голову не пришло нечто вроде: "Как ужасно, что они арестовывают евреев". Усвоив знание о "еврейской угрозе", он сказал себе: "Какое несчастье, что Хайнц еврей". Став взрослым, он вспоминал: "Депортацию я воспринимал как должное"10. В Берлине во время войны главному архитектору Гитлера и управляющему оборонной промышленностью Альберту Шпееру11 нередко случалось проезжать мимо больших толп людей, имевших подавленный вид и топтавгшгхся в ожидании [своей погрузки в вагоны] на местной железнодорожной станции. Он предпочитал не думать об уготованной им страшной участи. Спустя годы он

Этническая совесть

27

вспоминал: "У меня было ощущение, что происходит что-то мрачное. Но я был убежден в принципах тогдашней идеологии настолько сильно, что теперь мне это даже трудно понять"12. Хотя до 1933 года евреи были согражданами немцев, ко времени немецкого вторжения в Польшу в 1939 году они перестали быть частью мира немецких моральных ценностей. И процесс этот происходил отнюдь не спонтанно, а был тщательно спланирован. В этой книге я, собственно, и исследую этот процесс, сделавший евреев чужими в их собственной стране.

Термин "совесть нацистов" описывает систему светских этических принципов, распространявшуюся только на членов арийского сообщества, определенного на основании выводов самой передовой и самой современной (с точки зрения расовых теоретиков) биологической науки. Основываясь на этой науке, равно как и на злобных расистских лозунгах "Майн кампф"13, нацистское государство стерло с моральной карты большинства немцев целые категории населения. Эта "чистка", которая теперь нам кажется столь радикальной, не имеющей аналогий в истории, тем не менее имела свои прецеденты. Из четырех предпосылок, ставших фундаментом нацистской совести, три имеют близкие исторические параллели.

Первая предпосылка нацистской совести - Volk - представляет собой организм, который, как и любой другой организм, рождается, растет, осуществляет экспансию, деградирует и умирает. Хотя подобные точки зрения высказывались и ранее - к примеру, Иоганном Вольфгангом фон Гёте, - особо популярной эта метафора организма стала в социальной науке и политической риторике XIX века. Герберт Спенсер, современик Чарлза Дарвина, описывал превращение "варварских племен" в развитые цивилизации как триумф более развитого общественного организма11. В начале XX века пессимисты предсказывали, что западная цивилизация, будучи "зрелым" организмом, должна будет бороться против дегенерации, грозящей ей полным уничтожением1 \ Эта борьба требовала индивидуального самопожертвования и коллективных усилий. В начале 30-х годов, когда уровень безработицы устойчиво превышал 30%, политики Европы и Северной Америки, воскрешая риторику времен Первой мировой войны, облхгчали классовую борьбу, материализм и спекуляцию и побуждали граждан делать всё от них зависящее во имя общего выживания. Вдохновленные папской энцикликой 1931 года "Quadragesimo Аппо", католические лидеры призывали к справедливому разделению обязанностей между богатыми и бедными. В своей речи, произнесенной при вступлешш в должность, Франклин Д. Рузвельт просил американцев быть готовыми к жертвам в борьбе с экономическим кризисом, не менее драматичной, чем настоящая война. Во времена Третьего рейха популярная нацистская мантра увещевала этнических немцев "ставить общественные потребности выше лхгчной жадности". В противном случае нацию ожидала гибель.

Вторая предпосылка совести нацистов - каждое общество создает ценности, соответствующие его этнической сути и его природному

28

Глава 1

окружению. Ценности эти относительны, зависят от времени и места. Но в то время как некоторые представители тогдашней общественной науки, вроде антрополога Франца Боаса, рассматривали культурный релятивизм как аргумент в пользу терпимости, нацистские теоретики видели в культурном релятивизме доказательство их собственного превосходства. В послевоенной Европе далеко не один Гитлер ставил превыше всего этническую идентичность и сурово обличал универсализм "чужеродного" Просвещения10. Европейский политический ландшафт изобиловал антисемитами вроде генерала Юлиуша Гёмбёша, премьер-министра Венгрии в середине 1930-х годов, французского фашиста Шарля Мора, лидера бельгийского движения рексистов Леона Дегреля17 и президента Польши Юзефа Пилсудского. Как и Бенито Муссолини, эти лидеры-популисты видели именно в этническом возрождении, а отнюдь не в^терпимости главное условие здоровья нации. Это настроение уловил Йозеф Геббельс18 в своей книжке "Карманная азбука национал-социализма", катехизисе нацистских ораторов, опубликованном в начале 30-х годов. На вопрос: "Что есть первая заповедь каждого национал-социалиста?" - правоверному нацисту полагалось отвечать: "Люби Германию превыше всего и своего единоплеменника (Volksgenosse) как самого себя!"19

Третья предпосылка нацистской совести - допустимость прямой агрессии против "нежелательного" населения, живущего в завоеванной стране, если того требуют интересы победителей. Экспансию западного мира - от крестовых походов до колониальной эпохи - апологеты пытались представить не только как выгодную с материальной точки зрения, но и благотворную в моральном плане. Ввиду предполагаемого превосходства европейцев (в качестве доказательств упоминались, как правило, их белая кожа, мужество, самообладание и идеализм) считалось морально допустимым - особенно в военное время - истреблять "низшие" цивилизации, мешающие "прогрессу". Этой логикой руководствовался Л. Фрэнк Баум, журналист из Южной Дакоты, писавший об американских индейцах:

Аристократия краснокожих уничтожена, осталась только свора скулящих шавок, которые лижут бьющую их руку. <...> Белые по праву завоевателей и носителей цивилизации стали хозяевами Американского континента, и безопасность пограничных поселений должна быть обеспечена путем полного уничтожения немногих остающихся индейцев. И почему бы и нет? Времена их славы прошли, их дух надломлен, от их мужества не осталось и следа; пусть лучше они умрут, нежели живут той жалкой жизнью, которую мы наблюдаем ныне20.

Поколения читателей восхищались автором цитируемой нами передовицы, видя в нем прежде всего создателя "Волшебника из страны Оз". Никто не считал Баума моральным чудовищем, его точка зрения на расовые проблемы была точно такой же, как у миллионов других белых европейцев и американцев, недовольных тем, что необходимое для них "жизненное пространство" ("Lebensraum")21 оказалось уже населенным народами другого цвета кожи.

Этническая совесть

29

Четвертая предпосылка нацистской совести - за правительством допускается право ставить вне закона определенные группы ассимилированного населения, основываясь исключительно на этническом принципе. В конце XX века этнические чистки стали достаточно распространенным явлением, однако до 1933 года дело обстояло иначе. Разумеется, во времена религиозных войн и политических революций приверженцы потерпевших поражение религиозных течений или политических партий подвергались массовым преследованиям; но в нацистской Германии евреи не вступали в какую бы то ни было конфронтацию с режимом. Погромы в Европе и истребление армян турками были направлены против культурно обособленных общин, но не против граждан государства, ассимилированных доминирующей культурой. Во времена экономических кризисов нередко возникают предубеждения против чужеземцев, равно как и во время войны нередко можно наблюдать вспышки панических настроений, вызванных страхом "иностранных шпионов". Но в 1930-е годы Германия переживала экономическое возрождение и ни с кем не воевала. "Нежелательные чужие" находились не в некоем далеком "сердце тьмы" или вражеских окопах, а именно "здесь", "вокруг", в окружающей общественной среде. Если социал-дарвинисты метафорически описывали национальные государства как организмы, борющиеся друг с другом, нацистские теоретики использовали термины паразитологии, чтобы охарактеризовать опасность внутри этнического организма.

Отвечая своим критикам, нацистские расовые эксперты приводили аналогии, призванные смягчить, заставить выглядеть менее шокирующим радикализм их планов22. По их словам, высылка иностранцев и граждан еврейского происхождения из Германии была явлением того же порядка, что и обмен населением между Грецией и Турцией, состоявшийся в 1922-1923 годах после греко-турецкой войны23. Еще чаще ставились в пример Соединенные Штаты. Ярые антисемиты восхищались судом Линча, напоминавшим афроамериканцам "об их месте", а более трезвые политики выражали надежду, что когда-нибудь нацистский расовый кодекс получит такой же законный статус, как квоты на иммиграцию в США, законы против смешанных браков, программы принудительной стерилизации, проводившиеся в двадцати восьми штатах, и сегрегация на "черном Юге"24.

Однако своеобразие нацистской этнической политики заключалось в том, что ее жертвами становились граждане, не отличавшиеся от основной массы населения в физическом или культурном отношении. Немцы, которым ставили в вину еврейских предков, равно как и арийские граждане с "поврежденными генами" и "гомосексуальными наклонностями", говорили на том же языке, что и их мучители, и принадлежали к той же культуре. Однако, если для "ущербных арийцев" допускалась возможность "исправиться", евреи (а позднее цыгане) ставились вне закона окончательно. Провозглашенные опасными существами, по отношению к которым были невозможны какие бы то ни было моральные обязатель

30

Глава 7

ства, они оказались "проблемой", которая должна была быть решена любыми, пусть и сколь угодно безжалостными, способами.

Превратить обычных граждан, у которых обнаружились еврейские предки, в некие чужеродные существа было не так-то просто. В XIX веке, несмотря на протесты антисемитов, немецкие евреи допускались в университеты без всяких квот и участвовали в культурной, профессиональной, деловой, политической и научной жизни, входили в элитарные общественные круги (хотя высший офицерский корпус и дипломатическая служба оставались для них практически недоступными). В Первую мировую войну немецкие евреи сражались и погибали за отечество в тех же самых пропорциях, что и немцы-христиане. Из тридцати восьми немцев, получивших Нобелевскую премию между 1905 и 1937 годами, четырнадцать имели еврейских предков. Еврейская молодежь чаще заключала браки с христианами, чем с евреями, и до 1933 года термин "смешанный брак" мог относиться только к протестантско-католиче-скому, афрогерманскому и германо-азиатскому, но никак не к еврей-ско-христианскому браку2'.

Статистика актов антисемитизма и антисемитских высказываний в прессе Германии, Франции, Великобритании, Италии и Румынии между 1899 и 1939 годами показывает, что до 1933 года немцы были одним из наименее подверженных антисемитизму народов-''. Может быть, наилучшим доказательством сравнительной открытости немецкого общества для евреев является тот факт, что в анкеты переписи населения не включалась графа об этнической принадлежности2'. До прихода к власти нацистов в Германии, по статистическим данным, насчитывалось только 500 тыс. граждан, являвшихся членами иуд ейской религиозной общины. Остальные 200 или 300 тыс. лиц еврейского происхождения, не связанных с общиной, не представляли сколь-либо заметной статистической величины в стране с населением около 65 млн.

В январе 1933 года все граждане Германии составляли единый народ. В течение шести последующих лет нацистского режима граждане, попавшие в категорию "евреев", систематически выводились за пределы того, что было определено как Volk. В контексте собственно нацистской Германии Volk можно почти всегда переводить как "раса" ввиду общеизвестной одержимости нацистских политиков и самого Гитлера идеей расовой чистоты28. Но, чтобы понять причины популярности расистской политики Гитлера, необходимо различать термины "Rasse" и "Volk", отнюдь не взаимозаменяемые в нацистском лексиконе. Хотя прилагательное "volkisch" буквально означает "этничесюш", родственное английское "folk" обычно понимается в смысле "традиционный", "сельский" или "чудаковатый". Его прежнее значение - "народ как солидарная этническая целостность" ныне является устаревшим.

Чтобы оправдать расистский террор, популяризаторы нацистского учения использовали необычайно притягательно силу идеи этнического возрождения. Многозначный термин Volk открывал широкие эгалитаристские и экуменические перспективы для всех, кто имел право

Этническая совесть

31

относить себя к "народу единой судьбы", тогда как понятие "раса" покоилось на эмпирических основаниях столь шатких, что даже самые ревностные нацисты не могли его определить. Когда нацистские писатели поносили евреев, они называли их "собратьями по расе" ("Rassen-genossen"), а когда они восхваляли арийцев, то писали о них как о "собратьях по этносу" ("Volksgenossen"). В своих речах Гитлер мог часами воспевать "политическое тело этноса" ("Volkskorper"), "этническую общность" ("Volksgemeinschaft"), "душу этноса" ("Volksseele") и просто "das Volk". Но ни Гитлер, ни его единомышленники не говорили о "расовом государстве" ("Rassenstaat"). Когда они использовали слово "раса", в таких словосочетаниях, как "расовая гордость" ("Rassenstolz"), "расовая политика" ("Rassenpolitik"), "защита расы" ("Rassenschutz"), слово "раса" автоматически связывалось в их представлении с идеей конфронтации с "другой", чужой, презираемой, расой. Нацистское государство было основано на принципах народности и расы - на любви к себе и ненависти к другим.

В период с 1928 по 1932 год, когда электоральная поддержка нацистов резко возросла2'1 с 2,6 до 37,4%, их антисемитизм играл далеко не самую главную роль в привлечении голосов избирателей. Для многих немцев, разочарованных трещавшей по швам демократией и насмерть перепуганных "коммуниспгческой угрозой" во времена экономического кризиса, в первую очередь был привлекателен обещанный Гитлером радикально новый порядок. Архивные свидетельства, мемуары и устные воспоминания вполне ясно указывают, что отношение немцев к "еврейскому вопросу" начало отклоняться от западноевропейских и североамериканских норм только после прихода к власти нацистов. Немцы не потому стали нацистами, что были антисемитами; они стали антисемитами потому, что стали нацистами10.

В 1933 году началась изощренная пропагандистская кампания, исподволь подготавливавшая немецких граждан и немецких солдат к многостороннему сотрудничеству с режимом, который в военное время будет осуществлять массовые расправы над евреями, цыганами, военнопленными, гомосексуалистами и всеми прочими "нежелательными" категориями населения. Как подчеркивает историк Рауль Хиль-берг, "окончательное решение" стало возможным не в силу экстремизма Гитлера и высших партийных вождей, но по причине возникновения негласного консенсуса, "латентной структуры, порожденной не столько законами и приказами, сколько общим настроением, общим пониманием, определенным душевным созвучием" Поскольку исполнители приказов и сами прекрасно понимали конечные задачи расовых чисток, они охотно "импровизировали" и нередко превышали свои полномочия. Описывая миллионы рядовых солдат, прибывавших на фронт в твердой уверенности в необходимости уничтожения расового противника, историк Омер Бартов замечает: "Создание подобного консенсуса настроений в армии, - может быть, самое значительное достижение нацистской образовательной программы"

32

Глава 1

Историки 90-х годов отыскивали причины этого консенсуса в двух весьма различных направлениях. Одни, как Дениэл Дж. Гольдхаген, обнаруживали в немецкой культуре столь глубокую и застарелую ненависть к евреям, что геноцид, по их мнению, едва ли нуждался в объяснении. Другие, как Кристофер Р. Браунинг, считали создание пропасти между христианами и евреями "главным достижением режима", но всё же в качестве главных факторов, объясняющих психологическую готовность к совершению массовых убийств, рассматривали дух армейского братства и условия военного времени33. Недостатком обоих подходов является то, что по разным причинам они практически игнорируют рассматриваемый нами период 1933-1939 годов, время, о котором многие немцы позднее вспоминали как о "нормальных годах" Третьего рейха. Когда мы пытаемся представить чудовищность нацистских зверств, мы легко поддаемся искушению вообразить всех вообще участников террора подверженными исступленной паранойе Адольфа Гитлера и его ближайшего окружения. Крайние поступки, по всей видимости, должны порождаться крайними убеждениями. Но тщательное изучение общественного мнения в нацистской Германии обнаруживает, что большинство немцев, разделяя "культурный", "цивилизованный" антисемитизм, типичный для Западной Европы и Северной Америки, в то же время не одобряли грубые расистские инвективы и погромную тактику твердолобых нацистов.

Корыстью можно было объяснить поведение иных алчных нацистских боссов. Доносы в гестапо часто мотивировались банальной завистью. Еврейские погромы инспирировались фанатичными расистами, испытывавшими тягу к насилию, но немецких евреев этого периода более всего поражала не жестокость клептократов, фанатиков и "обиженных", а поведение их собственных друзей, соседей и коллег, не замеченных в какой-то особой приверженности к нацизму. Именно этот тип поведения был характерен для большинства немцев. Евреи с горестным изумлением замечали перемены в окружавшей их действительности: молчание продавца в магазине, игнорирующего заданный вопрос, вежливые просьбы прервать членство в тех или иных клубах и обществах, гнетущая тишина, воцарявшаяся, когда они заходили в любимое кафе34. Когда сердобольные "не-евреи" пытались утешить своих еврейских друзей, уверяя, что в Палестине им будет лучше, евреи приходили в отчаяние35. Образованные люди не верили своим ушам, когда слышали рассуждения о "еврее - предприимчивом, хитром, непоседливом и лишенном творческого начала". Академики-евреи испытывали глубокое огорчение, когда их почтенные коллеги начинали превозносить нехитрую, примитивную концепцию Volk как "глубинный" идеал "подлинно" немецкой души3ь. На всех уровнях связи евреев и окружающей среды слабели - вплоть до окончательного разрьвза. "Результатом была изоляция"37. Так что же превратило рядовых немцев, которые до 1933 года не отличались каким-то особым антисемитизмом, в равнодушных наблюдателей, а то и соучастников массовых преследований?

Этническая совесть

33

Немцы, бывшие в 1933 году обычным западноевропейским народом, к 1939-му полностью утратили всякие европейские черты. О мотивах и судьи, и историки могуг только догадываться. Однако историки в состоянии описать общественную среду, в рамках которой индивидуум делает свой выбор. В описаниях нацистского общества типичны два стереотипа: так, к примеру, Ханна Арендт утверждала в 50-х годах, что немцы были охвачены "железным обручем страха" и что пропаганда одурачила их до такой степени, что "всякий плюрализм стерся в прах пред гигантской фигурой Единого Великого Человека" 8. Архивные исследования 90-х годов поставили под сомнение это пресловутое всемогущество террора и пропаганды. Поскольку "страшное" гестапо на самом деле испытывало недостаток кадров и было малоэффективным, обычные граждане нееврейского происхождения и не связанные тесно с коммунистическим движением могли без особого труда обходить любой нацистский закон, который их не устраивал Мемуары евреев, эмигрировавших из нацистской Германии, свидетельствуют, что те немногие верные друзья, которые предлагали им помощь и утешение, обычно не подвергались за это суровым наказаниям. Даже солдаты на фронте могли не исполнять не устраивавшие их приказы. Не бездумное повиновение, но осознанное приятие - вот что характеризовало немецкий стиль сотрудничества со злом.

Итак, коль скоро террор в нацистской Германии был куда менее драконовским, чем до сих пор считалось, то, следуя за Арендт, мы должны сделать "главной подозреваемой" идеологию, вбивавшуюся в немецкие умы легендарным Министерством народного просвещения и пропаганды Иозефа Геббельса. Однако, хотя Геббельс и был известен своим расизмом, до 1939 года его министерство уделяло сравнительно мало внимания популяризации расовой ненависти. Пропагандисты обличали Версальский договор и оппонентов критиков нацизма, пугали сталинизмом, но предостережения о расовой опасности почти не занимали места в массовой культуре. К примеру, только в двух комедиях и одной исторической драме среди приблизительно 2000 фильмов, одобренных Геббельсом и его окружением за период 1933-1939 годов можно обнаружить открытый антисемитизм. В киножурналах не упоминалось ни о расе, ни о евреях. Хотя по поводу евреев Гитлер делал уничижительные замечания, он не стремился тратить свой огромный политический капитал на популяризацию мер, долженствовавших привести к очищению расы - и его сдержанность можно объяснить не только беспокойством о своей репутации за рубежом, но и чуткостью к немецкому общественному мнению111. Даже страстные антисемиты в партии понимали, что ярость, направленная против евреев ("Juden-koller"), может быть контрпродуктивной, и что колеблющихся следует убеждать другими способами. Уподобляя вкрадчивое убеждение газу, Геббельс писал: "Лучшая пропаганда - та, которая действует незримо, проникая во все утолки общественной жизни и одновременно оставаясь для общества незаметной"11. Чтобы быть убедительными, новые расист

34

Глава 1

ские мировоззренческие установки должны были выглядеть как естественная реакция на объективное положение вещей. Не пропаганда, а знание было способно по-настоящему изменить мировоззрение.

Тогда как страстный антисемитизм был типичен для радикальных нацистов, более трезвая форма расового мышления обладала высокой мобилизующей силой для более широких слоев населения. Термин "этнический фундаментализм" я использую для определения того глубоко антилиберального коллективизма, который явился главной отличительной чертой общественной жизни Третьего рейха. Этот термин находится в родстве с понятиями "религиозный фундаментализм" и "этнический национализм"42. Подобно первому, этнический фундаментализм заявляет о себе как о защитнике духовного наследия прошлого, уберегающего его от заразы индустриализованного, урбанистического общества. Подобно второму, этнический фундаментализм призывает своих последователей отомстить за былые обиды и выковать в борьбе славное будущее, в котором не будет места "инородцам". Лидеры подобных движений, часто обладающие харизмой, создают для своих последователей особый мир нравственных ценностей, доступный только тем, кто разделяет общий язык, религию, культуру или территорию. Двойные стандарты, неизбежные для столь спесивой идеологии, порождают лицемерие, поражающее посторонних наблюдателей. Однако сами последователи этнического фундаментализма предпочитают называть эту спесь этнической гордостью; именно этническая гордость явилась питательной средой, давшей развитие основам нацистской идеологии - культу фюрера и его Volk, расовым фобиям, концепции завоевания "Lebensraum".

О нацистской пропаганде часто писали, как о мифе, призванном скрывать суровую реальность, однако я не стремлюсь в очередной раз обличать разрыв между мифом и реальностью; я исследую процесс превращения расизма в повседневное мировоззрение обычных немцев, без поддержки которых нацизм был бы невозможен. Хотя Третий рейх обладал признаками тоталитарного режима, в нем также присутствовало и извращенное демократическое начало. Немцы всегда активно участвовали в общественной жизни, и нацисты, придя к власти, отнюдь не собирались подавлять эту активность, - они ее реформировали. Когда Гитлер стал канцлером, на Германию отнюдь не спустилось мертвенное единообразие. Разумеется, оппонентов заставили замолчать, но для огромного большинства немцев, одобрявших Гитлера, открылись широкие перспективы удовлетворения их гражданских чувств. Этот процесс популяризации концепции этнической добродетели, которая в любом варианте неумолимо выводила всех, кто был признан чужим, за пределы нравственной вселенной их сограждан, я буду анализировать в трех контекстах.

Первый контекст, которому посвящены главы 2, 4 и 10, - роль Гитлера как проповедника общественной морали для своего Volk. Для Гитлера было типично мыслить собственную жизнь в символическом

Этническая совесть

35

ключе, отводя самому себе роль воплощенной добродетели. Его автобиография как бы повторяла историю его Volk - скромное, но благородное происхождение, доблесть перед лицом сильного, жестокого и трусливого врага и - в самый критический момент, когда катастрофа кажется неизбежной, - возрождение. Подлинный Голиаф в одеждах Давида, Гитлер выставлял себя образцом добродетели и восстановителем строгих нравственных ценностей43. Успешно выступая на публике в роли глубоко нравственной персоны, чуть ли не избегающей говорить о расовом вопросе, Гитлер понимал, что может вызвать недоверие радикалов, и совершенствовал технику закодированных посланий, в которых посвященным давалось понять, что необходимо терпение и что день, когда они смогут удовлетворить свою ненависть, рано или поздно наступит, и тогда фюрер произнесет слово, которое вправе произнести только он один, - "Пора".

Гитлер и Геббельс высказывались по расовому вопросу достаточно сдержанно, но партийцы среднего звена обладали полной свободой публично проповедовать не только этническую гордость, но и расовую нетерпимость. Несмотря на знаменитые насмешки Гитлера над "умниками", задача популяризации расистского мышления возлагалась на высокообразованных специалистов, способных придать антисемитизму ауру объективности. В главах 3, 5 и б я исследую "PR-кампании", в которых участвовали молодые партийные функционеры, идеологи, врачи и новообращенные нацисты из людей старшего поколения. Говоря языком маркетинга, они дали евреям, бывшим до 1933 года друзьями, соседями и коллегами, новый "бренд" - "парии". Известные немцы, не замеченные ранее в симпатиях к нацизму, такие как философ Мартин Хайдеггер, теолог Герхард Киттель и политический теоретик Карл Шмитт, внесли кардинальный вклад в создание новой версии антисемитизма - и респектабельной, и безжалостной одновременно. После прихода Гитлера к власти в 1933 году партийное Бюро расовой политики, возглавляемое 29-летним врачом Вальтером Гроссом, усиленно создавало в обществе настроения этнической гордости, деликатно замешанной на расовых страхах. Примером мастерства нацистских проповедников приспосабливаться ко вкусам различных аудиторий может служить успешное привлечение нацистами на свою сторону немецких преподавателей.

Главы 7, 8 и 9 я посвящу исследованию того внутреннего круга, где формулировались задачи расовой политики и откуда осуществлялся контроль над ее реализацией. До прихода к власти Гитлер и его единомышленники, судя по всему, не имели ясной программы решения "еврейского вопроса". В 1919 году Гитлер в одном из своих писем противопоставлял то, что он называл эмоциональной (яростной) тактикой, тактике рациональной (бюрократической). В 30-х годах идейные вдохновители террора против евреев создали административную инфраструктуру, в рамках которой террор мог осуществляться. Одновременно с суровыми административными преследованиями спонсируемые

36

Глава 7

правительством интеллектуалы распространяли результаты новейших расовых исследований, в свете которых евреи представали не столько как биологическая опасность, сколько как своего рода нравственная чума. Понятно, что, коль скоро дурная природа еврейства понималась как факт, полученный в результате "объективного познания", "золотое правило" должно было звучать отныне так: "Поступай с другими так, как, тебе кажется, они поступают с тобой". То ли по причине хронической нерешительности Гитлера, то ли, наоборот, как результат его политической гениальности в нацистской среде сформировались два резко различавшихся подхода к решению еврейской проблемы - штурмовики (Sturmabteilung, SA) подходили к проблеме "эмоционально", а СС (Schutzstaffel, SS) - "рационально". В соперничестве двух этих сил возник мощный и в то же время гибкий консенсус, дававший широкий простор для "индивидуального творчества".

Концепция "окончательного решения" оформилась на далеком Восточном фронте после вторжения в Советский Союз в июне 1941 года. Эта концепция разрабатывалась в течение шести лет, предшествовавших вторжению в Польшу в 1939 году, когда над ней трудились влиятельные кадры в правительстве, партии и СС, создававшие административную инфраструктуру, проводившие теоретические диспуты и вырабатывавшие в борьбе мнений единый подход. И хотя не было единства управления и единства теории (расовые эксперты спорили вокруг таких, казалось бы, уже признанных объективными понятий, как "немецкая кровь", Volk и Rasse, "нордическая раса", "арийцы" и "неарийцы", Гитлер откладывал решения со дня на день, колебались Министерства юстиции и внутренних дел, головорезы-штурмовики устраивали свары с "расовыми детективами" из СС), тем не менее главная цель никогда не ставилась под сомнение. Аномалии только укрепляли могучий зарождавшийся консенсус. Стране не угрожала опасность извне; национальная экономика процветала, но и в этих условиях пропагандисты расовых страхов и этнической гордости сумели создать то, что современники называли "пропастью" между "праведным" этническим большинством и менее одного процента сограждан, провозглашенных "нежелательными". Консенсус этот не возник в результате осознанного стремления ко злу, скорее, он явился теневой стороной добродетели.

Эта мобилизация широких масс населения, считавших себя нравственными и одновременно готовых преследовать ни в чем не повинных сограждан, ясно показывает, какой силой может обладать преданное идее меньшинство, способное выиграть, как выражались нацисты, "битву за общественное мнение". Нелишне будет еще раз подчеркнуть, что в годы перед войной, когда культура расизма еще только распространялась в Третьем рейхе и убежденные нацисты требовали "истребления еврейства", еще не существовало никаких конкретных планов физической ликвидации. Одако немцы настолько глубоко усвоили представление о своей "праведности" и "низости" своих врагов, что вопрос о не

Этническая совесть

37

обходимости решительной и беспощадной войны до последнего уже не ставился. Дело было только за техническими деталями.

У Хорхе Луиса Борхеса есть рассказ, в котором бывший комендант концлагеря и осужденный нацистский военный преступник размышляет перед казнью о своей жизни. Хотя он вполне согласен со справедливостью приговора, он не раскаивается в своих преступлениях, поскольку, по его словам, "нацизм по сути представляет собой акт морали, очищение и возрождение развращенного человечества"41. Исследователи проанализировали и основные принципы, и тончайшие нюансы нацистской идеологии, однако ни один из них не отнесся серьезно к обещанию Гитлера создать новый нравственный порядок. В этой книге я исследую всеохватывающую этическую революцию, создавшую фон и парадигму для нацистской расовой войны и сделавшую немцев терпимыми к расовым преступлениям задолго до появления батальонов смерти и концлагерей.

Глава 2 ПОЛИТИКА ДОБРОДЕТЕЛИ

Высшая задача этнического государства (Volksstaat) - забота о сохранении тех изначальных расовых элементов, которые образуют культуру и создают красоту и достоинство высшей человеческой природы.

Адольф Гитлер. Майн каллпф. Глава 2

Хотя нам сейчас трудно представить Адольфа Гитлера пророком добродетели, именно в этом заключалась тайна его огромной популярности. Современному читателю бесконечные речи Гитлера покажутся скорее всего пресными, тяжеловесными и лживыми, но для его последователей, которых горько разочаровала обанкротившаяся либеральная демократия, эти речи казались вдохновенными свыше. Уже в начале своей карьеры Гитлер проявил необыкновенное чутье в отношении глубочайших духовных и политических запросов аудитории. Немцы ощущали свое национальное бессилие и жаждали лидера, которому могли бы доверять, - уловив эти настроения, Гитлер сделался политическим проповедником добродетели. И во время своей кампании 20-х годов, и как "народный" канцлер после января 1933 года он культивировал свой имидж возвышенного, равноудаленного от частных интересов лидера, прославляя этическое превосходство "арийского" Volk и представляя себя в качестве образца восхваляемых им добродетелей: в нем сочеталось всё - и бескорыстная преданность идее, и скромное происхождение, и воздержанность во вкусах.

Гениальная способность убеждать1 обнаружилась у Гитлера на улицах Мюнхена во время революционных волнений 1919 года. В "Майн кампф" он вспоминал, что именно там он понял, "что все великие, потрясающие мир события были вызваны к жизни не написанным, а произнесенным вслух словом"2. Поскольку "массы ленивы", замечал он, они не будут читать ничего, что противоречит их взглядам, но они всегда остановятся послушать хорошую речь, даже если ее содержание поначалу вызовет у них чувство протеста. ^<В те [ранние] годы мне часто приходилось иметь дело с аудиторией, которая верила в противоположное тому, что я собирался сказать, и желала противоположного тому, во что я верил. Обычно двух часов хватало, чтобы переменить образ мыслей двух-трех тысяч человек и вплотную подвести их к нашим убеждениям и нашей философии жизни"3. В отличие от писателя, оратор "всегда может увидеть по лицам слушателей", что задевает их за живое. Чуткому оратору аудитория как бы сама подсказывает те

Политика добродетели

39

идеи, которые вызовут в ней наибольший отклик. "Оратор всегда позволяет увлечь себя массам, и слова, говорящие сердцам слушателей, сами приходят ему в голову. Если он ошибется <...> сама жизнь в лице аудитории поправит его"4. Здесь уместна аналогия с удачливым коммивояжером, который начинает с того, что знакомится с аудиторией и изучает ее реакцию. Поняв ее запросы, он уже может спокойно и уверенно объяснить, почему только нацистское движение способно их выполнить. Тогда каждый слушатель скажет себе: "Конечно, это именно то, что я всегда думал"3. Нередко, произнеся особо удачную речь, Гитлер хвастался: "Массы передо мной вздымались, как океан, полный самого святого негодования и безграничного гнева"0.

Всегда учитывая в своих выступлениях характер аудитории, Гитлер, тем не менее производил впечатление человека, верного себе, постоянно повторяя такие эпитеты, как "непоколебимый", "решительный", "неумолимый" и "абсолютный". Вопреки злобствующим врагам Гитлер клялся восстановить веру в Volk. Если другие политики разрывали единство Германии, то Гитлер обещал целостность. Опередив конкурентов, Гитлер начал использовать самые современные тогда средства связи, чтобы усилить производимое впечатление. До изобретения электроусилителей любой политик (включая самого Гитлера) терял голос после 15-минутного выступления перед аудиторией примерно из ста человек; используя звукоусиливающую аппаратуру, Гитлер мог обращаться к десяткам тысяч. Годы спустя он вспоминал: "Без громкоговорителя мы никогда бы не завоевали Германии"7. Современники часто сравнивали Гитлера с актером из-за того, что он изучал свои жесты на фотографиях и отрабатывал позы перед зеркалом. Подобно звезде немого кино, Гитлер яростно жестикулировал и гримасничал. Но, в отличие от актера, он сам писал свои тексты.

Стиль выступлений Гитлера - бурный словесный поток, цветистые метафоры, замысловатый синтаксис - немало способствовал возникновению того, что историк Иен Кершо назовет "гитлеровским мифом". Но харизма Гитлера зависела не только от его актерского мастерства, но и от сути послания, с которым он обращался к массам. Оппоненты нацизма слышали в речах Гитлера, громившего Версальский договор, коммунистов, политических конкурентов и демократию, только призыв к ненависти. Они не оценили должным образом структуру речей Гитлера, в которой каждая вспышка ярости уравновешивалась экзальтированным прославлением высших целей. Современному читателю эти гимны нравственной чистоте и бескорыстию кажутся столь же лицемерными, сколь они банальны. Но у немцев, помнивших воинственную лихорадку 1914 года или слышавших рассказы взрослых о том времени, гитлеровская смесь идеализма и ненависти вызывала живейший отклик.

Три раза политическая карьера Гитлера висела на волоске, когда свирепствующие нацистские дружины, выполняя его желания, совершали вопиющие преступления. Первый раз - тогда, когда Гитлер находился под следствием после провала Пивного путча8 1923 года. Две дру-

40

Глава 2

DEVTSCHLAND

//.f. 7. "Германия".

Гроб, помещенный между двумя профилями вверху и надписью "Deutsch-land" внизу, намекает на печальную судьбу Volk, которому угрожают евреи. Гитлер как художник избегал изображать человека, но инициалы "А. Н." позволяют догадываться, что его вклад был решающим в создании этого плаката и открытки 1920 г.

Открытка предоставлена Вольфгангом Хейни, Берлин.

гие вспышки насилия произошли сразу после того, как Гитлер стал канцлером в 1933 году, когда нацистские дружины терроризировали сначала коммунистов, потом евреев. Во всех этих случаях он продемонстрировал высочайшее мастерство в умении сохранять незапятнанной свою репутацию праведника.

По. i и т и к а до брод cm с. t и

41

В 1919 году Гитлер, тогда начинающий политик, сформулировал свою отрицательную программу, привлекшую к нему небольшую группу фанатически преданных последователей. В пышных фразах он тесно увязывал "возрождение нравственной и духовной силы немцев" с уничтожением еврейского "расового туберкулеза"1'. Его первые речи изобиловали отталкивающими образами алчных капиталистов, трусливых дипломатов, продажных политиков и кровожадных большевиков, и всё это зло, несмотря на многообразие форм, имело единый источник - "мировое еврейство"10. Обращаясь к ожесточившимся ветеранам и разочарованным согражданам, он клялся "с неумолимой решимостью поразить зло в корне и с холодной решимостью истребить его до конца"11. Один из друзей Гитлера, спросивший его, как он собирается решать "еврейскую проблему", ярко описал его ответ:

Он больше не видел меня - его глаза были устремлены мимо меня в пустое пространство: "...Как только я получу власть, моей первой и главной задачей будет уничтожение евреев... Я буду ставить виселицы рядами - на Мариенплац в Мюнхене, например, - столько, сколько можно, лишь бы только уличному движению не мешали. Потом я буду вешать евреев без разбора, и они будут висеть, пока не завоняют... - столько, сколько позволят соображения гигиены... Другие города последуют этому примеру, и так будет продолжаться до тех пор, пока вся Германия не будет полностью очищена от евреевlJ.

Полицейский репортер оставил нам описание того, каким образом осуществлялся контакт оратора с аудиторией, взаимно усиливавших друг в друге чувство ненависти. Начав свое типичное для 1920 года выступление с довольно бледных рассуждений о международном праве, Гитлер перешел к воспоминаниям о том, как немцы ненавидели Великобританию во время войны, и слушатели начали кричать: "Ура! Верно!" Когда он спросил, кто виноват в поражении Германии, толпа заревела: "Евреи!" Связав "еврейство" с "международным капиталом", он вызвал еще более "бурные аплодисменты". "Наш Volk должен получить прививку ненависти ко всему чужеродному... прежде всего мы должны быть немцами... мы должны уничтожить (ausmerzen) яд, если хотим выздороветь. Наступит день, когда сквозь тучи засияет солнце! [Яростные, продолжительные аплодисменты.]"и

Откликаясь на настроения махровых антисемитов в своем движении, Гитлер обличал "еврейство" как вездесущую нравственную опасность и клялся, "что не даст угаснуть пламени идеализма... которое зажжет все немецкие сердца с такой силой, что испепелит заразу эгоизма, дух еврейства и мамоны". Немцы не успокоятся, пока "наши угнетатели не будут лежать на земле перед нами... раздавленные (zerschmettert)"H. Яростными криками о "грязных евреях" и об "образе (Gestalt) оплаченных предателей и еврейской сволочи (КапаШеп)" он доводил себя до неистовства.

В черновых набросках своей речи "Политика и раса", произнесенной в конце весны 1923 года, Гитлер ответил на вопрос "почему мы должны уничтожить Еврея?" клятвой защитить немецкую "нравственность, обычаи, чувство справедливости, религию и т. д."1'. Положение дел в

42

Глава 2

Германии вызывало уныние. Франция и Британия требовали выплаты просроченных долгов по репарациям, французская армия оккупировала промышленный Рурский бассейн. Гиперинфляция возносила рейхсмарку к небесам - от соотношения 4 : 1 к доллару в 1914 году и 17 : 1 к доллару в 1919-м она дошла до уровня четырех триллионов марок за один доллар. Коммунисты и правые бесчинствовали на улицах. Это сочетание дипломатического, экономического и политического кризисов почти уничтожило доверие к Веймарской республике.

В начале 1923 года нацистская партия, насчитывавшая в своих рядах 55 тыс. членов, была почти неизвестна за пределами Баварии. Поскольку ситуация в Германии ухудшалась, крепкие головы в гитлеровском ополчении СА1() (штурмовики) требовали революции. В ночь с 8 на 9 ноября Гитлер отдал соответствующий приказ и вместе с генералом Эрихом Людендорфом17 и двумя баварскими политиками вступил во главе отряда из двух тысяч коричневорубашечников в Мюнхен - здесь они собирались арестовать высокопоставленных государственных служащих, захватить средства связи и сменить конституцию. На Одеонсплац в центре Мюнхена полиция блокировала улицу. Менее чем через минуту зазвучали выстрелы. Были убиты 14 нацистов и четверо полицейских. Путч провалился. Гитлеру, Людендорфу и другим заговорщикам было предъявлено обвинение в государственной измене.

Процесс [над революционерами] начался в феврале следующего года. Как австрийскому гражданину, нарушившему подписку о неучастии в военных действиях, Гитлеру могла угрожать депортация или длительное тюремное заключение. Его политическое будущее зависело от того, сумеет ли он вызвать симпатии судей. Уже к концу второго судебного заседания "тонкий слух" Гитлера, всегда во время выступлений угадывавшего желания аудитории, заставил его приглушить тему расовой ненависти и сосредоточиться на прославлении Volk. Отныне эта формула стала определяющей в его публичной карьере. Сделав бескорыстную преданность Volk главным аргументом в свою пользу, Гитлер поведал историю небольшой irjyimbi идеалистов, осмелившихся восстать против зла. Его длинные тирады и находчивые ответы сделали свое дело: неудачная попытка свалить правительство стала выглядеть как настоящий подвиг добродетели. "В подобный критический момент Volk не спасут спокойные раздумья (mhige Uberlegung)... только фанатизм, пылкий, безудержный, беспощадный фанатизм избавит Volk от порабощения"18.

С первого же дня судебных заседаний риторика Гитлера начала творить чудеса. Консервативные, хотя отнюдь не пронацистские судьи вслух восхищались этим смелым "изменником". "Да он просто колоссальный парень, этот Гитлер!" - заметил один из них в разговоре с коллегой10. В следующие шесть недель Гитлер, неотесанный агитатор, превратился в безвинно пострадавшего патриота, преданного демократией, слишком слабой, чтобы защитить немецкую честь. Демонстрируя скромность, он называл себя барабанщиком, хотя его безмерные претензии на возвышенную добродетель делали его более похожим на трубача20.

Политика добродетели

43

Ил. 2. Экзальтированные жесты Гитлера напоминают язык жестов актеров немого кино. Эти шесть открыток были специально отобраны фюрером - очевидно, с намерением придать им статус объектов культа. Статуарные позы Гитлера выражают благочестие, самоотверженность и твердость, столь важные для мифа о фюрере.

Публ. по изд.: Michaud Е. Un art de reternite: L'image et le temps du national-socialisme. P.: Gallimard, 1996. P. 73.

Образ яростного антисемита Гитлер сменил на образ решительного трибуна Volk, увлекающего аудиторию видениями "чистоты повсюду, чистоты в нашем правительстве, чистоты в общественной жизни и также чистоты в нашей культуре... которая вернет нам нашу [национальную] душу". Хотя его намеки на евреев были вполне недвусмысленны (он обещал, к примеру, излечить "немецкие легкие" от "расового туберкулеза"), он воздерживался от прямых инвектив своих ранних речей21. Оттачивая тактику вопроса и ответа, прочно вошедшую затем в его арсенал, он карикатурно преувеличивал обвинения своих критиков и отвечал на них заверениями в своей добродетели. Тогда как другие обвиняемые настаивали на своей невинности, Гитлер не стал уходить от ответственности за нарушение презиравшейся им конститущш. Вопреки тогдашнему закону, он отстаивал свое "моральное право перед Богом и миром представлять нацию. В таких вещах всё решает нравственный выбор, а не простое большинство"22.

44

Глава 2

Со страстью, доходящей до истерики, Гитлер представил немецкую историю как мелодраму национального самопожертвования, добродетели и страдания. Вдохновленный романами Карла Мая о Диком Западе, которыми зачитывался всю жизнь, и обожаемыми им вагнеровски-ми героями, Гитлер создал нечто вроде националистического моралите. Его главные персонажи - страдающий Volk, "чужеродный" негодяй и одинокий герой - повторяли темы военной пропаганды, действовавшие на воображение Гитлера в те времена, когда он был солдатом. Не упоминая о "еврействе", Гитлер обрушивался на Версальский договор и большевизм, одновременно обличая либералов как слишком трусливых, чтобы защищать Volk1;. Рассказывая о своей политической жизни, он превратил себя из агитатора малозаметной партии в восстановителя морали, призывавшего к этническому возрождению, которое упразднит классовые, религиозные и идеологические границы. Позднее он вспоминал, что "одновременно учился говорить перед слесарями и профессорами университетов... подыскивая слова... которые смогли бы вызвать дикую бурю аплодисментов"24.

Судьи не ограничивали его во времени, когда он распространялся о "двух философиях" - безвольном либерализме, с одной стороны, и этнической чести - с другой2'. Что же, гремел Гитлер, означает теперь слово "нравственность", когда либералы позволили Версальскому договору, навязанному мстительными врагами, стать "высшим законом страны"? Он клеймил этот договор как "закон, все 414 статей которого утверждают безнравственность". Нарушение его условий есть акт патриотизма2'1. Гитлер не отрицал антигосударственных целей своих дружинников, но окутал их преступлешш риторическими облаками "чести, свободы и отечества". В демократической Веймарской республике, повторял он, "закон и нравственность больше не являются синонимами". Поскольку конституция ослабила нацию, именно демократия, а не 1шостранные государства предали Volk. Под управлением бесхребетных либералов и социалистов государство выродилось в узкопрагматическое учреждение, "организацию людей, имеющих, судя по всему, только одну цель - обеспечивать друг друга хлебом насущным"2/.

Пылкая риторика и замысловатый синтаксис побуждали к немедленному действию, "к решительной битве не на жизнь, а на смерть". Снова и снова Гитлер изображал жестокую "схватку двух великих философий... - между новым этническим (volkische) движением... и мар-ксистско-пацифистскими ценностями". На одной стороне находились чистосердечные нацисты, на другой - трусливые либералы и социалисты, "замаравшие всё, что было великого, благородного и святого"28. Обращаясь к суду с места для дачи показаний, Гитлер напоминал о высоких мгновениях немецкой истории, которые, подобно нарушению Бисмарком прусской конституции в 1860-х годах, тоже можно было назвать "изменой" - но изменой, оправданной потомками2". Вместо того чтобы "принимать удар за ударом с овечьей кротостью", восклицал Гитлер, лучше вспомнить о трактате военного теоретика Карла фон

Политика добродетели

45

Клаузевица "О войне", написанном во времена Наполеоновских войн, в котором доказывалось, что любой народ, который добровольно подвергнется унижению, обречен. "Лучше погибнуть с честью", - добавлял Гитлер.

Оправдательные речи Гитлера превратили его фиаско в шумный публичный успех, благодаря которому его имя стало известным в Германии и Европе. После шести с лишним недель судебных заседаний, во время которых он отстаивал патриотический характер своей "измены", в заключительной речи Гитлер воззвал к нравственности, стоявшей над буквой закона. Он сказал судьям: "Даже если вы тысячу раз подряд признаете нас виновными... настанет день, когда богиня вечного правосудия истории с улыбкой порвет заключение прокурора и приговор суда. Она оправдает нас"]п. Стратегический провал Гитлера 9 ноября 1923 года стал РЫ-трггумфом.

Первого апреля 1924 года судьи объявили, что не станут депортировать Гитлера, потому что он сражался в баварской армии и в силу того, добавили они, что он "столь сильно ощущает себя немцем". В сравне-нии с приговорами, которые выносились обвиненным в государственной измене марксистам (от 15 лет до пожизненного заключения), пятилетний срок, полученный Гитлером, выглядел чуть ли не поощрением51. Хотя порой он изображал себя мучеником, томившимся "в застенках", обычно он тепло вспоминал о своей жизни в баварском исправительном учреждении как о периоде, когда он пополнил образование за счет государства 12.

Узнавая о выступлениях своего фюрера на суде, некоторые нацисты выражали озабоченность тем, что их движение теряет антисемитскую заостренность. Гитлер успокоил их, заверив, что его прежние идеи о "еврейском вопросе" были "слишком мягкими!.. Только с помощью самой жесткой боевой тактики" удастся решить "вопрос, который и для нашего Volk, и для всех вообще народов является вопросом жизни и смерти"'1. В течение лета товарищ Гитлера Рудольф Гесс;1 записывал ежедневные размышления своего фюрера, позднее превратившиеся в книгу "Четыре с половиной года борьбы с ложью, глупостью и трусостью" - нацистский издатель сократил это название до "Mein Kampf" ("Моя борьба"). Перед Гессом как единственным слушателем ядовитый расизм Гитлера вспыхнул с новой силой. Он яростно обличал "паразита в теле других рас, который вечно ищет пропитания (Nahrboden) для своей собственной... Он был и остается типичным паразитом, нахлебником, который распространяется подобно опасной бацилле... Volk, пораженный им, рано или поздно погибает"". Он обличал "нравственную отраву" в лице "сводников, дезертиров и сброда", а также "надменных высокомерных всезнаек". Фобии одолевали его. "Если вы осторожно взрежете этот гнойник, вы обнаружите - подобного личинке в гниющем теле, ослепленной неожиданным светом, - жида". Шагая по камере и диктуя свой magnum opus [лат. главный труд] Гессу, этот самоучка создал целую манихейскую вселенную, в которой он клялся выиграть

46

Глава 2

"праведную борьбу за душу нашего Volk" и "истребить его международных отравителей"36.

Освобождение Гитлера из тюрьмы всего лишь десять месяцев спустя партийная пресса назвала "рождественским подарком для Vol к"; Гитлер принялся укреплять заново свое расшатавшееся движение37. Его февральская речь 1925 года перед тремя тысячами последователей в пивной "Бюргерброй" ("Burgerbrau") стала триумфом примирения. Подогрев в толпе чувство ненависти к Версальскому договору, он призвал к единению всех этнических немцев и пожелал, чтобы его сторонники прекратили распри и снова объединились под его руководством, - ответом были крики восторга38. Был взят новый курс: выступая перед образованной аудиторией, Гитлер сдерживал свою дикую ненависть - хотя его товарищи, разумеется, понимали, кого он имеет в виду, разглагольствуя о "единственном враге". У Гитлера были свои резоны для осторожности: он прекрасно понимал, что власти могут запретить ему публичные выступления или депортировать его. Взамен прежних пространных инвектив против еврейства он ограничился тем, что сдабривал свои речи шутками и попутными колкими замечаниями в расистском духе39. Иногда он предостерегал от "еврейства, пытающегося поработить мир", иногда обращался к медицинским метафорам и говорил о "заражении крови нашего национального тела (Volkskorper^40. Презираемые им "урбанизм", "материализм", "алчность" он наделил эпитетом "еврейские". Чтобы развлечь аудиторию, он шутил о "новоявленных еврейских композиторах, писаках, живописцах, затопивших наш Volk своим душещипательным дерьмом (Dreck)"41. В типичной трехчасовой речи тогдашнего Гитлера часто можно встретить беглые упоминания еврейской темы, как, например, выпад против "еврейской прессы" за пропаганду декадентской "Джимми-культуры" (возможно, имелся в виду Джим Кроу)42. Фюрер обличал нравственное вырождение, дошедшее до того, что стали возможными сексуальные связи евреев с не-евреями; эти связи клеймились им как "расовая измена" ("Rassenschande")43 и "бастардизация"44. Множа примеры, Гитлер показывал, как честные, доверчивые арийцы постоянно попадаются на еврейскую удочку45.

В конце 20-х годов нацистские активисты вовсю боролись за избирателя - менее шести процентов сторонников фюрера, отдавших за них свои голоса, разумеется, устроить не могли. В этот период Гитлер оттачивал свою новую роль. Вместо того чтобы всякий раз заявлять о своем расизме, он научился давать выход своей расистской ярости только тогда, когда это соответствовало его глобальным стратегическим замыслам. К примеру, в начале 1928 года Баварская католическая центристская партия осудила антисемитизм Гитлера и высмеяла его как "жреца от политики". Тот перешел в контратаку, обрушившись на своих католических оппонентов в двух пространных выступлениях - февральском и августовском. Каждая речь длилась от двух до трех часов, и вместе они занимают 47 страниц убористого текста. Вызывая "взрывы смеха" своим антиклерикальным и антисемитским юмором, он вы

Политика добродетели

47

ставил своих католических конкурентов лицемерами и процитировал их собственные антисемитские плакаты, отпечатанные всего лишь несколькими годами ранее. Подчеркнув необходимость единения всех христиан, воскликнув: "Германия - для немцев!" - в заключение своей февральской речи Гитлер обрушился на еврейских "мошенников", трусов, а также на "еврейскую жажду выгоды и власти". Завершая свою августовскую речь, он поклялся "бороться против отравы еврейской крови и культуры". Обличая марксистов, отрицавших расовую опасность, он предостерегал: "Они убедятся в моей правоте, когда их дети будут вкалывать под кнутом еврейского надсмотрщика"46. Излив ненависть, Гитлер завершил обе речи призывом к самопожертвованию: "Так же, как в прежние годы, отдайте свою любовь этнической Германии, этому несчастному Volk... принесите свою благодарность тем, кто пожертвовал жизнью" ради нацистского движения. Неистовые крики "Хайль!" и продолжительные аплодисменты сопровождали его уход. Однако эти выступления были не характерны для описываемого периода. Обычно Гитлер не давал полного выхода своей антисемитской ярости.

Гитлера занимала не столько разработка конкретной программы нацистской партии, сколько создание образа лидера, которому аудитория может доверять. Преданные последователи превращали его фразы в яркие плакаты с броскими надписями: "Вымирание или будущее?", "Во имя национального единства!", "Свобода и хлеб!", "Роковой час Германии". Своих восторженных слушателей он увещевал: "Если хотите личного счастья, позаботьтесь, чтобы ваш Volk был жив и свободен". Если есть "вера и упорство", повторял он, возрождение не заставит себя ждать47.

Избегая антисемитских крайностей, Гитлер проповедовал добродетели этнического фундаментализма: он восхвалял немецкое единство; употреблял органические метафоры, создающие образ живого Volk, одолеваемого "внутренними нечистотами"; обличал коварных врагов извне и взывал к праведности Volk, ставшего мучеником. Обсуждение сложных проблем Гитлер подменил нехитрыми проповедями, в которых империалистический Volk изображался добрым отцом, желавшим обеспечить будущее сына, и обличались алчные "классовые снобы, безразличные к здоровому телом и душой Volk". Обращаясь к бедным крестьянам, он призывал: "Забудьте собственные невзгоды и трудитесь во имя Volk". От речи к речи разыгрывалась всё та же мелодрама - менялся только злодей, но два главных персонажа оставались неизменными - Volk, как девушка, которой угрожает опасность, и Гитлер, ее

ля

спаситель .

В период между мартом 1925-го и 30 января 1933 года, когда Гитлер стал канцлером, он неустанно призывал немцев оставить партийные распри и создать "Единство, объединенную Волю, движимый которой Volk будет бороться за право существовать на Земле"49. Громивший до суда еврейство как нравственную опасность, в конце 20-х годов Гитлер перенес основной акцент на прославление добродетельного Volk. Один

48

Гласа 2

из его верных последователей, присутствовавший на митинге в 1928 году, так описывал это превращение фюрера:

Гитлер переменился за последние годы. Его речи, как всегда, эмоциональны и пламенны, приправлены саркастическим остроумием. Походя он умеет наносить быстрые и точные удары. Но он стал куда более умеренным, чем раньше... никакой резкой критики. Ни слова против евреев. Никаких направленных атак. Но при всем том речи Гитлера действуют сильнее, чем когда-либо... Я охарактеризовал бы его двухчасовое выступление не как пропаганду или предвыборную агитацию, но скорее как философские размышления о национальной экономике и политике".

Молодая еврейка, из любопытства пришедшая послушать Гитлера, также была удивлена этой переменой. Крики "Хайль!", вспоминала она, были такими громкими, что она "испугалась, что вот-вот обвалится крыша", но, на ее взгляд, существенного в речи Гитлера было немного: "[он] опровергнул мнение воображаемых оппонентов, провозгласил все положенные лозунги, а остальное время посвятил самовосхвалению... Даже против евреев ничего не было сказано"'1.

Гитлер, которого последователи обожали, а противники находили пресным, в своих речах начала 30-х годов уделял основное внимание трем темам: гневным обличениям "версальских победителей", брани в адрес конкурентов и пространным рассуждениям о чести, борьбе, славе и нравственности. Отказавшись от прежних ядовитых метафор, он проповедовал идеализм, соединявший воедино гражданскую добродетель и этническую чистоту. Благодаря исследованиям Теодора Абеля мы располагаем живыми портретами тех, кто примкнул к нацистскому движению на ранних этапах и для кого эти слова являлись не пустым звуком. В 1935 году, когда Абель объявил конкурс на лучшее эссе на тему "Почему я стал национал-социалистом", откликнулось около 600 "старых бойцов" ("старый боец", "alte Kampfer" - нацист с первых дней движения). В присланных эссе "старые бойцы" описывали свое решение примкнуть к нацистской партии (или, как они называли ее, "нашему Освободительному движению") как нравственный выбор. Обливая презрением "упадочничество веймарской демократии и модернистской культуры", они пламенно описывали свою тоску по "человеку дела с твердыми принципами"'-. Одна женщина вспоминала, что была потрясена этим "идеализмом, которого мы так страстно ждали все эти годы, пусть даже и не осознавая того. Да, наш Volk должен знать, зачем он живет на земле, знать, что означает принадлежность именно к этому, а не к какому иному Ко//;!"". Другой "старый боец" вспоминал речь Гитлера, которую слышал в 1926 году: "Через него немецкая душа обращалась к немецкому мужеству. С тех пор я был непоколебим в моей преданности Гитлеру. Меня поразила его бесконечная вера в наш Volk и желание освободить его"й.

Хотя антисемитские пассажи не были устранены из последующих изданий "Майн кампф", с каждым годом для умеренных последователей Гитлера становилось всё легче относить вульгарный расизм этой книги к "ошибкам молодости". Тем не менее расистская направленность

Политика добродетели

49

Ил. 3. "Приветствуемый бесконечным людским океаном в берлинском парке Люстгартен" (вверху).

"Более ста тысяч саксонцев на Южном лугу в Хемнице" (внизу).

Во время знаменитого предвыборного тура Гитлера на аэроплане в 1932 г.

буклет Генриха Гофмана "Гитлер над Германией" позволил тем, кто не смог

побывать на его выступлениях, почувствовать их атмосферу.

Публ. по изд.: Hoffmann Н., Berchtold J. Hitler uber Deutschland. Mtinchen:

Fritz. Eher Nachf. Gmbh, 1932.

нацистской партийной программы была очевидна для любого, кто дал бы себе труд ознакомиться с ее 25 пунктами: только лица "немецкой крови" могут быть гражданами (Volksgenossen); евреи не могут быть государственными служащими или работать в средствах массовой информации; лица "не-немецкого" происхождения, въехавшие в Германию после 1914 года, должны быть удалены из страны; универмаги (принадлежавшие, по мнению нацистов, евреям) должны быть конфискованы и переданы мелким лавочникам. Методы были не совсем ясны, но конечная цель сомнений не вызывала: "Партия будет сражаться с еврейским материалистическим духом и в Германии, и за ее пределами")5. Однако грубый антисемитизм позволялся теперь только исполнителям, сам же Гитлер как образец добродетели должен был быть выше этого.

На протяжении ряда лет Гитлер занимался совершенствованием созданного в "Майн кампф" биографического мифа о "скромном происхождении, грозных препятствиях и железной воле". Говоря о себе в третьем лице, он нередко начинал выступления рассказом (ставшим своеобразным партийным священным преданием) о "безвестном человеке, немецком солдате, который вступил на политическое поприще руководимый только веленьями совести" Л Начав с патетического восклицания "Я знаю, за что мои враги меня ненавидят!", он мог создать перед слушателями яркий образ бесстрашного рыцаря справедливости. Во время избирательной кампании 1932 года, когда нацистские дружи-

50

Глава 2

ны злобно набрасывались на своих противников и преследовали известных евреев, Гитлер изображал себя молодым и бесстрашным соперником 83-летнего президента Гинденбурга. Его имиджмейкеры, дабы запечатлеть в общественном сознании образ Гитлера, полный дерзости и отваги, придумали блестящий ход - предвыборный тур на аэроплане. Во времена, когда воздушные путешествия считались опасными, Гитлер, буквально спускаясь с облаков, выступал перед огромными (от 120 ООО до 300 ООО человек) аудиториями больших городов. Недорогой буклет с "художественными" фотографиями, отснятыми во время этого воздушного тура, отпечатанный тиражом 500 000 экземпляров, позволял тем, кто не смог побывать на выступлениях, почувствовать атмосферу этого великолепного шоу. Гитлер не добился полного успеха на выборах, но надежно запечатлел свой образ в общественном сознании.

В январе 1933 года он с помощью влиятельных членов своей партии путем разного рода закулисных соглашений добился поста канцлера. В ретроспективе его позиция может показаться неуязвимой, но на самом деле его власть была довольно непрочной. Во время национальных выборов июля-ноября 1932 года нацистская партия впервые стала терять голоса избирателей57. Гинденбург, лично не любивший Гитлера, вполне мог отправить его в отставку. В правительстве Гитлера только трое, включая его самого, были нацисты. 196 нацистских делегатов в рейхстаг не выглядели решающей силой в сравнении с 388 делегатами от других партий. Однако, овладев потенциалом новейших средств массовой информации, Гитлер сумел добиться мандата на власть.

Уже через несколько часов после его назначения канцлером два диктора, обращаясь к 20-миллионной аудитории, описывали факельное шествие в Берлине и превозносили нового фюрера, предающегося неусьптным трудам. Задыхаясь от восторга на манер спортивных комментаторов, они сообщали: "Крики "Ура!" раздаются снова и снова. Адольф Гитлер стоит у окна. Его оторвали от работы. Лицо Гитлера серьезно, но в его выражении не читается и самодовольства победителя. И всё же его глаза сияют при виде пробуждающейся Германии, при виде этого моря людей из всех слоев общества... работников ума и кулака... Хотелось бы, чтобы наши слушатели хоть немного почувствовали атмосферу этого грандиозного зрелища"58. Двумя днями позднее Гитлер поклялся восстановить "семью... верность и честь, Volk и Vaterland [нем. отечество], культуру и экономику" и сделать всё возможное, чтобы обрести заново "вечные основы нашей нравственности и нашей веры". Он провозгласил "безжалостную войну духовному, политическому и культурному нигилизму". Двухчасовая речь Гитлера от 10 февраля была посвящена не политике, а моральному возрождению. "Воздавая должное Богу и нашей совести, мы еще раз повернулись лицом к немецкому Volk". Выступление он завершил под гром оваций: "Мы сражаемся не ради себя, но ради Германии!

Между тем нацистские дружины безнаказанно нарушали закон. Газетный заголовок сообщал: "Четверо погибли в партийных стычках". Британский посол сэр Хорее Рамбоулд с тревогой оповещал британское

В этом плакате 1932 г. рекламный художник и ветеран нацистской партии Мьёльнир (Mjolnir; псевдоним Ганса Швейцера) выразил обещание нацистов заменить слабосильную демократию могучим мужским волевым началом. Плакат предоставлен Реми Сквайрсом.

52

Глава 2

Министерство иностранных дел о безответственности нацистов и их "весьма вольном отношении к нормам пристойности, не имеющем прецедента"60. Американский дипломат так описывал царившее настроение: "Фашистские молодчики, облаченные в форму национал-социалистической армии, расхаживают по улицам Штугтгарта группами по 4- 5 человек с вызывающим и развязным видом"61. Берлинский еврей Рудольф Штайнер описывал "радикальное изменение атмосферы на улицах: вместо безобидных прохожих теперь маршируют штурмовики в коричневых рубашках". Полиция стояла в стороне, когда дружинники "разгоняли евреев"62. Нацистские преступления были совершенно очевидны, но, как и в 1924 году, Гитлер преподносил их как доблестные поступки ревностных патриотов.

Появляясь на публике в своей белой рубашке с галстуком и черном костюме со скромной свастикой на лацкане, канцлер Гитлер громил враждебные иностранные державы, агрессивных большевиков, культурный упадок и бесхребетных либералов63. Каждое его слово дышало этническим фундаментализмом, однако еврейство почти не упоминалось. Многие наблюдатели отмечали с одобрением, что Гитлер смягчил свою позицию. Даже опытные дипломаты, такие как Рамбоулд, поверили в его "исправление": "Интересно отметить, что Гитлер устранил из своих проповедей все антисемитские пассажи"64. В выступлении на Берлинском стадионе, транслировавшемся по всей Германии, Гитлер воздержался от брани в адрес "расовых врагов" и более часа восхвалял "столпы нашего национального характера (Volkstum)>>. Снова и снова Гитлер повторял мелодраматическое повествование о Volk, ставшем жертвой ничтожных поденщиков от политики - продажных "партийных боссов, погубивших... нашу славную империю". Обличая "политические партии упадка... отвлекающие, разрушающие, разрывающие и разлагающие Volk", Гитлер умело использовал свою тактику вопросов и ответов и лгал с апломбом65.

На суде в 1924 году он хвастался, что не подвержен желанию "личной власти, не имеет корыстных соображений (materiellen Unterlagen), не ищет личной мести"66. В 1933 году он повторил эту риторику. Рвался ли он к власти? Нет. Решение принять должность канцлера "было самым трудным в моей жизни". Правду ли говорят противники, что он жаден? Вовсе нет. Он работает "не ради жалованья, не ради оклада. Я работаю ради вас!"67 Его материальные потребности были так незначительны, что он жил на авторские отчисления с продажи "Майн кампф". "Мне не нужна вилла в Швейцарии или банковский счет". Тем, кто сомневался в его словах, он обещал: "Мы не будем лгать и не будем мошенничать". Правы ли противники, что у него нет конкретных предложений по выходу из экономического кризиса? Да. Пока не будет завершено "полное нравственное очищение немецкого Volkskorper [нем. тело нации]", он не будет заниматься экономикой68. Что он имел в виду под "здоровьем"? Гитлер распространялся о своем эстетическом видении чистой этнической культуры. Скромный пехотинец, каким он изоб-

Ил. 5. "Наша последняя надежда - Гитлер".

Во времена экономической депрессии и политического застоя Мьёльнир изображал рядовых избирателей как отчаявшуюся, по-женски слабую толпу. В прошлом они отдавали голоса другим партиям, в 1932-м они надеются, что именно Гитлер принесет перемены. Плакат предоставлен Реми Сквайрсом.

54

Глава 2

ражал себя на процессе после провала путча, теперь стоял на трибуне как фюрер своего Volk.

Чтобы умиротворить ненацистскую аудиторию, Гитлер стал касаться и тех популярных тем, к которым до сих пор выказывал презрение, - пацифизма и христианства. Отвечая тем, кто называл его разжигателем войны, Гитлер заявлял: "Обо мне говорят, что я произношу кровожадные, подстрекательские речи... Господа, я никогда не произносил подстрекательских речей... Никто не желает мира и спокойствия больше, чем немецкий Volk"69. Христианство он прославлял как "основу всего нашего нравственного здоровья (Basis unserer gesamten Moral)" и семью как "клетку нашего этнического и политического тела (Volks-und Staatskorpers)". Он призывал к избавлению от "страшной нищеты нашей политической, нравственной и экономической жизни"70. Во время кризиса, настаивал он, "наша суверенная нация желает лишь одного-с радостью обратить всю силу и вес своих политических, этических и экономических ценностей не только на исцеление причиненных человечеству ран... но и к сотрудничеству"71. Тональность речи Гитлера, произнесенной 10 февраля во Дворце спорта, напомнила Рамбоул-ду о "ривайвалистских сходках"72. Французский посол Андре Франсуа-Понсе объяснял успех у масс "нравственной силой" ("1а force morale")73. Конечно, сейчас нам кажется нелепым, что Гитлер мог считаться нравственным авторитетом, особенно в то время, когда нацистские дружинники безнаказанно избивали, пытали и убивали так называемых "врагов". На фоне возраставшего страха пред хаосом риторика Гитлера творила чудеса.

В ночь с 27 на 28 февраля 1933 года террористом был подожжен Рейхстаг74. Газеты назвали это началом коммунистической революции. Последовав "совету" Гитлера и получив одобрение кабинета, президент Гинденбург приостановил действие гражданских прав. Нацистские газеты призывали "ударить тяжелым молотом по преступной коммунистической руке", устроившей поджог. Гитлер осудил "подлое нападение" и выразил восхищение "самоотверженностью пожарных", спасших Рейхстаг от полного уничтожения. Пользуясь чрезвычайными полномочиями, полученными от президента Гинденбурга, Гитлер дал распоряжение Герману Герингу (министру без портфеля и исполняющему обязанности прусского министра внутренних дел) направить в помощь полиции 10 ООО тяжеловооруженных штурмовиков. Геринг отдал приказ стрелять в "противника" при малейшей провокации75. Еще почти миллион штурмовиков вместе с другими организациями ветеранов рвались в бой. Когда адвокаты арестованных потребовали их освобождения, Гитлер заявил, что у предателей не может быть прав70. Выступая по радио, он подогревал страхи перед большевизмом. Революция 1917 года в Санкт-Петербурге произошла всего в каких-то двух тысячах миль от Берлина, и коммунистическая партия Ленина имела тогда совсем небольшое количество приверженцев в сравнении с почти шестью миллионами немецких избирателей (17% электората), поддержавшими

Пл. 6. "Тринадцать лет я выступаю с речами в Германии. Миллионы знают нашу программу".

Немцам, которых отталкивала высокопарная риторика Гитлера, фотографии вроде этой, опубликованной в буклете Генриха Гофмана "Неизвестный Гитлер", предлагали другой, успокаивающий образ сдержанного рассудительного фюрера.

Публ. по изд.: Hoffmann Н. Hitler wie ihn keiner kennt: 100 Bilddokumente aus dem Leben des Fiihrers. Berlin: Zeitgeschichte-Verlag, 1941. Особая благодарность Анне-Мари Расмуссен за предоставление этого издания.

56

Глава 2

[германскую] коммунистическую партию в ноябре 1932 года. На фоне фотографий горящего Рейхстага на первых полосах ведущих газет нацистское правление казалось меньшим из зол. Гитлер вплотную приступил к выполнению обещания, данного им несколькими неделями ранее: "Через десять лет в Германии больше не будет марксистов"7/.

Противоречивые оценки наблюдателей относительно масштаба репрессий свидетельствуют о воцарившемся хаосе. Американский историк Сидни Б. Фэй сообщил, что в начале марта в тюрьму было брошено четыре тысячи "врагов"78. По оценке "Нью-Йорк тайме", в начале апреля в предварительном заключении содержалось 20 тыс. человек. Министр иностранных дел Фрик сообщил о 100 тысячах. По мнению Рамбоулда, было убито от 30 до 40 человек, но другие источники сообщают о почти 200 убитых79. Местные подразделения штурмовиков набрасывались на евреев и коммунистов с "коровьими стрекалами, револьверами, хлыстами, цепями, стальными прутьями (Stahlruten), портупеями и кожаными ремнями" - "оружием духа", по выражению негодующего свидетеля80. В Дахау под Мюнхеном и Ораниенбурге под Берлином правительство построило для заключенных большие концентрационные лагеря, а лагеря поменьше множились с такой скоростью, что даже шеф гестапо не мог назвать их точное число81.

Хулиганство сочеталось с изощренным садизмом. Подростки и молодые коричневорубашечники состязались друг с другом в изобретении всё новых и новых психических и физических пыток. Француз, путешествовавший по Германии, записал свою беседу с одним социалистом, "говорившим медленно, как во сне": "Они заставили меня подняться на платформу, как дрессированного пса; в качестве публики выступали заключенные. Они заставили меня громко сказать: "Я самая большая еврейская свинья в городе". Потом на протяжении очень долгого времени они заставляли меня ползать на четвереньках под столом. Молодой командир штурмовиков... вошел с хлыстом в комнату и заорал: "А-а, вот этот ублюдок! О, как давно я мечтал набить ему рожу!""82 Все, кто ознакомились с текстом речи Германа Геринга, произнесенной в начале марта, должны были ясно понять, что конелтггуция больше никого не защищает. "Братья немцы!.. Меня не интересует правосудие. Моя задача проста - уничтожать и искоренять [zu vernichten und auszurotten]"83. Ползли [зловещие] слухи. Иностранные журналисты, отваживавшиеся проверять их, подвергали свои жизни серьезной опасности.

Пятого марта 1933 года, в день выборов в рейхстаг, немцы получили возможность выразить свое отношение к новому режиму. Перевесит ли страх перед большевизмом отвращение к нацистским бесчинствам? Избирательную кампанию нацистов, обладавших неограниченными фондами, контролировавших СМИ и упрятавших в тюрьмы своих левых оппонентов, отнюдь нельзя было назвать честной. Гитлер взывал к Volk по национальному радио: "Вы снова можете гордо поднять головы... Вы больше не рабы!" Нацистские организации разжигали по всей Германии "костры свободы". Геббельс записал в дневнике: "Вся Герма

Полшпика добродетели

57

ния - как один пылающий факел. Поистине это... "День Национального Пробуждения"!" Ошеломленный "неописуемым энтузиазмом", Геббельс ожидал, что горы сдвинутся с места84.

Но когда результаты выборов стали известны, настроение в предвыборном штабе заметно упало. Явка избирателей достигла рекордных 89%, однако она не принесла нацистам "великого триумфа". Несмотря на запугивание и цензуру, менее половины избирателей (43,9%) проголосовали за нацистов. Корреспондент американского журнала "Зритель" ("The Spectators) назвал эти результаты "моральным поражением правительства, [поскольку] 56% немецких избирателей осмелились выразить свое негативное отношение к нему"83. Сам Гитлер был потрясен80. Тем не менее заголовки газет от 6 марта провозглашали: "С Адольфом Гитлером в Третий рейх! Наша невероятная победа! Великий триумф! Volk требует!"8/ Считая националистов (согласившихся поддержать Гитлера), чуть более половины всех избирателей (51,8%) проголосовали за нацистский режим. Репортер "Нью-Йорк тайме" комментировал: "Трудно игнорировать тот факт, что кампания, сопровождавшаяся разнузданными репрессиями... непрерывными попытками запугать нейтральное большинство и заставить его поддержать нацистский режим, дала антидемократической коалиции всего лишь 51% большинства"88. Чтобы получить диктаторские полномочия, Гитлер должен был внести поправки в веймарскую конституцию, для чего требовалась поддержка двух третей рейхстага89.

Фюрер обратился к нации тоном проповедника, подогревая в слушателях боязнь хаоса (вызванную, кстати, не только поджогом Рейхстага, но и действиями его же собственных дружин) и восхваляя свое этническое кредо. "Я не могу избавить себя от веры в мой Volk. Я не могу не верить в то, что однажды этот народ поднимется снова; я не могу отделить себя от любви к моему Volk, и моя убежденность будет тверда, как утес, - придет час, когда миллионы тех, кто ненавидит нас сегодня, встанут в наши ряды и будут приветствовать вместе с нами то, что будет создано общими усилиями, то, во имя чего мы одолеем все преграды, то, что будет достигнуто любой ценою: новый германский рейх - [империю] величия, чести, силы, славы и справедливости. Аминь"90.

Запретив коммунистическую партию, нацистские вожди вступили в торг с католической, либеральной и националистической партиями. Когда было проведено голосование, выяснилось, что только 91 депутат рейхстага (все социалисты) проголосовали против предоставления Гитлеру диктаторских полномочий сроком на четыре года. 24 марта на торжественной церемонии в Потсдаме, проводившейся под открытым небом, Гитлер, почтительно стоявший рядом с Гинденбургом, провозгласил: "Следуя Богу и нашей совести, мы снова поворачиваемся в сторону немецкого Vol к"01. Склонив голову, он заклинал: "Пусть Божественное Провидение наделит нас доблестью и решимостью, чтобы мы смогли ощутить в душе эти священные немецкие просторы"92. Упрятав тысячи коммунистов и сотни левых оппонентов нацизма в тюрьму или

58

Глава 2

вынудив их покинуть страну, Гитлер на публике призывал дружинников умерить свой пыл. Но "старые бойцы" отнюдь не собирались угомоняться. Центральная власть в нацистской партии, насчитывавшей почти 1,5 млн членов (из них свыше половины вступили в ее ряды недавно), была довольно рыхлой, и в 33 областях (Gau) и 827 партийных округах влиятельные местные вожаки могли действовать по собственному усмотрению. Житель Берлина, проживавший неподалеку от казарм СА на Фридрихштрассе, сообщал: "Почти целую неделю после выборов соседи и прохожие слышали доносившиеся из этих казарм крики и стоны". Когда туда ворвались полицейские, они обнаружили 70 коммунистов - несколькие из них были забиты насмерть, прочие - еле живы после побоев93. Подобные зверства оправдьгвались как побочный эффект кампании по защите Volk.

Выступления Гитлера по радио в этот период можно отнести к числу самых эффектных в его карьере. Фюреру мало было быть просто канцлером - он подавал себя как народного канцлера (Volkskanzler). Заурядную политическую сделку, благодаря которой он получил это назначение, он превозносил как "тектонический сдвиг" (Aufhebung, Erhebung, Wiedererhebung) и "излияние народного духа". К марту нацистский переворот превратился в "национальную революцию". Понятно, что, коль скоро речь шла о "революции", действия, которые в обычное время считаются преступлением, теперь выглядели как неизбежные крайности достаточно умело организованной в целом революции94.

Английский репортер рассуждал о воздействии, которое оказывают на общественное сознание подобные терминологические нюансы. С точки зрения нормальной политической жизни, нацистский террор ужасал. "Но стоит нам принять к сведению, что всё происходившее в Германии в течение последних нескольких недель - не что иное, как национальная революция, как мы должны будем признать, что к этой ситуации неприменимы нормальные стандарты политической и парламентской жизни". Вообразите, добавлял он, что начнется в Британии, если коммунисты подожгут парламент!90 И действительно, что значили преступления штурмовиков, коль скоро речь шла о прочном, надежном будущем! Нацистскому террору были развязаны руки.

Гитлеровская риторика на тему добродетели взлетела на новые высоты. Так же, как и на суде после провала путча, фюрер вспоминал о двух миллионах патриотов, погибших в Великой войне, и обещал, что, очистив "народное тело" (Volkskorper), выиграет битву, проигранную веймарскими политиками. Спасти Volk от демократической системы, увязшей в трясине, - "самая трудная [задача], стоявшая перед немецким государственным деятелем с начала истории". Впадая в пророческий экстаз, Гитлер вещал: "Встает заря великого времени, которого мы ждали четырнадцать лет. Германия проснулась"90. Поддержка со стороны уважаемых немцев, ранее не имевших отношения к нацизму, немало способствовала росту авторитета Гитлера. Протестантский теолог Отто Дибелиус, ранее не поддерживавший Гитлера (и позднее примк

Политика добродетели

59

нувший к Сопротивлению), начал свою берлинскую проповедь от 21 мар-та тем же текстом, что читался в рейхстаге в первый день Великой войны: "Если Бог за нас - кто будет против?"97 Он радовался, что наконец все немцы будут жить "в одном рейхе, как один Volk, с одним Богом". Схожие выражения признательности можно было услышать и от других пасторов, священников, ректоров университета и консервативных политиков. Террор против "злоумышленников" всюду находил одобрение.

Однако те же самые немцы, что поддерживали незаконные преследования марксистов, совсем по-другому реагировали на проявления антисемитизма. Гитлер громил марксистов в яростных инвективах, евреев практически не упоминал вовсе. Большинство немцев (особенно после поджога Рейхстага) относились всерьез к угрозе коммунистической революции, но только ярые расисты опасались "еврейства" настолько, чтобы оправдывать зверства против беззащитных сограждан. Однако внутри партии основной опорой Гитлера были воинственные дружины СА. Годами попиравшие законы, штурмовики и теперь жаждали творить насилие98. Хотя в "Майн кампф" Гитлер ясно дал понять, что считает марксизм одним из проявлений подрывной деятельности евреев, теперь он жестко осуждал антисемитские выходки. "Любое причинение беспокойства гражданам, создание помех уличному движению и деловой жизни должны быть решительно прекращены... ни на секунду не забывайте о нашей главной цели - уничтожении марксизма"'9. Но если в регионах, где популярность нацизма была невысока, дружинники вели себя сравнительно сдержанно, то в нацистских твердынях отмечался рост проявлений антисемитизма100. Штурмовики, нередко в союзе с антисемитскими объединениями конторских служащих, грабили еврейские лавочки и приставали к прохожим с "еврейской внешностью"101.

В Бреслау, столице восточной немецкой области Силезии, где нацизм был популярен, тамошние головорезы "арестовали" местного торговца скотом, обстригли ему волосы, поставили клеймо в виде свастики и натерли рану солью102. Среди штурмовиков распространялись листовки, подписанные якобы Герингом: "Штурмовикам позволяется безнаказанно нападать на любую еврейскую девушку или женщину, которая появится на улице после наступления темноты. Ответственность я беру на себя"103. Нацистские молодчики относились к задержанным евреям с особой жестокостью. Историк Фриц Штерн, которому тогда было семь лет, вспоминает о судьбе одного из пациентов своего отца, радикального социалиста Эрнста Экштейна, дом которого был взорван, а сам он замучен насмерть в нацистской тюрьме104. В Вертхай-ме штурмовики ворвались в местный универмаг и здание суда. Крича: "Евреи, убирайтесь вон!" - они оскорбляли прохожих, врывались в офисы, залы заседаний и кабинеты судей, выгоняя еврейских судей и адвокатов. Более недели они занимали здание суда, требуя "ограничить влияние еврейской судебной системы". Когда местный начальник полиции запросил помощи у национальной полиции, ему посоветовали из

60

Глава 2

бегать стычек с СА, а неделю спустя он был уволен и заменен лояльным нацистом. Даже несмотря на то, что еврейская община Силезии отправила жалобу в Лигу Наций, нападения продолжались105. Сходным образом действовали нацисты и в других областях Германии, где чувствовали себя уверенно.

По сообщения Дороти Томпсон, мартовские погромы заставили эмигрировать тысячи евреев100. Артуро Тосканини в знак протеста против преступлений нацистов отменил свое выступление на Вагнеровском фестивале в Байрёйте. Альберт Эйнштейн созвал "нравственный трибунал", призванный осудить нацистские зверства. Когда полиция обыскала дом иудаистского теолога Мартина Бубера, международные христианские и еврейские организации выразили протест. В Англии, Франции, Греции, Нидерландах, Польше и Румынии люди, возмущенные нацистским антисемитизмом, устраивали демонстрации, на которых призывали бойкотировать немецкие товары. 27 марта американский Еврейский конгресс и Организация евреев - ветеранов войны устроили в Мэдисон-сквер-Гарден митинг протеста и пригрозили, что начнут бойкот продукции немецких заводов107.

Если террор против коммунистов встречал одобрение в Германии и за рубежом, то расистские выходки вызвали к себе иное отношение. Нацистам требовалось срочно поддержать свою пошатнувшуюся репутацию. Суровые меры кажутся оправданными только в том случае, когда в опасность верят, разговоры же о еврейской угрозе международному сообществу казались надуманными. Во всем мире средства массовой информации весьма снисходительно трактовали тему репрессий против левых, но выходки против евреев вызывали к себе другое отношение108. "Изоляция Германии поражает!" - восклицал Геббельс. По настоянию Гитлера вице-канцлер фон Папен написал в американскую Торговую палату открытое письмо, в котором заверял, что евреям в Германии ничто не угрожает. Финансист Хьялмар Шахт встречался с влиятельными евреями в Нью-Йорке. Геринг принес свои извинения ведущему объединению немецких евреев, заверив, что коммунисты пострадали от нацистских преследований больше, чем евреи109. Правительственные делегации встречались с представителями американских деловых кругов и выступали перед прессой с успокаивающими заявлениями110. Гитлер умело поддерживал свой имидж умеренного лидера. Даже хорошо знакомый с Германией наблюдатель в американском посольстве допускал, что "есть немало оснований считать, что канцлер Гитлер не одобряет огульных преследований евреев... Принято считать, что его позиция в этом вопросе весьма умеренна"111. Репортер "Нью-Йорк тайме" предсказывал, что "Гитлер простится со своим антисемитизмом"112.

Как всегда, реакция нацистских вождей на общественное мнение в Германии и за рубежом оказалась быстрой. Уже в 1933 году были проведены социологические исследования, чтобы выяснить, как выражались нацисты, "настроение и отношение" ("Stimmung und Haltung"). Вскоре

Политика добродетели

61

стало очевидным, что большинство немцев осуждают незаконные нападения на евреев. Избегая рассуждений на расовую тему и стараясь говорить как можно более отвлеченно, Гитлер обещал: "Отныне и на все времена Volk будет хранителем нашей веры и нашей культуры, нашей чести и нашей свободы!"113 Пока штурмовики избивали евреев и портили их имущество, Гитлер часами распространялся о "блеске и процветании", "новой жизни", "возрождении", "моральном очищении этнического тела", "чести и достоинстве", "единстве духа и воли"114. Хотя сообщения о проявлениях антисемитизма подвергались цензуре, погромы проходили у всех на виду. В принципе Гитлер мог бы и прямо поддержать их, точно так же, как он поддерживал репрессии против большевиков после поджога Рейхстага. Но в этот решительный момент он не хотел рисковать своей огромной популярностью, защищая погромы.

Через несколько дней после того, как рейхстаг проголосовал за предоставление фюреру диктаторских полномочий на четыре года, в прессе стали публиковаться планы национального бойкота евреев. Хотя не вызывает сомнений, что именно Гитлер составил первоапрельский призыв к бойкоту, он тем не менее не поставил под ним своей подписи. Накануне бойкота Гитлер подчеркнул свою отстраненность от этой акции, покинув Берлин. Геббельс начал общенациональную PR-кампанию, в которой акция изображалась как законная оборона против "клики еврейских литераторов, профессоров и спекулянтов", чернивших нацистский режим в иностранной прессе11'. Точно так же, как и во время антикоммунистического террора, пропаганда пыталась представить бойкот как чисто оборонительную меру: "В первую очередь следует подчеркивать, что бойкот - оборонительная мера, к которой нас вынудили". 28 марта Геббельс записал в дневнике: "Подготовка к бойкоту завершена. Остается только нажать на кнопку. Тогда начнется"110. Как и накануне мартовских выборов, он был преисполнен уверенности. Выступив по радио, он призвал немецких покупателей "защитить себя от спекулянтов и разжигателей этой предательской клеветнической кампании"117. Газетные заголовки кричали: "Всемирная еврейская кампания против Германии!", "Зарубежное еврейство призывает к убийствам!". Автомобили пестрели лозунгами: "Еврейство объявляет войну Германии!", "Евреи - наше несчастье!". Плакаты призывали немецких женщин воздерживаться от покупок в еврейских магазинах: "14 лет вы, немецкие женщины, выступали плечом к плечу с коричневым фронтом против евреев... битва сурова и безжалостна. Личные соображения должны быть отставлены в сторону... Не тратьте ни гроша в еврейских магазинах! Не на день только, но навсегда наш Volk и государство должны быть избавлены от евреев"118. 1 апреля перед каждым "еврейским" магазином были выставлены по два штурмовика, с тем чтобы не про-пускать покупателей .

Филолог-еврей Виктор Клемперер записал в дневнике 30 марта: "Настроение как перед погромами в разгар Средневековья или в самой дремучей царской России. Мы - заложники"120. Рабби Лео Бек отметил,

62

Глава 2

что тысячелетняя немецкая история евреев подошла к концу121. Однако ни тот ни другой не думали об отъезде. Никто не знал, чего ожидать. "Ситуация здесь может меняться с такой калейдоскопической быстротой... что следует постоянно ожидать самых дурных последствий", - писал Джордж А. Гордон, временный поверенный в делах американского посольства122.

Идея бойкота была встречена в нацистских кругах с недоумением; общество в целом отнеслось к ней равнодушно123. Что, собственно, делало магазин "еврейским" - хозяин, название или держатели акций? Почему, спрашивали ревнители, надо делать исключение для такого принадлежащего иностранцам "еврейского" бизнеса, как универмаги Вулворта или голливудские фильмы? Даже некоторые нацисты осуждали бойкот как очевидно контрпродуктивную акцию124. В больших городах вроде Кёльна, гауляйтер (областной партийный начальник) которого был страстным антисемитом, решительно настроенные штурмовики разбивали витрины универмагов и вывешивали плакаты: "Немцы, защитите себя! Не покупайте у евреев!"12' Но там, где влияние нацизма было слабым, штурмовики преспокойно покидали свои посты и, пропустив несколько кружек пива, отправлялись строевым шагом восвояси, горланя антисемитские песни. Американец, прогуливавшийся по Берлину, назвал бойкот "довольно безобидной затеей", добавив: "Мне всё же кажется, что большинство горожан склонно относиться ко всему этому скорее с юмором (если, разумеется, дело не затрагивает их самих!) и что, невзирая ни на какой бойкот, они будут продолжать посещать привычные для них магазины"120. Настроения простых немцев разделились: были и такие, кто, по словам очевидца, с неодобрением "покачивал головой", но находились и те, кто "проклинал евреев"1 .

Несмотря на разочаровывающие результаты, Геббельс объявил о победе: "Правительство рейха с удовлетворением отмечает, что бойкот, ставший ответом на антинемецкую агитацию, оказался успешным"128. Но в беседе с британским журналистом он признался: "Оружие оборонительного бойкота может притупиться, если использовать его слишком часто. Влияние немецких евреев должно быть ограничено с помощью дополни-тельных мер"129. В дальнейшем к такой мере, как национальный бойкот, нацисты не прибегали. Гитлер, негласно санкционировавший его, в публичных выступлениях (вплоть до объявления в сентябре 1935 г. Нюрнбергских расовых законов130) избегал упоминания еврейского вопроса131. Репортер "Бизнес уик" отмечал: "По утверждению информированных источников в Берлине, можно ожидать устойчивого спада шовинистских акций против евреев". С ним соглашался и консервативный британский журналист: "Герра Гитлера не зря называют самым умеренным членом его партии"132.

Встретившись с проявлениями протеста у себя дома и за рубежом, нацистские вожди стали применять новую тактику, прозванную современниками "холодным погромом". Выражаться этот новый "респектабельный" антисемитизм стал прежде всего в квотах, льготах для не

Политика добродетели

63

евреев, ограничениях на членство в профессиональных и общественных объединениях. Новый курс поначалу вызвал неразбериху: "Еле уловимая грань отделяет жестокое от смешного в сегодняшней Германии", - писал британский репортер. Перечисляя всевозможные нелепости, он упомянул, помимо прочего, что "евреям, изучающим медицину (коль скоро им вообще позволят ее изучать) отныне запрещалось вскрывать тела не-евреев"133. В Кёльне и Берлине муниципальные чиновники лишили еврейских врачей права на участие в национальной программе медицинского страхования (Krankenkasse). В Тюрингии и Кёльне были аннулированы контракты с еврейскими строительными и ремонтными фирмами. Некоторые родители-христиане запрещали детям посещать занятия, которые вели преподаватели-евреи134. Нацист, находившийся под судом, потребовал, чтобы ему заменили судью, который оказался евреем13^. Дирижерам Бруно Вальтеру и Отто Клемпереру не позволили завершить концертные сезоны13'3. Фриц Штерн ядовито описывал, как Рихард Штраус, знаменитый создатель симфонической поэмы "Жизнь героя" ("Ein Heldenleben"), поторопился заменить у пульта изгнанного еврейского дирижера137.

Всевозможные инициативы на местах были дополнены национальными Апрельскими законами, определявшими квоты для еврейских адвокатов, отменявшими компенсации для еврейских врачей и запрещавшими принимать на государственную службу (включая сферу образования) лиц еврейского происхождения. Поскольку одновременно государственная служба была сделана недоступной и для явных марксистов, антисемитские законы можно было представить как часть более обширной "генеральной уборки". Законы против "переполнения школ" определяли numerus clausus [нем. квота, допустимая доля участия] для еврейских детей и отстраняли от должности учителей. В описываемый период, когда до трети выпускников учебных заведений не могли найти работу по специальности, перспектива "очистки страны" от еврейских конкурентов, несомненно, должна была казаться не-евреям весьма привлекательной. Региональные профессиональные организации рассылали письма "уважаемым коллегам" предполагаемого еврейского происхождения с просьбами заполнить анкеты о родителях, возвратить должностные печати, вернуть членские удостоверения или предоставить свидетельства о военной службе вместе с фотографиями, удостоверяющими личность138.

Апрельские законы встретили возражения с самой неожиданной стороны. Президент Гинденбург заявил Гитлеру, что изгнание из армии "моих старых фронтовиков" еврейского происхождения "является, по моему мнению, весьма скверным делом... если их сочли достойными сражаться и проливать кровь за Германию, то точно так же они достойны оставаться в своих должностях, чтобы служить Отечеству"139. В ответном письме Гитлер, тщательно подбирая выражения, заверил президента, что действие закона не будет распространяться на ветеранов войны и их детей. Этот неожиданный примирительный жест успокоил многих. Поскольку сохранялась возможность апелляции, этническая

64

Глава 2

чистка приобрела видимость законной процедуры140. Хотя злостные вспышки антисемитизма продолжались, появление новых законов, смягченных многочисленными оговорками, давало повод надеяться, что вульгарный антисемитизм сможет быть обуздан.

Реакция на "холодный погром" была противоречивой. В сообщении от 4 мая Джордж С. Мессерсмит описывал "нравственные страдания" евреев, "подобных которым мне не доводилось видеть никогда и нигде"141. Но были и более оптимистические оценки: "Хотя тысячи профессионалов-евреев по всей Германии столкнутся с перспективой голода, всё же количество этих несчастных не так значительно, как опасались ранее"142. Для многих Апрельские законы явились простой формализацией политики ограничений, проводившейся повсюду в мире. К примеру, в Соединенных Штатах актеры Голливуда меняли имена, чтобы скрыть свои "расовые корни", а судья Верховного суда Джеймс Макрейнолдс отказывался разговаривать со своими коллегами-евреями143. Рамбоулд, лично помогший многим немецким евреям, тем не менее оправдывал Апрельские законы перед Министерством иностранных дел: "Нельзя отрицать, что евреи просто заполонили [немецкую] юриспруденцию, медицину и образование, что все директоры банков были евреями, что пресса... была в их руках, что голубоглазой тевтонской расе были практически недоступны театры, радиовещательные корпорации, не говоря уже о кинематографе или о таком чисто еврейском учреждении, как Фондовая биржа"144. В своих депешах журналисты отнюдь не критически использовали любимые гитлеровские термины "нравственное очищение" и "оздоровление"14'. Американский дипломат сообщал, что "занимающих ответственные посты евреев, коммунистов, социалистов и республиканцев всех мастей увольняют с абсолютной беспристрастностью". Он рассуждал о "немецкой расовой культуре" и обогатил свой лексикон термином "очищение"14Ъ. Та легкость, с какой иностранцы мирились с "холодным погромом", немало может сказать и об их собственном отношении к евреям.

После апреля 1933 года для большинства немецких евреев жизнь, казалось, снова начала возвращаться в мирную колею147. Несмотря на зубоскальство горлопанов из СА, и бизнесмены, и рядовые покупатели предпочитали иметь дела с теми магазинами, которые предлагали лучшие цены и качество, не задаваясь вопросом о национальной принадлежности их владельцев. Пациенты, способные сами платить за лечение, по-прежнему консультировались со своими семейными врачами-евреями. Сохранили свои должности и евреи - ветераны войны, прозванные "гин-денбурговскими исключениями". Из 4585 еврейских адвокатов в Германии 2/3 сохранили свои места, доказав, что сражались на фронте148. В соответствии с новыми уложениями из государственных школ исключались только те еврейские дети, которые проживали поблизости от еврейских школ (таких школ вообще было очень немного). Так впервые была опробована роковая схема: сначала евреи подвергаются безудержному физическому насилию, затем режим ограничивает несанкционирован

Политика добродетели

65

ные бесчинства и заменяет их антисемитскими законами. И сами жертвы, и посторонние наблюдатели далеко не всегда правильно оценивали угрозу этой бюрократической стратегии, в конечном счете оказавшейся куда более страшной, чем спорадическое насилие.

Свидетельница тех событий, позднее покинувшая Германию, вспоминала о реакции своих современников: "Особого энтузиазма не было, однако и особых возражений - тоже"149. Одно из самых выразительных свидетельств безразличия немцев к пропагандировавшемуся нацистами антисемитизму мы обнаруживаем в рапортах гестапо, в которых осуждаются крестьяне, отказывавшиеся переходить на сделки исключительно с арийскими торговцами и не понимавшие (особенно в трудные времена), что идеология должна быть выше выгодыьо. Злобствующее антисемитское издание "Der Sturmer" ("Штурмовик") опубликовало сотни писем негодующих читателей, в которых сообщалось о покупателях, прорывавшихся сквозь кордоны СА, и осуждались жены местных нацистских вождей и государственные служащие, продолжавшие "покупать у евреев".

Если большинство немцев и не поддерживало радикальные антисемитские меры, воинствующие нацисты чувствовали себя тем не менее вполне уверенно. Несмотря на призывы к сдержанности, раздававшиеся сверху, они разбивали по ночам окна и малевали похабные рисунки поблизости от еврейских домов. Члены Гитлерюгенда дразнили евреев на улицах обидными прозвищами вроде "жид" или "еврейская свинья" ("Judensau")bl. Шайки нацистских хулиганов нападали на евреев и портили их собственность. Нацистские вожди столкнулись с дилеммой, типичной для всех революционеров, добившихся успеха: насилие, которым упивались самые верные их последователи, отталкивало новых сторонников, от которых зависела политическая стабильность.

Став главой могучего государства с развитыми средствами массовой информации, Гитлер развил свою политику добродетели, обращаясь непосредственно к Volk и демонстрируя отстраненность от партийных радикалов. Чтобы достичь общественного консенсуса, без которого власть не может быть устойчивой, Гитлер, по сути, денацифицировал свой имидж, тщательно разрабатывая миф о своей личной добродетели и призывая Volk объединиться в едином порыве к этническому возрождению.

Глава 3 СОЮЗНИКИ В АКАДЕМИИ

Мы видим цель философии в служении... Фюрер пробудил эту волю во всей нации и слил ее в единую волю. Никто не должен уклоняться в день, когда он являет свою волю! Хайль Гитлер!

Мартин Хайдеггер. "Заявление профессоров" ("Bekenntnis der Professoren*), 1933

Через три месяца после того, как Гитлер был назначен канцлером, Карл Ясперс встретился со своим другом Мартином Хайдеггером, приехавшим к нему в Гейдельберг. В своих мемуарах Ясперс вспоминает: "Я вошел в комнату Хайдеггера и, поздоровавшись с ним, начал: "Это совсем как в 1914 году", - намереваясь продолжить: - "Снова это нездоровое массовое возбуждение", - но слова застряли у меня в горле, когда я увидел, как Хайдеггер, сияя от радости, поспешил согласиться с началом моей фразы... Наедине с Хайдеггером, сам охваченный этим возбуждением, я сдался. Я не сказал ему, что он на ложном пути". Далее Ясперс продолжает: "Я не узнавал своего друга и больше не доверял ему. Теперь, когда Хайдеггер стал участником насилия, я чувствовал в нем даже угрозу себе"1.

"Возбуждением был охвачен" не только Хайдеггер. Американский теолог Рейнхольд Нибур, бывший очевидцем переворота, писал: "Для постороннего наблюдателя, которому не довелось дышать немецким воздухом, трудно представить себе тот эмоциональный подъем, которым сопровождались недавние события"2. Демократия современного типа уступила место партии, всего лишь каких-то пять лет назад представлявшей собой сомнительное периферийное движение, привлекавшее менее шести процентов избирателей. В подобный успех трудно было поверить.

Недоверие перерастало в убеждение, что феномену Гитлера суждена недолгая жизнь. Британский посол Хорее Рамбоулд предсказывал, что образованная элита окажется в стойкой оппозиции. "Вся интеллигенция страны, ученые, писатели, артисты, юристы, Церковь, университеты, за весьма немногими исключениями, встали единым фронтом против этого [нацистского] меньшинства"3. В конце марта Рамбоулд всё еще верил, что они не сдадутся. "Сравнительно легко было привлечь на свою сторону безработных и молодежь обоего пола, крестьян и мелких лавочников. Убедить интеллигенцию - куда более трудная задача"4. Рамбоулд мог понять, каким образом 850 тыс. представителей нации, насчитывавшей 65 млн, могли примкнуть к нацистской партии. Ввиду царившего политического хаоса не могли особо удивлять и 17,3 млн голосов, отданных

Союзники в академии

67

Ил. 7. "Придира".

Хотя многие ученые (в частности, Хайдеггер, Шмитт и Киттель) приветствовали нацистский режим, нацистские юмористы продолжали высмеивать малодушных профессоров, пристрастие которых к мелочам не позволяло им видеть достижения воинственной и мужественной новой власти. Публ. по изд.: Die Brennessel. 1934. № 24. Jun. 12.

за нацистских кандидатов. Но опытные наблюдатели даже и мысли не допускали, что интеллектуалы встанут на сторону политика, постоянно делавшего их мишенью своих острот - потешавшегося над "умниками" и "унылыми слабаками", терзаемыми рефлексиями. С какой стати маститые профессора немецких университетов приветствовали диктатуру

68

Глава 3

человека, не закончившего средней школы, до 44 лет не имевшего определенной работы, если не считать четырех лет в армии, и никогда не избиравшегося на государственные должности. До некоторой степени ответом на этот вопрос может служить характерная для тогдашнего поколения увлеченность громогласным милитаризмом. Неожиданное и на первый взгляд невероятное принятие нацизма тремя именитыми учеными, не участвовавшими в Великой войне, - яркий пример чрезвычайной привлекательности вызывающе маскулинного политического движения в среде тех самых интеллектуалов, что, по мнению Рамбоулда, должны были выступить против нацизма.

Биографии философа Мартина Хайдеггера, политического теоретика Карла Шмитта и теолога Герхарда Киттеля позволяют понять причины популярности Гитлера в среде высокообразованных немцев, не поддерживавших нацистов до января 1933 года. Будучи "обращенными" в нацизм, трое этих ученых открыто поддержали не только диктатуру Гитлера, но и его антисемитизм5. Конечно, невозможно точно определить, сколько в этой их новой политической ориентации было от идеализма, сколько от самообмана, а сколько от оппортунизма. Но, будучи общественными деятелями, Хайдеггер, Шмитт и Киттель оставили после себя документальные свидетельства, дающие представление об их первоначальном отношении к режиму. До 1933 года все трое работали в тесном контакте с еврейскими коллегами и студентами и, что бы они там ни думали про себя, расизм не оказывал влияния на их научную деятельность. Однако уже спустя несколько месяцев после прихода к власти Гитлера они принялись требовать устранения "этнически чуждого элемента" из "политического тела". Будучи весьма уважаемыми профессорами, ранее не замеченными в пристрастиях к нацизму, Хайдеггер, Шмитт и Киттель вызывали к себе куда больше доверия, чем сикофанты (греч. доносчик, клеветник) вроде Альфреда Розенберга или Иозефа Геббельса6. В отличие от "старых бойцов" с их грубым и примитивным расизмом, эти [интеллектуалы-] "неофиты" положили основание "рациональному" антисемитизму, которого до 1933 года Гитлеру явно недоставало.

Реакция этих трех столь разных людей показывает, насколько пластичной была харизматическая сила Гитлера, позволявшая каждому творить свой собственный миф о фюрере. Для Хайдеггера Гитлер был воплощением "подлинности", для Шмитта - решительным лидером, для Киттеля - воином-христианином. Различия в их оценке Гитлера показывают, что гитлеровский миф, казавшийся оппонентам пресным и эклектичным, обладал значительной гибкостью. Три столь разных представления о нацизме совпадали в одном пункте - желании нравственного возрождения Volk, в сравнении с которым не имело значения уничтожение нацистскими дружинами гражданского общества Веймарской республики.

Хайдеггер, Шмитт и Киттель родились примерно в то же время, что и Гитлер, в 1888-1889 годах. Во время Первой мировой войны их поко

Союзники в акаделши

69

ление пережило эйфорию национального единения и впитало в себя призьшы пожертвовать всем во имя национального возрождения7. 17 млн человек служили в армии. Два миллиона погибли, четыре - получили серьезные увечья8. Пока их товарищи воевали на фронте, Хайдеггер, Шмитт и Киттель посвятили свои незаурядные способности академической карьере и каждый из них в сравнительно молодом возрасте был уже почтенный Herr Doctor Professor. Они не разделили опыта сверстников, вернувшихся из окопов, как выразился Эрих Мария Ремарк в романе "На Западном фронте без перемен", "усталыми, надломленными, опаленными, без корней и без надежды"9. Но они встречались с ними в своем кругу и скорбели о павших друзьях. Как большинство их академических коллег, они чувствовали неприязнь к Веймарской демократии и модернистской культуре 20-х годов10. Может быть, именно потому, что им не довелось хлебнуть "окопного лиха", эти три профессора относились к немецкому солдату с особым благоговением. Они восхищались героем войны и популярным писателем Эрнстом Юнгером (он был близким другом и Хайдеггера, и Шмитта) и презирали пацифизм Ремарка11. Их научные работы изобилуют воинственными метафорами и прославлениями силы, доблести, самопожертвования и чести.

Оставаясь в стороне от политики в эпоху Веймарской республики, Хайдеггер, Шмитт и Киттель примкнули к толпам, приветствовавшим нацистский переворот 1933 года. Хоть они не входили в число 300 профессоров, подписавших Мартовскую петицию12, одобрявшую правление Гитлера, спустя два месяца после его прихода к власти все трое стали членами нацистской партии1'. Таких, как они, "старые бойцы" называли "поздними цветами" и "мартовскими жертвами", поскольку к нацизму они пришли только после того, как настоящая борьба была закончена14. Членство в нацистской партии приносило определенные привилегии (был создан фонд поддержки расовых исследований, увольнение этнически или политически "нежелательных" персон открывало широкие возможности для получения должности), но Хайдеггер, Шмитт и Киттель с их прочным университетским положением не нуждались в этих преференциях1'. В последующие годы каждый из них испытал разочарование в тех или иных аспектах нацизма, но ни один из них не критиковал политику нацистов и не вышел из партии. После 1945 года все трое преуменьшали масштабы своей увлеченности нацизмом, но никогда публично не раскаивались в своей поддержке Гитлера и поддержке доктрины, бывшей не только авторитарной и националистической, но и обосновывавшей геноцид.

Мартин Хайдеггер родился в деревне на юго-западе Германии, и уже в детстве его несомненные способности привлекли внимание учителей. Финансовая помощь со стороны Католической Церкви позволила ему получить образование в известном своими строгими порядками пансионе Конрадихаус на озере Констанс. В 1909 году 20-летний Хайдеггер поступил в теологическую семинарию расположенного неподалеку Фрайбурга (Брейсгау). Из-за проблем со здоровьем, а возможно, и ре

70

Глава 3

лнгиозных сомнений он покинул семинарию и стал готовиться к академической карьере. Завися от Церкви в финансовом отношении и тем не менее начав задумываться о ее целесообразности как учреждения, Хайдеггер продолжал свои штудии. Это был бурный период его жизни: он тайно обручился, писал стихи и литературную критику, подумывал о том, чтобы стать математиком10. Хоть он и продолжал научную карьеру, его стихи свидетельствуют об эмоциональном кризисе17.

После войны Хайдеггер любил вспоминать, как в 1914 году он пытался поступить добровольцем на военную службу. Однако чиновник из университетского отдела кадров, который в 20-х годах проверял послужной список Хайдеггера, не смог подтвердить этот рассказ, а последующие исследования обнаружили, что, будучи призванным в 1914 году, Хайдеггер был сочтен непригодным к воинской службе из-за слабого сердца и неврастении. Иными словами, он, по понятиям тогдашнего времени, "закосил": подобные ему лица направлялись на работы военного назначения, проходившие в достаточном удалении от линии фронта, с тем чтобы их "призывной психоз" не оказался заразительным18. Участие Хайдеггера в войне ограничилось работой в отделе цензуры на местной почте и непродолжительной службой в метеорологическом подразделении в последние месяцы войны19.

Хотя студенты и профессора во Фрайбурге создали общество в поддержку армии, Хайдеггера, судя по всему, военная лихорадка почти не коснулась, - хотя, узнав о гибели на фронте близкого друга, он посвятил его памяти свою очередную монографию20. Будучи невысок ростом (примерно 5 футов 4 дюйма) и явно обладая слабым здоровьем, Хайдеггер был типичной "обозной фигурой"21. Его бывший студент вспоминал: "Мне кажется, что он - если воспользоваться ходячим выражением - был человеком "несолдатского типа"", и отсутствие у него фронтового опыта, "вне всяких сомнений, способствовало тому, что образ фронтового солдата превратился для него в образ мифического героя"22.

В годы войны личная жизнь Хайдеггера носила довольно интенсивный характер. Расторгнув свою тайную помолвку, он женился на Эль-фриде Петри, студентке Фрайбургского университета, происходившей из богатой протестантской прусской семьи. Вскоре после свадьбы Хайдеггер порвал с Католической Церковью, хотя в душе продолжал оставаться католиком23. Благодаря покровительству своего наставника Эдмунда Гуссерля, молодой философ получил место в Марбургском университете. Возможно, заразившись настроениями студентов, прошедших войну, Хайдеггер резко отзывался об "идиотизме" университетского чинопочитания. В традициях Ницше, Шопенгауэра и Кьеркегора он презрительно высказывался о "нудных правилах и догмах", но, в отличие от указанных мыслителей, вовсе не думал покидать надежные стены университета. В своих лекциях о Платоне, в своем знаменитом сочинении "Бытие и время" (1927) Хайдеггер описывает свое видение будущего возрожденного университета, который порвет с благодушным самодовольством и даст импульс "к духовному обновлению жиз

Союзники в академии

71

ни в ее полноте". Отвергал нигилизм многих критиков культуры, Хайдеггер искал подлинной почвы, "очной ставки с моралью и совестью"24. В эти годы Хайдеггер предпочитал называть себя не философом, а "христианским теологом" (курсив Хайдеггера).

Все современники сходятся в оценке Хайдеггера как харизматического и неформального профессора. Когда Ясперс познакомился с ним в 1920 году, он был поражен его "резкой и лаконичной манерой речи". Выпускник университета вспоминал: "Хайдеггер выработал особый стиль отношений со студентами... Мы вместе ходили в походы по горам, катались на лыжах". Во время лекций он нередко делал паузу, ожидая реакции от студентов25. Отношение студента к преподавателю он любил представлять как борьбу мудрого наставника и вопрошающего, сомневающегося студента. Однако выраженная маскулинность и напористость были свойственны Хайдеггеру преимущественно в академической среде - для его частных писем начиная с 20-х годов более характерен напыщенно-сентиментальный слог его студенческих стихотворений20.

Обсуждая философские проблемы, Хайдеггер любил использовать такие драматические термины, как "борьба" ("Kampf" или "катр-ferisch"), "кризис", "переворот", "приверженность" ("Folgen") и "лидерство" ("Fuhrertum")27. Его жизнь была для него непрерывной схваткой с католической догмой, философскими условностями, трудной лыжней, горными тропами и академической иерархией. Для молодого Хайдеггера зло представляло собой ночь, тьму, зияющую пустоту. "Ничто" одновременно и устрашало, и манило его, поскольку само бытие ("Da-sein"), по его представлению, было рождено в ночи и в ничто. Дневной свет культуры преобразует тьму и позволяет индивидууму подняться к благу. Как философ Хайдеггер обещал "избавиться от идолов", от которых "не свободен никто и к которым рано или поздно все удирают".

Молодой иконоборец подверг академический мир и традиционную философию уничижительной критике. Несколькими годами позже один из студентов Хайдеггера отмечал, что "сила его притягательности во многом объясняется его непостижимым характером... он был теоретиком лишь наполовину. Другая и, возможно, более значительная половина его - воинствующий проповедник, умевший увлечь людей, противореча им"28. В своих лекциях Хайдеггер высказывал надежду, что "триада "священник-солдат-государственный деятель"" спасет нацию. В стенах университетской аудитории его ощущение приближающегося кризиса выражалось в достаточно общем виде, однако, судя по всему, после 1931 года он стал поклонником Гитлера. Участник одной из воскресных загородных прогулок, на которые Хайдеггер брал студентов, упоминает, что жена философа благожелательно отзывалась о нацизме, и добавляет, что сам Хайдеггер "не слишком много понимал в политике и, наверно, именно поэтому его отвращение к компромиссам заставляло его ожидать многого от партии, которая обещала начать решительную борьбу... с коммунизмом"2'. В 1929 году Хайдеггер впервые (насколько позволяют судить документы) публично выска

72

Глава 3

зал свои расовые предубеждения - в письме, направленном в Министерство образования, он выразил озабоченность по поводу "растущей иудаи-зации (Verjudung)" университетской жизни30.

Через несколько недель после того, как Гитлер стал канцлером, Хайдеггер вошел в комитет, созданный Эрнстом Криком, теоретиком образования, пламенным нацистом и врагом интеллектуалов. В скором времени Хайдеггер уже обличал в суровых выражениях "бездомный дух слепого релятивизма" и взывал "к немецкой науке, для которой истина является этической категорией". Он писал Ясперсу: "Необходимо быть причастным... Долг философа - быть участником истории"31. В апреле Хайдеггер при поддержке местных нацистских вождей был выдвинут на пост ректора Фрайбургского университета. Отчасти потому, что коллеги еврейского происхождения и левых взглядов не явились на выборы, Хайдеггер был избран подавляющим большинством голосов32. Должность ректора он использовал как своеобразный трамплин, чтобы стать фигурой национального масштаба33.

Одна из первых публичных лекций Хайдеггера в качестве ректора была посвящена прославлению нацистского мученика Лео Шлагетера34 (Schlageter), которого почитал также и Гитлер. Как и Хайдеггер, Шла-гетер родился и вырос в Шварцвальде и учился в Конрадихаусе. В десятую годовщину казни Шлагетера Хайдеггер напомнил о "твердости и ясности" юного мученика и ярко обрисовал, как тот, "одинокий и покинутый своим Vol к", должен был ощутить перед лицом смерти живительную поддержку сурового родного пейзажа. Обращаясь к слушателям тоном проповедника, Хайдеггер заклинал их позволить воспоминанию о Шлагетере "волною пронестись по их душам"3 \

Спустя день после речи, прославлявшей Шлагетера, новый ректор произнес речь, посвященную вступлению в должность. Те, кто должен был присутствовать, наряду с приглашениями получили инструкции, объясняющие, когда именно надо кричать "Зиг хайль!" (нацистское приветствие) и тексты нацистского марша "Хорст Вессель", - точно так же верующие получают перед воскресной службой сопроводительные брошюры. Профессора прошествовали в зал в своих пышных академических облачениях. Бросалось в глаза необычное для подобных церемоний присутствие многочисленных нацистов в коричневых рубашках. Хайдеггер в рубашке с открытым воротником и альпийских походных бриджах громогласно "призвал интеллектуалов к оружию" и потребовал, чтобы они с энтузиазмом "маршировали в ногу со временем". Торжество Хайдеггера по поводу упразднения поверхностной Веймарской демократии выражалось в частом употреблении слова "сущность" ("Wesen"): он говорил о "сущности правды", "изначальной сущности науки", "воли к сущности" и о "том знании, что забыло о своей собственной сущности". Синтаксис его был расплывчат, однако эмоции вполне ясны. Впадая во всё более и более воинственный тон, Хайдеггер потребовал "духовного законодательства", которое "сметет барьеры между факультетами и сокрушит ложь и застой поверхностного про-

Союзники в академии

73

Ил. 8. Мартин Хайдеггер в 1933 г.

Стильные усики и черная рубашка знаменитого философа, возможно, связаны с его преклонением перед Гитлером, равно как и ностальгией по католическим идеалам юности. AKG, London.

фессионального обучения"30. Его речь изобиловала сильными выражениями: "ниспровержение", "опасность", "неумолимая ясность", "дисщш-лина", "последний окоп", "сила". Старые предрассудки должны быть "разбиты вдребезги"; студентам и преподавателям следует образовать "боевое содружество" ("Kampfgemeinschaft"), где труд, сила и знание сольются воедино3'.

74

Глава 3

Хайдеггер прославлял "силу крови, пробуждающую и потрясающую глубочайшие основы бытия Volk". От аудитории не могли ускользнуть его расистские намеки, когда он противопоставлял "исконный дух" ("Geist") "пустой искусности", "уклончивой игре ума" и "беспредельному дрейфу рационального анатомирования". Единственная прямая цитата в его речи была не из философского трактата, а из сочинения "о войне" Карла фон Клаузевица. Призывая к всесторонней образовательной реформе, Хайдеггер предлагал придать обучению в трудовых лагерях и армии академический статус традиционной науки. Молодежь аплодировала бешено. Аплодисменты профессоров были куда более сдержанными.

Ясперс, сидевший в первом ряду, принадлежал к числу тех, кто не разделял энтузиазма Хайдеггера. После торжественного приема друзья заговорили о национальной и интеллектуальной жизни. Наконец Ясперс, напуганный энтузиазмом своего друга, спросил: "Как может такой необразованный человек, как Гитлер, править Германией?" - "Ему не нужно образования, - ответил Хайдеггер. - Ты только взгляни на его чудесные руки". В устах известного философа такое замечание могло показаться странным, однако следует напомнить, что снимок рук Гитлера, сделанный его личным фотографом Генрихом Гофманом и распространявшийся огромными тиражами, приобрел фактически статус иконы. Хайдеггер, этот возвышенный мыслитель, не остался в стороне от массовой культуры своего времени. Потом Ясперс спросил Хайдеггера, как он может мириться с антисемитизмом нацистов. Разве "Протоколы сионских мудрецов" - не чистейший вздор? В ответ Хайдеггер уклончиво упомянул "опасный международный заговор". "Хайдеггер, казалось, стал совсем другим человеком", - с грустью отмечал Ясперс38.

Летом Хайдеггер в составе национальной комиссии работал в Берлине над университетской реформой и выступал в главных университетах страны с лекциями в поддержку нацизма. На публичной лекции в Гей-дельберге Хайдеггер поддержал Карла Шмитта и Вальтера Гросса, расового эксперта нацистской партии, в их призыве к "борьбе"39. В октябре Хайдеггер пригласил своих бывших студентов мужского пола и не-еврей-ского происхождения (большинство из них успело уже облачиться в нацистскую форму) провести пять дней в его домике в горах - устроить, как это называлось тогда, "научный лагерь" ("Wissenschaftslager"). Свои письма Хайдеггер подписывал: "Хайль Гитлер!" Своим студентам-евреям он посоветовал найти себе других преподавателей и отказал им в финансовой помощи. Когда же его собственный наставник, Гуссерль, еврей по национальности, умер в 1937 году, Хайдеггер не пришел на его похороны и не прислал соболезнований его вдове.

Осенью 1933 года высказывания Хайдеггера и восьми других всемирно известных немецких ученых, оправдывавшие правление Гитлера, были собраны и изданы в виде элегантной брошюры. Избрав жанр вопросов и ответов, Хайдеггер с боевым задором набросился на критиков. Действительно ли нацизм "возвращение к варварству... заря безза

Союзники в акаделши

75

Ил. 9. Снимая руки Гитлера, Генрих Гофман работал на его имидж гениального творца. Эта фотография была включена в один из предназначенных для массового распространения буклетов, которые должны были ближе познакомить немцев с их новым фюрером. На заре "звездной журналистики" Гофман продемонстрировал чутье к передовым PR-стратегиям. Публ. по изд.: Hoffmann Н. Hitler wie ihn keiner kennt: 100 Bilddokumente aus dem Leben des Ftihrers. Berlin: Zeitgeschichte-Verlag, 1941.

кония... разгром всех традиций? НЕТ!" Нацизм защищает порядок. Движут ли Гитлером бесчестные побуждения? "НЕТ!" "Не честолюбие, не жажда славы, не слепое упрямство, - одно лишь чувство ответственности перед нами... заставило нашего фюрера выйти из Лиги Наций". Провозгласив, что демократия устарела, Хайдеггер восславил "мужественную уверенность в своих силах" нового режима и выразил надежду на то, что "облагороженная молодежь, вернувшаяся к своим корням, проявит себя блистательным образом". Ее преданность государству "заставит и всю нацию строже относиться к себе"40.

Хайдеггер, в 1920-х годах называвший себя христианским теологом, посвятившим себя поискам подлинности, увидел в Гитлере воплощение этнического возрождения, которого он страстно желал. Карл Лёвит

76

Глава 3

(Lowith), чьи научные интересы в 20-х годах пересекались с интересами Хайдеггера, сравнил эту тоску по подлинности с преклонением перед решительным лидером, типичным для Карла Шмитта41. В августе 1933 года Хайдеггер предложил Шмитту сотрудничество. "Объединение духовных сил, устремленных к будущему, с каждым днем становится всё более и более насущным"42. Сотрудничество не принесло заметных результатов, однако в любом случае предложение Хайдеггера свидетельствовало о духовной близости. Подобно Хайдеггеру, Шмитт посвящал свои теоретические работы теме конфликта, разделяя мысль Томаса Гоббса о борьбе как глубинной основе общества. Поддержав Третий рейх, Шмитт осудил культурное многообразие, полагая, что монолитный Volk успешнее сможет противостоять противникам, чем раздробленное на партии государство. Являющийся, по общему признанию, одним из двух-трех самых оригинальных политических мыслителей XX века, Шмитт, активно поддерживавший нацизм и упорно отказывавшийся отречься от него после 1945 года, приводил порой в отчаяние даже своих поклонников.

Как и Хайдеггер, Шмитт вырос в провинциальной католической семье; но, в отличие от Хайдеггера, детство которого прошло в традиционно католическом регионе, Шмитт жил в Вестфалии, где доминировал протестантизм. Шмитт поступил на юридический факультет и, еще будучи студентом, стал испытывать неудовлетворенность нравственным состоянием тогдашнего общества - это чувство находило выход в своеобразных по форме язвительных сатирах, высмеивавших напыщенных интеллектуалов. Сатиры печатались в антисемитском баварском журнале. В сотрудничестве с другом-евреем Шмитт - в стиле "вежливого" антисемитизма, типичного для Западной Европы, - обличал современную культуру со всеми ее "еврейскими" выскочками и прочими характерными фигурами43. В противоположность модной в то время напыщенной академической прозе Шмитт выработал ясный и четкий стиль, который позднее назвал "предшественником дада" ("dada avant la lettre").

В 1914 году, когда началась война, 27-летний Шмитт, находившийся на государственной службе и готовившийся к экзамену на получение степени, не был призван в армию. Сдав экзамен и закончив свою третью монографию, в феврале 1915 года он подал заявление о поступлении добровольцем, но уже при прохождении начальной подготовки был назначен на безопасную должность в армейском правовом отделе в Мюнхене. Позднее Шмитт вспоминал, как упал с лошади во время службы в элитном кавалерийском полку, однако эта история не была подтверждена документами. Находились и такие, кто выказывал удивление, каким образом Шмитт сумел так быстро получить офицерское звание и как вообще этот невысокий человек с северо-запада Германии умудрился попасть в почетный караул Баварского полка44.

В то время как "европейский мир", по выражению Шмитта, "разрывался на части и в материальном, и в метафизическом смысле опустошенный войной", сам он погрузился в богемную субкультуру Мюнхен

Союзники в акаделши

77

ского Швабинга и завязал отношения с авангардными писателями, художниками-экспрессионистами и дадаистами. Шмитт переписывался с Эудженио Пачелли (позднее - Пием XII) и пацифистом Анри Барбю-сом, посещал лекции социального теоретика Макса Вебера и выступал в качестве литературного критика. В приятельских отношениях он был и с сербско-немецким поэтом Теодором Дойблером, известным своими неуклюжими манерами, огромным ростом и неряшливостью в одежде. В неудержимых словесных каскадах его гигантской, занимающей 1200 страниц, поэмы "Северное сияние" ощущалось влияние Данте, Гёте, Ницше, древних персидских легенд, библейской образности, опер Вагнера и авангардистской живописи. Суть маловразумительного творения Дойблера Шмитт изложил в лаконичном 6б-страничном эссе, где разъяснялось символическое значение романтических битв рыцарей с драконами, солнца - с луною, сил света - с силами тьмы45. Пробираясь по лабиринтам воображения Дойблера, Шмитт прослеживал магистральную тему титанической борьбы во имя единства. Высказываясь по поводу отражения древних персидских мифов в саге Дойблера, Шмитт написал слова, которые вполне могли относиться и к Германии 1916 года. Вместо того чтобы бороться за единство, " Volk продвигается вперед, инстинктивно желая подчиняться и безропотно снося удары кнутом"46.

Этические и эстетические идеалы Шмитта находились в резком противоречии с грубым материализмом современности47. Никогда, решил он, не будет он жить жизнью буржуа - в пустом мире "транспорта, технологии, организации... [где] всем заинтересованы, но ничто не вызывает энтузиазма"48. В отличие от религии, которая учит людей различать добро и зло, светская культура оставляет их плыть по течению посреди схватки противоборствующих сил. "Место различения добра и зла теперь заступил величественный контраст целесообразности и уничтожения"49. Шмитт (позднее применявший к себе греческое слово "катехон", обозначающее "силу, не позволяющую Антихристу прорваться в мир") искал трансцендентной добродетели. Во время своего швабингского периода он влюбился в Павлу Доротич, венку, происходившую, по ее уверениям, из знатного сербского рода и шокировавшую даже швабингских художников своим эмансипированным поведением. Любовь завершилась браком; поступив довольно необычно, молодой муж прибавил фамилию жены к своей собственной - отныне он публиковался под именем Карл Шмитт-Доротич.

Война закончилась, в Мюнхене вспыхнула коммунистическая революция; Шмитт расстался с богемным Швабингом и развелся с женой. В 1924 году он женился во второй раз и порвал с Церковью50. Благодаря своему коллеге и другу экономисту Морицу Юлиусу Бонну, он получил место преподавателя в Мюнхене; ясная логика и прозрачный стиль его лекций и сочинений вскоре принесли ему известность. Шва-бингский период закончился; перед нами - прекрасно одетый, чопорный и одновременно благожелательный молодой немецкий профессор. Хотя в юности Шмитт и высмеивал еврейскую культуру, ничто не ука

78

Глава 3

зывает на то, что он придавал значение вопросам этнического происхождения. В 1927 году, например, он посвятил одну из самых значительных своих книг, "Принципы кон(Литуции", памяти павшего в бою в 1914 году Фрица Эйслера, студента-еврея, с которым он дружил в университете.

В своих ясных по стилю работах Шмитт тонко анализировал недостатки парламентской демократии. Он называл лицемерными заверения в том, что избранные вожди стоят над схваткой. Провозглашаемый нейтралитет государства только маскирует борьбу сталкивающихся интересов'1. Идея всеобщего права, воплощенная в Лиге Наций, была для Шмитта абсолютным злом, порождающим какофонию конфликтующих ценностей и претензий. Точно так же и во внутренней политике плюрализм порождает столь много противоположных мнений, что во времена кризиса, когда могут спасти только решительные действия, занятые перепалкой политики тратят драгоценное время в бесплодных дебатах. Видя паралич веймарской политики в эпоху мирового экономического кризиса, Шмитт осуждал склочных государственных деятелей, которые скорее позволят нации погибнуть, чем прекратят дебаты.

Человеческая история, настаивал он, началась не с Адама и Евы, а с Каина и Авеля'2. В отличие от традиционных политических теоретиков, мысливших в терминах статичных политических форм, Шмитт рассматривал "политику" как компромисс конкретных противоборствующих сил. Так же, как эстетика различает красоту и безобразие, а этика - добро и зло, "специфическое для политики различение, к которому могут быть сведены все политические действия и мотивы, есть различение друга и врага"53. Часто цитируется его фраза, написанная после 1945 года: "Скажи мне, кто твой враг, и я скажу, кто ты""4. По утверждению политического теоретика Лео Штраусса, сочинения Шмитта 20-х годов уже обнаруживают признаки приверженности идее конфликта, ставшей более явной во времена Третьего рейха'5.

В 1932 году Шмитт получил возможность применить свою абсолютистскую теорию к политическому кризису, возникшему в результате реакционного переворота в Пруссии. Шмитт как юрист дал правовую оценку перевороту, и убедительные аргументы, приведенные им в его защиту, привлекли внимание Германа Геринга06. Узнав, что Гитлер стал канцлером, Шмитт заметил: "Раздражен, но чувствую себя все-таки спокойнее"57. Его коллеги в прусском правительстве принесли присягу Гитлеру и призвали Шмитта последовать их примеру. Первого мая Шмитт записал в дневнике: "Я стал членом партии под номером 298860. С конца апреля 1933 года я активно работал с кёльнской группой. Очередь была длинной. Я был зарегистрирован, как и многие другие"58.

Спустя несколько дней после того, как Шмитт вступил в нацистскую партию, в ночь на 11 мая, студенты-нацисты во всех немецких университетах устроили показательное сожжение книг еврейских авторов. В статье, опубликованной в местной национал-социалистической газете, Шмитт поддержал эту акцию. Он выразил радость по поводу того, что сжигаются дотла "не-немецкий дух" и "германофобская грязь" дека

Союзники в акаделши

79

дентской эпохи, и призвал правительство лишить гражданства немецких эмигрантов (чьи книги сжигались), поскольку они помогают "врагу". "Фальшивомонетчик, подделывающий немецкие деньги, от этого еще не становится немцем; точно так же не становится немцем и еврей, пишущий по-немецки")9. В стиле, напоминавшем его юношеские сатиры, Шмитт высмеивал рыхлость и безволие любителей еврейской литературы: "Наши культурные бабушки и тетушки со слезами на своих буржуазных глазах читают вирши Генриха Гейне, которого они по ошибке принимают за немца". Студентов, сжигавших книги, Шмитт мог упрекнуть лишь в одном: они отправили на костер слишком мало авторов. Сжигались только книги писателей "не-немецкого" происхождения, а следовало бы предать огню и тех не-евреев, чьи ученые труды были отмечены еврейским влиянием (еврейское влияние в теоретических сферах, отмечал Шмитт, было и сильным, и пагубным). Может быть, Шмитт почувствовал, что громогласные проявления расизма - наилучший способ продемонстрировать преданность партии, в которую он недавно вступил, а может, он просто воспользовался долгожданной возможностью выразить свои заветные мысли, на которые более не налагалось табу. Каковы бы ни были его побуждения, тот факт, что почтенный профессор поддержал акцию по сожжению книг, немало способствовал укреплению авторитета Гитлера.

Следующим вкладом Шмитта в партийное дело была убедительно и ясно написанная популярная брошюра "Государство, движение, Volk: три аспекта политического единства", в которой он дал теоретическое обоснование диктатуры Гитлера. Для начала Шмитт определил политику как борьбу "своего" и "чужого" этносов00. В сжатых и точных выражениях Шмитт заклеймил политический либерализм и "культуру асфальта" (кодовое обозначение еврейского влияния) как слабость^ которую сможет упразднить только "неумолимая воля" решительного фюрера61. Далее он задавался вопросом, что должно представлять из себя нацистское общество. Основными характеристиками его будут "однородность" и "аутентичность". Взамен прежних политических распрей Германия явит миру единую этническую (volkish) волю. Не употребляя слова "евреи" и умеренно пользуясь термином "не-арийцы", Шмитт превозносил "сущностное тождество" и "однородность" ("Art-gleichheit" и "Gleichartigkeit"), которые объединят этнических немцев в новую общность (Volksgemeinschart)02. Требование, чтобы все граждане были "gleich" (слово, означающее одновременно и "те же", и "равные"), оправдывало практику увольнений немцев еврейского происхождения из государственных учреждений. Требование однородности, писал Шмитт, имеет "более глубокий" смысл, чем административная "нацификация" ("Gleichschaltung"). Он приветствовал "очищение общественной жизни от всех неарийских, сущностно чуждых элементов во имя того, чтобы... грядущие поколения немцев были чистыми... Ничто чуждое не должно вмешиваться в этот великий и в то же время глубоко внутренний, я бы даже сказал, интимный, процесс роста... Наша глав

80

Глава 3

ная задача - научиться отличать друга от врага... [мы должны] очистить общественную жизнь от чуждых неарийских элементов"03. Теперь, после разгрома демократии, Шмитт ратовал за этнически чистую нацию.

Отрекшись от нравственного универсализма, являющегося отличительной чертой как католицизма, в традициях которого этот социолог был воспитан, так и неокантианства, которое он изучал в университете, Шмитт создал теорию правосудия, соответствующего не юридическим нормам, а потребностям Volk. Каждая этническая общность создает свои законы - законы "крови и почвы" ("Blut und Boden"). По мысли Шмитта, аутентичность, определяемая как верность своему Volk, имеет куда большее значение для нравственности и закона, чем абстрактные универсальные нормы. Задача политической власти - принуждать своих этнически однородных подданных к осуществлению нравственных императивов04. Хотя Шмитт редко упоминал Гитлера, не вызывает сомнений, кого именно он подразумевал под сильным вождем, призванным очистить не только государство, но и всё общество в целом от разъедающих его влияний. Несмотря на приверженность Шмитта идее борьбы, он приветствовал окончание конфликтов в немецкой политической жизни. После долгих лет изнурительных политических распрей этнические немцы снова могли жить и трудиться под сенью великой триады, которую Шмитт определял иногда как "сердце, разум и чувство", а иногда как "понимание, душу и интеллект". В своей концепции абсолютной и всеохватывающей политической сферы Шмитт (написавший работу под названием "Политическая теология") приближался к идеалам средневекового католицизма.

Сквозь формализм философии Шмитта и Хайдеггера проступают следы былого религиозного благоговения, теперь выражавшего себя как мечта об этнической целостности, которая надежно защитит от растлевающего духа современности. В один ряд с политической теорией Шмитта и философией Хайдеггера следует поставить и антисемитскую теологию Герхарда Киттеля. Детство Киттеля прошло в академической среде; хотя его монографии были забыты вскорости после его смерти в 1948 году, его внушительный 10-томный Теологический словарь Нового Завета на протяжении десятилетий оставался для специалистов основным пособием. Подобно Хайдеггеру и Шмитту, Киттель как мыслитель испытывал пристрастие к оппозициям. Хотя нацизм поддерживали и другие протестантские теологи, такие как Эмануэль Хирш (Hirsch) и Пауль Альтханс (Althans), только Киттель прямо ввел антисемитизм в круг своих научных интересов.

Детство Киттеля прошло в Лейпциге; следуя по стопам своего именитого отца, он стал изучать протестантскую теологию. Когда в 1914 году разразилась война, 26-летний Киттель уже имел степень доктора философии и был автором работы о еврейском обществе во времена Христа. Преподавая в университете Киля, он исполнял одновременно обязанности флотского священника и написал проповедь на тему "Иисус как пастор", в которой прославлял Иисуса за то, что тот отказался по

Союзники в академии

81

святить, подобно раввинам, всю жизнь толкованию священных текстов и стал вместо этого духовным наставником (Seelsorger) в среде своего Volk. В 1917 году Киттель получил место в Лейпцигском университете, ректором которого как раз был назначен его отец'1. Подобно Хайдег-геру и Шмитту, он не участвовал в боевых действиях на фронте.

Исследования Киттеля были посвящены параллелям, которые обнаруживаются между иудаистской литературой, с одной стороны, и христианскими притчами, легендами, моральными заповедями и изречениями - с другой00. Его энтузиазм по поводу еврейской Библии отражал либерализм его отца, но, как и многие ученые его поколения, Киттель испытывал неприязнь к Веймарской республике. Став в студенческие годы членом реакционного Движения немецких христианских студентов, Киттель, рано получивший профессорское звание, не порывал связей с этим движением; он издал серию монографий, в которых пытался примирить христианство с этническими (volkish) традициями0'. Как Шмитта и Хайдеггера, Киттеля волновали философские оппозиции, в его случае - конфликт между благочестием (которое он отождествлял с верой) и ученостью (которую он отождествлял с разумом)08. В 20-х годах Киттель написал несколько монографий, где пытался примирить христианство с иудаизмом, и составил свой знаменитый теологический словарь. Несмотря на слабое здоровье, он посещал международные конференции в Стокгольме, Лондоне и Вене.

Киттель (прошедший, что было достаточно необычно, подготовку в двух раввинских учебных заведениях) выделялся среди современных ему библеистов тем, что неустанно подчеркивал важность еврейско-христианского сотрудничества, поскольку, как он утверждал, "корни всей христианской культуры и всей христианской этики - в нравственной чуткости ветхозаветного благочестия"05'. В своей диссертации он выразил признательность своему наставнику-еврею, а в 1926 году посвятил книгу памяти недавно скончавшегося еврейского коллеги. Критикуя антисемитизм своих коллег, он призывал "собратьев по теологическому цеху... сделать раввиническую ученость интегральным элементом наших штудий - и перестать относиться к раввинам как к диковинным, а порой и обременительным (umbequem) птицам"'0. Давайте, писал он, работать вместе, "рука об руку". Несмотря на то, что его "семитофиль-ство" вызывало раздражение у иных христиан, Киттель настаивал на том, что Иисус не только принадлежал к еврейскому "Volk, народности и религии", но что его этика, бывшая центральной частью его учения, выросла непосредственно из еврейской культуры 'К По образному выражению Киттеля, иудейское богословие "есть тот самый источник, из которого пил Господь наш".

Подобная широта взглядов Киттеля, представителя традиционно консервативной сферы учености, вызвала одобрение со стороны либералов72. Будучи христианским теологом, он не подвергал сомнению превосходство христианства над иудаизмом, но считал бесплодными все споры о сравнительных достоинствах обеих традиций']. В 1929 году

82

Глава 3

Киттель свел всё многообразие взаимоотношений христиан и евреев к четырем основным линиям, три из которых были позитивными ("наследие, ветхозаветные истоки и глубинные корни"). Четвертая линия - "фундаментальная оппозиция" - до 1933 года не находилась в центре его внимания; однако после 1933 года ради нее он прочно забыл о первых трех74.

В июне 1933 года, спустя несколько недель после вступления в нацистскую партию, Киттель резко изменил свою точку зрения на "еврейский вопрос" - поводом для публичного выражения этой новой позиции стало 50-летие Христианского объединения, в которое Киттель вступил еще будучи студентом. Признавшись, что ему "непросто" говорить на темы, связанные с антисемитизмом, Киттель отметил, что образованная элита не может не замечать проявлений пагубного влияния еврейства. Но, не обладая аналитическим аппаратом, который позволил бы осмыслить происходящее, интеллектуалы ограничиваются банальными остротами. Настало время прислушаться к грубоватому, но мудрому антисемитизму, давно бытующему в среде Volk1''. В своем сбивчивом вступлении Киттель признал, что вражда к евреям может казаться безнравственной. Ведь Христос, в конце концов, не только повелевал гуманно обращаться со всеми без исключения, но и проповедовал братскую любовь. Но тем не менее он, Киттель, собрался с духом и решил наконец высказаться, чтобы успокоить "угрызения совести" антисемитов.

С педантичностью профессионального богослова Киттель изложил свою точку зрения по пунктам и категориям. Он выделил три разновидности антисемитизма: "безобидный", "вульгарный" и "несентиментальный". "Безобидный антисемитизм" ушедшей либеральной эпохи - типичный для изнеженных интеллектуалов, художников, либералов и прочих снобов от культуры - не следует путать с вульгарным, поскольку именно эта "выродившаяся" интеллигенция и создала "еврейскую проблему", без оглядки принимая евреев в свой круг. Конечно, "в своей среде" интеллектуалы позволяли себе шутки по поводу "обрезания и прочих ритуалов", однако эти ни к чему не обязывающие остроты, только слегка окрашенные антисемитизмом, не мешали им заключать браки с евреями или, как выразился Киттель, примешивать к этнической немецкой крови "внушительную дозу еврейской". Критически отозвался он и о втором типе антисемитизма - "вульгарном", поскольку искренняя, но лишенная методологической основы ненависть к евреям находит свой выход, как правило, в одних лишь напыщенных тирадах.

Только третий тип антисемитизма, опирающийся на "холодный как лед разум" и эрудицию, способен отразить еврейскую опасность. Киттель высмеял сочувствие к евреям как "сентиментальное недомогание" и во имя разума, знания и любви потребовал их изоляции. "Бог заповедовал нам любовь, но это не значит, что Он хочет, чтобы мы проявляли сентиментальность". Наступило время сурового и мужественного порядка. Киттель с одобрением процитировал нацистского идеолога Готфрида Федера (Feder), заявившего, что "только те, кто доскональ-

EINZELPtEI$30ff

AQIIAN9 II MIMNIt

4. JAHftOANG / KXOe 2/9. JANUAft m>

DIE BRENNESSEL

VIRLAG Pi2. fHil NACHF. OMIH. MUNCHIN 2 NO

9atf1>1 betomra' ее Cud)!

//л. 7(9. "Апчхи! Hoc совсем заложило!"

В немецком языке жаргонное выражение "нос совсем заложило" означает: "с меня хватит". Читатели "Крапивы" ("Die Brennessel"), остроумного нацистского юмористического журнала, без труда могли узнать бывшего британского министра иностранных дел Остина Чемберлена. Намекая на то, что англичане якобы изгнали богатых евреев (отличительным атрибутом которых являлись дорогие костюмы), эта карикатура оправдывала нацистов, собиравшихся изгнать евреев из Германии. Публ. по изд.: Die Brennessel. 1934. № 2. Jan. 9.

84

Глава 3

но изучили еврейский вопрос, обладают моральным правом выступать с публичными заявлениями"70. Проведший более 10 лет в академических штудиях, Киттель, эрудированный гебраист, посвятил свои способности служению новому этническому государству.

Всего Киттель выделял четыре способа решения "еврейского вопроса": "полное уничтожение (Ausrottung)", сионизм, ассимиляцию и исторически обусловленную сегрегацию. Первый способ Киттель отверг. "Истребление евреев путем применения грубой силы не может рассматриваться всерьез"77. Если уж испанской инквизиции и погромщикам царской России не удалось уничтожить евреев, то уж Германия XX века определенно не справится с этой задачей. Сионизм также не решает проблемы, поскольку Палестина невелика и уже населена мусульманами. Кроме того, добавлял Киттель, суровые условия пустыни потребуют напряженного физического труда, к которому евреи испытывают отвращение. Но наихудшим решением из всех была бы ассимиляция, поскольку христиане не смогут тогда распознавать евреев и, следовательно, от них защищаться, а сами евреи, которые никогда не почувствуют себя "своими", утратив собственное наследие, так и не смогут приобщиться к чуждой культуре78.

Киттель выступил сторонником четвертого способа решения проблемы, согласно которому евреи должны были бы находиться в состоянии перманентного "отчуждения" ("Fremdlingschaft") и не считаться впредь полноценными гражданами. Отвергнув идею географического гетто как неэффективную, Киттель предложил создать аналог гетто в культурном и экономическом плане/!). "Отверженным" позволят жить в доминирующем обществе, но будут относиться к ним как к низшим во всех отношениях. В терминологии Киттеля, граждане еврейского происхождения (независимо от своей религиозной принадлежности) должны будут вести себя как угодливые "гости", изо всех сил старающиеся не обидеть "хозяев" и ни на секунду не забывающие о своем еврейском происхождении, дабы не вводить в заблуждение не-евреев. Чтобы разъяснить этот тезис, Киттель привел в качестве примера поведение гипотетического итальянского дирижера на фестивале в Байрёйте, которому в конце оперного сезона предстоит вернуться в Италию. Однако евреи, которым некуда возвращаться, остаются и "заражают" своих хозяев. Киттель не использовал слово "паразиты", однако, несмотря на его в целом елейный тон, эта метафора напрашивается сама собою. Дабы у читателя не оставалось сомнений, Киттель высказывается и более прямо: если "гости" не будут вести себя в Германии надлежащим образом, "мы безжалостно укажем им на дверь"80.

Представ в позе бесстрашного трибуна истины столь суровой, что немногие осмеливаются говорить о ней вслух, Киттель использовал свое знакомство с современной интеллектуальной культурой, чтобы дискредитировать иудаизм. Он цитировал работы иудаистских теологов Мартина Бубера, Ганса Иоахима Шёпса (Schoeps) и Иозефа Карлебаха (Carlebach) как наглядный пример внутренней пустоты одновременно

Союзники в академии

85

и прогрессивного (реформированного), и ортодоксального иудаизма в эпоху светского мировоззрения. Умело используя самокритичные заявления еврейских интеллектуалов вроде Франца Верфеля и Альфреда Дёблина, Киттель обличал и ортодоксальный, и реформированный иудаизм: первый - за бесплодность, второй - за извращенность. Сваливая всю ответственность за их беды на самих евреев, Киттель утверждал, что две тысячи лет религиозного сепаратизма привели к необратимой мутации евреев в "расу бродяг"; иудаизм, опасный для христиан, не приносит в то же время утешения и самим евреям. "Хоть на первый взгляд изоляционистский подход может показаться нехристианским", Киттель настаивал, что в конечном счете он наиболее нравствен. Используя форму вопросов и ответов, он вопрошал: не аморально ли изгонять из общества людей, не сделавших ничего плохого? Нет, поскольку законы против евреев имеют в виду коллектив в целом и не относятся к конкретным личностям. Понимая, что христиане еврейского происхождения будут страдать, утратив права, которыми обладали их предки, Киттель вполне допускал, что этот неожиданный остракизм может показаться им несправедливым. Однако он еще и еще раз повторял, что в конечном счете эти меры приведут к общественному равновесию и окажутся благотворными и для христиан, и для евреев.

Прямо говоря о тех нравственных страданиях, которые принесет евреям их новый статус, Киттель как теолог успокаивал совесть христиан, обеспокоенных одним весьма щекотливым этическим аспектом этой проблемы. Веками христианские миссионеры призывали евреев признать Христа своим спасителем. Теперь же Киттель прямо провозгласил, имея в виду новообращенных и их детей: "С полнейшей и недвусмысленной ясностью Церковь должна заявить, что крещение не затрагивает еврейской сущности... крещеный еврей не становится немцем. Правильнее будет называть его иудео-христианином"81. Дабы придать рациональное обоснование этому предательскому тезису, Киттель приводил аналогии сексуального и расового характера. Цитируя апостола Павла, Киттель уподоблял еврейских и немецких христиан мужчинам и женщинам, равным перед Христом, несмотря на различие их социальных ролей и статуса. Также он приводил в качестве примера миссионеров в Китае, Индии и Соединенных Штатах, которые вовсе не требуют того, чтобы их новообращенные стали частью общества европейского типа. Как бывшие рабы на американском Юге, евреи-христиане (Judenchristen) должны выработать особое, этнически обусловленное вероисповедание. "Еврей-христианин - точно такой же полноценный христианин, как и я сам, но в силу определенных причин он не может быть немецким прихожанином"82. Когда-нибудь, уверял Киттель, все "нравственные христиане" и "лучшие из евреев" поймут благотворность этих мер. Настаивая, что "разумеется, неправильно называть их антихристианскими", Киттель внушал читателям, что, если евреи-христиане проявят "такт, любовь и понимание", "подобные ограничения не покажутся бессердечными"83.

86

Глава 3

Ил. 7 7. "Драпать! Там наша последняя надежда, Зиги!"

В отличие от других карикатур, призывавших изгнать евреев, эта давала

понять, что евреи сами не прочь эмигрировать.

Публ. по изд.: Die Brennessel. 1933. № 51. Dec. 19.

Быстрая и решительная чистка, рассуждал Киттель, причинит меньше страданий, чем постепенная изоляция. В отличие от умеренных, предлагавших лишить евреев доступа только к определенным видам деятельности - к государственной службе, например, или к средствам массовой информации, - Киттель настаивал, чтобы полностью устранить евреев из общественной жизни, поскольку, оставаясь хоть как-то

Союзники в академии

87

связанными с Volk, они сумеют воспользоваться этой связью, чтобы распространять свое влияние. Евреи, как ясно давал понять Киттель, должны последовать примеру "итальянского дирижера" и "не задерживаться в гостях" слишком долго. Решать, когда именно закончится срок "пребывания в гостях", Киттель предоставлял христианам-евреям, перекладывая тем самым ответственность за изоляцию евреев на их собственные плечи. Но не забывал он обращаться с увещаниями и к христианам немецкого происхождения: "Мы не должны быть мягкими. Мы не должны допустить, чтобы сохранялись условия, приносящие вред и немецкому, и еврейскому народам", пусть даже евреям и предстоит претерпеть "жестокие тяготы и крайние лишения". Киттель признавал, что "весьма многим евреям придется испытать суровую нужду и голодать в самом прямом смысле слова (aushungern)... тонкие, благородные, образованные люди будут морально сломлены, утратив профессию и источники дохода"84. Однако Киттель спешил успокоить сердобольных христиан, уверяя, что богатые международные еврейские благотворительные организации непременно придут на помощь. В отличие от Хайдеггера и Шмитта, которые, по-видимому, вообще не задумывались о страданиях преследуемых, Киттель приводил этические аргументы, оправдывавшие "недолгие" мучения евреев долгосрочными выгодами для христиан. Для него продолжающееся "загрязнение" этнической немецкой крови представляло столь очевидную опасность, что определенная душевная черствость как бы диктовалась самим положением вещей85.

Первое издание "Еврейского вопроса" разошлось быстро, и на Киттеля обрушился шквал критики86. С точки зрения умеренных, расизм одного ученого уровня Киттеля перевешивал десятки тирад вульгарных антисемитов вроде Штрайхера и Розенберга. Со сдержанностью, которая выглядит невероятной в подобной ситуации, Мартин Бубер упрекнул Киттеля за то, что он "порочит иудаизм и евреев". Проигнорировав исключительно корректный тон Бубера, Киттель резко ответил ему, что сравнивать еврейскую и христианскую традицию - то же, что "сравнивать рыб и птиц". В самой еврейской Библии утверждается, что иноверцы должны иметь "статус гостей"87. Как, вопрошал он с негодованием, может Бубер не замечать того, с каким глубоким уважением отнесся он к его переводу Библии? С каждым новым критическим отзывом Киттель всё более и более преисполнялся уверенностью в собственной непогрешимости. Во втором издании "Еврейского вопроса" он опубликовал письмо Бубера и свою собственную яростную отповедь. В первоначальном тексте Киттель изменил только одну строчку. В том пассаже, где он рассуждал, что физическое уничтожение евреев невозможно по практическим соображениям, он добавил: "и по христианским"88.

Личные и политические судьбы Хайдеггера, Шмитта и Киттеля отражают ценностные установки тогдашнего немецкого среднего класса. Как и многие их сверстники, эти Doctor Professoren ухватились за идею этнической солидарности во времена политического смятения,

88

Глава 3

экономических неурядиц и культурного плюрализма. В аудиториях и на страницах научных работ они выражали смутное стремление к гармонической общности ("Gemeinschaft"). Долгое время наблюдая политический процесс со стороны, все три этих незаурядных мыслителя сделали наконец свой выбор в пользу бьгоших фронтовиков, воплощавших идеал мужества, напористости и этнической подлинности. О степени популярности Гитлера можно судить по тому, что в 1933 году Хайдеггер, Шмитт и Киттель не только разделили общий энтузиазм этнической солидарности, но и разработали свои глубоко оригинальные концепции общественного развития. Поддавшись настроению битвы - с коммунизмом, культурным вырождением и евреями, - они приняли и этические установки, типичные для воинских объединений89.

В начале 1933 года нацистская революция дала мощный импульс энергиям этих трех общественно значимых интеллектуалов, которых прежде политические проблемы волновали достаточно мало. Не разделившие, судя по всему, военной лихорадки 1914 года, они с энтузиазмом примкнули ко второй общенациональной мобилизации, которую суждено было пережить их поколению. Объясняя свою приверженность новым идеалам, они прославляли героическую мораль, ставившую общество над индивидуумом, инстинкт - над разумом, "подлинность" - над рационализмом и суровость - над состраданием. Отвергнув веру в общечеловеческие ценности эпохи Просвещения, они применили к человечеству шкалу биологической иерархии, в которой арийцы занимали более высокое место, чем евреи и славяне; генетически полноценные - более высокое, чем "ущербные от рождения"; мужчины - более высокое, чем женщины. В Гитлере они приветствовали возрождение героического начала, которому до тех пор уделяли мало внимания.

Шмитт, Хайдеггер и Киттель оказали неоценимую услугу Гитлеру и его банде политических выскочек. В 1933 году нацистские вожди еще не отыскали действенной формулы для популяризации радикального антисемитизма в не-нацистской среде. Насилие нередко вызывало сострадание к жертвам, бойкоты причиняли неудобства покупателям и раздражали их, грубые лозунги нацистской прессы оскорбляли образованную элиту. Хайдеггер, Шмитт и Киттель предложили "сдержанную", рационалистически обоснованную альтернативу дикому, стихийному антисемитизму "старых бойцов" ("Judenkoller"); о подобном уровне теоретического осмысления Гитлер и его окружение могли только мечтать. Гитлер, в 1933 году выступавший со своими проповедями по радио перед аудиторией, насчитывавшей свыше 20 млн слушателей, славил этническое возрождение, но почти не упоминал о евреях. В этот критический момент, когда сам Гитлер обходил эту тему молчанием, Хайдеггер, Шмитт и Киттель, неожиданно ввязавшись в бой, перевели грубые лозунги и шокирующую образность нацистов на респектабельный язык академической науки, которая таким образом оправдывала не только диктатуру Гитлера, но и антисемитизм''0.

Союзники в академии

89

Это неожиданное рвение образованных представителей среднего класса глубоко опечалило их коллег и друзей, изгнанных из кругов, которые они привыкли считать своими. Современник Иозеф Леви с горечью заметил, что он и его друзья-евреи не были удивлены тем, что большинство немцев приветствовали нацизм, - "но вот от шггеллектуа-лов мы могли бы ожидать большей смелости, большей честности... Куда делись их любовь к ближнему, их гуманизм!"91 Хайдеггер, Шмитт и Киттель подали пример всем образованным немцам - то есть как раз именно тем, кто наиболее тесно был связан с евреями в личном и профессиональном плане; была заложена твердая нравственная основа для всевозможных ограшгчешш евреев в правах, последовавших за апрельским бойкотом. Все три названных мыслителя, выступив апологетами утопии объединенного этноса9-, заложили прочный фундамент для нацистской совести. Каждый внес свой собственный оригинальный вклад в переосмысление традиционного понятия о доблести, понимаемой теперь как способность беззастенчиво издеваться над слабыми во имя Volk.

Глава 4

ОВЛАДЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРОЙ

Наша партия - не организация, наша партия - воплощение пламенной веры в наш Volk.

Адольф Гитлер, 21 ноября 1922 г.

В общественном сознании 30-х годов коричневьгй цвет столь же устойчиво ассоциировался с нацистами, как красный - с социалистами. Француз, путешествовавший по Германии в начале 1930-х, писал о "коричневой чуме". Американский журналист Уильям Ширер1 описывал тридцатитысячную аудиторию, внимавшую Гитлеру, как "коричневую массу". Биограф Иозефа Геббельса пишет о нем, что он околдовал нацию "своими коричневыми чарами". К своим дружинам Гитлер обращался "мои коричневые штурмовики", "моя коричневая армия, мой коричневый бастион, моя коричневая стена". Ревностная нацистка с гордостью называла себя одной из "коричневых мышек" Гитлера. Отрицательно относившаяся к нацизму немецкая журналистка упоминала о "коричневых жуках", заполонивших берлинское высшее общество2. Летом 1933 года оппоненты режима любили поговорить о "коричневом паровом катке", утрамбовывавшем общественную жизнь. В письме к другу немецкий романист Ганс Каросса (Carossa) язвительно описывал получившийся в итоге монохромный пейзаж. "В Германии сейчас много чего происходит: нас стирают, как белье, гладят, вычищают, скребут, дезинфицируют, сортируют, нордифицируют, закаляют и - я чуть было не сказал - превращают в идиотов"3. Другой наблюдатель описывал "огромную унифицирующую, штампующую машину государства, которая... выпускает с конвейера полноценных усовершенствованных граждан, избавленных от возмутительной привычки думать, что у них есть право жить по своему усмотрению"4.

Живое культурное разнообразие, отличавшее веймарскую эпоху, исчезло в 1933 году. В то время как жертвы и оппоненты Третьего рейха сокрушались по поводу безотрадности политического ландшафта, толпы "старых бойцов" и новообращенных воспринимали нацистский переворот как захватывающее переживание. То, что антифашисты называли "паровым катком", сами фашисты предпочитали сравнивать с военным оркестром. Коммерческая культура быстро подхватила новую моду. Свастики стали украшать знамена, значки, цепочки для часов, обувь, брелоки, булавки, держатели для книг. Табачные фабриканты (очевидно, не подозревавшие, что Гитлер не переносил табачного дыма) поспе

Овладение политической культурой

91

шили выпустать новые марки сигарет с такими названиями, как "Команда", "Тревога", "Новый фронт", "Барабанщик", "Товарищество". Пачки сигарет последней из перечисленных марок украшал призыв: "Кури "К. Z." везде и всегда". Поскольку "К. Z." обозначало одновременно и марку ("Kameradschaft Zigaretten"), и "концлагерь" ("Konzentrationslager"), призыв отличался особой пикантностью. Фотографии Гитлера и его сподвижников помещались на премиальных купонах табачных кампаний, и коллекционеры обменивались ими на манер нынешних собирателей бейсбольных карт5. Изобретательные кустари переделывали нераспроданные коммунистические эмблемы в свастики и продавали их в табачных лавках6. В окнах магазинов прохожие могли любоваться на портреты фюрера, окруженные цветами наподобие алтарных композиций. Газетные киоски бойко торговали открытками и всевозможными сувенирами с изображениями Гитлера. Дешевые издания "Майн кампф" раскупались тотчас же по их поступлении в книжные магазины7.

В ознаменование наступления новой эры немецкие города наперебой объявляли Гитлера почетным гражданином. Улицы, названные в честь Фридриха Эберта, первого президента Веймарской республики, переименовывались в честь Германа Геринга. Любимая в народе песня "Ло-релей" была запрещена, поскольку автором ее текста был Генрих Гейне, поэт еврейского происхождения. Жители Франкфурта убрали мемориальную доску с его могилы, сочтя ее оскорбляющей зрение8. Одна из альпийских деревень была переименована в Гитлеровские Высоты (Hidershohe). 20 апреля 1933 года (в день своего рождения) Гитлер попросил своих приверженцев прекратить поток переименований в его честь. Несколько недель спустя Геббельс, жаловавшийся в дневнике, что нацистский китч опошляет великое дело нацизма, запретил несанкционированное использование изображений Гитлера'. Этот призыв к сдержанности был одной из попыток поставить под контроль разнузданную стихию "революции".

Как и все добившиеся успеха революционеры, нацистские лидеры столкнулись с дилеммой. Радикализм фанатиков отталкивал рядовых граждан, от чьей поддержки зависела прочность режима. Успех нацистов на выборах в немалой степени объяснялся тем, что, проповедуя этнический фундаментализм, они не слишком много распространялись о расовом вопросе, мало занимавшем рядовых немцев. Такие же эмоционально привлекательные, но не слишком конкретные лозунги, как "Свобода и хлеб!" и "Порядок дома и экспансия за рубежом", не могли не вызывать всеобщего сочувствия10. Но главной движущей силой пе--реворота были все-таки фанатики, которых мало интересовали подобные предвыборные банальности. Для них победа нацизма означала в первую очередь возможность расправиться с евреями и свести счеты с политическими противниками. Пока Гитлер продолжал преподносить себя как серьезного, глубоко порядочного человека, местные нацистские бонзы превратились в мелких тиранов, а нацистские головорезы терроризировали евреев.

92

Глава 4

Миллионы умеренных, проголосовавших за нацистских кандидатов и одобривших суровые расправы с коммунистами, были недовольны притеснениями евреев. Ввиду отсутствия веских доказательств опасности евреев для немецкого Volk бойкоты и самочинные погромы могли оттолкнуть от нацистов большинство населения. Поэтому новые члены партии вступили в конфронтацию с радикалами, требуя положить предел беззакониям. Положение казалось безвыходным, но нацистские вожди использовали ресурс, которым не обладали революционеры предыдущих эпох, - поголовную грамотность населения и высокотехнологичные средства массовой информации.

Технологические прорывы и передовая стратегия маркетинга позволили Гитлеру обращаться к избирателю непосредственно, как бы минуя все промежуточные звенья. Просмотрев фильм, прослушав радиопередачу, рядовой немец мог увериться, что почувствовал "настоящего Гитлера" - того, который соответствовал его собственным вкусам. Пока нацистские дружинники добивали то, что еще оставалось от гражданских свобод, Гитлер представлял их злодеяния как защиту от нравственной опасности дома и от врагов - за рубежом. Десятки соперничавших ранее между собой профсоюзов были под руководством нацистов объединены в Германский трудовой фронт (DAF, руководитель - Роберт Лей), насчитывавший в своих рядах в 1934 году 23 млн работников и предпринимателей. Для женщин, которым в 1919 году были предоставлены равные права с мужчинами, теперь предусматривалась особая, "женская" сфера деятельности. Более ста общенациональных благотворительных, образовательных, развлекательных и профессиональных женских объе/цшений было поставлено под начальство Гертруды Шольц-Клинк11, ответственной за все виды женской деятельности в рейхе. Художники, писатели, режиссеры и интеллектуалы - общественный слой, традиционно испытывающий нелюбовь к дисциплине, были организованы в восемь гильдий, подчиненных Министерству народного просвещения и пропаганды, созданному Геббельсом12. Было централизовано всё, даже нищенство: плакаты призывали население "говорить "нет" попрошайкам" и жертвовать вместо этого в нащюнальный благотворительньш фонд "Зимняя помощь"13. Костры из книг и цензура способствовали унификации печатной продукции, заставили замолчать средства массовой информации, высказывавшие точку зрения, отличную от официальной; внутренняя цензура стала нормой. Протестантские церкви, со времен Реформации пребывавшие в постоянных конфликтах, были объединены под руководством рейхс-епископа Людвига Мюллера. Гитлер не уставал разъяснять населению благотворный характер репрессий, призванных спасти нацию от раздробления и гибели.

Четырнадцатого июля 1933 года пакет декретов революционного характера стабилизировал нацистский режим. Дата их принятия была выбрана не случайно - судя по всему, они были призваны войти в историю как немецкий ответ французской революции. Новые законы вторгались в общественную и частную жизнь. Быстрый выброс руки

Овладение политической культурой

93

вперед и резкое "Хайль Гитлер!" заменили традиционное "добрый день"14. Все не-нацистские политические партии и организации были запрещены, и красно-черно-золотое знамя демократии было заменено красно-черно-белым знаменем имперской Германии. Федеральная кон-стхггуция, учитывавшая традиционные права регионов, утратила всякое значение, без боя отступив перед центральной берлинской властью. Государство было наделено полномочиями лишать гражданства эмигрантов, покинувших нацистскую Германию, и натурализованных немцев (официально именовавшихся "восточными евреями"), иммигрировавших в Германию после 1918 года. Гитлер завоевал симпатии католиков, подписав конкордат с Ватиканом. Борьба за здоровое общество была оформлена юридически: сотрудники медицинских служб получили полномочия подвергать принудительной стерилизации всех граждан, признанных "генетически непригодными".

Однако, несмотря на политический переворот, многие немецкие и иностранные наблюдатели отмечали преемственность между Веймарской и нацистской Германией. И после 1933 года - вплоть до самого конца войны - проводились выборы, созывались городские советы, велись дебаты в рейхстаге. После нацистской революции сохранили свои должности все государственные служащие не-еврейского происхождения и не имевшие тесных связей с коммунистической партией. Свод законов 1872 года и Веймарская консттпущш, хотя и нарушались, официально отменены не были1'. Хотя штурмовик!! выдворили коммушхстических партшшьгх организаторов из их штаб-квартир, новоявленные "дома Хорста Весселя"1'1 не сильно изменились с того времени, когда они назывались еще "домами Карла Либкнехта" - в честь убитого коммунистического вождя1'. Кинорежиссеры избегали прямой идеологии и продолжали вариации на популярные с 20-х годов темы, такие как воля к власти и страх перед темными силами18. Сохраняли свою популярность "иконы" амержанской культуры. Немцы читали Хэмингуэя, Томаса Вулфа и Уильяма Фолкнера, потягивали кока-колу, танцевали под музыку в стиле "свинг" и толпами ломились на голливудские фильмы вроде "Унесенных ветром". На пер-вый взгляд нацистская диктатура продолжала действовать в контексте той общественной культуры, которую она собиралась уничтожить11'.

Для обозначения своей программы унификации общественной культуры нацисты ввели особый термин - "Гляйхшалтунг" [Gleichschaltung)1", не имеющий эквивалента в других языках. "Нацификация", "координация", "интеграция" и "построение в шеренгу" более или менее передают смысл Gleichschaltung, но им не хватает его лязгающего, механического звучания. "Gleich" означает "равный" и "тот же самьш", "schalten" - "переключать"21. Преобразование переменного тока в постоянный - Gleichschaltung. Устранение любого, кто "пятнает" или "загрязняет" нацию, - "отключение" [Ausschaltung)11. Лица, по тем или иным причинам (врожденные отклонения, не-немецкое происхождение, приверженность марксизму) признанные нежелательными, "отключались" - устранялись из общественной жизни. "Биологически ущербное"

94

Глава 4

поведение, под которым могло подразумеваться всё что угодно, от паранойи до гомосексуализма или бродяжничества, также приводило к Ausschaltung. "Корреспондент из Германии", анонимно писавший для лондонской газеты, в своем объяснении термина Gleichschaltung уловил и механический, и биологический его оттенок: "Это значит, что единый ток будет струиться по этническому телу (Volkskorper)"23.

Одним из самых вдумчивых наблюдателей за изменениями в повседневной жизни был Виктор Клемперер, лишившийся в 1935 году места преподавателя романских языков в Дрезденском университете из-за еврейского происхождения. Оказавшись в вынужденной изоляции, Клемперер посвятил все силы собиранию образчиков фразеологии нацистских публичных выступлений, фильмов, радиопередач и газет; по сути, он стал первым литературным критиком "нацистского слога". В отличие от большинства тогдашних антифашистов, которых более всего занимали контрасты полицейского террора и ликующих толп, Клемперер изучал менее бросавшееся в глаза Gleichschaltung повседневной речи. "Механизация личности, - писал он, - впервые проявила себя в Gleichschaltung... вы как будто сльплите щелчок переключателя, приводящий в движение всё - не только учреждения, но и людей". Нацистские идиомы - такие как "погода Гитлера" для обозначения солнечного дня - незаметно проскальзывали в обыденные разговоры24. Нацисты, писал Клемперер, "изменили значения и частоту употребления слов, сделали общим достоянием слова, которые доселе использовались лишь в очень ограниченном кругу. Они реквизировали слова для партийных целей, пропитали слова и фразы своим ядом. Они заставили язык служить своей страшной системе. Они завоевали слова и превратили их в могучее средство агитации (Werbemittel) - одновременно и самое общедоступное, и самое тайное"25. Большинство людей почти и не замечали, что стали объектами Gleichschaltung. \

Административное Gleichschaltung произогпло открыто и быстро. Все гражданские организации, клубы, спортивные команды, государственные учреждения и профессиональные объединения были поставлены перед жестким выбором: Gleichschaltung или роспуск. Первое означало, что все должностные лица должны быть членами нацистской партии или квазинацистских объединений, повестка дня - утверждаться с одобрения нацистов, не-арийцы - устраняться из рядов. Несогласные попросту "отключались"20. Даже малейшее неповиновение могло послужить предлогом для "отключения" организации и конфискации ее имущества2'. Американский поверенный в делах, Джордж А. Гордон, выразился лаконично: "Если Gleichschaltung нельзя осуществить с ходу, нацисты прибегают к другим средствам28. Поскольку упоминаемые Гордоном "другие средства" включали физическое насилие, вымогательство и шантаж, нацистам было непросто распознать, кто вступает в их партию по убеждению, а кто - из страха.

Однако, коль скоро Гитлер имел в виду преображение всего немецкого этноса, подобное различение было необходимо. В 1934 году он поведал американскому журналисту, что, несмотря на занятость, поддерживает

Овладение политической культурой

95

связь с "людьми на улицах". Он описал свои частые беседы за завтраком с поклонниками из всех слоев общества, часами стоявшими в очереди, чтобы получить в награду несколько минут общения с фюрером. Упомянул он и о специалистах, составлявших для него отчеты о настроениях в обществе21'. Практика изучения общественных настроений началась еще в 20-х годах - уже тогда Рудольф Гесс, личньш заместитель Гитлера с 1925 года и начальник его штаба, требовал от местных партийных вождей сообщать ему о боевом духе масс. После 1933 года были разработаны более изощренные методы. Чиновники из Министерства пропаганды собирали данные о посещаемости фильмов, пьес, выставок и собраний, о читательском спросе в библиотеках, о распродаваемости книг. Геббельс на своих частых летучках регулярно выяснял реакцию общественности30. Генрих Гиммлер создал Службу безопасности - СД (Sicherheitsdienst, SD)31, при которой был особый отдел надзора, насчитьшавший в 1939 году три тысячи сотрудников, анализировавших отчеты об общественных настроениях, получаемых от более чем 50 тыс. доверенных нацистов32. Гестапо установило цензуру на почте, призывало граждан следить друг за другом и собирало обывательские слухи для составления "отчетов о настроениях" ("Summimgsberichte"), из которых можно было узнать о незаконных поступках и нежелательных мнениях. В задачу муниципальных образований ("Gemeindetag") по всей Германии также входило регулярное оповещение о реакции населения на политику нацистов. Для перепроверки поступавшей информации немецкие полицейские агенты добывали также отпечатанные на мимеографе33 ежемесячные отчеты о настроениях в обществе, подпольно составлявшиеся в Германии и издававшиеся двумя объединениями немецких эмигрантов-социалистов - Sopade и "Начать сначала"34.

Таким образом, самый мощный тоталитарный режим Западной Европы изучал мнения своих подданных не менее тщательно, чем озабоченные своими рейтингами демократические правительства33. Исследования, проведенные летом 1934 года, вызывали тревогу: нацизм терял популярность. Точно так же, как потускнел "дух 1914 года", стоило европейцам понять, что такое настоящая война, начал слабеть и энтузиазм, вызванньш переворотом 1933 года, когда последний перешел в ранг свершившегося факта30. Однако под влиянием пропаганды немцы и после 1914 года терпеливо переносили тяготы войны - подобным же образом, когда поблекли восторги, вызванные нацистской революцией, приверженцы нацизма продолжали твердо придерживаться избранного курса.

Государственные служащие, юристы, педагоги и профсоюзные деятели под давлением становились членами нацистских организаций. Юмористы называли их "нацистскими бифштексами" - снаружи коричневыми, внутри красными. Популярна была шутливая расшифровка аббревиатуры нацистской партии - НСДАП: "А-а, тебе тоже нужно местечко?" ("Na, suchst Du auch'ne Postchen?"). В отчете Sopade сообщалось, что "внешне уступчивые и послушные, бюрократы продолжают работать в своем прежнем стиле, постепенно делая новые власти зависимыми от их технических

96

Глава 4

познаний, опыта и организационных способностей"!/. Подобно некоем] хозяину молочной фермы в гессенской деревне, приватно развозившем; молоко по домам, чтобы избежать остракизма, многие торговцы умел( обходили нацистские строгости w. Противник нацизма Рудольф Штайне{ писал: "Национал-социализм обладает великолепной организацией. Воз можно, весьма солидны и его материальные ресурсы, но вот с полипгчес кими и интеллектуальными ресурсами дело обстоит хуже". Что, задавале; он вопросом, изменилось в так называемом Третьем рейхе? "Люди пре образились... они надели маски. Никто не знает, что они думают... что чув ствуют, не надеются ли втайне на падение режима... поскольку восторжен ные кршш даже самых громогласных нацистов не доказывают, что ош верят в идею (die Idee)?.. Что думают массы? Трудно догадаться... все те кто еще не стал нацистами, молчат и ждут"3'. Немецкий писатель упоми нал в своем дневнике о легкости, с какой люди "переключались", даж< когда от них этого не требовалось, то есть, выражаясь языком тех дней занимались "аутонащхфжацией" ("Selbstgleichschaltung")40. Возвращаяа домой из театра, он встретил знакомого, "не имевшего ни малейшего от ношения к нацизму"; лацкан его пиджака украшал скромньш значок с< свастикой. "Почему?" - спросил писатель. "Ну так что ж? Почему бы i нет? Я не хочу рисковать"41. Схожую картину описывает и автор отчет; Sopade. "Куда [нацистские вожди] ни посмотрят, всюду превалирует кс ричневьш цвет. Однако распознать, настоящий он или поддельный, они н< в состоянии"1-. Посол Франсуа-Понсе сообщал, что неискренность многс численных новоявленных нацистов создавала почву для "интриг, жалоб нарушений суборд1шащш и обид". "Этот странный символ свастики", пи сал он, можно увидеть повсюду, но, прибавлял посол с надеждой, "сила (1; force)" победы Гитлера не лишена "и некоторой слабости"1'.

Несмотря на общий спад энтузиазма, Л1гчная популярность Гитлер; не ослабевала. Если в Веймарской республике политики до хрипоты спс рили по поводу вопросов практического характера, вроде налогов ил] социальных программ, фюрер обходил стороной эти спорные пункты i основное внимание уделял восстановлению нравственной чистоты посл< опустошений, причиненных демократией. Выдвигая ту или иную дштле матическую или экономическую инициативу, Гитлер мог часами говс рить о "Volk и отечестве... вечном основании нашей нравственности ] нашей веры" и "сохранении нашего Volk". Снова и снова он повторял ме лодраматическую повесть об обманутом Volk и призывал к "всесторог нему нравственному очищению". Назвать всё это банальностями нетру/ но, однако не следует забывать, что банальности эти затрапгвали таки темы, как смысл жизни, общая нравственная ответственность, слава ш ции и поэтому были привлекательны для многих44. Принц Генр1гх Авгус (сын низложенного кайзера Вильгельма II) благодарил Божественно Провидение за то, что оно послало Гитлера. Американка, жившая в Гег, мании, сообщала: "В одном маленьком городке мне с незыблемой ув( ренностью сообщили... что Гитлер был послан Небом. Я, естественно, пс думала: ну, жители маленького городка, что с них взять. Но когда недс

Овладение политической культурой

97

Ил. 72. "Последний портрет фюрера перед президентскими выборами". В 1932 г. было сделано множество студшшых портретов Гитлера, снабдивших Гофмана материалом на несколько лет вперед.

Репродукция из альбома без названия и выходных сведений, форматом 12 х 20 дюймов.

лю спустя я услышала те же самые слова в изящной гостиной во время пятичасового чаепития, я была более чем удивлена"4'. Немецкая еврейка писала, что содержание речи Гитлера значило куда меньше, чем "огромная радость и отличное настроение, которое она вызвала"40. В отчете Sopade 1934 года описываются огромные плакаты с каноническими портретами фюрера, украшавшие общественные места17.

98

Глава 4

Благодаря умелым PR-кампаниям ораторские способности Гитлера подавались в наиболее вьпх>дном освещении. Как неизменно отмечали все иностранцы, портреты канцлера были повсюду - в офисах, школах и магазинах, на плакатах и почтовых марках; в праздники они проецировались на гигантские экраны. На портретах в разнообразии официальных поз представал безупречный и решительный фюрер со взглядом, устремленным вдаль. Но не менее удачно работал на миф о фюрере и другой аспект пропаганды. В эпоху, когда техника репродуцирования частной жизни знаменитостей только зарождалась, имиджмейкеры Гитлера успешно подавали публике образ вождя, бывшего в частной жизни самым обычным человеком. Одной из первых попыток приоткрыть для публики его повседневную жизнь была серия фотоальбомов, вьптущенньгх при содействии табачного фабриканта. Впервые появившиеся в 1934 году, эти огромные изящно переплетенные тома предназначались для рассматривания их в домашней обстановке, наподобие семейных или туристических альбомов. Как в альбомах для филателистов, в них предусматривались пустые места и подписи к отсутствующим фотографиям, которые можно было приобрести, покупая производимые спонсором сигареты или лакомства. Генрих Гофман, личный фотограф Гитлера, сопровождавший его повсюду, улавливал образ "гштимного" вождя, хорошо подходивший к атмосфере уютной гостиной, - задумчивого, одинокого, озабоченного, который, казалось, испытывал подлинное счастье, только когда его окружали восторженные толпы. В альбом "Адольф Гитлер: фотографии из жизни фюрера", первьш тираж которого насчитывал 700 тыс. экземпляров, были включены как фотографии Гитлера 20-х годов, так и фотографии последнего времени, на которых можно было видеть, как канцлер отдыхает от бремени государственных дел, уедишюшись с поклонниками48.

В отличие от наводнивших Италию "неформальных" фотографий Муссолини, на которых он выглядел как яркий, самоуверенный самец, частная жизнь Гитлера представала в ауре обыденности44. Гитлер, воплощение проповедуемых им добродетелей, вполне мог быть сфотографирован в чуть помятом костюме, и нередко смотрел на зрителя с застенчивой улыбкой. Выходившие большими тиражами фотоальбомы, такие как "Гитлер: в свободную мгшутку" и "Адольф Гитлер, которого никто не знает", позволяли публике заглянуть в частную жизнь, тщательно сконструированную для массового потребления. На этих неформальных снимках Гитлер представал как обьгчный человек, неравнодушньш к восторгам поклонников, любящий свою собаку, наслаждаюпцшся прогулками и обожаюпцш скоростные автомобили'0. Фюрера можно было увидеть наедине с его мыслями, читающим газету (всегда без очков, которыми на самом деле он обычно пользовался при чтении) или всматривающимся куда-то вдаль, на вершины Баварских Альп. Стопятидесятистрашгчный фотоальбом, прославлявший этническое возрождение, "Германия пробуждается: становление, борьба и победа" был вьшущен в 1933-1934 годах четырьмя тиражами по 100 тыс. экземпляров'1. Эссе, нагахсанные для этого альбома видными нацистами, знакомили читателей с "великими идеями". Теоретическим

Овладение политической культурой

99

Ил. 13. "На отдыхе. Вдалеке от шума и суеты городов фюрер отдыхает от трудной борьбы. На просторном лугу рядом с его домиком он знакомится с враждебной ему прессой. Как смеется он над россказнями о его погребе с шампанским, любовницах-еврейках, роскошной вилле, французских акциях". Гитлер и в самом деле жил роскошно, но скрывал от публики свои дорогие автомобили, коллекцию произведений искусства и богато обставленные дома. Фотографии вроде этой, публиковавшиеся в буклетах для массового распространения, знакомили поклонников с "частной жизнью", тщательно сконструированной для публичного потребления.

Публ. по изд.: Hoffmann Н., Bruckner F.W. Hitler abseits vom Alltag: 100 Bild-dokumente aus der Umgebung des Fuhrers. Berlin: "Zeitgeschichte" Verlag und Vertiebs-gesellschaft, 1934(?).

рассуждениям придавали живость и наглядность фотографии и живописные изображения штурмовиков, портреты нацистских вождей, репродукции шедевров немецкого искусства и сценки, где добродушньш "дядюшка Гитлер" представал в окружении пылкой молодежи. Смысл, который были призваны донести до зрителей эти сценки, удачно выражала одна из

100

Глава 4

подписей: "Даже фюрер может быть счастлив!" Цветных фотографий тогда еще не было, но и фотографии, раскрашенные от руки, выглядели оригинально и современно. Мораль заключительной фотографшт альбома - Гитлер с олененком - также вполне очевидна: "любитель ж1шотных". Мшшстерство пропаганды штамповало этот эрзац личной жизни, чтобы скрыть те факты из прошлого Гитлера, которые он не желал делать достоянием общественности.

В конце 1933 и в 1934 году книжные магазины переполняли не только экземпляры "Майн кампф", но и дешевые брошюры с текстами речей Гитлера, книги, посвященные истории нацистской партии, биографии фюрера. В этих популярных изданиях Volk упоминался повсюду, а вот термин "раса" ("Rasse") почти не встречался. В 1934 году вышедший при содействии табачной фирмы альбом "Государство труда и мира: один год правления Адольфа Гитлера" был посвящен грандиозным общественным стройкам, призванным поднять на новый уровень национальную инфраструктуру52. "Великие лекции по культуре" Гитлера, прочитанные на Нюрнбергском съезде в сентябре 1933 года, были изданы коммерческим издательством под названием "Власть и верность". В популярнейшей брошюре "Мир и безопасность" Гитлер в очередной раз заявил о себе как о противнике милитаризма. Пятидеся-тичетырехстраничная брошюра "Речи Гитлера о мире и равноправии" была призвана успокоить тех, кто опасался, что фюрер собирается начать новую войну'3. Карманные книжки вроде "Речей канцлера Гитлера" и "Молодая Германия хочет работы и мира" предсказывали экономическое возрождение'4. Избегая догматического языка, эти дешево отпечатанные издания в красно-белых обложках объясняли, что борь ба рас определяет историю, что великие люди ее делают и что немцы имеют право на новые территории'5. Вальтер Гросс, управлявший Бюрс расовой политики, составил сборник наиболее безобидных цитат иг "Майн кампф" (расовая тема вообще не упоминалась), считавшийся идеальным для распространения в учреждениях. Одним словом, тира жировался тщательно продуманный образ Гитлера как поборника эт нического возрождения, личного самопожертвования и очищения куль турной жизни. В эти годы фюрер избегал проявлять свой грубый ан

Ил. 14. На этой странице из альбома торговых купонов "Государство тру- =; да и мира" изображены немцы всех возрастов и общественных слоев, участвующие в зимней благотворительной программе - не только жертвующие деньги, но и организующие сборы, готовящие суп, делающие рождественские украшения. Цветные фотографии для этого массового альбома можно было обнаружить в пачках сигарет известных фабрик. Альбом был устроен наподобие альбома для марок со специально отведенными местами для каждой фотографии, но, в отличие от альбомов для марок, включал в себя тексты, знакомившие коллекционеров с вождями, программой и целями нацистской пар таи.

Публ. по изд.: Hoffmann Н. Der Staat der Arbeit und des Friedens. Hamburg; Altona-Bahrenfeld: Cigaretten-Bilderdienst, 1934.

• ur I'll urn brfгттпси ? 11;С и .iioiii'n'i и, orirnr.fniuru ] t Iv.-i i ,i- (<\ tr:(','4Mt lU'ln-u i n-^r . i ;ifVn ii.iu\\ iiuuVui к i , . 'ui'i; imfu ii't*, inn

Ц1. V 1'Д'* -JLMllfi'l-!>llu*"OCrf

• л tin-it -ivlfav iNis 1> iMorb ; mo'inf, It'iU ;}п1цшо <\b vcu ii,' -IV. Ir.uii^iihrit ^c0 qnn;rn

mi \i1 г;лм',Г|" i't nmilliqr .ftilfaj 4 т?* Г4 riin'i' (rmdlt) iV'fcbm hut.

.id usuilwiiiiid, 5nf; (>Vuiriiutu?

!aintTt)il?"t>frf bet aeut'.cbm ^itci

1чт (fjijcmiufuvbc, eifrtbi t mif Счгкчи .VMlfwvfrf feme |'rb?nue CTrtfjlhuiq.

Jirincr in 4\iit|"rb(at:C i" Dicfcm Лмпгег J4u* ^ГчКл.щ'и* rntbchrrrr iMc .^offniina, ?a\i niirh cr iin fcnimen-

faun.

33ie ^bin freftntiijt ihni йпи цшце -3olf, ta\\ cu feft rrtfAlcffrn ift, ibni fiber fcrn'JBuifrr binmraiiibcifcii.

ilrn 13. (rrpteiiibiT rvrfi"in?ri im gre^ni j$eftfni]l ^0 'Vu^nqantto minifterfuinfl L)c OVi'bLn'ltf im "Ясцст & лй^ггго i4iij |xiiNi,;amni J>c?t Д i n t с г Ы UV t v с г f л.

102

Глава 4

тисемитизм и свое презрение к христианству и старался ничем не обнаруживать своих планов победоносной войны.

К концу 1933 года на смену грубому фанатизму "старых бойцов" пришел более мягкий образ нацизма. Как и все успешные революционеры, Гитлер, стремясь привлечь новых последователей, публично критиковал радикалов. Нацистский театр быстро откликнулся на этот новый курс, перейдя от дидактики к развлечению. В конце 20-х годов энтузиастами из среды нацистов был создан Боевой театр (Kampfbuhne), в котором ставились сатирические пьесы, призванные "поучать, забавляя";,). Хотя большинство этих пьес не дошло до нашего времени, об их содержании вполне можно судить по названиям: "Отравляюгщ ш газ", "Ротшильд выигрывает битву при Ватерлоо", "Лео Шлагетер", "Все люди - братья" и "Странник" (последняя пьеса основана на романе Геббельса 1926 года "Михаэль"))7. Странствующие театральные труппы исполняли эти "боевые" пьесы по всей Германии. В 1933 году, когда эта полулюбительская ишшиатива была поставлена на регулярные рельсы, догматические скетчи уступили место "живым бытовым зарисовкам, песням, играм и танцам, выражающим простые истины народной мудрости"Л На сотнях сцен под открытым небом ставились "Thingspiels" - псевдосредневековые пьесы, призванные вернуть "героическую духовную силу" национальному театру. Известная актриса в своей статье, написанной в 1933 году, выражала радость по поводу того, что нацистский переворот избавил нравственность от "абсолютно чуждого" еврейского рационализма. "Теперь рассудок перестал повелевать нами... нас ведет геро1Гческая немецкая страсть. Самое время!",() Феерии под открытым небом зачаровывали миллионные аудитории во время ежегодных съездов нацистской партии, Ол11мпийских игр 1936 года и национальных праздников, таких как 1 Мая, День благодарения и День памяти героев (Heldengedenktag).

Тайные составители отчетов для Sopade и "Начать сначала" с горечью признавали в 1934 году привлекательность для немцев нацистской идеологии, "die Idee". С ужасом они наблюдали, как рабочие внимают речам Гитлера или произносят тосты в день 1 Мая, которьш нацистами впервые в немецкой истории был превращен в оплачиваемый выходной. Авторы отчетов писали о том, насколько эффективно идея этнического возрождения сглаживает классовые противоречия в Германии00. Даже те, кто жаловался на продажных местных боссов, восхищались Гитлером. Хотя некоторые особо упорные антифашисты уверяли с оптимизмом, что "старые традиции" еще не забыты, но и им приходилось признать, что Volk пр1шадлежит Гитлеру. Однако массовая поддержка нацизма была лишь одной стороной медали. Если новые члены партии были увлечены прежде всего национальным подъемом, у "старых бойцов" чесались руки - кое-кто намеревался "всерьез разобраться" с большим бизнесом, другие рвались в бой против "еврейства". Им, пржыкшим к произволу, мирное время казалось скучноватым.

Колоссальный приток новых членов в партию создавал структурные проблемы. Кроме того, победа породила больше надежд, чем партия

Овладение политической культурой

103

//./. 15. "В мюнхенский Коричневый дом [общегерманский штаб нацистской партии] съезжаются штурмовики со всей Германии. Как загораются их глаза, когда к ним приходит фюрер!"

Эта фотография, опубликованная в альбоме Гофмана "Молодежь вокруг Гитлера", - один из элементов личной кампании Гитлера, стремившегося заручиться поддержкой СА и подорвать популярность вождя штурмовиков Эрнста Рема.

Репродукция из альбома без названия и выходных сведений, форматом 12 / 20 дюймов.

могла выполнить. Помимо сведения счетов с евреями и политическими оппонентами, многие ветераны-нацисты ожидали и другой награды за годы верной службы: после того как 10% государственных служащих были уволены по политическим или расовым мотивам, открылось множество вакансий. Получшз же место, "старые бойцы" нередко превращались в чванливых "корггчневых боссов", известных своей продажностью. Поскольку при этом их профессиональные качества, как правило, остав

104

Глава 4

ляли желать лучшего, репутация партии страдала"1. В штаб-квартире партии в Мюнхене администраторы (которых на полной сгавке работало менее 300) были так завалены бумажной работой, что практически не имели возможности объективно оценивать кандидатов. Прекращение принятия новых членов в партию в июне 1933 года было молчаливым признанием внутреннего беспорядка'2. Хотя индивидуальный прием в партию не прекращался, общий призыв был снова объявлен только в 1937 году.

Партийный бум 1933 года заставил многих "старых бойцов" ощутить себя не у дел. Более десяти лет штурмовики являлись боевой элитой движения. Неожиданно их ряды расширились вне всяких пропорций по отношению к командному составу. Кол1гчество штурмовиков, которыми руководил капитан Эрнст Рём'', выросло от примерно 71 тыс. в 1931 году до 400 тыс. к концу 1932-го, а в 1933-м, после слияния с организацией ветеранов "Стальной шлем" ("Stahlhelm"), увеличилось втрое. Многие штурмовики даже не являлись членами нацистской партии, а большинство слабо разбирались в нацистском учении'4. Будучи культурными и политическими маргиналами, штурмовики презирали удобства буржуазной жизни и жаждали вооруженной борьбы с большевиками, капиталистами и евреями. Быстрая победа Гитлера застала их врасплох.

К новым членам партии эти "старые бойцы", многие из которых прошли войну, относились с подозрением. Как выразился один из них, "старый штурмовик, верный и храбрый (brav), чувствует себя отодвинутым в сторону этими миллионами молодых бойцов". На фоне возраставшего недовольства многие с ностальгией вспоминали о прежних "временах борьбы" с их политическими интригами и уличными схватками. Боевой дух за розовым фасадом Gleichschaltung постепенно падал. Штурмовики привыкли быть вне закона; более того, они считали себя не только вне, но и над законом и с презрением посматривали на полицейских и правительственных чиновников01. Особенно трудно им было подчиняться последним, которых они привыкли считать своими врагами. "Это просто смешно, - жаловался районный вождь Вильгельм Кубе, - что мы, настоящие творцы национал-социалистической революции, должны выполнять указания бюрократов!"''' Тысячи разочарованных ополченцев давали выход своему раздражению в хулиганских выходках против евреев. Многие поддерживали призыв капитана Эрнста Рема ко "второй революции" - против крупных капиталистов. Гитлер, прежде чем распорядиться провести чистку СА в июне 1934 года, целый год активно пытался обуздать их своеволие.

Собственно, уже в 1933 году он мог упраздшпъ СА на том основашш, что после политической победы ополчение теряло всякий смысл. Но фюрер с большой неохотой шел на упразднение любых партшшых структур, а, кроме того, личная армия могла ему весьма пригодиться. Поэтому он потратил немало энергии, убеждая штурмовиков отказаться от несанкционированного насилия и стать верными, идеологически выдержанными солдатами. Чтобы добиться верности СА, Гитлер выступал

Овладение политической культурой

105

Пл. 16. "Даже чистка картошки может быть обязанностью СА".

Этот торговый купон предлагал "взглянуть по-новому" на личную армию

Гитлера после прихода к власти нацистов.

Фотография предоставлена The Mitchell-Wolfsonjr. Collection, The Wolfsonian-Florida International University. Miami Beach, Florida.

перед штурмовиками по всей Германии. "Мы взяли власть. Никто не может противостоять нам. И теперь мы должны начать воспитывать (erziehen) немецкий Volk для предстоящих ему задач - колоссальный труд на ближайшие десять лет". Похвалив штурмовиков за былую верность, Гитлер очертил их будущую миссию: "За три месяца мы совершили чудо... но нам предстоит совершить еще много чудес. Борьба продолжается... Мы должны продолжать борьбу за умы и сердца (das Innere) немцев... Мы вступаем в трудный период. Вся жизнь должна превратиться в борьбу. Вы выросли, сражаясь, так не надейтесь же на быстрый мир"(,/. Делая акцент на мотиве борьбы, фюрер старался придать героический оттенок предстоящей рутинной просветительской работе.

Успех, как объяснил Гитлер в другой речи, зависит от того, сумеет ли партия добиться "внутреннего обращения" номинальных нацистов, вступивших в нее, чтобы сделать карьеру'"4. Нельзя отстранять от работы компетентных государственных служащих (в частности, учителей), подозревая их в политической ненадежности, - следует привлекать их на свою сторону*\ Любой дурак, говорил Гитлер, может добиться власти. Удержать ее - вот в чем подлинное величие/0. Изобразив пакет законов от 14 июля 1933 года как высшую точку институционального Gleichschaltung, Гитлер взял тон мудрого наставника: "Революции быст

10(3

Глава 4

po достигают успеха на первых стадиях, однако возвращение к общественному равновесию куда труднее. Революция не может быть вечной... бурный поток революции должен быть переведен в спокойное русло эволюции. Теперь самое важное - воспитание Volk. Наши идеи вовсе не требуют, чтобы мы вели себя как идиоты и всё разрушали... Партия ныне стала государством. Теперь вся власть принадлежит правительству Рейха"71. Для "мчащегося локомотива революции", говорил Гитлер, настало время сбавить ход. В октябре 1933 года он просил штурмовиков "протянуть руку бывшим противникам, если те докажут свою верность" нацизму'2. Задача штурмовиков - "воодушевить весь Volk единым идеалом", то есть, помимо прочего, превратить в приверженцев бывших врагов' \

Пока Гитлер воспевал новые задачи, Геббельс отрабатывал новую версию образа члена СА на экране. История трех фильмов, снятых в начале 1933 года и пропагандировавших нацизм, дает наглядное представление о произошедшей радикальной переоценке роли СА. "SA-Mann Brandt" и "Hitlerjunge Quex" ("Член Гитлерюгенда Квекс") были сняты в начале 1933 года, до того как Геббельс поставил кгшоиндустршо под свой контроль. "Брандт" - малобюджетньш фильм, прославляюпцш погибшего штурмовика. "Квекс" был снят по мотивам популярного (за предыдущие два года было продано почти 200 тыс. экземпляров) романа о юном нацистском мученике. По сюжету эти назидательные фильмы схожи между собой: молодой герой из рабочей семьи порывает с нею, связывает свою судьбу с бандой отчаянньгх нацистсшгх молодчиков и погибает от рук головорезов-коммунистов. Геро1гческая гибель обеспечшзает ему место в нацистском пантеоне. 14 июня 1933 года "Брандт" был одобрен киноцензурой, 19 сентября 1933 г. такое же одобрение получил "Квекс".

Третий фильм, снятый в духе двух предыдухцих, прославлял штурмовика Хорста Весселя, погибшего в 1930 году. В конце сентября 1933 года этот фильм был отвергнут цензурой, несмотря даже на то, что представители нацистской элиты уже были приглашены на его торжественную премьеру, намеченную на 9 октября. После кардинальной переработки "Вес-сель" был вьшущен на экран 13 декабря 1933 года под названием "Ханс Вестмар: один из многих". Инициалы имени главного героя - "X. В." - почти всё, что осталось от первоначальной версии. Искусная переработка превратила биографию Весселя, заурядного головореза, провозглашенного мучеником, в повесть о добродетельном юноше, разительным образом напоминающую гитлеровский автобиографический миф. Ханс Вестмар, выросший в семье представителей среднего класса, вовсе не думает ни порывать с нею, ни затевать драки с коммунистами - напротив, он проповедует классовое примирение. В Третьем рейхе главное не отчаянный героизм, а выдержка. Ханс разъясняет: "Мы уже не можем больше говорить о каких-то "классах". Мы тоже рабочие, просто мы работаем головою. Наше место - рядом с нашими братьями, которые работают руками". Кульминация фильма - зверское убийство Вестма-ра недисциплинированными коммунистами.

Овладение политической культурой

107

В программке, раздававшейся на премьере фильма, также отражались новые веяния, в свете которых победа нацистов представала как первый шаг к общественному примирению. "Чтобы завоевать сердца рабочих, он [Ханс] должен стать одним из них... Он отказывается от всех соблазнов обеспеченной жизни... Красные убийцы застрелили его, но над его могилой собираются вместе рабочие и студенты"7'. Несколько месяцев спустя Гитлер, давая интервью, изобразил себя великим миротворцем, примирившим отчужденные "массы", выражаясь марксистским языком, и алчных капиталистов-буржуа. Подобно Хансу Ве-стмару, он обещал примирить "товарища в красной рабочей кепке" с "господином в котелке" '\ Этот новый Вестмар-Гитлер символизировал этническое пробуждение ("Erhebung"). Гармония классов, тема двух любимых фильмов Геббельса, "Метрополиса" Фрица Ланга и "Броненосца "Потемкин""'1 Сергея Эйзенштейна, должна была заменить тему политической борьбы как главной задачи штурмовиков. Бесчинства штурмовиков, а заодно и их антисемитизм, казались теперь несовместимыми с официальной точкой зрения.

Зиму и раннюю весну 1933-1934 годов Гитлер провел в почти непрерывных поездках, целью которых было общение с местными вождями и ведущими штурмовиками. Региональные вожди также собирались в его берлинской канцелярии. И в общении с руководителями, и в выступлениях перед отрядами штурмовиков Гитлер пытался создавать видимость задушевности, которая бы заставила слушателей почувствовать себя членами его избранного круга. Подчеркивая свое особое отношение к СА, Гитлер увещевал "верных сынов национал-социализма" прекратить несанкционированное насилие. Подчинитесь моей власти, повторял он, ваша новая миссия - стать пропагандистами. Обращаясь к штурмовикам в самый канун их мятежа, Гитлер использовал евангельское выражение "v..> и вы во Мне, и Я в вас" (Ин. 14: 20). Он восхищался "старой железной гвардией революции - столь же верной и дисциплинированной, как солдаты немецкого Volk\"7/.

Снова и снова пересказывая историю о своем скромном происхождении, оживляя в памяти слушателей события "былых дней", Гитлер преображал историю партии в духе фильма о Хансе Вестмаре/Ч. До 1933 года популярен был образ штурмовика, рискующего жизнью в схватках с коммунистами, избивающего евреев и нарушающего спокойствие мелких буржуа. Молодежь бросала вызов родителям, люди постарше забывали о своих женах и подругах - мятежный дух фронтовых солдат не давал им покоя. Но летом 1933 года Гитлер напомнил о том, что существует и другой вид чести - не только честь бойцов и мучеников, но и честь дис-щпглишфованньгх, преданных своему делу идеалистов, готовых на лишения во 1гмя высокой цели. В речах, произносимых в первый год канцлерства перед членами партии, Гитлер неустанно преподносил себя в качестве воплощения именно этого второго вида чести. "Пятнадцать лет назад я вместе с совсем небольшой группой единомышленников начал свою борьбу за Германию... Пятнадцать лет борьбы за Volk... Я пришел

108

Глава 4

сегодня, потому что мое сердце привело меня к вам, чтобы сказать, как бесконечно счастлив немецкий Volk и как счастлив я сам"/Ч.

В официальной истории "Времени борьбы" ("Kampfzeit") более всего превозносились патриотизм, этнический идеализм и самопожертвование - качества, необходимые для того, чтобы придать устойчивость нацистскому режиму. В начале 1934 года Гитлер объяснял британскому журналисту: "Все знают, что артиллеристским огнем можно сровнять с землей город, однако таким способом нельзя убедить противника, можно только ожесточить его. Успеха революция достигает лишь тогда, когда противника удается убедить"81'.

Нацистские головорезы нуждались в интеллектуальной переподготовке, которая позволила бы им отвечать на критику и убеждать в своей правоте. В июне 1933 года Гитлер объявил об основании в деревне Бер-нау недалеко от Берлина специального Института (Pflegestatte) воспитания в национал-социалистическом духе81. Под эгидой нацистских организаций центры подготовки руководства создавались по всей стране. В этих академиях партшшой допиы Гитлер с трибуны наставлял штурмовиков, как следует возражать на критику оппонентов. Пункт за пунктом он разъяснял им "враждебную сущность либерализма, марксизма и Reaktion [нем. агрессии]"82. Он просил "старых бойцов" видеть свою главную задачу в сохранении народного альтруизма. На перекличке "старых бойцов" 19 марта 1934 года он объяснил слушателям, что "победа "Вельтан-шаунг" {Weltanschauung) [нем. мировоззрение]8' пробуждает революцию, которая изменяет Volk в его самых глубинных основах". Чтобы стать серьезным национал-социалистом, необходимы обширные знания. "Немецкая революция завершится лишь тогда, когда весь немецкий Volk будет сотворен заново, воссоздан и реорганизован"84.

Распространение духа коллектшшзма подразумевало реорганизацию самого общества, для чего необходимо было выполнение разнообразных задач, которые в 20-х годах определялись термином "Kleinarbeit" ("малые дела"). "Старым бойцам" предлагалось не угашаться своими новыми привилегиями, а организовывать товарищества, которые занимались бы сбором пожертвований для различных фондов и устройством мероприятий апггационного характера, т. е. вьшолнять те задачи, которые до 1933 года возлагались на женщ1ш-нацистокк\ Мужским представителям шумной и задиристой субкультуры, ныне оказавшейся не у дел, подобная деятельность представлялась несколько мелковатой. В своем новогоднем обращении 1934 года Геббельс попытался представить исполнение рутинных обязанностей как мужественное и увлекательное 1тредприятие: "Национал-социализм - это прежде всего борьба (Kampf), суровая, неутомимая борьба за духовное и физхгческое величие немецкого Vol к". Ту же тенденщпо выражали и новомодные заголовки, такие как "Воин без меча" или "Неизвестный нащхстскгш оратор"81'. Один из скромных "рьщарей идеологии" рассказывал, как доблестно он и другие "старые бойцы" не пошли на поводу у задиравшей их аудитории и сдержали свой гнев, дабы не нарушать "законности", предписанной Гитлером87.

Овладение политической культурой

109

Ил. 17. Аббревиатура WHW означает "Winterhilfswerk" - организованную государством программу "Зимняя помощь". ""Я несу вам уголь от "Зимней помощи"", - объявляет член СА. "Чудеса! - восклицает мать семейства. - Только посмотрите на это! До сих пор мы только читали о ней в газетах"". После ограничения независимости СА, последовавшего за приходом к власти нацистов, образцовый штурмовик должен был быть уже не политическим борцом, а слугой своего Volk.

Публ. по изд.: Die Brennessel. 1933. Ny 46. Nov. 14.

Вальтер Тислер, один из самых способных сотрудников Геббельса, хорошо понимая, насколько необходимы сейчас новые "апостолы нашего идеала", придумал удачное обозначение для коричневых бойцов в их новой должности - "часовые пропаганды" ("Propagandawarte")88. Эти начинающие агитаторы ежемесячно получали сводки под названием

no

Глава 4

"Воля и путь" ("Wille und Weg"), которые подшивались в специальные тетради и с которыми можно было сверяться при проведении политза-няпш8'. Хотя некоторые недовольные шгурмовхгки насмешливо называли всё это "трудотерапией" ("Beschaftigungstherapie"), постоянная занятость приглушала анархические импульсы и интегрировала неугомонных "старых бойцов" в управленческие структуры. В инструкдиях для "часовых", написанных отрывистым военным языком, давались подробные и обстоятельные указания - как выбирать и украшать места для проведения митингов, как организовывать вечерние просмотры пропагандистских фильмов, как оповещать о благотворительных кампаниях и т. д.40. Разумеется, идеология важна, указывал автор одной из таких гаструкщш, но ключ ко всему - "создание гармоничной атмосферы". "Люди не будут ходить к нам только для галочки. Нет! Они хотят учиться... и ощущать атмосферу товарищества, которая рано или поздно охватит собой весь Vol к". Давались советы относительно декора: не следует заклеивать окна плакатами; для объявлений лучше всего использовать такие-то и такие-то шрифты; огромные транспаранты с броскими лозунгами сделают наряднее тусклый городской пейзаж; грузовики с громкоговорителями, везущие огромные плакаты, эффектнее всего использовать в сумерках. Одним словом, не упускалось ничего.

Помимо организации собственно партийных меропр!1ятий, "часовые пропаганды" посещали митинги трудящихся, деловые конференции и собрания самых разнообразных общественных объединений, вплоть до шахматных и спортивных клубов. К примеру, в западнонемецком городке Висбаден за период с марта по май 1934 года нацистские вожди организовали 263 митинга, 600 вечерних лекций и около 400 мероприятий иного характера'1. Повсюду в Германии женщины-нацистки устраивали поэтьгческие чтения, семинары по вопросам воспитания, кружки кройки и шитья, группы самообразования. Посол Додд был вынужден признать достоинства этой тактики. "Образование народа посредством ассоциаций и обществ, несомненно, весьма эффективно, поскольку почти каждый взрослый немец является членом сразу нескольких подобных организаций"92.

Подпольные отчеты Sopade, региональные отчеты самих нацистов дают довольно противоречивую картину. "Старые бойцы", полагавшиеся исключительно на "нутро", нередко раздражали образованную аудиторию, но в других кругах их грубоватый язык и простонародные ухватки вызывали самые теплые чувства'5. Служащие Берлинского Рейхсбанка, вынужденные посещать вечерние лекции, проводившиеся в закрытых теннисных кортах, "были шокированы необычайно низким уровнем этих лекций". Один из слушателей отмечал: "Эти лекторы с каждым разом предстают всё в более и более невыгодном свете"'4. Мюнхенские учителя жаловались, что им приходилось посещать обязательные собрания и выслушивать, как крепкие, бывалые нацисты предаются фронтовым воспоминаниям, рассказывают о недавних митингах и пренебрежительно отзываются об академической науке'0. Но в том же

Овладение политической культурой

111

Мюнхене имелась аудитория и совсем иного рода, восторженно принимавшая пропагандистский лозунг "Раса - жизнь!". Отмахиваясь от биологических исследовашш, как от "смертельной скуки" ("toter Stoff"), нацистские ораторы красноречиво распространялись о "расовых эмоциях". К чему изучать гены? Лучше доверять "здоровым этническим инстинктам". Совершенный арийский облик сравнивался с красивым автомобилем: "Качество видно с первого взгляда. И от того, и от другого у вас захватывает дыхание""'.

Еще в 20-х годах нацистские организаторы научились делать выводы из ошибок. После нескольких пропагандистских провалов в начале 1933 года неловким новоявленным проповедникам расизма дали указание не выступать в тех местах, где "критически настроенные интеллектуалы" могли бы сбить их с толку. Чтобы покончить с бестолковыми интерпретациями таких ключевых понятий, как "нордическая раса", "арийский" и "чуждая кровь", в курсы подготовки ораторов было введено "расовое образование"'*7. Пропагандистам рекомендовалось избегать обсуждения таких щекотливых тем, как антисемитизм, подготовка к войне, принудительная стерилизация и негативное отношение нацистских вождей к организованной религии. В целом, несмотря на раздававшиеся время от времени жалобы, пропагандистские мероприятия оказались довольно эффективным средством "наведения мостов" между нацистской партией и традиционным обществом. Постепенно общность целей начала приводить к тому, что отношения между "старыми бойцами" и нов!гчками в нацистской партии стали куда более ровными и благожелательными.

Нацистская пресса отреагировала на новые веяния публгжацией целого ряда сентиментальных эссе о гражданских добродетелях. В качестве типичного примера можно упомянуть статью одного партийного деятеля, в которой "нравственные требования национал-социализма" объявлялись подлинной революцией18. Старые бойцы, писал он, "сражавшиеся на баррикадах" во времена демократии, теперь, когда настала новая эра, являются символом чести. Рудольф Гесс, публшчовавшийся в нацистском теоретическом журнале, утверждал, что нацистские идеалы находятся прежде всего в нравственной, а не политической сфере: "Никогда не ставьте личные интересы выше партшшьгх"да. Нацисты, писавшие воспоминания, избегали упоминания о кровопро.мггнъьх стычках, делая основной акцент на "битвах" за привлечение новых членов и "борьбе" за посещаемость митингов. Тогда, в 20-х, уверяет один из таких авторов, привлечь нового члена было куда труднее, чем теперь в 33-м - тысячу. Только потому, что "железная дисщтлина и непоколебимая вера в ценности (die Idee), провозглашенные Адольфом Гитлером, объединили многие тысячи в Воле и Мысли", нацизм смог победить. Теперь "идеологическая победа должна стать началом бескровной революции духа"100. Депутат рейхстага от Трудового фронта восхищался "невероятными результатами", которые приносит "раеггоостранение нашего Weltanschauung в глубинных слоях немецкого Volk"M.

112

Глава 4

Пл. 18. "Лицо, созданное борьбой".

Типичный пример использования фотографий Гитлера для поддержания его харизмы. Хотя расовые теоретики настаивали на биологической детерминированности человеческого поведения, в массовой культуре сохранялось представление о том, что лицо человека создается всем опытом его жизни. Портреты Гитлера 1914-1936 гг. публ. по изд.: Schmolders С. Hitlers Gesicht: Eine physiognomische Biographie. Munchen: C.H. Beck, 2000. S. 148-149.

Помимо "часовых пропаганды", появились и "часовые радио" ("Funk-warte"), получавшие гшструкции, написанные всё тем же языком военных приказов: "определять стратепгчески важные" перекрестки для установки громкоговорителей; "координировать" время выхода программ с временем наиболее активного посещения магазинов и - самое главное - "собирать сведения" об общественном мнении102. Районные нацистские боссы выпускали собственные еженедельные радиопередачи с броскими и разнообразными музыкальными заставками. Усердные прислужники Геббельса преподносили свою деятельность как осуществление задачи исторической важности. Теперь, когда модернизация раздробила общинную жизнь и загнала крестьян в отчужденное городское "Gesellschaft" ("общество"), радиокампании были призваны воссоздать утраченную "Gemeinschaft" ("общность"). Радио-эксперт Ойген Хадамовский говорил своим "штурмовикам духа" ("Geist"): "Сегодня впервые в истории радио превратилось в средство, способное ежедневно и ежечасно оказывать формирующее влияние на многомиллионные народы. Старые и молодые, рабочие и крестьяне, солдаты и чиновники, мужчины и женщины слушают радио... Громкоговорители взывают над спортивными стадионами, дворами, улицами и площадями больших городов, фабриками и казармами. Их слышит вся нация". Современность, продолжал он, породила

Овладение политической культурой

113

цинизм и беззаконие, но она же предоставляет возможность реформировать общество на совершенно новом уровне. Современный человек "жаждет быть одним из многих одинаково думающих, одинаково чувствующих, одинаково реагирующих на происходящее. Слушатель чувствует, что он - часть великой сущности, которая не разрывается среди бесчисленных противоборствующих мнений, но вращается... вокруг оси главной задачи"10"5. Благодаря правительственным субсидиям и наборам деталей для радиолюбителей радиоприемники, или, как они еще назывались, "народные приемники" ("Volksempfanger"), стали доступными для самых бедных слоев населения. В программе радиопередач, подготовленной ко дню рождения Гитлера, посвященные этому празднику передачи, ненавязчиво интегрированные в традиционную схему, получили привилегированное время:

16.20 - выступление оркестра 17.00 - "Борьба за народ" 17.30 - классические оперетты 18.20 - всегерманская присяга членов

Гитлерюгенда Гитлеру 18.30 - струнный квартет Моцарта 19.00 - "Хорст Вессель", радиопостановка 21.00 - филармонический концерт104.

В считанные недели Gleichschaltung окрасил радиоволны корьгчневым цветом.

В 1934 году Германия обладала самым большим количеством радиоприемников на душу населения в мире. Составители подпольных отчетов приходили в ужас, видя, как люди на фабриках, в школах и на площадях замирают в благоговейном молчании, заслышав в громкоговорителе голос Гитлера105. Звуковые выпуски новостей и документальные фильмы приближали нацистских вождей к аудитории, делали их более близкими и понятными. Каждый год в Германии покупалось 350 млн билетов в кинотеатры; в каждом столичном районе был по крайней мере один кинотеатр вместимостью более тысячи мест. Задумывалось создание студий с гигантскими телевизионными экранами, чтобы, как написал Гитлеру один мечтатель, "поместить Ваш образ, мой фюрер, глубоко и неизгладимо в каждое немецкое сердце"10ь. Геббельс и его подручные успешно организовали общенациональную радиоцеремонию принесения присяги. 8 апреля 1933 года 600 тыс. штурмовиков по всей Германии одновременно вытянулись в струнку перед своими приемниками. В тот вечер Геббельс вдохновенно описал их, "вставших твердо, подобно деревьям. Огромный лес героизма, суровое мужское братство"107. Год спустя была проведена еще одна церемония подобного рода - на сей раз уже 750 тыс. партийньгх вождей, 180 тыс. членов Гитлерюгенда, 1,8 тыс. руководителей студенческих объединений и 18,5 тыс. членов Трудового фронта, встав перед своими радиоприемниками, одновременно поклялись в верности Гитлеру.

Постепенно "чудесный говорящий ящик" утратил прелесть новизны, и многие слушатели начали испытывать ностальгию по радиовеща-

Ил. 19. " Volk слушает своего фюрера".

Перед выступлениями Гитлера по всему рейху звучали сирены. Немцы собирались вместе, чтобы услышать голос фюрера, у домашних радиоприемников или громкоговорителей на фабриках, в конторах и общественных местах. Публ. по изд.: Berliner Dlus-trierte, 1936.

116

Глава 4

Ил. 20. "Новый обелиск на Каролиненплац в Мюнхене". Эта карикатура Карла Арнольда из мюнхенского юмористического журнала "Симплициссимус" (май 1932 г.) высмеивала монументоманию Гитлера, предлагая несколько вариантов памятника в его честь - как "известного солдата", Саломеи и заводного барабанщика. Сатирические намеки на женственность Гитлера, судя по всему, не слишком беспокоили его в начале карьеры, но статус фюрера был несовместим с подобной непочтительностью.

нию времен Веймарской эпохи. Хадамовский сокрушался по поводу того, что теперь недовольный слушатель мог попросту выключить приемник, "а без слушателей радио теряет силу". После нескольких месяцев тяжеловесной радиопропаганды Геббельс решил ослабить идеологический нажим и придать национальному радио более развлекательный харак

Овладение политической культурой

117

тер. "Политические объявления (Kundgebungen) по радио... стали столь частыми, что возникла опасность утраты слушателем интереса и выключения им радио". Даже выходивший в привилегированное время "Народный час" был урезан108. Популярная музыка, выпуски новостей, радиопостановки, литературные чтения и советы покупателям, домохозяйкам, молодежи и фермерам снова оказались на первом месте109. Стараясь привлечь как можно более широкую аудиторию, нацистские СМИ, отказались от прямой идеологической обработки и заговорили с обывателем более живым, общедоступньгм языком.

В начале 1934 года нацистские вожди стали меньше говорить о привлечении новых сторонников и больше - о том, что необходимо дисциплинировать непокорных нацистов. Гитлер поносил "безумных глупцов, жалких червей, придир, ничтожных пигмеев"; Геббельс обличал "зануд, нытиков, саботажников, подстрекателей"; Геринг обрушивался на "заинтересованную клику" и "бесплодных критиканов"110. Слушателям оставалось гадать, кто же это такие. В скором времени всё разъяснилось. В ночь с 27 на 28 июня 1934 года Гитлер отдал приказ специальному подразделению СС111 ликвидировать капитана СА Эрнста Рема и 40 его ближайших сподвижников. В ходе чистки было убито от 80 до 100 человек - не только Рём и 40 штурмовиков, но и некоторые политические оппоненты, государственные служащие, оппозиционные журналисты, бывшие соратники и отставные офицеры. Около тысячи человек были арестованы и в течение нескольких недель (а в ряде случаев - и месяцев) содержались под стражей без предъявления обвинения; одновременно были разгромлены их офисы, - по всей видимости, искали какие-то компрометирующие Гитлера документы112. Эти лихорадочные обыски, наряду с тем фактом, что в свое время Гитлер был вынужден платить шантажистам, свидетельствуют, что он боялся обнародования каких-то данных своей биографии. Возможно, его беспокоили слухи о том, что его дед был евреем, или он не желал, чтобы стало известно лишнее о его сексуальных наклонностях. Фюрер, любивший в выступлениях подчеркивать свою безупречную нравственность, не мог быть замешан в частном скандале, не мог и мириться спокойно с угрозой Рема устроить "вторую революцию" против капиталистов и военных113. Однако тот факт, что именно апостол морали отдал приказ о массовых репрессиях, явно нуждался в оправдании, убедительном не только для нацистов, но и рядовых немцев. Для улучшения своего публичного имиджа Гитлер снова использовал формулу, опробованную им во время процесса 1924 года. Тогда политическое фиаско было представлено им как доблестный путч. Теперь июньская чистка 1934 года должна была войти в историю как Ночь длинных ножей. Гитлеру необходимо было лишить очевидное преступление его политической подоплеки и представить его как нравственный акт.

Первое время после расправы со штурмовиками Гитлер избегал появляться на публике. В сообщении для печати упоминалось о трудном "нравственном выборе" (без дальнейших разъяснений) и приводи-

118

Глава 4

Ил. 27. "Автопортрет в солдатской форме" Эрнста Людвига Кирхнера (1915) - типичный пример того, что националч:оциалистъ1 называли "дегенеративным искусством". Далекий от прославления воинской доблести, Кирхнер изобразил себя курящим сигарету. Его ампутированная рука символизирует, что ему трудно заниматься живописью. В отличие от любимых художников Гитлера, почтительно изображавших обнаженных женщин в неоклассическом виде, Кирхнер, по уверениям критиков, унизил женщину своим изображением проститутки. Воспроизводится с разрешения The Allen Memorial Art Museum, Oberlin College.

лись жуткие подробности о "сексуальных извращенцах", убитых на рассвете прямо в постели. Геббельс заверил немцев, что "зловонные язвы, рассадники разврата, симптомы вырождения... выжигаются каленым железом". 13 июля Гитлер вышел из своего уединения, и по радио прозвучала его часовая речь, обращенная к рейхстагу. Взяв на себя ответственность за чистку, так же как ранее он взял на себя ответствен

Овладение политической культурой

119

Ил. 22. Адольф Циглер. "Четыре стихии" ("Die vier Elemente"; 1937). Гитлер утверждал традиционные вкусы и ценности не только в своих продолжительных рассуждениях об эстетической чистоте, но и тем, что собирал коллекцию национал-социалистического реалистического искусства и устраивал грандиозные выставки. Этот триптих Циглер а, украшавший гостиную в мюнхенской резиденции фюрера, как и многие другие любимые произведения вождя нацистов, был вдохновлен искусством итальянского Возрождения.

Воспроизводится с разрешения Bayerische Staatsgemaldesammlungen.

ность за путч 1923 года, Гитлер провозгласил, что избавил Volk от опасности столь страшной, что только решительные и быстрые действия могли предотвратить ее. "Если понадобится, национал-социалистическое государство будет воевать сто лет, чтобы истребить... и стереть с лица земли... малейший след этой отравы, одурманивавшей наш Volk... крохотной колонии трутней... дезертиров и мятежников"114. В заключение Гитлер пообещал "стоять на страже нравственности Volk".

После устранения Рема Гитлер потребовал покончить с коррупцией, роскошными банкетами, дорогими лимузинами и пьянством115. В речи, напечатанной в журнале "Der Sturmer", он просил штурмовиков прекратить "бушевать" ("sturmen") на улицах и более заботиться о том, чтобы "буря была в душе"110. Обращаясь к штурмовикам напрямую, он заявил: "Я твердо настроен... сражаться за душу и единство Volk... Вы будете стоять рядом со мной, так же как стояли все эти пятнадцать лет. И так же, как мы увлекли идеями национал-социализма девяносто процентов немецкого Volk, мы должны сделать своими союзниками и оставшиеся десять процентов... Только так мы увенчаем нашу победу"11'. Уличные схватки превратились в битвы за умы и сердца.

120

Глава 4

Ил. 23. Гитлер твердо смотрит в глаза штурмовику.

Эта фотография из фотоальбома, прославлявшего штурмовиков, намекала на особую связь между фюрером и вернейшими его приверженцами, несмотря на то, что приверженцы СА уже уступили свое первенство СС под руководством Генриха Гиммлера.

Репродукция из альбома без названия и выходных сведений, форматом 12 х 20 дюймов.

Два уважаемых юриста дали положительную правовую оценку санкционированным государством убийствам. Министр юстиции Франц Гюрт-нер11К, не являвшийся членом нацистской партии, оправдал убийства, опасаясь, что в противном случае граждане перестанут доверять правительству. Карл Шмитт разъяснил, что, поскольку воля Гитлера - высший закон страны, "истинный фюрер должен быть одновременно и судьей. Статус судьи следует из статуса фюрера... То, что совершил фюрер, было

Овладение политической культурой

121

по сути подлинньгм актом правосудия. Воля фюрера не подчиняется законам, но сама выспшй закон"11'1. Способ, каким Гитлер оправдал себя, лег в основу нацистской юриспруденции: отныне законным считалось любое преступление, совершенное во имя защиты Volk от нравственной опасности. Поскольку право определять, что представляет собой нравственную опасность, и искоренять ее предоставлялось теперь исключительно Гитлеру, гражданские свободы не могли не быть существенно ограничены. Прошло чуть более года, и на смену конституционной демократии пришел режим, который преспокойно совершал убийства, прикрываясь фразами о нравственности, причем делал он это с одобрения большинства немцев.

Философ Александр Койре в своей работе, писавшейся в последние месяцы Второй мировой войны, предупреждал об уязвимости демократий, не имеющих надежных способов защиты от беспринципных авантюристов, которые могут воспользоваться демократическими механизмами, беззастенчиво обманывая своих сограждан. Койре отмечал, что, хотя ложь родилась вместе с цивилизацией, "современный человек - genus totalitarian - купается во лжи, дышит ложью, пребывает в рабстве у лжи". В один ряд с политическими кликами Койре поставил объединения гангстеров, религиозные братства, секты и всевозможные группировки лоббистов. Хотя активные члены той или иной партии могут быть недовольны, слыша, как их вожди публично отрицают наличие у них определенного рода целей, постепенно и они начинают понимать, насколько нежелательно может быть прямое и открытое заявление об этих целях120. "Правда постоянно скрывается, не высказывается вслух", но при этом ощущается интуитивно, являясь, таким образом, "открытой тайной". Гитлер не заявлял о своем антисемитизме публично, уверенный, что его сторонники прекрасно понимают не только то, что он говорит, но и то, о чем он умалчивает. Он и другие нацистские вожди работали по схеме, которую Койре назвал "открытым заговором", когда элита движения выражает свои сокровенные цели в виде "криптограммы", призванной "успокоить" посторонних и в то же время совершенно прозрачной для посвященных.

Теперь в своих публичных выступлениях Гитлер стал уделять основное внимание вопросам экономики и внешней политики. За весь период между апрелем 1933 года и вторжением в Польшу в сентябре 1939-го Гитлер только трижды позволил себе откровенно расистские высказывания121. В речи, обращенной к рейхстагу во время Нюрнбергского съезда 1935 года, он разъяснил, почему необходимы законы, упраздняющие легальный статус немецких евреев. На Нюрнбергском съезде в сентябре 1937 года, на котором в качестве гостя присутствовал Муссолини, Гитлер, рассуждая об изменениях политической ситуации, связанных с гражданской войной в Испании, заклеймил еврейско-большевистскую "заразу" и призвал правительства "цивилизованных" западноевропейских наций выступить под его руководством на битву с "еврейско-болыпевистской международной бандой преступников". Наконец, выступая по радио в связи с шестой годовщиной своего пребывания на посту канцлера, Гитлер

122

Глава 4

Ил. 24. "Да здравствует Германия!"

На этой картине Гитлер, одетый в коричневую рубашку штурмовика, с нацистским знаменем в руке, ведет за собой отряды дисциплинированных членов СА. Дубовые листья, обрамляющие картину, с орлом и свастикой вверху, указывают на древние германские корни. В лучах восходящего солнца вместо ожидаемого голубя мира парит орел. Репродукция предоставлена доктором Робертом Д. Бруксом.

предсказал, что в случае мировой войны еврейство будет "истреблено". Учитывая, что в этот период им произносились десятки двух-трехчасовых речей на самые разнообразные темы, можно утверждать, что о расовой политике в его тогдапгних выступлениях практически не упоминалось.

Овладение политической культурой

123

Однако Гитлер не забывал и о своих убежденных сторонниках, посылая им время от времени "криптограммы", дававшие понять, что публичная сдержанность отнюдь не означает, что он отказался от заветных целей. Обличая заведомо непопулярную идею, Гитлер мог как бы вскользь обозвать ее "еврейской": к примеру, на Нюрнбергском съезде 1934 года, выступая перед женщинами-нацистками, он сообщил им, что "лозунг "эмансипация женщин''... - не более чем фраза, изобретенная еврейским интеллектом"122. Использовалась Гитлером и другая риторическая уловка - приписывать евреям обуревавшее его самого чувство ненависти: евреи якобы намеревались развязать против Третьего рейха "войну не на жизнь, а на смерть". Таким образом, обществу внушалась идея неотвратимости расовой борьбы, ее рокового характера.

Еще одной криптограммой стала "Майн кампф". Хотя Гитлер избегал расистских высказываний, откровенно антисемитские цитаты из "Майн кампф" (порой в качестве эпиграфов, а порой и в декоративном обрамлении) украшали многие нацистские публикации, посвященные расовым проблемам. Своего апогея процесс канонизации "Майн кампф" достиг 20 апреля 1936 года, когда Гитлеру исполнилось 47 лет, - в ознаменование этого события Союз немецких государственных служащих подарил своему главе экземпляр "Майн кампф", написанный от руки, на пергаменте, средневековым шрифтом123. Этот 965-страничный том в железном переплете, весивший 75 фунтов, стал ясным сигналом: что бы Гитлер ни говорил на публике, государственные служащие прекрасно понимали - расистские обещания "Майн кампф" и в 1936 году имели ту же силу, что и в 1924-м.

Иными словами, никто и не думал сомневаться в антисемитизме Гитлера, но умело организованная PR-кампания предоставила умеренным немцам весомые аргументы в пользу нацистского режима. В самом деле, кто был бы против экономического возрождения? Для многих был привлекателен и этнический фундаментализм. Преступления нацистов, конечно, возмущали, но к ним всегда можно было применить пословицу "Лес рубят, щепки летят". Эта пропагандистская стратегия, позволявшая обходить стороной неприятные вопросы, неизменно демонстрировала свою эффективность - с конца 1934 года до самого краха нацистского режима. Преступления - будь то "легальная" кража еврейской собственности, заключения в концентрационные лагеря, убийства - совершались открыто, у всех на виду, точно так же, как и в "Майн кампф" Гитлер откровенно заявлял о своих намерениях. Но имидж "доброго" фюрера и умелая подача новостей делали свое дело. Массовые аресты и концентрационные лагеря провозглашались оборонительными мерами. Вина жертв излагалась не в политических, а в моральных терминах. Любой протест объяснялся "иностранным влиянием". Гитлер, публично отстраняясь от непопулярных аспектов своего режима, сумел с помощью имиджмейкеров убедить массы в своей "доброте", одновременно не забывая посылать "криптограммы" радикальным нацистам.

ЭТНИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ И РАСИСТСКИЕ ПРЕДРАССУДКИ

Мы достигли больших успехов по внедрению в сознание Volk понимания важности биологической жизни нации.

Вальтер Гросс. Из лекции на собрании членов Бюро расовой политики, июнь 1935 г.

В конце июня 1935 года министр внутренних дел Вильгельм Фрик1 созвал Комитет по вопросам демографической и расовой политики. Приглашенные имели на первый взгляд между собой мало общего: руководительница объединения женщин-нацисток, эксперт Министерства внутренних дел по расовым проблемам, историк искусства, верховный судья нацистского партийного суда, мэр Дармштадта, а также ряд всемирно известных специалистов в области евгеники, партийных идеологов и реформаторов в сфере здравоохранения. Далеко не все из приглашенных являлись членами партии2.1>ыли все основания думать, что Фрик собирался предложить новые антисемитские меры, однако в своей 45-минутной вступительной речи он ограничился довольно расплывчатыми упоминаниями об опасностях "расового смешения и расового вырождения" и "инородных элементов" ("Fremdstammigen"). Объектом новой расовой политики были не евреи, а неполноценные арийцы.

Фрик объявил, что всесторонняя нравственная революция, призванная возродить общественные ценности, должна включать в себя и полномасштабную переоценку "генетической ценности нашего народного тела (Volkskorper)". Не время почивать на лаврах, предупредил Фрик, было бы печальным заблуждением воображать, что, предотвратив политическую дезинтеграцию Volk, новая власть выполнила свою миссию. Отнюдь нет. Теперь, когда позиции нацизма прочны, должны быть предприняты "позитивные усилия по нравственному возрождению". Запугивая слушателей социал-дарвинистской риторикой, Фрик предупреждал, что немцы борются за свое выживание; однако опасности, угрожающие им, находятся отнюдь не по ту сторону немецкой границы - они внутри самого Volk. Необходимо покончить с тремя пагубными явлениями, порожденными материализмом и прискорбным нравственным упадком Веймарской эпохи: снижением рождаемости, виной чему был популярный принцип "не больше двух детей в семье", экслравагантными благотворительными программами, попусту тратившими деньги на так называемых безнадежных пациентов, и "сексуальной свободой, [породившей] тип муже-женщины (Mannweib)"3. Походя Фрик выразил беспокойство по поводу еврейских эмигрантов с Востока и опасностей "расового смешения", однако эти утро

Этническое возрождение и расистские предрассудки

125

зы были не самыми страшными. С точки зрения Фрика, к "этнической смерти" могли привести в первую очередь нравственная недостаточность, укоренившштся эгоцентризм, когда тот, кто "годен" (с эволюционной точки зрения), не производит многочисленного потомства и, наоборот, "негодные" плодятся как кролики. Только принципиально новая гражданская этика может спасти Volk от опасностей, которые влекут за собой урбанизация, механизация и нравственное вырождение.

Фрик поведал об амбициозной программе по "искоренению" ("aus-merzen") "вредных" и "отбору" ("auslesen") "полезных". Поддержка многодетных семей, генетические консультации и усовершенствование системы здравоохранения должны идти рука об руку с более строгими законами против снижения рождаемости и абортов, тщательными пред-брачными медицинскими обследованиями и программами по принудительной стерилизации. Неделю спустя Фрик разъяснил принципы новой этнической нравственности уже всей Германии, выступив по радио. В былые времена природа заставляла слабейших погибать, перед тем как они достштгут зрелости. Современная медицина, создающая условия для "искусственного" выживания слабых, в конечном счете вредит здоровью Volk. Отвергая "устаревшую" заповедь "возлюби ближнего своего", Фрик пропагандировал евгеническое вмешательство со стороны государства, призванное вьшолнить "желание природы"4. Однако одних принудительных мер было недостаточно, этническое возрождение в конечном счете зависело от того, насколько граждане будут готовы к сотрудничеству с властями.

Следующее десятилетие философы и эксперты по медицинской этике нацистской Германии активно обсуждали целесообразность нормированного здравоохранения, генетических консультаций, пршгудительной стерилизации и эвтаназии - эти темы смутно упоминались в нацистской партийной программе, но полностью игнорировались партийной прессой. Только раз во время партийного съезда 1929 года Гитлер высказался по поводу стерилизации, отметив, что, если бы из миллиона новорожденных десять тысяч наименее желательных умерли, это принесло бы несомненную пользу Volk\ Больше на эту тему он публично не высказьвзал-ся, однако имел вполне определенное отношение к моральной стороне вопроса, что стало очевидным во время закрытого совещания с министрами спустя несколько недель после речи Фрика в июне 1933 года, - Гитлер назвал стерилизацию "безупречной в нравственном отношении", поскольку она куда меньшее зло, чем "люди с наследственными заболеваниями, размножающиеся в огромных количествах, тогда как миллионы здоровых детей остаются нерожденными"0. Нежелание Гитлера публично обсуждать эти темы очевидно: он не мог не предчувствовать негативную реакцию7.,

Проводившаяся на государственном уровне стерилизация противоречила двум глубоко укоренившимся принципам; первый, светский, был сформулирован во "Втором трактате" Джона Локка: "Каждый человек имеет право распоряжаться самим собой"; другой - запрет на любое вмешательство в процесс человеческого воспроизводства - был

126

Глава 5

подтвержден Папой Пием XI в "Casti СоппшэЫ" 1930 года. Однако нацистская программа стерилизации имела и прецеденты, например, решение Верховного суда США 1927 года, вынесенное судьей Оливером Уэнделом Холмсом (Holms), в котором оправдывалась стерилизация. После окончания мировой войны, когда "лучшие представители молодежи рисковали жизнью во имя нации, - писал Холмс, - было бы странным, если бы она не призвала тех, кто и так уже истощает жизненные силы государства, принести эту, меньшую жертву... чтобы не дать нам утонуть в болоте слабоумия... Трех поколений идиотов достаточно"8. Нацистская программа стерилизации не представляла собой ничего экстраординарного, если вспомнить, что евгеническое программы проводились в 28 американских штатах и в нескольких европейских странах9.

Нацистские планы "улучшения нации", не будучи оригинальными по части мотивации, отличались своим размахом. В Соединенных Штатах (ближайшая параллель) между 1907 и 1945 годами стерилизации подверглись 45 127 человек, между тем как в Германии всемирно известный евгеник Фридрих Ленц подсчитал, что из 65 млн немцев должен быть стерилизован один миллион как откровенно слабоумных, а министр сельского хозяйства Вальтер Дарре утверждал, что в стерилизации нуждаются по меньшей мере 10 млн10. В выступлении по радио Фрик заявил, что наиболее желательным было бы подвергнуть стерилизации каждого пятого11. Чтобы евгеническая программа такого масштаба достигла результата, супружеские пары должны были добровольно предоставлять для анализа свои семейные медицинские карты и подчиняться вердиктам "судов генетического здоровья". Врачи и социальные работники должны были принуждать сопротивляющихся воздерживаться не только от деторождения, но и от брака, поскольку, согласно нацистскому законодательству, бесплодие исключало вступление в брак. Учителям, социальным работникам и медперсоналу поручалось докладывать о "подозрительных" фактах муниципальным чиновникам. Для рассмотрения подобных случаев созывались комиссии из юристов, врачей и работников социальных служб; была разработана процедура подачи апелляций12. Чтобы достичь необходимого уровня общественного согласия, требовалось радикально преобразить фундаментальные ценности. В "Майн кампф" Гитлер признавал, что изменить отношение к подобным интимным вопросам весьма непросто. "Этническое государство должно совершить гигантскую просветительскую работу, и когда-нибудь ее назовут подвигом более великим, нежели самые победоносные войны"13.

Свершить этот "великий подвиг" преображения нравов было поручено Вальтеру Гроссу, 29-летнему врачу, который тремя месяцами ранее получил задание создать Национал-сопцалистическое бюро просвещения по вопросам демографической политики и расового благоденствия. Закон о стерилизации, принятьш на заседании Кабинета министров 14 июля 1933 года, был временно сохранен в тайне, чтобы не раздражать Вати

Этническое возрождение и расистские предрассудки

127

кан, однако в тот же день Гросс выступил по национальному радио с речью, посвященной вопросам расовой политики. Это было первое публичное выступление человека, которому было поручено создать консенсус для проведения в жизнь расистских программ - самой сути нацистской идеологии. Последовавшие 12 лет Гросс неустанно внедрял в общественное сознание идею о превосходстве Volk и о нежелательности "всех прочих", под которыми он подразумевал евреев, "генетически ущербных", афрогерманцев, цыган, гомосексуалистов и "антиобщественные элементы" (насильников, бродяг и проч.).

Как и многие нацистские функционеры среднего уровня, Гросс был хорошо образован, относился к более молодому поколению, нежели "старая гвардия", и в то же время был партийцем со стажем. Более трезвый, чем ближайшие сподвижники Гитлера, Гросс, как и другие молодые "старые бойцы", вступившие в партию до 1933 года, идеально подходил для роли популяризатора идей "этнического улучшения", способного произвести впечатление и на тех немцев, которые были безразличны или враждебны к нацистскому режиму. Деятели этого поколения, по молодости лет не участвовавшие в войне, тем не менее впитали в себя патриотизм военного времени. Получившие университетское образование в 20-е годы, они были преисполнены уверенности в своих силах, энергии и честолюбия. Ярким представителем этого поколения был архитектор Гитлера Альберт Шпеер, также к нему относились руководительница Комитета нацистских женщин Гертруда Шольц-Клинк, режиссер Лени Рифенш-таль14, юрист СС Вернер Бест15, шеф отдела внутренней безопасности СС Рейнхард Гейдрих10, юрист и губернатор оккупированной Польши Ганс Франк17, начальник Люблинского гетто Одило Глобочник18, комендант Освенцима Рудольф Гёсс и Адольф Эйхман19, руководивший депортацией евреев во время Второй мировой войны20.

В период с 1933 по 1945 год Гросс руководил амбициозной программой повышения этнической сознательности общества, подготавливавшей почву для того, чтобы радикальные нацисты могли реализовывать всё более и более крутые меры. Гросс и его сотрудники были не только активными пропагандистами концепции расовой чистоты, но и оказывали влияние на принятие конкретных решений21. Историк науки Роберт Проктор отмечал: "Деятельность этого Бюро так или иначе повлияла на судьбу почти всех живших в то время в Германии"22. И, несмотря на это, Гросс почти исчез из поля зрения историков. Явная недооценка его роли объясняется рядом факторов. Как "командный игрок" он оставался в тени видных вождей старшего поколения, таких как Альфред Розенберг", Юлиус Штрайхер24и Йозеф Геббельс. Как функционер среднего звена он не обладал полномочиями бюрократических убийц вроде печально знаменитого Эйхмана или комендантов концлагерей вроде Гёсса25. Генрих Гиммлер с его честолюбивыми устремлениями не допускал Гросса, не являвшегося членом СС, в свой внутренний круг20. Когда Рудольф Гёсс в мае 1941 года улетел в Британию, Гросс лишился главного покровителя. Но самое главное - Гросс, перед тем как

128

Глава 5

совершить самоубийство в апреле 1945 года, сжег свои архивы, уничтожив информацию о деятельности его общенациональной организации расовых пропагандистов, насчитывавшей более трех тысяч членов. Если бы не устные свидетельства и не розыски в местных архивах, память о деяниях Гросса исчезла бы полностью27.

Вальтер Гросс вырос в среде образованного среднего класса. В 1919 году, когда ему было 15 лет, его родители эмигрировали из восточнонемец-ких земель, не желая оставаться на территории, утраченной Германией в соответствии с Версальским договором. Став студентом медицинского факультета Геттингенского университета, одного из самых консервативных в Германии, Гросс немедленно примкнул к самым реакционным и антисемитским кругам28. В возрасте 21 года этот серьезный молодой человек вступил в нацистскую партию. Два года спустя, в августе 1927-го, Гросс и его друзья основали геттингенское отделение Национал-социалистического студенческого союза. Одним из ближайших сподвижников Гросса стал Ахим Герке, ярый антисемит, составлявший картотеку, в которой должны были содержаться данные о родословной полумиллиона немецких евреев, - таким образом он собирался доказать подрывные намерения еврейства. На медицинском факультете на молодых нацистов большое влияние оказывали три всемирно известных специалиста по евгенике - Ойген Фишер (Fischer), Фриц Бауэр (Bauer) и Фридрих Ленц (Lenz), а также эксперт по медицинской этике Мартин Штеммлер, ратовавший за устранение "негодных" элементов из этнического сообщества. В первой же своей статье, опубликованной в 1927 году, Гросс провозгласил улучшение расы высшим моральным императивом и в качестве авторитета сослался на Ницше29.

В 1929 году Гросс получил место врача в Брауншвейге, женился на Эльфриде Фезенфельд, с которой познакомился еще подростком, вступил в ряды штурмовиков и принял активное участие в работе Союза нацистских врачей. В скором времени, делая политическую карьеру, Гросс перебрался в Мюнхен, где стал членом Комитета нацистской партии по вопросам этнического здоровья (Volksgesundheit)30. Гросс проявил свои организационные таланты, затеивая по выходным дням коллективные туристические походы, во время которых он обсуждал с коллегами-врачами проблемы не только медицинского, но и идеологического характера31. Первые публичные лекции Гросса продемонстрировали его талант приспосабливаться ко вкусам аудитории. Выступая перед не-нацистами, Гросс восславлял этнический фундаментализм, выступая перед сотоварищами-нацистами, пылал яростным антисемитизмом.

Гросс, сам себя называвший расовым философом, описывал кризисную атмосферу 1930 года как "крушение всех ценностей". Хотя иконоборческий секуляризм моральной философии Ницше был популярен у либералов-космополитов, Гросс провозгласил этику Ницше подлинно консервативной. В типичном для него гиперболическом стиле он описывал воздействие великого философа: "Как ярко вспыхнувшая

Этническое возрождение и расистские предрассудки

129

молния, Ницше прорвал бесплодные серые сумерки либеральной эпохи"32. Однако Гросс не одобрял вызывающего поведения беспутных штурмовиков. Принуждением изменить ценности нельзя, изменить ценности может только мечта о могучем Volk, столь тесно связанном "обычаями крови и расы", что для классовой борьбы просто не будет места. Новый тип "угрызений совести" ("Gewissensbissen") - этнический - принудит ставить интересы Volk выше собственных33.

Опубликовав статью в яро антисемитском журнале Альфреда Розен-берга "Мировая борьба с еврейством", адресованном закоренелым нацистам, Гросс в педантичной академической манере выразил всю глубину своего расизма. "По трезвом размышлении я пришел к выводу, что природа евреев отличается от нашей, а в некоторых отношениях и прямо ей противоположна". Приведя исторические примеры, он связал расовое вырождение с международным еврейством и возложил на евреев ответственность за мировую войну, поражение Германии и Веймарскую демократию, "подавлявшую немецкий национальный характер". Гросс в очередной раз привел статистические данные, демонстрировавшие пресловутое доминирование евреев в медицине, средствах массовой информации и банковском деле. Этот "смертельный враг" в безобидном обличий ассимилированного еврейства тайно отравлял Volk, подставляя вместо "героического немецкого бога" своего, "мстительного"34. Во всех отношениях - начиная с плохо скрытой враждебности к христианству и кончая сомнительной статистикой - статья Гросса представляла собой претенциозный пересказ грубых расистских выпадов, типичных для нацистской литературы.

Однако, обращаясь к "несознательной" аудитории, Гросс весьма умело скрывал свой нацизм. Этот идеологический хамелеон, выступая перед представителями общественных объединений, забывал о злобном расизме, который он источал перед коллегами врачами-нацистами, и представал подлинным и пламенным патриотом. Со своей степенью доктора медицины, академическими манерами, энергией и блестящими ораторскими способностями Гросс был идеальным расовым пропагандистом. Партийные вожди доверяли ему также и потому, что его партийный номер 2815 свидетельствовал о его солидном партийном стаже, выделявшем его даже и среди тех приблизительно 27 тыс. нацистов, вступивших в партию в середине 20-х годов30. Таким образом, нет ничего удивительного, что в скором времени он был вызван в Берлин. Заместитель вождя нацистской партии Рудольф Гесс поручил Гроссу организовать Национал-социалистическое бюро просвещения по вопросам демографической политики и расового благоденствия. Находилось немало самозваных экспертов, готовых создать подобное бюро30, однако Гесс выбрал именно Гросса, быть может, потому, что чувствовал - этот молодой и энергичный деятель сумеет достойно возразить критикам3'. "Насмешки наших врагов", писал Гесс, ударили в самое "сердце" нацистского "Weltanschauung". Задача Гросса - заставить немцев уважать нацистские программы и подготовить почву для проведения

Ч i.ik.n JVL- К-12М)

130

Глава 5

в жизнь решительных мер. Гесс поручил Гроссу "привить нации этнические ценности, не идя на компромисс с либералами". Однако в последующие годы и Гесс, и Гросс неоднократно жаловались на "ненависть" и "насмешки" со стороны критиков, из чего можно заключить, что программа выполнялась далеко не так гладко, как им хотелось38.

Когда журналистка Шарлотта Кён-Беренс спросила в 1933 году Гросса о его обязанностях, тот ответил: "Отнюдь не исследования - этим занимаются ученые; отнюдь не законодательство - этим занимается Министерство внутренних дел; [моя задача] исключительно воспитание (Emehung) Volk, прививание ему правильных биологических воззрений и эмоций"39. Немецкий глагол "erziehen" означает "выращивать", "вос-питывать" и "обучать". Существительное "Erziehung" означает не только передачу знаний, но и нравственное воспитание. Выступая перед врачами, Гросс описал свою задачу как "нечто совершенно новое, уникальное и беспрецедентное... [включающее в себя] всё, что воздействует на людей... захватывает их эмоционально, увлекает подобно потоку"40. Не случаен тот факт, что, придумывая название для ведомства Гросса, Гесс использовал термин "просвещение" ("Aufklarung") вместо "пропаганды". Как и в других языках, в немецком "просвещение" напоминает о XVIII веке, веке разума. Таким образом давалось понять, что и ныне речь идет о некоем откровении законов природы. "Пропаганда" меняется в зависимости от политической злобы дня; в нацистском употреблении слово "пропаганда" выражало идею побуждения к некоему немедленному действию, тогда как "просвещение" имело иной смысл: изменение всего мировоззрения посредством знания41. "Пропаганде", как правило, присущ привкус непостоянства, тогда как "просвещение" открывает истину. Гросс задавался риторическим вопросом: "Что немецкий Volk понимал под расовым благоденствием? До сегодняшнего дня решительно ничего... Каждый считает себя индивидуумом, и ему не приходит в голову, что он всего лишь звено в великой цепи жизни"42. Гросс воображал себя создателем огромного нового сектора народной жизни, в котором будет совмещено общественное и частное, наука и политика.

Выступив 14 июля 1933 года, в день, когда был принят закон о стерилизации, с двадцатиминутной речью по радио, Гросс сделал темой своего выступления призыв Ницше к "переоценке ценностей". "[Нацистская] революция, находящаяся в самом начале, творит не только новые политические формы, но и людей нового типа, новое понимание истории. Новые ценности и оценки меняют не только наше видение будущего, но и наше видение прошлого. Эта переоценка ценностей есть примета нашего времени, и мы с полным правом можем говорить о подлинной духовной революции"43. Первые 10 минут своей речи Гросс посвятил лирическим излияниям о "голосе Крови, струящейся сквозь историю", и о "томлении Крови по достойному бытию, по родным ценностям, по свободе от чуждого духа, державшего ее в плену столь долго". Предостерегая против "ложного гуманизма" и "преувеличенной

Этническое возрождение и расистские предрассудки 131

Ил. 25. Четыре пионера расовой науки.

На этой иллюстрации из брошюры Шарлотты Кён-Беренс "Что такое раса?" молодой Вальтер Гросс помещен рядом с тремя исследователями, получившими известность до 1933 г.: Адольфом Бартельсом, Мартином Штеммлером и Паулем Шульце-Наумбургом.

Публ. по изд.: Kohn-Behrens Ch. Was ist Rasse? Munchen: Eher Verlag, 1934.

132

Глава 5

жалости", Гросс описал расовую политику как доблестный крестовый поход в поисках чистоты, как борьбу с разъедающим эгоизмом либеральной философии. Война, возвестил он, будет вестись на три фронта: против падения рождаемости среди так называемых "годных", против "неумеренной плодовитости" тех, кто признан "негодными", и против смешения рас. Впервые в истории народу, которому угрожает вымирание (то бишь немцам), предоставляется возможность возродиться благодаря тому, что биологи открыли тайну вечной жизни этноса, а расово сознательные политические вожди решились применить это знание на практике44. Не произнося вслух слово "евреи", Гросс осудил "необузданные и духовно бездомные народы" и процитировал высказывание Гитлера о том, что "расовое смешение" есть "первородный грех" человечества. Комментарий Гросса был призван вызвать у понятливого слушателя чувство тревоги: "Роза, которая не цветет, будет вырвана с корнем и брошена в огонь, и садовник срубит дерево, не приносящее плодов"4'.

Заголовки нацистской прессы немедленно отразили тему радиовыступления Гросса: "Вечный голос крови в потоке немецкой истории"40. Выступления Гросса летом 1933 года примечательны тем, что в mix почти не упоминается национал-социализм как таковой и больше говорится о нравственных ценностях. Избегая термина "раса", Гросс предпочитал Volkskdrper [нем. этническая раса, тело нации], охотно употреблявшийся Гитлером. Молодому партийцу без академических отличий, Гроссу должно было быть лестно выступить в июле в Гейдельбергском университете на одной трибуне с Карлом Шмиттом и Мартином Хайдеггером47. Несколько недель спустя, выступая перед врачами, Гросс объявил о начале "просветительской кампании", которая объединит "горячие сердца" и пробудит "страстное и столь естественное желание спасти наш Volk от унижения и положить конец его тысячелетней трагедии"18. Провозгласив наступление "новой великой эры медицинской науки", Гросс призвал к "революционной профессиональной этике, заботящейся в первую очередь о здоровье Volk и лишь потом о здоровье личности"49.

Пробыв лишь несколько месяцев в новой должности, Гросс удостоился приглашения выслупить на Нюрнбергском съезде нацистской партии в сентябре 1933 года. Накануне съезда Гитлер ознакомился с текстами всех выступлений - Геббельсу он велел убрать грубые антисемитские выпады, но проповедь Гросса об этнической нравственности не встретила возражений. Выступая по национальному радио, Гросс сетовал на то, что содержание "недостойных" за счет государства приносит ущерб и финансам и культуре. Он нападал на либеральный "эксперимент", едва не приведший к угасанию здоровый Volk. "Они любят говорить... что каждая раса в мире - творение Бога. И мы придерживаемся того же мнения и именно поэтому требуем четкого разделения между кровью и кровью, - чтобы смешение не исказило божественного замысла и не привело к омерзительному и уродливому вырождению"50. Гитлер и его сподвижники были фанатичными самоучками, сочетавшими романтичесюш норди-

Этническое возрождение и расистские предрассудки

133

<5cfet3 jum ^chutsc бег

//л. 26". Памятник, возведенный в честь "Закона, защищающего генетическое здоровье немецкого Vol к" от 18 октября 1935 г., требовавшего генетической проверки всех пар, собиравшихся вступить в брак. Принятый через несколько недель после антисемитских Нюрнбергских расовых законов, этот закон требовал от членов Volk добровольно подвергать себя расовому анализу. Данный слайд входил в серию из 72 слайдов, сопровождавших текст, наставлявший членов Гитлерюгенда тому, как вести "здоровый образ жизни". Лучшему пониманию расовой политики должны были способствовать цитаты из нацистских вождей, фотографT дегенератов и снижи художественных произведений, соответствующих идеалу расовой чистоты.

Слайд из серии слайдов "Gesundes Leben", созданной для Гитлерюгенда при участии Бюро расовой политики. Фотография предоставлена Мириам Крант, Национальный центр еврейского кинематографа, Университет Брандайса.

ческий расизм с грубым антисемитизмом. Мудреные рассуждения о генотипах, фенотипах, измерении черепов и менделевских законах наследственности были им мало понятны. Другое дело - Гросс, молодой ученый, избегавший технических терминов и рисовавший грандиозные метафизические картины. После Нюрнбергского съезда Геббельс отметил с одобрением: "Доктор Гросс говорил на расовые темы очень хорошо"11. Несколькими годами позже Геббельс назвал его "весьма разумным" человеком, с которым легко работать52. Совсем иначе Геббельс оценил одного из ведущих специалистов по евгенике: "Он долго нес всякую чепуху о семье и генетическом контроле. Если бы эти господа болтали поменьше вздора!"'3 Иными словами, сентиментальные излияния и биологические метафоры Гросса пришлись ко двору.

134

Глава 5

В конце весны 1934 года Гесс, покровгггелъствовавгшш Гроссу, дал ему почетное поручение создать Национал-социалистическое бюро расовой политики (БРП), призванное насаждать этническую сознательность во всех сферах общественной жизни. О размахе деятельности БРП свидетельствует хотя бы перечень его отделов: образования, пропаганды, зарубежных связей, консультаций, прикладной демографии, связей с общественностью, науки, занятий для девушек и женщин. Следующие 11 лет Гесс сотрудничал (и соперничал) с влиятельнейшими представителями нацистской иерархии: Ахимом Герке и Бернхардом Лёзенером, экспертами по еврейскому вопросу в Министерстве внутренних дел, Герхардом Вагнером, руководителем Союза нацистских врачей, министром образования Бернардом Рустом и ведущим нацистским идеологом Альфредом Розен-бергомЧ Роль Гросса в хаотичном нацистском государстве заключалась в том, чтобы оформлять фанатичный расизм Гитлера и его окружения в связную программу, привлекательную и для рядовых граждан, и для специалистов. В 1934 году Гесс инструктировал Гросса: "Ваша задача - не только объединить расовую политику в рамках единой ортодоксии, воспитывать и привлекать кадры... [но и] разрешать спорные вопросы в области эмпирической демографии и расовой политики^. На курсах по подготовке руководства Гесс, отмечая гфинципиальную важность миссии Гросса, заметил, что ученый, не разделяющий волю народа, столь же бесполезен в расовом отношении, как и национал-социалист, - пусть даже из числа самых рьяных - незнакомый с расовыми принципами36.

БРП, в берлинской штаб-квартире которого работали более 20 сотрудников, имевшее филиалы в 32 нацистских округах'7, могло оказывать существенное влияние на общество и обладало развитыми бюрократическими связями. На местах БРП функционировало через районные и окружные отделения; на национальном уровне оно подготавливало дипломированных расовых пропагандистов и преподавателей медицинских учебных заведений. Гросс сотрудничал в осуществлении проектов расового образования с другими нацистскими организациями, такими как Трудовой фронт и Объединение женщин-нацисток)Н. К концу 1930-х годов около 3,6 тыс. сотрудников БРП в Австрии и Германии консультировали по расовым вопросам, руководили центрами расового образования и координировали расовые исследования.

Гросс был двуличен на всем протяжении своей карьеры. Публикуясь в популярных изданиях и выступая перед не-нацистами, он представал пламенным патриотом, славящим Volk и строго предупреждающим о расовой опасности; выступая перед нацистами, Гросс реже упоминал Volk, зато обрушивался с инвективами на "еврейскую угрозу". Он умело использовал принцип рекламы - приспосабливаться ко вкусам потребителей. Выступая перед рядовыми гражданами, Гросс ловко прикидывался своим парнем, нередко обрывая критику фразами вроде "Да это полная чушь и вранье!" ("Das ist toricht und falsch!") или "Чепуха!" ("Das ist Quatsch!"). Заранее отвечая на наиболее типичные возражения, он мягко укорял несознательных, фамильярно обращаясь к ним на ты

Этническое возрождение и расистские предрассудки

(Die fU'deu nidi* ailcm

Пл. 27. "Только генетически здоровое потомство гарантирует выживание Volk". Мужчина защищает молодую мать щитом с надписью: "Закон о предотвращении генетически ущербного потомства от 7 июля 1933 г.". Надпись вверху: "Мы не одни" и флаги государств, принявших евгенические законы (в том числе Соединенных Штатов, Японии, Англии, Швейцарии и Финляндии), были призваны успокоить читателей. Публ. по изд.: Neues Volk. 1936. № 3. Маг.

("Du"). "Давай потолкуем немного, - можно было услышать от него, - и ты сам поймешь величие нашей задачи". Иногда он мог и прямо огорошить оппонента: "Да только законченный идиот... мог быть так одурачен"С другой стороны, Гросс любил выказать себя мечтателем, склонным к лирическим излияниям вроде такого: "Тот, кто не может мыслить в терминах великих эпох, кто не чувствует в себе дыхание вечной жизни и не обладает в то же время здоровым земным чутьем простого человека, принесет лишь вред нашему делу"'0.

Пожалуй, наиболее пылко Гросс выступал перед женской аудиторией. Отвечая критикам, обвинявшим нацистских "варваров" в том, что

136

Глава 5

они превратили женщин в "племенной скот", Гросс восхвалял новый тип общественного равенства, при котором статус определяется не материальным достатком, а расовой ценностью. Используя фамильярное "Du", Гросс как бы персонально обращался к каждой слушательнице: "Что ты из себя представляешь, что я из себя представляю, чего я могу добиться в жизни - всё это предопределено нашими генами"01. Перед женщинами он выступил с проповедью на тему: "Ты - ничто. Твой Volk - всё", и поздравил их с необыкновенной удачей - "быть малыми каплями в могучем кровообращении Volk"t)2. Гросс, холодновато поблескивавший на слушательниц своими очками без оправы, представал пред ними суровым рыцарем, посвятившим себя задаче "преображения души и тела" Volk.

Годы спустя бывший сотрудник Гросса вспоминал, что шеф нередко казался огорченным нехваткой талантливых молодых исследователей. Вьшускников медицинских факультетов, желавших посвятить себя тому, что Гесс называл "прикладной биологией", было сколько угодно, благо расовые политические проекты финансировались весьма солидно03. Но Гросса беспокоило то, что эти молодые специалисты руководствовались не столько верой в идею, сколько карьерными соображениями. С годами стали гаснуть его надежды на то, что удастся сформировать цельную расовую политику для партии и государства. С первых же дней пребывания в должности его усилия стандартизировать расовую догму встречали помехи из-за напряженной конкуренции между различными нацистскими организациями. Все прекрасно понимали приоритетность расового вопроса для новой власти, и все - Союз нацистских учителей, армия, Министерство иностранных дел, СС, Министерство юстиции, Трудовой фронт - спешили создавать свои собственные отделы по расовым вопросам. В июле 1933 года Геббельс объявил было, что собирается начать в сотрудничестве с нацистскими врачами особую "пропагандистскую кампанию", дабы привить обществу "абсолютно объективный, трезвый и ясный" подход к расовым проблемам, но вскоре отказался от этой затеи04. Министр внутренних дел Фрик подорвал авторитет Гросса, основав свою собственную Комиссию экспертов по расовым исследованиям. Шеф СС Генрих Гиммлер избегал тесных контактов с организацией Гросса, опасаясь, что у его собственных расовых экспертов могут возникнуть с ней "трения".

Герке, университетский товарищ Гросса, приходил в отчаяние: "Так называемые расовые отделы множатся без всякого контроля - это ставит под угрозу саму возможность нормального расового мышления". По мнению Герке, все эти конкуренты не обладали достаточной квалификацией и, соответственно, компрометировали идею улучшения расы. Напускавшие на себя важный вид расовые "комиссары" вызывали недовольство в обществе, а над экстравагантными претензиями новоявленных "расовых отделов" откровенно смеялись0'. Гроссу приходилось конкурировать с Союзом нацистских врачей (30 тыс. членов) и с 620 обществами охраны здоровья под эгидой отдела охраны здоровья Мини

Этническое возрождение и расистские предрассудки

137

стерства внутренних дел. На местном уровне "связные" Гросса зависели от капризов местных вождей.

В подобном окружении выгодно проявились административные способности Гросса, куда менее амбициозного, чем прочие нацистские вожди. Неторопливо, незаметно, используя противоречия между партийными и государственными структурами, Гросс расширял сферу своего влияния. Он не претендовал на высокие посты, но занимал прочное положение на своем уровне. В конце 30-х годов он стал депутатом рейхстага (из 500 депутатов только шестеро были врачами) и получил звание Hauptamtsleiter (руководитель главного ведомства), вплотную приближавшее его к вершине нацистской иерархии. Когда требовалось принять принципиально важные решения по расовым вопросам, именно Гросса приглашали в качестве консультанта. Его позиция была неизменна: он последовательно отстаивал радикальные стратегические цели и выступал сторонником умеренных, т. е. бюрократических, средств. В отличие от многих бывалых "старых бойцов", Гросс понимал, что тактика, до 1933 года вызывавшая симпатии к нацизму, в Третьем рейхе могла стать контр продуктивной. Во "времена борьбы" разбойные выходки нацистских горлопанов приходились кстати, поскольку мешали работе либеральных учреждений00. Но после января 1933 года, предупреждал Гросс, силовые меры могут породить лицемерие и оттолкнуть потенциальных сторонников расового мышления07.

Предаваясь мечтам об этническом "преображении", этнической "революции", Гросс сравнивал свою миссию с работой кузнеца, плавящего железо и закаляющего сталь. Обширная сеть его расовых пропагандистов работала над созданием такого Volk, во имя которого рядовые немцы пожертвовали бы всем.

В первый же год своего существования Бюро расовой политики опубликовало 14 брошюр тиражом свыше полумиллиона экземпляров, предназначавшихся для семинаров по расовому образованию, курсов подготовки руководства и школ - в качестве учебных пособий. Содержание объемистого 700-страничного "Майн кампф" Гросс уложил в 32 страницы своего сборника цитат, - Гитлер представал в нем как спокойный, далекий от фанатизма мудрец, возвышающийся над уровнем обычных политиков. На обложке сборника фюрер, одетый в штатское, задумчиво смотрел вдаль. Во вступительном слове Гросс изобразил Гитлера как воплощенную невинность, спасителя, подобного Христу, "гения, единодушно признанного центральным персонажем современной истории", благодаря открытию им "великой Истины" вселенной - "извечного генетического неравенства людей". Расовая парадигма Гитлера обнаруживала перспективы нового понимания этнического здоровья, законов Матери Природы, взлета западной науки, искусства и техники, силы самопожертвования и героического немецкого прошлого. Прилагательным "еврейский" Гросс пользовался умеренно, в основном чтобы охарактеризовать "типичные черты", вроде наглости и высокомерия. За исключением одной-единственной цитаты, в которой Гитлер уподоблял

138

Глава 5

смешанные браки ("Rassenschande") "совокуплению человека с обезьяной", расовая проблематика почти не упоминалась. С 1935 года БРП приступило к выпуску образовательных фильмов, слайдов и крупноформатных плакатов, доступно разъяснявших принципы евгеники.

Поскольку новоназначенные расовые эксперты на всех бюрократических уровнях нуждались в расовом образовании, Гросс поручил своему другу Герке составить аннотированную библиографию в помощь начинающим лекторам. Подобно Гроссу, Герке обращался к немцам со CTpacTHbiMii ггризьгоами вроде "горячо любить свой народ" и т. п. Подхва-тывая популярную в среде евгеников тему, Герке объявлял: "Наш Volk болен, тяжело болен", и уверял, что лишь нравственное преображение может его исцелить'8. После долгих лет засилья благотворительных программ, позволявших выживать чрезмерно большому количеству "неполноценных", настало время провести "инвентаризацию". "Расовые идеи... - терапия нашей эпохи", писал Герке, а "расовый вопрос - та самая ось, вокруг которой вращается мировоззрение (Ideenwelt) национал-социализма". Из 233 "научных и философских" трудов, упомянутых в его библиографии, только 32 были посвящены "еврейскому вопросу" и расовым проблемам. Герке, подобно Гроссу, ненавидевший евреев, тем не менее, стараясь выглядеть беспристрастным, упомянул и несколько сочинений, "не отражающих нацистскую точку зрения".

В 1933 году Гросс приступил к выпуску популярного иллюстрированного журнала "Neues Volk" ("Новый Vol к"), броско оформленного на манер американских журналов "Лайф" ("Life") и "Лук" ("Look") или немецких популярных женских журналов. Занимательные, не обремененные академическими терминами статьи по расовым вопросам, публиковавшиеся в "Neues Volk", приходились по вкусу читателям, не доверявшим откровенной нацистской пропаганде и считавшим "Der Sttirmer" низкопробной макулатурой. Тираж журнала (в 1933 г. - 75 тыс. экз.) к концу 30-х годов превысил 300 тыс.; журнал можно было встретить где угодно - в приемных врачей, в школах, библиотеках, квартирах69. Гросс обещал, что "Neues Volk" "познакомит читателей с древними истинами, которые помогут нам возродить наш Volk. В простой доступной форме читателям расскажут о том, как можно исцелить нашу кровь и что нужно сделать, чтобы создать новое сильное поколение, достойное будущих поколений"'0. Авторы журнала, хотя и цитировали время от времени Гитлера (цитаты давались как эпиграфы, в декоративных рамках), сравнительно редко ссылались на нацистские расовые догмы; партийные звания (если таковые у авторов имелись) в журнале не упоминались, сообщалось лишь об их научных званиях и должностях. Фотографировались сотрудники БРП, как правило, в штатском.

Тематика этого великолепно иллюстрированного журнала была весьма разнообразна - один день в трудовом молодежном лагере, очерк о "Муссолини, отце своего Vol к", советы, где лучше провести отпуск, репродукции классического немецкого искусства. Живописные крестьяне, доблестные штурмовики, пышущие здоровьем лыжники, сияющие от

Этническое возрождение и расистские предрассудки

139

Ил. 28. "Стерилизация: не наказание, а освобождение. Какие родители захотят возложить такое страшное бремя на своих детей? Кто захочет быть виновен в этом?"

Нацистское расовое учение, отрицая традиционную мораль, основанную на святости человеческой жизни, проповедовало организованное государством предотвращение в интересах Volk рождения "нежелательных детей". Публ. по изд.: Neues Volk. 1936. № 2. Feb.

счастья матери, крепкие, упитанные дети заполняли страницы. Туристическая, спортивная, гигиеническая реклама давала понять, что журнал предназначен для прогрессивного и патриотичного читателя, стремящегося к здоровому образу жизни. Однако злобный расизм был вовсе не

140

Глава 5

снят с повестки дня - о нем напоминали диаграммы наследственности, каршчатуры, высмеивавшие обладателей вредных привычек и бездетные пары, разоблачительные статьи о еврейском влиянии в высших сферах. Авторы, писавшие по вопросам биологической этики, разъясняли, почему стерилизация находится в гармонии с христианской нравственностью, и заверяли читателей в том, что "золотое правило" должно применяться только по отношению к "представителям своей расы"'1.

Всё разнообразие тем журнала подчинялось единому лейтмотиву: этнически сознательные немцы обретут смысл жизни лишь своим участием в коллективных проектах на благо Volk71. В подборе иллюстраций к "Neues Volk" подчеркивался контраст между эстетически "желательным" и "отталкивающим". Шесть номеров были целиком посвящены теме этнической гордости, но в декабре 1933 года появилось и первое предупреждение о "расово нежелательных". Начальник полиции рейха Курт Далой-ге описал наиболее эффективные с его точки зрения способы определять "еврейский криминалитет": "карманников, шарлатанов, скупщиков краденого, подделывателей паспортов, торговок наркотиками" нередко можно распознать по их характерной ""еврейской" внешности"73. Фотографии здоровых арийцев, реггоодукции шедевров немецкого искусства, помещенные в том же номере, были призваны подчеркнуть нравственную природу "расового различия". В целом иллюстративный материал журнала носил "позитшзньш" характер, однако помещавшиеся в нем время от времени отталюшающие фотографии с устрашаюпщми подписями вызывали у читателей чувство страха перед всем "чужим".

На фоне многочисленных статей о физически годных и идеальных в расовом отношении арийцах периодически появлявшиеся "информативные" эссе, снабженные фотографиями, выглядели тревожным диссонансом. К примеру, статья "Франция и Черная опасность" сопровождалась фотографиями француженок, общающихся с сенегальскими солдатами. Антропологические снимки американских индейцев и афроамериканцев резко и зримо подчеркивали расовые различия74. В статье, посвященной этическим аспектам стерилизации, предлагалось сравнить фотографии умственно неполноценных и фотографии здоровых детей, и подпись под фотографиями предлагала ответить на вопрос: "Мы хотим этого? Или этого?"7Читателей "Neues Volk" просили присылать фотографии идеальных немцев. В образчиках семейных родословных обязательно приводилось несколько фотографий "дефективных" предков - таким образом давалось понять, что даже самые здоровые семьи не спаслись от "генетического ущерба"/(). Демографические таблицы в сопровождении рисунков, изображавших эгоистичных горожан и велшсодушньгх арийских крестьян, предупреждали: евреи губят традиционное крестьянство. В одной из статей фотографии "снобов, фанатичных танцоров и завсегдатаев баров" противопоставлялись фотографиям немцев, занимающихся оздоровительным бегом, и членов Гитлерюгенда. Напротив снимка афроамериканской певицы Джозефины Бейкер в Париже в окружении поклонников была помещена фотография хора немецких мальчиков''.

Этническое возрождение и расистские предрассудки 141

Ил. 29. "Генетически больные вредят всем. Здоровые сохраняют VoIk". В иллюстрированном учебнике СС были помещены фотографии, первоначально опубликованные в "Neues Volk"; сохранена была и композиция, противопоставлявшая "нежелательных" слева идеальным типам справа. Публ. по изд.: Leithefte: Учебник СС.

"Безвкусие или забвение своей расы?" - гласила подпись под серией фотографий, изображавших дружбу между представителями разных рас'8. Могло быть и так - с одной страницы на читателя глядело печальное "генетически ущербное" лицо, а на противоположной странице два веселых конькобежца неслись по замерзшему пруду711. "Neues Volk" за

142

Глава 5

пугнвал читателей историями об опасных и дегенеративных "чуждых элементах", одновременно прославляя всё добродетельное, здоровое и крепкое.

В 1935 году, после того как были приняты Нюрнбергские законы, отменявшие гражданские права евреев, и нацистские боссы с еще большим рвением занялись экспроприацией еврейской собственности, "Neues Volk" принялся тактично намекать читателям, что не следует чрезмерно сочувствовать страданиям еврейских друзей и коллег. Подборка обличительных фотографий продемонстрировала, как еврейские эмигранты в Париже упиваются материальным достатком и декадентской культурой, - слова Герхарда Киттеля о том, что о впавших в бедность эмигрантах позаботится "мировое еврейство", нашли, таким образом, наглядное подтверждение. Читателям становилась понятнее и логика Карла Шмитта, предложившего лишить гражданства тех, кто эмигрировал из Германии80. На другой подборке фотографий можно было увидеть людей еврейской внешности в местах отдыха и развлечений. Подпись гласила: "Преследование евреев в Германии?" Читателю предлагалось убедиться самому, "сколь много признаков еврейской жизни мы продолжаем наблюдать вокруг"81. Повествуя о своей жизни в нацистской Германии, молодая еврейка вспоминала о впечатлении, которое производил на нее "Neues Volk": "[Журнал] с этим многозначительным названием занимался исключительно тем, что публиковал фотографии и статьи, поясняющие, насколько вредно расовое смешение. Фотографии демонстрировали чудовищные результаты смешения белой и черной рас. Напротив, в статьях внимание уделялось преимущественно евреям, которые, по заверениям авторов, представляли опасность в любом случае не меньшую, чем негры"82.

Перечень публичных выступлений Гросса в 1935 году дает представление о размахе его деятельности, совмещавшей популяризацию этнического фундаментализма для рядовых немцев с попытками создать цельное расовое учение, предназначенное тем, кто принимал решения. В начале года Гросс впервые читал лекции в Берлинском университете. В феврале он разъяснял принципы "позитивной демографической политики" 140 протестантским священникам, собравшимся со всей Германии83. Несколькими неделями позже он выступил перед двадцатитысячной молодежной аудиторией в Нордическом обществе84. На ежегодном съезде учителей Гросс предложил ввести курс ускоренного обучения для "расово полноценных учеников"85. В речи на заседании созванного Министерством внутренних дел второго комитета по вопросам улучшения расы Гросс призвал осуществить тайную стерилизацию детей, рожденных немецкими матерями от афрофранцузских отцов80. Перед дипломатами на приеме в Министерстве иностранных дел Гросс прочитал лекцию о "немецкой демографической политике и ее влиянии за рубежом"; через несколько дней после этого он созвал ежегодный съезд сотрудников БРП8/. В июне он открыл недельньш семинар БРП, заявив помимо прочего, что "народная совесть" глубоко пропиталась концеп

Этническое возрождение и расистские предрассудки

143

Ил. 30. "Преследование евреев в Германии?"

Ничего подобного, отвечает этот коллаж. Дается понять не только то, что евреи в Германии обладают досугом и средствами ходить на пляж, курить в барах и выпивать в летних кафе - вырезки из газет сообщают, что еврейские врачи, несмотря на законы, ограничивающие их практику, сохранили работу. Публ. по изд.: Neues Volk. 1934. № 12. Dec.

циями национал-социализма88. В Кельне он выступил перед Объединением нацистских женщин с докладом о "Крови и Расе"8'. В августе Гросс принял участие в работе Международного демографического конгресса в Берлине и провел семинар по расовой политике на нюрнбергском съезде90. Его речь, произнесенная по радио, "Святость крови", была переведена на иностранные языки. Выступая перед врачами в Тюрингии, он объяснил, почему расовые ценности нельзя привить силой, - на массы нужно действовать вдохновением91. В ноябре Гросс прочитал краткий курс лекций, который вместе с учениками-медиками посвятил изучению физических и эмоциональных составляющих расового здоровья92.

Независимо от того, были они приверженцами нацизма или нет, рядовые немцы не могли избежать влияния идей Гросса. БРП в сотрудничестве с Институтом расовых исследований планировало открыть во Франкфурте Музей расы;93 оно же устраивало передвижные фотовыставки - фотографии идеальных арийцев должны были вызывать эт

144

Глава 5

ническую гордость, а снимки так называемых "дегенератов" - расовый ужас ("Angst"). Заголовки вопрошали: "Как было в прошлом? Как будет в будущем?"04 Выставка 1937 года "Немецкий облик в зеркале столетий" демонстрировала неизменность благородного облика Volk. Каждый год БРП выпускало иллюстрированный календарь с изображениями "идеальных в расовом отношении" немцев - тиражом от 150 тыс. до полумиллиона экземпляров.

Помимо этого БРП готовило кадры этнических просветителей. В 30-е годы в устроенном БРП лагере неподалеку от Берлина более 1,4 тыс. ораторов прошли восьмидневные курсы интенсивной подготовки. Названные одним из преподавателей "суровой выучкой" ("harte Schulung"), эти курсы, где миссионерское рвение сочеталось с военной дисциплиной, готовили специалистов для работы в округах, способных со знанием дела обсудить любую расовую проблему91. Каждый год через эти курсы проходило более тысячи членов СС. Вьшускники медицинских учебных заведений, перед тем как получить назначение на должность, изучали на них основы расовой науки. Только за три месяца (апрель-июнь 1938 г.) бюро Гросса организовало 1160 собраний, на каждом из которых присутствовало около сотни нацистских организаторов90. Позднее, в том же году, Гросс подсчитал, что его бюро провело 64 тыс. общественных мероприятий и дало расовое образование более чем 4 тыс. партийных вождей (треть от этого числа составляли женщины)9'. Издававшиеся брошюры - "Расовая политика во время войны", "Способен ли ты мыслить расово?", "Крестьянство между вчера и завтра", "Забота о расе в Германии", "Раса и религия", "Расовое мышление и колониальный вопрос" и проч. - популярно разъясняли, что такое этническое здоровье и в чем заключается вред для расы. В каждой из этих публикаций на читателя обрушивались тысячи якобы объективных доказательств немецкого превосходства, однако при этом ему рекомендовалось не забывать, что евреи опасны настолько, что могут погубить даже и такой доблест-ньш Volk.

Вероятно, именно благодаря способности Гросса разбавлять вдохновенный этнический фундаментализм страшными историями о расовой опасности, ему столь часто поручалось разъяснять основы расовой политики иностранцам98. В 1934-1937 годах он принимал участие в международных конгрессах по демографии и евгенике, проводившихся в Цюрихе, Лондоне, Берлине и Париже. В 1938 году на копенгагенском съезде Международного антропологического общества он яростно полемизировал, отстаивая биологический расизм, с антропологом Францем Боасом (Boas), провозгласившим фундаментальное единство человечества99. Разъясняя нацистскую расовую политику иностранным оппонентам, Гросс с восторгом отзывался о законах против смешанных браков, практике обращения с неграми и программе принудительной стерилизации в Соединенных Штатах100.

В 1935 году американский посол Уильям Додд в довольно сочувственных тонах описал свою беседу с Гроссом: "Расовое знание, расо

Этни ческое возрождение и расистские предрассудки

145

вал гигиена не может оставаться только научной дисциплиной, интересующей узкий круг специалистов. Это - духовная проблема, и главный вопрос, который должен занимать в данном случае, "за или против Германии", - сказал доктор Гросс. Народы и культуры уходили с исторической сцены, как правило, не в силу политических или экономических причин, а из-за вырождения их живых носителей. Национал-социализм первым осознал этот закон истории, и нам было важно сделать так, чтобы каждый немец почувствовал этот закон умом и сердцем"101. Несколько месяцев спустя Гросс высказался в том же духе, выступая перед аудиторией из 700 немцев, проживавших в Лондоне. В 1936 году на собрании иностранных студентов Берлинского университета Гросс похвастался - бывшие критики нацистских программ этнического улучшения теперь завидуют немцам. "Итак, в эти дни мы вновь поднимаем наше знамя Жизни в борьбе с темными силами смерти. Мы будем служить будущему, и отныне наш девиз - священна кровь, которую нам дал Всевышний"102.

В 1936 году Гросс стал выпуекать ежемесячный бюллетень для немецкоязычных читателей за рубежом "Rassenpolitische Auslands-Korres-pondenz" (RAK)103. Через год его тираж достиг 25 тыс. экземпляров, и Гросс приступил к выпуску англоязычной версии - "Racio-Political Foreign Correspondence" (RFC). На обложке этого издания Гросс был поименован руководителем Бюро евгеники и усовершенствования человека, что звучало вполне респектабельно, ничем не выделяясь среди названий аналогичных организаций в других странах104. Новости в RFC затрагивали самые разнообразные темы: евгеническое законодательство за рубежом, медицинская этика, итальянская расовая политика, французский колониальный расизм, "японская душа" и международная борьба с коммунизмом; приводились также отчеты о выступлениях Гитлера, министра внутренних дел Фрика, Гросса и других расовых исследователей. В англоязычной антологии "Голос Германии", предназначенной для распространения за рубежом, Гросс рассказывал о достижениях всеобъемлющего нацистского расового проекта. В брошюре "Кровь и Раса", изданной в Милуоки, штат Висконсин, Гросс провозгласил расовую политику осуществлением воли Самого Бога: "Пытаясь сохранить различия и внутренние ценности рас, данные им Небом, мы служим Творцу и Его законам, ибо действия наши куда более соответствуют духу религии, чем свары академических кругов, для которых идеи важнее, чем биение реальной жизни"10'. Обращаясь к тем, кого еще только предстояло убедить, Гросс умерял свой расизм и говорил языком "вежливой" юдофобии, типичной для тогдашней Европы.

Всегда внимательный к настроениям аудитории, он был чуток и ко вкусам начальства. В 30-е годы, когда Гитлер прикидывался пацифистом, Гросс осуждал войны, в которых гибнет лучшая в расовом отношении часть общества100. Когда Геринг в 1936 году объявил о своем четырехлетнем экономическом плане, Гросс объяснял, насколько этот план будет полезен для улучшения этноса. Когда Гитлер заключил союз с Муссоли

146

Глава 5

ни, Гросс стал сотрудничать с Итало-германской академией расовых исследований в Риме107. После Хрустальной ночи108 ноября 1938 года местные отделения БРП распространили сообщения для прессы, в которых приводились "объективные" данные о "еврейской опасности"109. Динамичный Гросс, постоянно находившийся в гуще событий, любую политическую ситуацию умудрялся истолковывать с точки зрения ее пользы для здоровья этноса.

В первые месяцы после прихода к власти нацистов Гросс восхищался чудесными возможностями радио, однако вскоре ему (так же, как и Геббельсу с его сотрудниками) пришло в голову, что слушателю могут надоесть лекции о "подсчете хромосом или законах Менделя" и он просто-напросто выключит радио110. Визуальные средства массовой информации предоставляют куда большие возможности захватить внимание аудитории. На протяжении последующей декады бюро Гросса выпустило несколько комплектов лекционных слайдов, тиражом по тысяче экземпляров каждьш, предназначенных для распространения в школах и местных партийных организациях. Как и другие нацистские пропагандисты, Гросс быстро сумел оценить "магию темного зала". Фильм, "захватьгоающий одновременно и душу, и тело", писал он, является идеальным средством усиления расовых инстинктов111. Движущиеся на большом экране образы "дегенератов" и "расово нежелательных" индивидуумов оказывали сильное воздействие на зрителей. Просмотрев фильм, вьгпущенный БРП (вероятно, "Жертву прошлого"), Геббельс содрогнулся: "Дрожь берет. Жуткая штука". "Жертва" начинается цитатой из выступления Гросса на партийном съезде 1933 года. На фоне ужасающих сцен "недостойного" существования звучат его слова: "Здесь дух либерально-пацифистской эпохи оставил свои самые ужасающие плоды. Мы были потрясены, узнав, что государство и общество, движимые жалостью и милосердием, потратили большие суммы на содержание преступников и умственно отсталых. Они защищали слабоумных и идиотов... тогда как сыну полноценных немецких родителей не хватает денег на корку хлеба. Мы строим дворцы для слабоумных"112. На Гитлера "Жертва прошлого" произвела такое впечатление, что он поручил Гроссу продолжить выпуск подобных фильмов.

В середине 30-х годов БРП выпустило еще ряд фильмов: "Грехи против крови и расы", "Грехи отцов", "Наследственность", "То, что вы наследуете", "Вся жизнь - битва", "Прочь из порочного круга", "Дворцы для слабоумных" и "Генетически ущербные"113. Изображения людей с тяжелыми наследственными заболеваниями сопровождались графическим дизайном, имитировавшим "дегенеративные" эстетические стили. Так же как и в "Neues Volk", дегенератам не забывали противопоставлять пышущих здоровьем атлетов. Эрудированные эксперты в белых халатах, говорившие хорошо поставленными актерскими голосами, производили выгодное впечатление на фоне хаоса больничной жизни. 500 копий подготовленных БРП полнометражных фильмов были направлены в местные отделения для показа по всей Германии; только в 1934 году удалось организовать 110 тыс. просмотров. В 1935 году на кур

Этническое возрождение и расистские предрассудки

147

сах подготовки руководящих кадров инструкторы СС дали высокую оценку фильмам БРП114. Короткометражные документальные фильмы, выпущенные БРП, регулярно демонстрировались наравне с анонсами и выпусками новостей. Около 20 млн зрителей должны были видеть по меньшей мере один фильм БРП в год. Вся эта разнообразная продукция была выдержана в характерном для Гросса стиле, где сентиментальное прославление этноса совмещалось с мрачными пророчествами. Боясь, что "пустые речи и чистая академическая наука" наскучат аудитории, Гросс увещевал своих сотрудников стараться более воздействовать на горячие сердца, чем на холодный рассудок.

Он постоянно призывал к бдительности в "борьбе с разрушительными веяниями". Его беспокоило, что в 1920-х годах многие врачи и естествоиспытатели охотно принимали в свою среду евреев, и Гросс опасался, что и после 1933 года они тайно поддерживают отношения с ними. Будьте безжалостны к евреям, увещевал он115. Выступая перед женскими общественными объединениями, Гросс в цветистых выражениях воспевал Volk, но тон его менялся, когда он обращался к преданным нацисткам. Этнически сознательные покупательницы, призывал Гросс, должны разорять еврейских торговцев, покупая только у арийцев, пусть даже им придется для этого "заплатить чуть больше или пройти два-три лишних шага"110. По временам Гросс жаловался на нацистских вождей, смутные представления которых о расе предоставляли "врагам" пищу для критики117. Благожелательно относивпгийся к альтернативной медицине, Гросс, однако, твердо выступил на защиту ортодоксальных врачей и осудил экстремистов, когда того потребовала ситуация118. Он критически отзывался о Нордическом расовом движении, поскольку наукой было доказано, что единой "нордической расы" не существовало.

Около пяти тысяч расовых экспертов получали издававшийся БРП раз в две недели бюллетень "Служба информации" ("Informations-dienst"), призывавший вести безжалостную "ненасильственную" войну с "еврейской кровью" и "ущербными генами"119. Регулярно публикуясь в нацистском медицинском журнале "Цель и путь" ("Ziel und Weg", тираж 40 тыс. экз.), Гросс убеждал своих коллег в необходимости активных антисемитских мер. Под его руководством в БРП проходили обучение врачи и медперсонал, призванные осуществлять стерилизацию120. На многочисленных семинарах по расовой биоэтике, необходимых для получения врачебной лицензии, Гросс разъяснял нацистскую расовую политику121. На подготовительных курсах, проходивших в замке Фогельзанг, Гросс прочитал лекцию перед 800 студентами медицины о необходимости "освободить" этнос от "нежелательных" элементов122. Также Гросс вел курсы подготовки врачей в роскошном конференц-зале "Альт-Резе" и читал в Военной академии лекции об основах национал-социалистической расовой политики123.

Влияние Гросса и его бюро было значительным еще и потому, что с ними консультировались практически по всем социологическим вопросам. БРП выпустило пособие для нацистских учителей, позволявшее

148

Глава 5

идентифицировать дефективных учащихся и разъяснявшее, в чем должно заключаться "специальное образование" для них124. Гросс и его сотрудники давали экспертные заключения по таким вопросам, как дефиниция "еврейство", статус матерей-одиночек, умственные качества афрогерман-цев, расовая принадлежность цыган и расовая ценность еврейско-немец-ких Miscminge (лиц смешанного происхождения). Вне зависимости от предлагаемых вопросов заключения бюро Гросса всегда носили радикальный, жесткий характер.

Находившийся на периферии высших уровней нацистской иерархии, имевший своей задачей популяризацию расизма в среде рядовых граждан, Гросс являлся своеобразным барометром, по которому можно было определить царившее настроение. Двуличие Гросса в подходе к аудиториям различного типа нами уже отмечалось. Можно отметить также, что в публикациях, предназначенных для "своего крута", ему случалось выражать раздражение по поводу недостаточного усердия коллег и обеспокоенность тем, что биологи не способны предоставить наглядные физиологические доказательства существования рас. Гросс, бойко и самоуверенно рассуждавший на публике о повышении рождаемости, стерилизации и антисемитских мерах, в кругу нацистских медиков высказывался на эти темы куда более пессимистично. К примеру, рождаемость, повысившаяся было в 1934-1935 годы, несмотря на принимавшиеся меры и самые щедрые в мире ассигнования, так и не достигла ожидаемого уровня. Гросса, отца четырех детей, наверное, раздражало то, что уровень рождаемости в семьях высокопоставленных нацистов оказывался недостаточен для воспроизводства элиты.

Программа принудительной стерилизации, проводившаяся Гроссом, встретила жесткую оппозицию со стороны Католической Церкви120. Поначалу, когда стерилизации предлагалось подвергать в экстремальных случаях, с необходимостью этой меры соглашались многие, в том числе и некоторые католики126. Однако уже к 1935 году, когда всё чаще стали упоминаться спорные случаи установления так называемой генетической ущербности, число противников этой меры резко возросло. Архивы Министерств внутренних дел и образования, обзоры Отдела безопасности СС, подпольные отчеты Sopade - все отмечали рост в обществе страха перед стерилизацией127. Сотрудница местного отдела БРП писала: "Несмотря на отдельные успехи, сотрудничество с социальными работниками местного комитета по делам молодежи не приносит должных результатов - в основном из-за философских принципов"128. Нацисты и сами постепенно разочаровывались в этом проекте, о чем свидетельствует тот факт, что статистика стерилизаций, широко публиковавшаяся в 1934 году, после 1935-го была засекречена.

С политикой антисемитизма, судя по статьям в бюллетенях БРП, тоже возникали серьезные проблемы. Слишком многие рядовые граждане относились к "расово чуждым элементам" с сочувствием129. Однако в последующие годы сотрудники БРП начали, судя по всему, понимать, что общественное мнение вовсе не так важно, как им казалось.

Этническое возрождение и расистские предрассудки

149

Решительно настроенная группа убежденных расовых экспертов, опираясь на судебно-полицейскую машину, могла провести в жизнь расовые программы, не привлекая к себе чрезмерного общественного внимания. Ключ к успеху - не массовые образовательные кампании, а обладающие необходимыми рычагами идейно выдержанные административные кадры.

"Истинно верующий" Гросс в середине 30-х годов был мучим тревожным вопросом: насколько искренни новые члены нацистской партии? Вступили ли они в ее ряды по убеждению или движимые корыстными мотивами? Можно кричать "Хайль Гитлер!" на митингах, вывешивать в окнах свастику, жертвовать в пользу нацистских благотворительных организаций и в то же время, сокрушался Гросс, использовать противозачаточные средства, поддерживать связи с евреями, потешаться над расовой политикой и "грязно шутить" на такие серьезные темы, как отношения полов. И подобные субъекты порой даже вступали в нацистскую партию! Но, по убеждению Гросса, чтобы быть нацистом, недостаточно простого одобрения успехов Гитлера на поприще возрождения экономики или поддержки игнорирования им ненавистного Версальского договора. Требовалось уверовать в то, что борьба определяла судьбу человечества, в то, что ценность людей основывалась на расовой иерархии.

Как и другие "старые бойцы", Гросс не любил правил и процедур, мертвивших дух нацизма. Хотя доверенным лицам он часто жаловался на хронический беспорядок, сопутствовавший действиям нацистской власти130. Слишком часто из-за "бюрократической близорукости" насущные расовые проблемы "откладывались в долгий ящик" и забывались. Идейные нацисты, писал Гросс, исправно покупают литературу по расовым вопросам, но их захлестывает "поток изданий"131.

Опубликовавшись в нацистском журнале "Der Angriff", Гросс обозвал эксперименты по искусственному оплодотворению "дегенеративными" и "еврейскими", поскольку они срывают "целомудренное покрывало с первозданных тайн природы"132. В конце 30-х годов Гросс выступил с критикой Министерства пропаганды за одобрение им фильмов, не только не соответствовавших нацистским расовым принципам, но и проникнутых индивидуалистической моралью презираемой Гроссом либеральной эпохи133. Идеолог БРП сильно страдал из-за партийных идеологических расколов и просто мелких интриг, мешавших ему работать. Однако его недовольство не приводило к пересмотру его расистских принципов, напротив, каждая новая неудача только усиливала его ярость по отношению к евреям.

В 1933 году он еще верил, что хорошо финансируемые эмпирические исследования приведут к концептуальной ясности. Как теоретик, обраба-тъшающий научные данные, и популяризатор расового мышления Гросс (и, вероятно, его покровитель Гесс) надеялся, что БРП сможет стать арбитром в вопросах расовой ортодоксии. Но после трех лет исследований Гросс признал, что "несмотря на то, что постоянно объявляют о новых открытиях, проблема происхождения наследственных патологических

150

Глава 5

отклонений отнюдь не становится прозрачной и понятной"134. Его, на протяжении двух десятилетий читавшего лекции об объективных расовых признаках, угнетало, что в каждом конкретном случае расовое суждение по-прежнему приходилось основывать на фамилии субъекта и его "еврейской" внешности. Обличая либерализм и марксизм за их грубый материализм, Гросс, кажется, начал подозревать, что его расовая парадигма, по сути дела, не менее материалистична. К примеру, если гены определяют характер, тогда к чему вообще приучать кого-то к расовому мышлению? Если цыгане откажутся от бродячей жизни и станут оседлыми, будут ли они по-прежнему представлять расовую опасность? Совпадают ли взгляды Гитлера со взглядами таких ученых не-немецкого происхождения, как Дарвин и Гальтон135, основателей эволюционистской расовой биологии?136 Сколько бы Гросс не претендовал на точность, "раса" оставалась всего лишь глобальной метафорой, посредством которой он осмыслял свой мир137. Рано или поздно он должен был почувствовать, что причина "чужеродности" евреев коренилась не в биологии, а в истории, породившей миф о еврейском "коварстве".

Гросс, который в 1933 году самоуверенно и энергично взялся за новое дело, оказался на перепутье между политикой и наукой, трудно уживавшимися друг с другом. В политике требовалась ясность, тогда как в науке именно сомнение служило стимулом к исследованиям. В конце концов политик в Гроссе пересилил ученого: "Нацистская партия достигла величия, утверждая... фундаментальные факты. Она сможет сохранить свое единство, только если ограничит свое учение самыми общими и фундаментальными фактами этнического бытия"138. Ученые могут сколько угодно играть словами, но политическое руководство обязано гарантировать "чистоту и неизменность идеала, иначе любая инициатива будет обречена на провал"139. Постоянная активная занятость Гросса - лектора, издателя, писателя, администратора, консультанта по расовым вопросам, - судя по всему, была для него средством уйти от мучивших его противоречий.

Внешне он оставался образцом нацистского ученого. Далеко не одни лишь убежденные нацисты видели в нем серьезного идеалиста, свято верящего, что нацизм призван спасти Volk от расовой опасности. Простым, доступным языком, используя впечатляющие метафоры, Гросс объявлял о новейших прорьвзах в науке, суть которых для большинства слушателей оставалась весьма туманной. Используя схемы, пунктуально перечисляя главные положения, логически формулируя свои идеи и одновременно изъясняясь библейским, порой даже апокалиптическим слогом, Гросс растолковывал этические принципы, согласно которым все "нежелательные" должны быть исключены из сферы действия моральных соображений. Он часто говорил слушателям, что не придает большого значения законодательству - дело не в нем, а в "надежных людях с новым пониманием справедливого и несправедливого [и] любовью к истине", которые смогли бы проникнуться духом новой расовой эпохи1 ш. Почти в тех же выражениях, что и Герхард Киттель, Гросс

Этническое возрождение и расистские предрассудки

151

призьшал подвергнуть остракизму евреев-христиан, поскольку того тре: бовали долгосрочные коллективные интересы Volk, который должен быть однородным. Задолго до того как начали составляться конкретные планы физического уничтожения, Гросс и его коллеги по БРП дали хгм этическое обоснование, представив Volk как организм, которому угрожает опасность. Конрад Лоренц, член нацистской партии, позднее получшз-ший Нобелевскую премию за изучение поведения животных, в статье, предназначенной для бюллетеня БРП, уподобил Volkskorper [нем. тело нации] с "дефектными" членами здоровому человеку со злокачественными опухолями. "К счастью, - добавил он, - оперировать сверхиндивидуальный общественный организм куда легче и не так опасно, как индивидуальный"141. Таким образом, оказывалось, что Volk - это тело, нуждавшееся в очищении, а "нежелательные" лица - не более чем злокачественные образования, подлежащие удалению.

Меморандумы, статьи и лекции Гросса 30-х годов предоставляют редкую возможность понять, каким образом возник геноцидальный консенсус, сделавший возможной беспощадную бюрократическую войну против евреев. Будучи представителем среднего звена в нацистской иерархии, Гросс чутко реагировал и на ожидания руководства, и на мнения "снизу". Как умелый рекламный агент, он приспосабливался ко вкусам аудитории. Выступая перед теми, кого отталкивал грубый расизм "старых бойцов", Гросс восхвалял праведность Volk, но в общении со "своими" - высказывался за беспощадные действия, хотя и сомневался в их эмпирических предпосылках. Противоречивость научных данных не могла заставить его пересмотреть убеждения, напротив, он только яростнее стремился к очищению Volk и устранению расовых опасностей, столь реальных в его воображении. Кровожадные устремления Гросса, столь очевидные в ретроспективе, были для него всего лишь неизбежным аспектом величественного плана улучшения этноса.

Глава 6

СВАСТИКА В СЕРДЦАХ МОЛОДЕЖИ

Когда наш оппонент говорит: "Я не перейду на вашу сторону", - я спокойно отвечаю: "Твой сын уже на нашей стороне... Ты пройдешь мимо, но твои дети уже в новом лагере и в скором времени они забудут обо всем, кроме новых товарищей".

Адольф Гитлер. 6ноября 1933 г.

Весной 1933 года Гитлер и Геббельс были преисполнены уверенности, что в конце концов смогут превратить всех этнических немцев в приверженцев нацизма. В период с 1929 по 1933 год, приведя свою некогда маргинальную группу фанатиков к вершинам политической власти, они считали естественным, что этот импульс сохранится и в скором времени весь Volk окажется на их стороне. Однако прошло чуть больше года после прихода нацистов к власти, и бодрые предсказания их вождей смолкли. Гитлер утешал себя: пусть многие немцы и не до конца лояльны, будущее всё равно принадлежит нацизму, поскольку именно он будет воспитывать немецкую молодежь. Год спустя в речи, вошедшей в фильм "Триумф воли", он поклялся, что вскоре молодежь не сможет даже вообразить себе былую "заразу нашей ядовитой партийной системы... они не будут даже понимать язык этой чуждой эпохи". Молодежь, сказал он, "доверена нам и стала нашей душой и телом. Она живет в этой гордой Германии свастики и больше никогда не позволит вырвать ее из своего сердца"1.

Успешное воспитание "души и тела" будущих нацистов зависело от убежденности учителей в нацистских принципах - таких, как расовая борьба, вера в абсолютное арийское превосходство, коллективистская этика, выраженная в концепциях фюрера и Volk. Чувство этнической обособленности опиралось на многочисленные негативные ценности: презрение к еврейству и всем "низшим" расам, отказ от универсальных гуманистических ценностей, враждебность христианству. Со свастикой в сердце нацистская молодежь приучалась любить арийских собратьев и не чувствовать нравственных обязательств перед всеми прочими. В 1933 году министр внутренних дел Вильгельм Фрик высказался прямо: "Главная задача школы - воспитывать молодежь для службы Volk и государству в духе национал-социализма". Прогрессивные преподаватели, заявил он, сбивали с толку учащихся, предлагая им слишком много "якобы объективных" альтернатив и делая их беззапцггаыми перед пагубными влияниями декадентской культуры. Школа должна покончить с индивидуализмом и соперничеством между собратьями по

Свастика в сердцах молодежи

153

Ил. 31. "Дух от нашего духа!" Гитлер и член Гитлерюгенда. Фотографии Гитлера и его юных последователей в пропагандистских буклетах Гофмана наглядно подтверждали заверения Гитлера о том, что будущее принадлежит национал-социализму.

Публ. по изд.: Hoffmann Н. Jugend um Hitler: 120 Bilddokumente aus der Umgebung des Ftihrers. Berlin: Zeitgeschichte, 1935.

этносу - так, чтобы Volk мог выступить единым фронтом против расовой опасности2. Фрик поделился своими мечтами о восстановлении "генетического здоровья" ("Erbgesundheit") национал-социалистического германского Vaterland [нем. Отечества) и посоветовал учителям помень

154

Глава 6

ше увлекаться книжной премудростью и формировать характер учащихся, преподавая им Истину.

О силе убежденности нацистских учителей свидетельствует беседа, записанная Вереной Хелльвиг, учительницей, в скором времени эмигрировавшей из Германии вместе со своим мужем-евреем. В 1933 году, когда Хелльвиг выразила сожаление о том, что должен исчезнуть плюрализм мнений, ее коллега ответил: "Согласно Гитлеру, есть только одна вера, и всякий, кто не оставит все прочие идеи и не примет ее, не может быть подлинным национал-социалистом; он - враг, с которым нужно расправиться безжалостно и без сантиментов". Когда Хелльвиг заговорила о человеческом достоинстве, он назидательно ответил ей: "Сейчас речь идет не о личных судьбах, а о судьбе всей Нации"3. Первая стадия, формальная Gleichschaltung [нем. нацификация), учительских объединений и устранение нежелательных персон и идей заняла три года, но в целом прошла гладко. Следующая стадия - так называемая "внутренняя" Gleichschaltung - оказалась более сложной.

В начале 1933 года региональные, религиозные и тематические объединения учителей влились в единую Национал-социалистическую лигу учителей. Начало выглядело многообещающим: если за период с конца 1932 года до начала 1933-го число членов лиги выросло с 5 до 11 тыс., то к концу 1933 года эта цифра подскочила до 220 тыс.; только 80 тыс. учителей воздержались от вступления в лигу. Председатель лиги Ганс Шемм ликовал: "Славно наблюдать за этим неиссякаемым потоком всё новых и новых клятв в верности нацизму"4. Более трети (84 тыс.) членов лиги сделали еще один шаг навстречу нацизму, вступив в 1933 году в партию5. Данная пропорция примерно соответствовала аналогичным показателям среди государственных служащих и врачей и значительно превышала общий показатель (менее 10%) для всего взрослого населения, влившегося в партию в 1930-е годы6. Но те учителя, что не подали заявления о вступлении в 1933 году, судя по всему, и потом не испытывали особого желания сделать это; в последующие годы в партию вступали, как правило, выпускники нацистских педагогических институтов. До прихода Гитлера к власти ведущие объединения учителей сопротивлялись нацистскому влиянию; не исключено также, что их члены не были в восторге от Gleichschaltung7.

Бурный поток заявлений о вступлении в лигу, приводивший в восторг Шемма, не был столь неожиданным, как могло показаться на первый взгляд. Учительская среда кишела множеством тайных нацистов, которые до 1933 года не осмеливались нарушить конституционный запрет на любые виды политической деятельности для учителей8. Многие вступали в Национал-социалистическую лигу учителей по причинам, не имевшим никакого отношения к нацизму: для 70 тыс. безработных учителей, ищущих места, вступление в лигу могло оказаться отнюдь не лишним9. Но в любом случае, независимо от мотивов, к 1937 году лига объединила 97% всех учителей10. Нет сомнения, многие из них искренне сочувствовали лозунгу Шемма "Один Volk, одна школа, одна Лига

Свастика в сердцах молодежи

155

Ил. 32. "Молодежь служит фюреру! Все, кому исполнилось десять лет, идут в Гитлерюгенд".

Плакат, гфопагандирующий Гитлерюгенд, членство в котором стало обязательным с 1939 г.

Репродукция плаката предоставлена Рейд алом Битверком. Архив немецкой пропаганды, Кэлвин-колледж.

учителей"11. Многие полагали, что единая общенациональная организация будет более эффективна и покончит с бесплодным соперничеством прежних учительских союзов. Учителя начальных и производственных школ в маленьких городах с энтузиазмом воспринимали эга

156

Глава 6

литаристские установки новой власти и надеялись, что их статус и зарплата сравняются со статусом и зарплатой учителей престижных, "нацеленных на университет", школ больших городов.

Пока учителя поспешно вступали в лигу, партия занялась очищением их рядов от "нежелательных" элементов, то есть евреев и убежденных левых. В 1933 году случаев увольнения рядовых учителей было еще сравнительно немного, зато из около 3 тыс. школьных инспекторов было уволено и заменено нацистами от 15 до 20%; также было уволено 60% преподавателей педагогических институтов. Процент женщин среди уволенных инспекторов был непропорционально высок - согласно нацистским принципам, только мужчины могут быть хорошими руководителями12. Из 7979 университетских преподавателей потеряли работу 1145 (около 15%) - в основном из-за еврейского происхождения или супруг-евреек13. Хотя евреи - ветераны войны (так называемые "гин-денбурговские исключения") пока сохраняли свои должности, после смерти Гинденбурга в 1934 году их тоже начали потихоньку выживать с мест. Весьма немногочисленные голоса, поданные в их защиту, были проигнорированы14.

С нежелательными идеями обходились так же, как с нежелательными учителями. Спустя неделю после назначения Гитлера канцлером его сподручные взялись за библиотеки - они были "очищены" не только от книг еврейских авторов, но и от тех, в которых евреи и прочие "чуждые" этнические группы описывались в благожелательном свете. 10 мая 1933 года студенты университетов по всей Германии тоннами бросали осужденные книги в костры, подавая этот интеллектуальный вандализм как акт нравственного очищения. Долой Карла Маркса с его еврейским материализмом! Долой Томаса Манна с его декадентским индивидуализмом! Долой Зигмунда Фрейда с его "культивированием эго" ("Ich-Sucht")! На смену "эпохе эгоизма" ("Ich-Zeit") должна прийти "эпоха, стоящая под знаком "мы"", возникнуть новая "мы-психология". Для членов Volk важна не свобода, а долг, заставляющий жертвовать личными интересами во имя общего блага. Эрнст Крик, назначенный заведующим кафедрой педагогики Франкфуртского университета, ликовал по поводу того, что закончилась "эпоха, ставшая душной (schwtil) и затхлой (stickig)", и объявлял войну всему, что "поступает к нам с культурных складов больших городов и отдает гнилью и разложением"15. Теперь, по устранении нежелательных персон и идей, не так-то просто было понять, искренне или притворно поддерживали учителя новый режим.

Учителя-нацисты, сами занимавшиеся подрывной деятельностью во времена Веймарской республики, хорошо понимали, что одних увольнений и учебных планов недостаточно и что слишком многое в преподавании зависит от воли самих учителей. Поверхностное принятие того, что Крик называл "тотальньгм образованием", не означало, что учителя действительно распростятся с индивидуализмом во имя Volk. Когда Бернард Руст спрашивал: "Чем вы должны стать, учителя?" - ответ подразумевал

Свастика в сердцах молодежи

157

ся самим вопросом: "Вы должны стать чем-то иным, не тем, чем были"16. Было понятно, что только горячие приверженцы нацизма станут выполнять требование Крика "унифицировать образование всех представителей этноса, чтобы добиться единства поведения, реакции, самоидентификации и задач"17. Думающим гражданам нацистские учителя предпочитали "нацеленных на действие" ("Tatmenschen")18, вместо терпимости и разнообразия якобы объективная шкала расовых ценностей делила мир на желательных "нас" и опасных "их".

Сразу же после прихода нацистов к власти учителя-нацисты начали активную кампанию за завоевание умов коллег. Подобно Вальтеру Гроссу, они стремились превратить поверхностное Gleichschaltung в "глубокое" расистское мировоззрение и так же, как он, умело чередовали темы этнического возрождения и расовой ненависти. Во главе кампании по "интериоризации" Gleichschaltung были председатель Союза нацистских учителей Шемм и министр образования Руст. Шемм, основавший Союз в 1929 году, ставил своей задачей "воздвигнуть в сердцах детей живой монумент духа, собор немецкого знания, тверже гранита и стали"19. Герой войны, учитель химии, региональный фюрер, министр культуры Баварии, а теперь еще и председатель Союза учителей, Ганс Шемм являлся харизматическим оратором с лучезарной арийской внешностью, твердо верившим в силу личности: "Бодрый, расово полноценный учитель, без личных недостатков и подходящий к ученикам с любовью, откроет дверь в души своих воспитанников успешнее, чем сухой приверженец формальной педагогики". Однако неформальный подход имел свои ясно очерченные пределы: "Отныне не вы будете решать, в чем заключается истина. Ваша задача - оценивать всё под углом соответствия духу национал-социалистической революции"20.

Руст не разделял склонности Шемма к цветистой риторике; это был солдат с боевыми наградами, прошедший войну, страдавший от последствий тяжелого ранения в голову. Твердый "старый боец", в 1930 году он потерял место учителя старших классов, поскольку прямо нарушил запрет на политическую деятельность. Стивен Роберте, австралийский историк, интервьюировавший Руста в 1935 году, описывает его как "невысокого человека с нездоровым цветом лица и упрямо сжатыми зубами. Он постоянно рвется в бой и чувствует себя хорошо лишь тогда, когда может сокрушать возникающие перед ним препятствия. Он не любит и не понимает тонкостей, предпочитая использовать свою голову как таран"21. При Гитлере этот "невысокий человек" стал рейхсми-нистром науки, образования и народной культуры и реформировал нацистские школы по образцу лагеря штурмовиков. Повышение при нем получали только преданные нацизму и способные владеть аудиторией учителя, академические достижения ничего не значили. Без пышных фраз и философии Руст просто потребовал от учителей "воспитывать этнически сознательных немцев"22.

В соответствии с указанием министерства, аттестат мог "получить лишь учащийся, понимающий, что будущее Volk зависит от расы и на

158

Глава 6

следственности, и готовый принять на себя все вытекающие отсюда обязанности"23. Поскольку на подготовку учебников требовалось три-четыре года, Шемм и Руст организовали ускоренные курсы переподготовки учителей, где использовались отпечатанные на мимеографе тезисы и на скорую руку изданные пособия. В большом количестве раздавались листки со стихами, прославлявшими этническую солидарность. Дети учили наизусть:

Halte dein Blut rein- Храни свою кровь чистой -

Es ist nicht nur dein, Она не только твоя,

Es kommt weit her, Она течет издалека,

Es fliesst weit hin. И ей предстоит долгий путь.

Es ist von Tausend Ahnen schwer, В ней тяжесть тысяч предков,

Und alle Zukunft ruht darin! И всё будущее заключено в ней!

Halte rein das Kleid Deiner Храни чистым одеяние

Unsterblichkeit Твоего бессмертия24.

Региональные национал-социалистические лиги учителей и Трудовой фронт также публиковали учебные материалы, предназначенные для переходного периода25. "Образовательные бюллетени", распространявшиеся ведомством Альфреда Розенберга, разъясняли основы идеологического воспитания26. Схемы, вьшешиваемые в классах, подавляли воображение "объективным" противопоставлением "полезных" и "бесполезных" немцев.

Вооруженные всем этим подсобным материалом, нацистские учителя устраивали собрания, на которых сообщали о последних результатах расовых исследований и объясняли программу нацистской партии. К примеру, в Мюнхене выступавшие на вечерних собраниях штурмовики делились воспоминаниями об окопной жизни, рассказывали о нацистских митингах, обличали "бесплодную" эрудицию и подчеркивали необходимость занятий физкультурой, чтобы соответствовать расовому стандарту27. Местная лига нацистских учителей в Бреслау опубликовала более сотни дешевых брошюр с названиями вроде "Законы нашей крови", "Национальная революция 1933 года", "5000 лет свастики"28.

С середины 30-х годов стали появляться более существенные материалы. Бюро расовой политики (БРП) выпустило для учащихся серию брошюр, для которых были типичны такие названия, как "Умеешь ли ты мыслить расово?"29. Недвусмысленно звучал и заголовок нового учебника педагогики: "Расовое образование как основа образовательного процесса"30. Вышедшая в 1936 году брошюра "Еврей и немец" описывала "физические особенности евреев" - такие, к примеру, как "миндалевидные глаза с тяжелыми верхними веками, нависающими над глазным яблоком", или неуклюжая переваливающаяся походка, бросающая, по мнению автора, "в дрожь"; евреи не говорят, как "нормальные" люди, а бормочут с какой-то "особой интонацией, одновременно и мелодичной, и гортанной". Виньетка демонстрировала контраст между еврейской и арийской душой: возвышенный ариец смотрит вдаль на спокойный горный пейзаж, в то время как еврей прикидывает стоимость строевого

Свастика в сердцах молодежи

159

$alte ?<ш n"lut rtin. (f" tft ttufct nut tfcttt.

fommi mat fecr.

"1 sen taufcttb Штп fctaocr unb atfc Buhrnft fkrdtiu fcarin. i>altt win Ш M

//л. J. "Кровь священна".

Эту с] этографию сопровождает стихотворение, развивающее одну из любимых № ггафор Вальтера Гросса: поток народной крови подобен могучей реке. "Храк t свою кровь чистой - / Она не только твоя, / Она течет издалека, / И ей предстоит долгий путь. / В ней тяжесть тысяч предков, / И всё будущее заключено в ней! / Храни чистым одеяние / Твоего бессмертия". Публ. по изд.: Graf J. Biologie fur hohere Schulen. Munchen: Lehmanns, 1943. S. 144.

леса. Вывод автора был вполне предсказуем - "еврей враждебен государству, в котором живет"31.

Несмотря на то, что "старые бойцы" стращали коллег риторикой "времен борьбы", многие уважаемые учителя высказывали недовольство открытыми призывами к этнической ненависти и расизму. Неко-

160

Глава 6

торые из них сокрушались по поводу утраты местной автономии и бранили общенациональные учебные планы и учебники32. Католики отказывались вьшолнять распоряжение удалить из классных помещений распятия33. Многие учительницы, приветствовавшие восстановление раздельного обучения для девочек и мальчиков, были тем не менее недовольны заменой в школах для девочек женского руководства мужским34. Многие учителя средних школ (особенно тех, где готовили в университеты) находили антиинтеллектуализм "старых бойцов", да и самого Гитлера слишком грубым. Подпольные отчеты Sopade, составленные в конце 1934 года сообщают, что даже убежденные нацисты испытывали смятение. "Никто, даже вожди, не знает, что собственно представляет собой национал-социализм... первоначальный дух и внутренняя дисциплина исчезли"35. Год спустя идеолог Альфред Розенберг стал для учителей посмешищем, а презрение к Русту и Шемму "возросло невероятно"; многие учителя в частных разговорах называли их "идиотами" и "напыщенными пустомелями"36.

Открытая критика заглохла в 1933 году, но недоверие в преподавательской среде сохранялось. Несмотря на суровые увещевания Руста, не все учителя подчинялись стандартизации. Воспоминания учащихся-евреев свидетельствуют, что в то время как большинство учителей-нацистов относилось к ним жестоко, другие учителя не разделяли расистских установок37. Угнетающее впечатление производили на всех неожиданные визиты инспекторов по национальной идеологии38. Начальные и средние школы были переполнены агентами - "старыми бойцами" и членами Гитлерюгенда, действовавшими, как правило, под видом ассистентов учителей. Учителя, не разделявшие нацистских взглядов, называли их "аппендиксами", поскольку, не принося никакой пользы, они могли причинить большой вред. В школах и университетах тайные факультетские комитеты (прозванные "комиссиями убийц") осуществляли надзор за коллегами. Учитель-не-нацист в любой момент мог быть обвинен в чем угодно членом Гитлерюгенда или нацистским инспектором. К примеру, ректор Фрайбургского университета Мартин Хайдеггер публично осудил всемирно известного ученого за то, что тот двадцать лет назад позволил себе антивоенные высказывания39. В 1935 году Шемм начал крупное расследование "тайного списка" учителей, на которых их коллеги донесли как на "предателей". Гибель Шемма в авиакатастрофе помешала осуществлению его планов40.

Парадоксально, но по мере того, как слабела открытая оппозиция нацизму, "противоречия и конфликты" стали возникать в самой нацистской среде41. Импровизированные вечерние лекции нередко обнаруживали разногласия (или недоумения) "старых бойцов" по поводу расовых вопросов42. Одни распространялись о биологической опасности евреев, другие больше напирали на их культурную неполноценность. Иные инструкторы даже позволяли себе неортодоксальные высказывания: к примеру, один берлинский лектор защищал тезис о том, что единственным признаком истинного арийца являются голубые глаза, и призывал

Свастика в сердцах люлодежи

161

молодежь "внимать голосу крови при заключении браков"43. Споры возникали также между нацистами, отстаивавшими местную автономию, и теми, что требовали более радикальной координации общих усилий44. Взаимное непонимание разделяло "старых бойцов" и новоприбывших "карьеристов". В верхних эшелонах власти соперничали друг с другом Министерство внутренних дел и Министерство образования; отношения обоих министерств с Союзом нацистских учителей также оставляли желать лучшего45. Учительницы под предводительством воинственной Августы Ребер-Грубер требовали от коллег-мужчин лучшего к себе отношения46. Грозный на словах Руст на деле был не способен отстаивать интересы своего министерства или улаживать междоусобицы, сотрясавшие образовательную систему47.

В 1932-1933 годах преподаватели с энтузиазмом вступали в ряды Национал-социалистической лиги учителей, однако, когда в 1937 году был снова открыт доступ в нацистскую партию, процент заявлений от учителей оказался на удивление низким. К концу десятилетия, когда экономика начала поправляться, количество педагогов, избыточное в начале 30-х годов, резко сократилось. Статистика не объясняет причин сокращения, однако оно, возможно, было вызвано тем, что недовольные своим положением учителя переходили на другую работу. На смену им приходили "свежеиспеченные" продукты нацистского воспитания, однако с каждым годом количество вьшускников педагогических институтов сокращалось. Историк Михаэль Катер называет учителей "одной из самых разочарованных общественных групп" Германии конца 30-х годов48.

Брошюры переходного периода, излагающие нацистскую доктрину, постепенно выходили из употребления - вероятно, потому, что не-на-цистам было трудно понять педагогическую ценность заучивания наизусть "великих" дат в истории нацистской партии, расовых признаков или текстов нацистских маршей. Но если "учебный материал" подобного рода вызывал недовольство, идеи этнического фундаментализма встречали куда более широкую поддержку. Учителя, не принимавшие нацизм безоговорочно, имели возможность убедиться в том, что, если воздерживаться от прямой критики Гитлера или нацистской политики, можно сохранить известную свободу мнений. Несмотря на все риторические призывы к безусловной вере, учителям не навязывалось никаких твердокаменных догм. Бывшая учащаяся нацистской школы вспоминает: "В головах у всех царил полнейший хаос: национал-социализм вперемешку с христианством"49.

Осознанно или нет, но даже самые рьяные нацисты среди учителей следовали примеру Гитлера, избегая чрезмерного акцентирования темы мирового еврейства и сосредоточиваясь на прославлении Volk. Эта "мягкая" версия нацистской идеологии была одновременно и более приемлемой, и более опасной. В учебниках не упоминались рассуждения Гитлера начала 20-х годов о "чуме" и "бациллах" - с их страниц Гитлер представал как добрый, беспристрастный фюрер, бескорыстно

162

Глава 6

Ил. 34. Наглядная статистика придавала видимость объективности настроениям этнической паники. Эти диаграммы доказывали, что: 1) славяне плодились быстрее немцев; 2) принцип "не больше двух детей в семье" угрожал рождаемости этнических немцев; 3) генетически ущербные дети обходились налогоплательщикам дороже, чем здоровые.

Публ. по изд.: Graf J. Biologie fur hohere Schulen. Munchen: Lehmanns, 1943. S. 165, 166, 171.

irpe данный интересам своего гордого Volk. Буквари начинались словами "Хайль Гитлер!", свастики украшали классные комнаты, встречались буквально повсюду - в книжках для раскраски, на флажках или игрушечных танках. Тексты для чтения были тематически выдержаны - описывалось, к примеру, радостное оживление школьников, ожидаю-

Свастика в сердцах молодежи

163

ntein $flfr*ct! (Das Kmb fprid^t):

Зф burnt ЬЩ woty ttitb Iptbe Ыф Heb

wte Pater ttitb mutter. Зф шШ bit immer geljorfam fein

mie Pater unb ITTutter. Unb bin 1ф erft grofe, bamt fyelfe 1ф bit

mk Pater unb mutter, unb freuen foBft bu Ыф an mir

wie Pater unb mutter!

Ил. 35. Иллюстрация из детской книжки для чтения. Девочка заявляет: "Мой фюрер! Я знаю тебя и люблю тебя как отца и мать. Я всегда буду слушаться тебя, как отца и мать. А когда я вырасту, я буду помогать тебе, как отец и мать, и я буду радовать тебя, как отца и мать".

Публ. по изд.: Ich will Dir was erzahlen: Erstes Lesebuch fur die Kinder des Hessen-landes, Braunschweig. Marburg: Westermann, 1936. S. 64.

щих посещения канцлера. Или вот типичное упражнение на правописание: Н пишем в таких словах: Hitler, Hess, Himmler, Hierl, а К - в Kriegerpilot (военный летчик), Kamerad (товарищ) и Kiel (военно-морская база). На картинках в "Моей первой книжке" изображалось, как дети помогают маме украсить дом розами и свастиками50.

Специально для школьников издавались буклеты с фотографиями Гитлера в разные периоды его жизни - для младших подбирались фотографии "доброго дядюшки" Гитлера в окружении восторженной молодежи. На фотографиях, предназначенных для старшеклассников, фюрер уже не улыбался и был суров: "Высшая и самая славная из всех жертв - посвятить свою жизнь общему благу"51. Инструкции рекомендовали учителям "повышать расовую сознательность" и "пробуждать

164

Глава 6

энтузиазм по поводу последних достижений Германии, например, в области транспорта или машиностроения"02. Понятно, что подобные патриотические установки, как бы не связанные напрямую с нацизмом, были приемлемы даже для тех учителей, которые морщились при упоминании о "мучениках" Пивного путча.

Умеренный тон новых педагогических материалов явился следствием радикального изменения нацистской стратегии убеждения. Прежний напористый тон сменился вкрадчивым. В 1937 году, когда были улажены административные аспекты образовательного процесса и стали появляться новые учебники, зажигательные призывы, с которыми власти прежде обращались к учителям, уступили место трезвому научному языку, "объективно" освещавшему негативную роль евреев. В новых учебных программах Гитлер и нацистские интеллектуалы цитировались наравне с Шиллером и Гёте; при описании исторических персонажей употреблялись эпитеты, навязчиво акцентировавшие внимание на этнической принадлежности. В программу традиционных кукольных театров, такого, к примеру, как "Каспар театер", были внесены изменения: в частности, устранены "расово чуждые" и христианские (ангелы, дьявол ит. п.) персонажи и шутки о жизни в Третьем рейхе - от традиционной программы, таким образом, практически ничего не осталось. В отредактированных изданиях популярной зарубежной классики делался акцент на теме расовой гордости. Отношения Робинзона Крузо и Пятницы стали более напоминать отношения хозяина и раба, а в "Хайди" Иоганны Спири полностью исчезли христианские мотивы. Нравоучительные христианские истории постепенно уступали место пересказам старинных норвежских саг, прославлявших месть и самопожертвование. Методические пособия давали рекомендации по воспитанию в учениках духа коллективизма: "Идея верности была очень важна для германского Volk - так же, как и для нас теперь. Все члены большой группы последователей, независимо от того, насколько близки они были к фюреру, были одинаково преданы ему и готовы к самопожертвованию. Без фюрера они были бы беспомощны"53. Романы Карла Мая о Диком Западе, несмотря на то что их с увлечением читал Гитлер и другие нацистские вожди, не пользовались официальным признанием - вероятно, потому, что прославляли американский Запад вместо немецкого Востока. Тонкие намеки переполняли новые учебные программы. К примеру, учебные тексты для уроков латыни оправдывали притязания Муссолини на Эфиопию; на уроках географии Восточная Европа упоминалась как немецкое "Lebensraum" ("жизненное пространство"); на уроках биологии учащиеся заучивали признаки негерманских рас, причем о "еврейской расе" неизменно умалчивалось54.

Как всегда, обращаясь к широким массам, нацисты прикрывали свой ядовитый расизм этническим фундаментализмом. Они говорили о своем "стремлении к внутренней свободе, о радости труда ради труда, а не ради обогащения. Национал-социализм - не что иное, как великое празднование жизни". Они уверяли, что ничего не собираются

Свастика в сердцах молодежи

165

отнимать у учащихся, но, нахгротив, будут воспитывать "глубоко нравственное отношение (Haltung)" к каждому преподаваемому предмету". Сдержанно высказываясь по вопросам биологии и расы, они подчеркивали духовные достоинства Volk. Призыв участвовать в возрождении Германии не мог оставить равнодушными учителей не-нацистов, заставляя их забывать о повседневной рутине и фанатичных выходках нацистских коллег.

И в учебниках, и в научных публикациях, предназначенных для учителей, "еврейский вопрос" рассматривался просто как одна из многих биологических проблем, и этот спокойный, "объективный" академический тон был куда эффективнее разнузданной расистской брани. Даже в пресловутом "Нацистском букваре", учебнике для Гитлерюгенда, переведенном в 1938 году [на английский язык] немецкими эмигрантами, чтобы дискредитировать нацизм, только три из 256 страниц были посвящены евреям °. Изоляция евреев изображалась как побочное следствие, а вовсе не как главная цель этнического фундаментализма. Само собой разумелось, что, коль скоро еврейским детям не разрешалось участвовать в загородных экскурсиях, было бы нелогично позволить им писать сочинения на такие темы, как "Volk", "Vaterland" ("Отечество") или "Fuhrer" ("Фюрер")57. Читая воспоминания тех, чье детство прошло в Третьем рейхе, можно убедиться, что большинство заучиваемых стихов и лозунгов прославляли не нацистскую партию, a Volk. Учащихся увещевали не быть алчными и жертвовать своими интересами. Молодых людей, на манер Вальтера Гросса, призывали думать о себе как о скромных звеньях самовозобновляющейся цепи поколений единого этноса. Сам собой напрашивался вывод - живые имеют несравненно больше обязательств по отношению к своим умершим предкам и будущим поколениям, чем по отношению к "расово чуждым" друзьям и соседям. Одним словом, апелляция к народным ценностям оказывалась куда более эффективной, чем прямая идеологическая обработка в нацистском духе.

Учащиеся собирали деньги для партийных и государственных благотворительных фондов под лозунгом "Сначала общая польза, потом - личная" ("Gemeinnutz geht vor Eigennutz"). Плакаты напоминали им: "Ты - ничто, твой Volk - всё". На школьных знаменах можно было увидеть надписи вроде: "Раздор разрушает, согласие умножает" ("Zwie-tracht zerstort, Eintracht veiTnehrt>>). В спортивных командах был популярен девиз: "Один за всех и все за одного!" ("Еш fur alle; alle fur einen!"). Подпись к фотографии Гитлера провозглашала: "Моя воля - ваша верность!" Букварь открывался заповедью: "Фюрер говорит: "Учись приносить жертвы во имя отечества. Мы все смертны. Но Германия должна жить вечно""58. Альфонс Хек, которому в 1933 году было шесть лет, вспоминал: "Для меня Отчизна была чем-то мистическим и одновременно реальным... Бесконечно дорогой Отчизне угрожали безжалостные враги"09. Девочка с тремя еврейскими предками во втором поколении одновременно и гордилась своей особостью, и желала, подоб

166

Глава 6

но одноклассницам, быть членом Союза нацистских девочек (Bund Deutscher Madel, или Б ДМ). Годы спустя, говоря о себе в третьем лице, она размышляла о причинах этого желания: "Может быть, главную роль тут сыграл призыв к самопожертвованию, затронувший ее глубочайшие инстинкты"60. Даже и спустя тридцать лет после краха нацизма Мелита Машманн не забыла слов своей руководительницы в БДМ: "Ты должна верить в Германию так же твердо, ясно и непоколебимо, как веришь в солнце, луну и свет звезд. Ты должна верить в Германию так, как если бы Германия была ты сама, и в этой вере твоя душа достигнет вечности. Ты должна верить в Германию, или твоя жизнь - только смерть"61. Другая мемуаристка, также бывшая членом БДМ, вспоминала, как глубоко она была тронута "пылкими, фанатичными голосами, раздававшимися перед пылающим костром в ту ночь летнего солнцестояния: "Мы клянемся оставаться чистыми и посвятить себя Знамени, Фюреру и Отчизне!""62

Агитационная литература "дореволюционной" эпохи (включая "Азбуку национал-социализма" Геббельса) выходила из употребления. В новых учебниках, начавших появляться с 1936 года, коллективистская мораль преподносилась в традиционных формах легенды и притчи, однако смысл затейливой образности оставался неизменным: кукушка, к примеру, нередко символизировала еврея, поскольку, как разъяснил постоянный читатель "Der Sturmer", "ее кривой клюв напоминает нам о еврейском носе. У нее маленькие ноги, поэтому она не может бегать. Она хотела, чтобы ее птенец научился петь, как дрозды, подбросила яйцо в гнездо дрозда и наблюдала, как дроздиха воспитывает кукушонка наравне со своими птенцами. Однако от наследственности никуда не уйдешь, и кукушонок так и не смог научиться издавать какие-то другие звуки, кроме "ку-ку""63. В детской книжке, написанной специалистом по биоэтике, этническая мораль преподавалась в виде рассказа про аистов. Аисты собираются на зимовку в теплые края, аистиха рыдает - аист-отец, поддержанный соседями, объявил, что их аистенок должен остаться - он плохо летает. "Разве это не жестоко?" - спрашивает своего отца крестьянский мальчик, ставший свидетелем этой сцены. "Совсем нет, сынок. Здоровые не должны подвергаться опасности из-за больных... Избыточное потомство не приносит пользы. Если бы наш Volk не понимал этого, он бы давно вымер"64. Далее следовали математические упражнения - ученикам предлагалось подсчитать, во что обходятся налогоплательщикам "здоровые" и "нездоровые" дети и сколько денег тратится впустую на сигареты65. Таким образом внушалась мысль, что затраты на здравоохранение должны быть "оправданными" и в первую очередь поддерживать здоровье "более ценных" представителей этноса.

Не обошлось, разумеется, и без еврейской тематики: в одном из рассказов упоминалось о юном Рубене Шмусе, "рожденном в еврейских закоулках Белостока и говорящем на смеси польского, немецкого и еврейского языков, известной под названием "идиш"". Отец его торгует краденым и, "будучи человеком широким, не задает лишних вопро

Свастика в сердцах молодежи

167

сов". Желая лучшего будущего своим сыновьям, он отправляет их (включая Рубена) учиться - кого в Берлин, кого в иные западноевропейские столицы. Там они преуспевают и, обзаведясь знакомствами, подумывают даже о том, чтобы стать профессорами в университетах. "Увы, тридцатое января тысяча девятьсот тридцать третьего года в один миг положило конец всему этому балагану (dem ganzen Spuk). Вот как "работает" бессовестное и хитрое еврейство; [евреи -] могильщики Германии"66. Автор этого рассказа не сомневался в том, что "тридцатое января тысяча девятьсот тридцать третьего года" - день, когда Гитлер стал канцлером, - будет звучать для немецких детей так же, как "четвертое июля тысяча семьсот семьдесят шестого года" звучит для американских детей или "четырнадцатое июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года" - для французских, вызывая представление о заре новой эры. В целом мораль была ясна: расовое сообщество должно избавляться от слабых; все, кто "неполноценен", истощают силу Volk; нравственность существует только в пределах этноса. Одним словом, отныне сильные, расправляясь со слабыми, могли не испытывать угрызений совести.

Нацистские педагоги изменили формулировку "золотого правила"; в интерпретации Шемма оно звучало так: "Люби своих единоплеменников столь глубоко, чтобы с готовностью пойти на смерть ради них"67. В учебнике для нацистских учителей основной закон практического разума (категорический императив) Иммануила Канта - "Поступай так, чтобы максима твоей воли могла всегда стать и принципом всеобщего законодательства" - описывался как "единственная мыслимая основа коллективной жизни", поскольку он осуждает эгоизм и требует "действовать в духе взаимопомощи"68. Нацистская мораль подытоживалась девизом: "Относись к своему товарищу так, как ты хотел бы, чтобы он относился к тебе". Отсюда было уже совсем недалеко до заключения, что тот, кто не является товарищем, не является и человеком. И в любом случае евреи в число "товарищей", разумеется, не входили.

Разделение полов в школе и в Гитлерюгенде создавало еще один уровень изолированности - уже внутри самого этноса. Эпоха эмансипированных 20-х закончилась - этнически мыслящие педагоги намеревались восстановить "честь и достоинство" "почти потерянного поколения", "вернув женщине то, что делает ее женщиной"69. Девочек приучали "к великому материнскому искусству служения и самопожертвования" и призывали их оставаться чистыми до свадьбы70. Учительницы, воздав хвалу "варварским" германским мужчинам, защищавшим территорию, не забывали добавить, что материнские достоинства женщин сохраняли "душу, тело и мудрость" Volk71. В приведенных выше историях про аистов и Рубена, даже в математических упражнениях подчеркивалась раздельность обязанностей каждого пола. В послесловии автор книжки призывал мальчиков "относиться терпимо" к девочкам, ведь без них не будет Volk. Девочкам советовалось уважать "физическую и умственную дисциплину мальчиков, их железную выдержку, которая одна мо

168

Глава 6

жет спасти нацию". И к тем, и к другим был обращен призыв: "Укрепляйте себя, закаляйте тело, храните ум и душу" 2.

В соответствии с законом о стерилизации 1934 года учителя получили распоряжение брать на заметку учащихся с возможными "генетическими отклонениями". Дети, испытывавшие затруднения любого рода - будь то в раздевалке или во время экзаменов, - должны были подвергаться проверке на полноценность. На уроках генеалогии школьники учились оценивать свои семейные родословные в категориях евгеники. "Мы должны покончить с предрассудком, что уход за телом - личное дело каждого. Мы не позволим совершать преступления против потомства, а следовательно, и всей расы"73. Старшеклассники учили наизусть "Десять заповедей по выбору спутника жизни", разъяснявшие принципы расового здоровья и расовой совместимости и напоминавшие: "Твое тело не принадлежит тебе, оно принадлежит твоему Volk". Учитель добавлял: "Основой жизни этнического государства является раса. Раса должна быть чистой. Дети - ценнейшее достояние государства". Учитель средней школы призывал учащихся способствовать увеличению общего блага, "сохраняя и усиливая те ценные генетические качества, которые достались вам по наследству". В том случае, если они обнаружат, что унаследовали "опасные для расы генетические свойства", они должны добровольно отказаться от продолжения рода. О евреях этот учитель говорил не слишком много, однако обронил замечание, что немцам следовало бы давно понять, что их кровь ценнее, чем кровь гфеступников74.

Однако, несмотря на всю начальственную риторику о "несгибаемой воле" и "неуклонной преданности", учителя на местах обладали известной свободой в трактовке нацистских расовых принципов. В 1933 году в Германии насчитывалось около 300 тыс. учителей, тогда как количество учеников-евреев в государственных школах было менее 60 тыс. (75% всех еврейских детей школьного возраста). Соответственно, вероятность того, что учителю доведется иметь дело с учеником-евреем, была относительно невелика. Кроме того, немецкие евреи были локализованы в основном в больших городах - в первую очередь в Берлине и Франкфурте. Можно добавить также, что немецкие учителя сравнительно редко меняли аудиторию, поскольку по традиции учителя начальной школы весь учебный период работали с одним и тем же классом. С каждым годом строилось всё больше еврейских школ и эмигрировало всё больше еврейских семей. Таким образом, к 1938 году только 27% от 27,5 тыс. еврейских детей в Германии посещали государственные школы75.

Воспоминания евреев, учившихся в те годы в Германии, свидетельствуют о том, что не все учителя утратили гражданское мужество. Некоторым из учащихся евреев учителя украдкой приносили извинения за то, что не могут отметить их успехи должным образом. Еврейская мать вспоминает о нацистской учительнице, посоветовавшей ее дочери Ирене не посещать школу в дни награждений, поскольку ей неприятно

Свастика в сердцах молодежи

169

будет чувствовать себя несправедливо обойденной70. Американка (нееврейского происхождения), прожившая 12 лет в Гамбурге и назвавшая положение еврейских детей в школе, где училась ее дочь, "плачевным", поскольку их держали в изоляции и унижали, отмечает всё же, что "многие учительницы, сохранившие человеческие чувства, нередко в укромном уголке ласково обнимали этих крошек, прося их не расстраиваться, - однако, разумеется, публично выразить свое сочувствие никто бы не осмелился"77. Сердитый "старый боец" из Гамбурга ворчал, что члены Гитлерюгенда продолжают водиться с "еврейским дерьмом" ("Judengesocks") так, будто и вовсе не существует никакой антиеврейской политики"78.

Еврейка, эмигрировавшая из нацистской Германии, не могла вспомнить никаких особых изменений, произошедших в 1933 году, - разве только, что всем ученицам - и еврейкам, и христианкам - пришлось собирать деньги на портрет Гитлера для классной комнаты. Одна из учительниц-нацисток относилась ко всем ученицам одинаково, другая, фройляйн К., издевалась над еврейскими девочками. Когда презираемую всеми фройляйн К. уволили за то, что ее бабушка оказалась еврейкой, весь класс ликовал79. Историк Питер Гей, детство которого прошло в Берлине 30-х годов, предостерегает против обобщений. Он вспоминает, что, несмотря на окружающую враждебность, "наши учителя в целом были лишены фанатизма и не предпринимали каких-то особых попыток испортить жизнь школьникам-евреям". Однако он слышал об ужасных условиях в других школах, где "с каждым днем антисемитское давление становилось заметнее и учителя, заодно с учащимися, обрушивались на еврейских детей с бранью, а порой - и с побоями"80.

Пусть даже "только" каждый третий или каждый четвертый из учителей был ревностным нацистом - этого вполне хватало, чтобы сделать жизнь "нежеланных" детей невыносимой. В одной школе учитель-нацист вручил учащимся немецкого происхождения ведро и щетки, чтобы отмыть скамейки, на которых сидели евреи81. В другой школе ученики, решив "пошутить", вручили своим товарищам самодельные железнодорожные билеты в одну сторону с пометкой "J", означающей одновременно "Jude" и "Jerusalem"82. Также они играли в настольную игру вроде "Монополии", которая называлась "Евреи - вон!" ("Juden га-us!"). В своем романе "Образцовое детство" Криста Вольф вспоминает о ее любимом учителе, герре Варсински, от которого можно было услышать монологи вроде следующего: "А теперь тишина, пожалуйста! Я что, неясно выразился? Где вы, по вашему мнению, находитесь? В еврейской школе?.. Всякий, кто будет трепать языком, пока мы салютуем флагу, получит хороший подзатыльник! Наш фюрер работает ради нас и день и ночь, а вы не можете хотя бы на десять минут захлопнуть пасти"83.

Наиболее рьяные из учителей-нацистов зачитывали на уроках выдержки из злобной антисемитской детской книжки "Ядовитый гриб", опубликованной в 1938 году издательством "Der Sturmer" и призьвзав-

170

Глава 6

ИЛ. 36. "Из-за очков выглядывают глаза преступника, и сладострастные губы ухмыляются".

На этой иллюстрации к главе "Инге в приемной врача" детской повести "Ядовитый гриб" молодая женщина окружена опасностями. Мало того, что страшный доктор заманивает ее в темные глубины своего кабинета, она еще и читает вдобавок один из явно декадентских модных журналов, разложенных на столике. Табличка на стене свидетельствует о том, что этот еврейский врач получает компенсацию за счет национальной программы здравоохранения - что весьма маловероятно для 1938 г., когда была опубликована эта книжка. Публ. по изд.: Der Giftpilz: Ein Sturmerbuch for Jung u. Alt. Ntirnberg: Verlag Der Stunner, 1938. Издание предоставлено Рендалом Битверком. Архив немецкой пропаганды, Кэлвин-колледж.

шей к бдительности, ведь многие евреи подобны ядовитым грибам, хотя внешне могут выглядеть вполне привлекательно84. Получалось, что, задирая товарищей-евреев, ученики совершали доброе дело.

Воспоминания очевидцев не дают оснований для однозначной оценки деятельности учителей Третьего рейха - судя по всему, они облада

Свастика в сердцах молодежи

171

ли куда большей свободой действий, чем принято считать. Однако это не оказывало существенного влияния на процесс изоляции учащихся еврейского происхождения. Ганс Винтерфельдт, детство которого прошло в восточнонемецком городе, вспоминал: "За стенами дома я имел только негативные впечатления". Одноклассники, хотя и не били его, не желали сидеть с ним за одной партой и становиться с ним в пару на перемене85. Герр Бекер, учитель из деревни в долине Мозеля, твердо верил в пользу телесных наказаний, однако один из его арийских учеников, Альфонс Хек, заметил, что он редко бил евреев и никогда не вызывал их к доске. Если же еврейские дети начинали шалить, "в наказание он отправлял их в угол, который в насмешку называл Израилем"86. Ученик, бывший единственным евреем в классе, чувствовал "почти полную общественную изоляцию. Нельзя сказать, чтобы мои товарищи позволяли себе прямые антисемитские выпады, но друзей среди них у меня не было... Учителя относились ко мне строго, холодно и иронично"87.

Некоторые учителя-нацисты понимали, что неприкрытая жестокость могла быть контрпродуктивна. Карикатуры в нацистских изданиях так мало напоминали реальных учеников-евреев, что их товарищи порой просто не замечали сходства. Иногда дети чувствовали жалость к своему приятелю, подвергнутому остракизму. "Как, - задавался вопросом учитель-нацист, - можем мы преобразить чувство коллективизма в расовую сознательность и расовую гордость... когда перед детьми постоянно вертится их еврейский дружок, кажущийся таким безобидным?" Зрелище ученика-еврея, пытающегося сдержать слезы стыда, после того как его высмеяли, писал он, "оскорбляет немецкое великодушие". Нужно не высмеивать, а с "бесстрастной объективностью" разъяснять "болезненные, но справедливые" расовые законы. Автор рисовал образ идеального учителя, полного "огня и знания", явно противопоставляя его крикливым и бестолковым "старым бойцам", - такой учитель сумеет и процитировать Талмуд, и рассказать про историю евреев, и объяснить принципы расовой науки, и напомнить детям о еврейской безнравственности. Только трезвые факты могли развеять "миф о хорошем еврее"88.

Ощущая себя пионерами в области этнического образования, нацистские учителя пытались перейти от книжного обучения к более живым и непосредственным его формам. "Образование достигает цели тогда, когда каждый час обучения становится переживанием. Сухие научные формулы не формируют личность, ее формирует переживание"89. Поменьше лекций, зубрежки и учебников - учителей призывали почаще выводить учеников из класса на просторы мира. Подобно Жан-Жаку Руссо, учившему Эмиля без помощи книг, нацистские педагоги стремились сделать своей союзницей в воспитании детей природу. Но, хвастался нацистский педагог Крик, в нацистских школах учатся дети из всех классов, а не только привилегированные сыновья богатых родителей вроде Эмиля. Наглядности обучения немало способствовала

172

Глава 6

Ил. 37. Когда школьники встречались с фюрером, они фотографировались на память. Дети, которым не посчастливилось лицезреть воочию Гитлера, могли в мечтах пережить эту встречу, глядя на фотографии, подобные этой, помещенной в буклете Генриха Гофмана "Молодежь вокруг Гитлера". Публ. по изд.: Hoffmann Н. Jugend urn Hitler: 120 Bilddokumente aus der Umgebung des Fuhrers. Berlin, 1935.

аудиовизуальная техника. Благодаря оздоровлению экономики и увеличению бюджета Министерство образования смогло создать специальный отдел учебных фильмов и грамзаписей. В выпущенном по этому поводу бюллетене разъяснялось: "Слайды и визуальные переживания раскрепощают душу, пробуждают скрытые творческие силы (Bildekraft) и подготавливают нас к совершенно новому осмыслению (Gestaltung) жизни"90.

Еще до появления новых общенемецких учебников учебные средства массовой информации открыли перспективу стандартизации образовательного процесса. Радио поначалу увлекало школьников, но быстро приелось91. Увлечение фильмами не могло пройти так быстро. К 1935 году Министерство образования Руста закупило свыше 8 тыс. кинопроекторов и распространило свыше 30 тыс. копий фильмов БРП92. Специальный журнал информировал инструкторов о нововведениях в области образовательного кино93. Почти 10 млн учащихся были охва

Свастика в сердцах молодежи 173

Ил. 38. "Учитель использует наглядный материал, рассказывая ученикам о главных признаках нордической расы и сравнивает нордического мальчика с идеальным типом".

Таблица озаглавлена: "Расы земли. Часть первая: Европа и пограничные области".

Публ. по изд.: Rassenkunde in der Volksschule //Neues Volk. 1934. № 7. Jul. S. 9.

чены осуществлявшейся Министерством образования программой воскресного просмотра учебных фильмов. Учащиеся-евреи на эти просмотры не приглашались - и здесь так же, как в ресторанах и магазинах, евреи были "нежелательны".

Пропаганде нацизма в школах способствовали и другие новинки - лекции с использованием слайдов, таблицы и схемы. Тысячами произ

174

Глава 6

водились и распространялись в школах комплекты слайдов с сопроводительными текстами для чтения вслух. Видеоматериалы, призванные пробуждать "чувство, веру и силу" ("Gefuhl, Glaube und Gewalt"), демонстрировали "желательные" и "нежелательные" этнические типы94. Учебные пособия высмеивали "противоестественную" сексуальность, "мужиковатых" женщин, межрасовые пары британских лесбиянок, обезьяноподобных евреев и детей с врожденными увечьями. Бюро расовой политики распространяло настенные диаграммы, доказывавшие применимость законов Менделя к человеческой наследственности и предостерегавшие девушек против соблазнителей с "еврейской внешностью". В распространяемом по всей Германии комплекте ярких цветных таблиц, призванных служить пособием по расовому воспитанию, было сравнительно немного изображений евреев, но выразительность этой продукции с лихвой искупала ее немногочисленность95. Экскурсии предоставляли школьникам возможности и для более активного обучения. Начиная с лета 1933 года и до самого конца войны школьники посещали передвижные выставки, посвященные "вечному жиду", "дегенеративному искусству", этнической гигиене и здоровью. Публично демонстрируя "вредное" искусство и изображения "ущербных" личностей, нацисты населяли детское воображение устрашающими образами.

Для воспитания духа равенства учителям рекомендовалось покончить с прусским педантизмом и стать в первую очередь товарищами учеников. Министр образования Руст подчеркивал необходимость неформальных отношений. "Молодежь будет охотнее учиться у молодого учителя"90. Чтобы укрепить здоровое арийское начало в подопечных, энергичные, полные сил учителя устраивали вместе с ними загородные экскурсии. Евреев на них не брали, зато в них могли участвовать даже самые бедные "расово полноценные" школьники, поскольку все расходы покрывались совместно97. Посещения больниц для умственно или физически неполноценных должны были усилить страх перед генетической ущербностью. Забыты были буржуазные приличия, запрещавшие откровенно рассматривать "отбросы общества", - снова возвращались времена, когда толпы сбегались посмотреть на публичные казни и бесцеремонно разглядывали прокаженных, сумасшедших, уродов и флагеллантов98. Посетители больниц не только учились ценить свое собственное здоровье, но и чувствовали свой мир более безопасным, видя, что все, кто уклоняется от нормы, надежно изолированы. В начале XX века изображения людей с наследственными отклонениями можно было увидеть только в специальных изданиях вроде учебников медшшны99. Нацистские педагоги, напротив, стремились сделать неполноценных объектом внимания, поскольку, как выразился один инструктор, "больные должны стать школой для здоровых. Необходимо покончить с анонимностью этих приютов. Каждый немец любого пола, собирающийся заключить брак, должен хотя бы раз пройти через кричащий и безымянный кошмар приютов для убогих и умалишенных... Здесь он научится ценить священное генетическое наследство, полученное им"100. Смысл послания

Свастика в сердцах молодежи

175

Ил. 39. "Идиот-калека. Навечно прикованный к постели". Этот и подобные ему слайды из серии, предназначенной для Гитлерюгенда, должны были вызывать не сочувствие, а отвращение к беспомощным существам, якобы отнимавшим средства у более ценных, оправдывавших затраты членов Volk.

Слайд из серии слайдов для Гитлерюгенда "Gesundes Leben", созданной при участии Бюро расовой политики. Фотография предоставлена Мириам Крант. Национальный центр еврейского кинематографа, Университет Брандайса.

был ясен: не отвращай взгляда. Не поддавайся состраданию (Mideid). Не люби этого своего ближнего, как самого себя.

Не забывали, конечно, и о походах за город. "Приучение к жизни в коллективе важнее, чем чтение, - писал организатор загородных походов. - Долгий опыт заставляет меня думать, что главная наша задача - воспитывать людей, способных к жизни в коллективе"101. Серия школьных походов, организованная в 1934 году в промышленном Рейнском районе, дает на локальном уровне представление об общенациональной программе. В более чем ста трехнедельных образовательных походах приняли участие 19 тыс. мальчиков, 9 тыс. девочек и 2,3 тыс. учителей102. День начинался в 6.30: делали зарядку, принимали душ, завтракали, потом, от 8.45 до 13.00, - военно-полевые упражнения. После обеда и отдыха, от 15.15 до 18.30, - учебные занятия; отдельные уроки были посвящены расовым проблемам. Среди тем, подлежавших рассмотрению, можно упомянуть такие, как "Национально-политическое воспитание в "Государстве" Платона", "Доисторическая Германия", ""Сон Сципиона" Цицерона", "Ты и твои гены", "Армейская служба Гитлера в Первую мировую войну". В 18.30 устраивалась линейка. После простого

176

Глава 6

ужина в 19 часов наступало время костров, песен и занимательных историй, в 21.45 объявлялся отбой. Вместе маршируя, вместе учась и вместе отдыхая, школьники приучали себя одновременно и к внутренней дис-цштлине, и к духу солидарности103.

Вылазки подобного типа были популярны также и в университетах101. К примеру, летом 1933 года ректор Мартин Хайдеггер в составе национального комитета в Берлине разработал план создания лагерей для студентов, долженствовавших укрепить этшгческую связь студентов с выпускниками и познакомить академическую молодежь с жизнью за пределами башни из слоновой кости105. Охваченный энтузиазмом Хайдеггер лично посетил некоторые из этхгх лагерей. На протяжении шести дней в октябре он руководил и своим собственным "научным лагерем" ("Wissen-schaftslager"), устроенном при его горнолыжном домике. Биограф определил этот "научный лагерь" как нечто среднее между платоновской Академией и лагерем бойскаутов10<). В обращении с учениками великий философ использовал преимущественно военную лексику; создавалось впечатление, что он руководил атакой на вражеские укрепления107. Облаченные в форму штурмовиков или "Стального шлема"108, молодцеватые арийские студенты строем промаршировали от Фрайбурга к домику Хайдеггера на Тодтнауберге. Вставали они в 6.00, а отбой объявлялся в 22.00 по сигналу барабанного боя. Один из участников вспоминает, что, прославляя их великую "смелость", Хайдеггер в типичном для него сжатом и лаконичном стиле говорил о "завоевании новой реальности" и о "тотальном перевороте всего нашего немецкого бытия (Dasein). "Да и довольно говорить, нужно действовать!""1 т. На семинарах студенты обсуждали проблемы философии и академ1гческого устройства, университетскую реформу и принцип фюрера110. Участник одного из таких семинаров вспоминает, с какой легкостью популистские инстинкты Хайдеггера принимали расовую окраску, когда он обрушивался на "бесплодное" христианство и "торгующий фактами" позитивизм. Задачей подобных лагерей, по мнению Хайдеггера, было не просто обучение, но и "создание психологической атмосферы", необходимой для нацистской революции111. Желая поставить университеты на службу нации, Хайдеггер как ректор одобрил создание "военно-спортивной" кафедры и практику поощрения академическими зачетами участников летних военизированных лагерей - что вызвало беспокойство британских дипломатов как возможное нарушение Версальского договора112. В каждой из двух смен (августовской и сентябрьской) фрайбургского лагеря проходило военную подготовку по 300 студентов. Даже когда Хайдеггер узнал, что они регулярно избивают жителей соседнего города, замеченных в критике нацизма, он продолжал отстаивать необходимость этой программы.

В 1934 году министр образования Руст организовал лагеря (Lager) переподготовки для учителей, чтобы, как он выражался, "сделать их способными выполнить желание фюрера духовно и умственно пробудить весь немецкий Volk к пониманию высших ценностей наследственности и

Свастика в сердцах люлодежи

177

расы". В число предметов, намеченных для изучения Рустом входили расовые исследования, генетика, древнегерманская история, биология и геополитика. Чтобы привлечь учителей, скептически относившихся к нацистскому учению, организаторы подобных лагерей старались истолковывать указания Руста наиболее общим образом. Именно этнический фундаментализм, а не нацистская доктрина, смог объединить учителей, ряды которых заметно поредели после расовых и политических чисток. Руст в Берлине более всего пекся об идеологии, но организаторы на местах делали основной акцент на нравственных ценностях.

Начальники одного из таких лагерей (называвшихся "ударными группами") написали отчет, озаглавленный "Первозданные леса в горах Ан-хальт", который открывался словами: "Это невозможно описать, это надо пережить самому"113. Сельское окружение было непременным условием, поскольку, как выразился один из организаторов, "крестьяне живут сообща; горожанину чужд дух коллективизма"114. Интеграция учителей как этнически "gleich" - тождественных и равных - осуществлялась в различных форматах. Иногда лагеря устраивались во время каникул, иногда - в учебное время. В одних выплачивалась стипендия, за другие учителя должны были платить сами11 \ Верена Хелльвиг, покинувшая Германию в 1939 году, провела шесть недель в учебном нацистском лагере на побережье Балтийского моря. Среди "тысяч и тысяч учителей, аспирантов, университетских преподавателей" некоторые были преисполнены энтузиазма, другие, наоборот, ворчали. В любом случае, вспоминает она, физ1гческие упражнения пошли на пользу. Несмотря на то, что кормили ужасно, шесть недель пролетели быстро110. К 1937 году Национал-социалиспгческой лигой учителей было организовано 56 региональных лагерей и два общенациональных центра - один в Рейнской области, другой - в окрестностях Берлина. С 1935 по 1938 год 11 тыс. немецких учителей и некоторое количество зарубежных гостей прослушали 153 спецкурса в двух общенациональных центрах117. За период с 1933 по 1939 год не менее 215 тыс. из 300 тыс. немецких учителей побывали в одном региональном лагере118.

Сотни отчетов, планов, текстов лекций, библиографических перечней списков участников дают нам живое представление об этих лагерях. Если по этим источникам нельзя судить о том, что думали учителя на самом деле, они, по крайней мере, знакомят с тем, что, по мнению авторов отчетов, желало услышать начальство. В этих отчетах, преисполненных культурного шовинизма и восторгов по поводу гениальности Гитлера, расовая наука упоминается редко, а злобный антисемитизм отсутствует вовсе. Однако подспудно он присутствует в любом случае, ибо к нему неизбежно приводила любая форма симпатии к нацистскому режиму.

Главное внимание в этих лагерях уделялось отнюдь не академическим проблемам, а фольклору, работе на свежем воздухе, материально-техническому обеспечению, любованию видами и общению на сходках с местным населением. В расписание, составленное для десяти лагерей

178

Глава 6

Рейнской зоны, входило 31 занятие по биологии, 14 - по языку и истории, 14 - по географии и 12 - по местным народным обычаям. На семинарах по биологии освещались темы, которые могли бы фигурировать в любых тогдашних западноевропейских или американских курсах по евгенике. В числе почти сотни дискуссионных тем только одна, "Против иудаизации (Verjudung) немецкой культуры", была прямо антисемитской119. Другой типичный план занятий включал в себя такие темы, как "Основы расовой мысли", "Расовая судьба античного и германского мира", "Победа и упадок в Европе", "Война и стратегия", "Великая война", "Немецкая вера в судьбу", "Национал-социализм и крестьянин", "Немецкая политическая теория по Эрнсту Крику" и "Саарский вопрос" (имелась в виду пограничная область, отошедшая Франции по Версальскому договору). На занятиях, посвященных "великим людям", обсуждались не нацистские мученики, а те же самые генералы, правители и писатели, что и в учебниках донацистской эпохи120.

Вполне в духе публикаций Бюро расовой пропаганды расовые кон-цепции упоминались в самом разнообразном контексте, и антисемитизм представал как лишь один аспект многосторонних расовых исследований. Нацистский идеолог Альфред Розенберг сказал своим сотрудникам, перед тем как они отправились в лагерь: "Лагеря должны научить понимать значение произошедших радикальных перемен, формировать новые интеллектуальные углы зрения и создавать подлинное товарищество"121. Не упоминая ни расовых, ни каких-либо иных догм, Рудольф Гесс в 1934 году призвал инструкторов, проводивших спецкурсы, заражать аудиторию "горячей преданностью" и "всегда верить в благородство нашего Volk, в доброту наших единоплеменников, поскольку это значит верить в счастливую звезду Германии... Будущее, несомненно, принесет нам мир, безопасность, хлеб и честь"122.

Ораторы из БРП обращались к Volk с пантеистическими проповедями и красноречиво рассуждали о духовных измерениях расы. Учитель, записавший беседу с Вальтером Гроссом, отметил в примечании, насколько "возвышает переживание нашей общей крови и принадлежности"123. У вечерних костров нередко можно было слышать речи вроде такой: "Каждый может быть активен там, где он пожелает. Он никогда не должен забывать, что его товарищ, также выполняющий свой долг, столь же необходим народу, как и он сам. Народ существует не благодаря постановлениям правительства и не благодаря классу интеллектуалов. Народ живет только потому, что все вместе делают одно общее дело". Как заметил в 1936 году учитель, проведший смену в лагере, "главной целью было создание духа товарищества"124.

Эгалитаристская этика, следуя духу народного коллективизма, покончила с формальными обращениями, такими как "фрау" или "герр", в обращении к женщинам перестали использовать звания их мужей - нельзя было больше услышать "фрау доктор" или "фрау профессор". Фамильярное "Du" заменило вежливое "Sie", коллеги превратились в товарищей12'. Партийные чиновники, такие как Шемм, Руст и Крик, во

Свастика в сердцах молодежи

179

время воскресных походов вели себя с учителями подчеркнуто по-свойски. Один из участников подобных мероприятий, рассуждая об их исторической уникальности, исписавший 10 страниц, тем не менее провел аналогию со средневековым монастырским эгалитаризмом, когда монахи "свободно выражали свои желания и чувства"126. Германия тоже превратилась в сообщество единомьипленников, извергнувших из своей среды евреев и левых. Инструкторы делали акцент на этнической солидарности, ставшей наиболее общим знаменателем для учителей, поднимавших "расовое знание" не как собрание фактов, а как мировоззрение и мироощущение. Когда организаторы в своих отчетах предлагали те или иные усовершенствования, они сводились, как правило, к предложениям уделять больше времени походам, спорту, народной культуре и групповому пению у костра - всё это было призвано вселять бодрость и укреплять этнические узы. Эти предложения свидетельствовали, что в чистом виде нацистская идеология всех порядочно утомила.

В учительских лагерях развивался и другой тип "естественной солидарности": мужчины общались с мужчинами, невзирая на различия в возрасте и положении, схожая атмосфера царила у женщин. Августа Ребер-Грубер, руководившая женским подразделением Национал-социалистической лиги учителей, была столь горячей сторонницей женского сепаратизма, что даже одобряла "буржуазные" немецкие женские движения (в целом осуждавшиеся ею за "эгоизм") за стремление культивировать врожденные женские качества127. Участницы одной из групп с восхищением отзывались о лагерной жизни с ее подчеркнутым отсутствием иерархий, позволявшей отдохнуть от изоляции и "стандартизации" будней. Организаторы мужских лагерей трудились над созданием "крепкой солдатской атмосферы" и прославляли "дух коллективизма, возникающий в ходе суровых боевых действий"128. Поскольку почти половину всех участников мужских групп составляли ветераны войны, они были способны обучить молодежь грамотному чтению карт, стратегическим премудростям, знанию сигналов и искусству походного марша в ночное время. Военная дисциплина, отмечал один из инструкторов, закладывала надежную структуру, "в рамках которой участники могли испытывать коллективные эмоции".

Пению во всем этом процессе отводилась огромная роль, однако оно должно было быть групповым, поскольку индивидуальные выступления, вокальные или инструментальные, чрезмерно отдаляют музыканта от аудитории, создавая "разрыв" между жизнью и песней, слушателями и исполнителем. Напротив, большой хор, исполняющий военную песню, наглядно показывает, каким образом разные голоса могут "органически" сотрудничать в достижении общей цели. Отмечая популярность "песенного часа", организаторы нередко высказывали пожелание, чтобы в каждой лагерной смене принимал участие хотя бы один талантливый музыкант. Хорошая погода, продолжительные походы, народные песни - всё это позволяло отвлечься от обсуждения нацистской догмы.

180

Глава 6

Несмотря на детальные планы, создававшие впечатление строгого порядка, лагерная жизнь предоставляла достаточно возможностей для спонтанного непринужденного веселья. Участники вспоминали о веселой неразберихе, которую вызывало постоянное прибытие в лагерь всё новых и новых групп. После лекций или военных упражнений учителя разбредались кто куда. "Кто дудел в фанфару, удалившись в лес, кто молотил по крестьянскому барабану, а были и такие, кто хором распевал на кухне". Частенько компания учителей заглядывала и в местную пивную (Bierstube), "что, - отмечает составитель отчета, - конечно, не совсем отвечало основным задачам нашего лагеря". Развлечения на досуге, военные тренировки, освоение народного наследия в значительной степени деполитизиро-вали лагеря переподготовки учителей и в то же время позволяли отдохнуть от академической рутины. Отчеты участников позволяют сделать вывод, что призыв Руста к полной политизации остался без внимания: атмосфера товарищества - вот что было главным. Красноречивые описания окружающей местности, фрагменты лекций и разговоров, лирические отступления на тему национальной гордости затмевали собственно национал-социалистическое учение. Все предавались поэтическим воспоминаниям.

Мы искали знания и обрели Жизнь. Мы были призваны и стали товарищами. Мы говорили правду и стали друзьями121'.

В бесхитростных аллегориях и сентиментальных излияниях, типичных для этих отчетов, прославлялось чувство локтя и высказывалась надежда на возрождение боевого духа, которому отчасти повредил роспуск более десятка учительских объединений. Профессиональные чистки, навязчивость нацистской бюрократии отступали на второй план по сравнению с перспективой возрождения духа нации. Приятные размышления у костра, бодрая усталость после непростого похода, пиво в местном кабачке - всё это позволяло учителям расслабиться и найти в своем положении светлые стороны.

Инслрукторы-нагшсты, не делавшие акцента на идеологии и занятые преимущественно пробуждением боевого духа, следовали в этом примеру Гитлера, избегавшего в то время щекотливых тем. В частности, выступая перед Гитлерюгендом на Нюрнбергском съезде 1935 года, фюрер не сказал ни слова о расовой опасности, сосредоточившись в основном на упадке нравственности. "Мы должны воспитать нового человека, чтобы наш народ не стал жертвой вырождения"130. В 1936 году на ежегодном съезде учителей в Байрейте 30 тыс. участников слушали лекции о воспитании характера, наблюдали факельное шествие, в котором участвовали 600 человек, и присутствовали на церемонии открытия Дома образования131. Бытовой антисемитизм никуда не делся, но тема вульгарного расизма почти не поднималась на учительских съездах. В середине 30-х годов налицо возникновение некоего компромисса между нацизмом и школой - отход грубого расизма на задний план и всеобщее единение на почве этнической солидарности.

Свастика в сердцах молодежи

181

Собственно этнический фундаментализм уже и до нацистов был мировоззрением, безусловно разделяемым всеми патриотически настроенными учителями. К немногочисленным оппонентам относились как к маргиналам, не способным понять величие стоявших перед Германией задач. Те же, кого не устраивали отдельные аспекты нацизма - культ фюрера, грубый антисемитизм, отрицание христианства, - воздерживаясь от прямых критических выпадов в классе или в присутствии коллег-нацистов, могли, однако, во время урока выразить к ним свое отношение интонацией или взглядом, осторожно заступиться за ученика-еврея, которого донимали члены Гитлерюгенда, и т. п.

Тактичность учителей, не придерживавшихся нацистских взглядов, отчасти облегчала страдания "нежелательных" учеников. Но она не могла остановить нацификацию немецкой молодежи - в 1936 году все не-нацистские молодежные организации были запрещены, а в 1939-м членство в Гитлерюгенде стало обязательным для всех детей с "подходящими" расовыми свойствами. В рамках этой огромной организации учителя-нацисты имели обширные возможности воспитывать будущих граждан уже в духе строго нацистской идеологии с ее языческими ритуалами, этническим высокомерием, презрением к другим расам, культом фюрера и утверждением права Германии на Lebensraum. От молодых учителей ожидалось не только участие в организациях, созданных под эгидой нацистской партии, но и идеологическая работа с членами Гитлерюгенда132. 12 тысяч мужчин трудились над воспитанием мальчиков "крепких, как кремень, быстрых, как гончие, твердых, как круппов-ская сталь". 7,5 тысяч учительниц должны были воспитать волевых и решительных девушек, способных подарить Германии здоровое поколение. Задача идеологического воспитания была возложена не только на Гитлерюгенд, но и на трудовые лагеря и на Германский трудовой фронт. Для воспитания будущей элиты организовывались специальные нацистские пансионы, в которых всё до мелочей было подчинено задаче воспитания закаленной молодежи, способной жертвовать собой во имя VolkT

Как подчеркивали создатели нацистской системы образования - такие, как Руст, Шемм и Крик, - мобилизация учителей должна была иметь эмоциональную, а не академическую основу. Они обличали бесплодный материализм "эпохи системы", под которой подразумевали веймарскую демократию, и противопоставляли ему сентиментальную мечту о Volk, укорененном в "крови и почве". Однако элитные нацистские школы производили совсем другое впечатление - бездупшьгх идеологических фабрик. Виктор Клемперер слышал в словах министра образования механический лязг конвейера. "В каждой речи Руст призывал преодолевать "пресный интеллектуализм", уделять больше внимания развитию "физических способностей и технической сноровки"... "Ежегодно учителя должны проходить четырехнедельную национал-политическую профилактическую проверку". Усиление тирании - признак растущей неуверенности в себе"ш. Словно на фабрике, учителя "интегрировались",

182

Глава 6

"стандартизировались", "выстраивались в линию", "подвергались профилактическому осмотру", "модернизировались" и т. п. Крик говорил о "сортировке и интегрировании всех аспектов" нацистского образования135. Альфред Розенберг разъяснял: "Мы должны воспитывать не всезнаек, а людей, способных физически, умственно и духовно воспринимать и переживать истины национал-социализма"136. Чтобы воспитывать будущих вождей, учителя должны были стать "натренированными" и "экипированными", будто речь шла о длительной экспедиции137.

Учтя ошибки первых лет Третьего рейха, нацистские педагоги стали избегать грубого расизма и работать над созданием тотального "мы-сознания", в рамках которого "расово чуждым элементам" просто не было места. Фразы о "полной", "абсолютной" и "тотальной" верности были преувеличением, но некий гибкий консенсус вокруг концепции добродетельного вождя и его Volk тем не менее возник. Не все учителя и ученики помнили наизусть текст песни о Хорсте Весселе или "Десять заповедей по выбору спутника жизни", однако никто не мог избежать воздействия нацистской идеологии. Gleichschaltung в школе только на первый взгляд казалась умеренной. Несмотря на определенную свободу индивидуальной трактовки, базовые принципы, на которых покоилось школьное образование, оставались неизменными: почитать фюрера, изгонять из своей среды "чужих", жертвовать всем во имя Volk, не бояться трудностей. Не все учителя были пламенными нацистами, однако любой учитель, добросовестно выполнявший свои обязанности, готовил тем самым учеников ко вступлению в Гитлерюгенд и к последующему служению интересам Volk.

Глава 7

ЗАКОН И РАСОВЫЙ ПОРЯДОК

Национал-социализм отвергает теории, утверждающие равенство всех людей и неограниченную свободу индивидуума по отношению к государству. [Мы должны признать] суровую истину естественного неравенства людей.

Ганс Г лобке, один из авторов Нюрнбергских расовых законов, 193 7 г.

Когда Карл Шмитт прославлял "абсолютную власть фюрера", он пред-сказывал, что решительный вождь покончит с последствиями многолетней демократической анархии. Гитлер не обманул ожиданий. За 18 месяцев он сумел развязать террор против коммунистов, объединить консерваторов, заставить замолчать дотошных журналистов, запретить конкурирующие политические партии и провести чистку в рядах штурмовиков. Быстро расправившись с демократией, он шокировал международную общественность, заключив конкордат с Ватиканом и выведя Германию из Лиги Наций. Немедленно стали осуществляться проекты этнического улучшения: "желательных граждан" призывали вступить в брак, нежелательных подвергали стерилизации. Сокращалась безработица. Многие европейцы - даже те, что осуждали нацизм, - следили за происходящим в Германии с завистью.

Только в осуществлении антиеврейской политики наблюдался явный застой. В период между апрелем 1933 года, когда были приняты законы о квотах на определенные профессии, и сентябрем 1935 года, когда были приняты Нюрнбергские расовые законы, несмотря на то, что права еврейских граждан урезались сотнями местных постановлений, государственное законодательство безмолвствовало1. Этот очевидный пробел, неудачно названный "периодом затишья", сьгграл решающую роль в формировании консенсуса вокруг "еврейского вопроса" среди членов партии, экспертов по расовой политике, государственных служащих и юристов, то есть всех тех функционеров, которых историк Майкл Берли метко окрестил "этнократами". Все они были противниками вульгарных погромов, однако в отношении позитивной программы взгляды их расходились. Этические и правовые аспекты таких понятий, как "общность", "идентичность", "гражданство", вызывали споры. При отсутствии ясных распоряжений со стороны Гитлера технократам предоставлялась полная возможность разрабатывать расовую политику самостоятельно.

Портрет Адольфа Эйхманна, созданный Ханной Арендт2, оказался столь ярок, что целое поколение основывало на нем свои суждения о преступниках в кабинетах и на фабриках убийства. На судебных про

184

Глава 7

цессах 1960-1990-х годов сотни убийц уверяли, что выполняли приказы, не веря в них. Читая их показания, можно подумать, что эти палачи были не более чем "винтиками" машины, которую они не понимали и не контролировали3. Однако архивные свидетельства о собраниях, конференциях, оперативных группах и экспертных слушаниях ясно показывают, что преступники тщательно обдумывали свои конечные цели, а нередко и проявляли инициативу. Даже самые безжалостные среди них считали, что выполняют нужное дело. Этнократы заботились о связности, последовательности и правосудии. Привыкшие уважать закон, они серьезно относились к гражданским правам. Сейчас трудно поверить, что этих представителей полицейского государства могло волновать соблюдение конституционных прав. Но, несмотря на то что свобода слова и право голоса утратили всякий смысл, другие права - право на участие в общественной жизни, службу в армии, посещение государственных школ, владение имуществом, выбор сексуальных партнеров - приобрели большее, чем когда-либо, значение. Этнократам Третьего рейха приходилось умерять рвение твердолобых нацистов, требовавших, чтобы граждане еврейского происхождения носили опознавательные знаки, имели бы только "типичные" еврейские фамилии и давали своим предприятиям только "расово характерные" названия. Многие горячие головы требовали лишить гражданства потомков смешанных браков и сделать уголовно наказуемыми сексуальные связи между гражданами еврейского и христианского происхождения. Однако в 1933 году немецкое общественное мнение не было готово к столь радикальным мерам.

Бюро расовой политики Вальтера Гросса начало массовую обработку общественного сознания в расистском духе, однако эта работа не могла принести быстрых результатов. По сути, кроме Гросса и фанатичных нацистов, мало кто в тот период занимался подготовкой общественного мнения к широкомасштабным акциям против евреев. Даже Геббельс, изгонявший из культурной жизни всех, кто имел несчастье иметь хотя бы только одного еврейского предка во втором поколении, не позволял Министерству пропаганды выпускать грубо антисемитскую продукцию. Гитлер редко упоминал о расовой политике публично, что было в немалой степени вызвано его тогдашней занятостью внешней политикой: министр финансов предупредил его, что штгернациональные бойкоты могут повредить экономическому возрождению. В равной степени повлияли на Гитлера и его окружение разочаровывающие результаты первоапрельского бойкота 1933 года, показавшие, что навязчивые антисемитские меры вызывают у населения безразличие или прямую враждебность. В 1934 году исследования общественного мнения, осуществленные службой безопасности (Sicherheitsdienst; SD), СС и Гестапо, показали, что большинство немцев не одобряют грубые оскорбления, физическое насилие, бойкоты и вульгарный антисемитизм. Когда хулиганы в коричневых рубашках избивали беззащитных евреев, прохожие чувствовали к ним жалость. Всеобщим было презрение к нацистской "бульварной прессе". Бойкоты,

Закон и расовый порядок

185

Пл. 40. "Летом 1935 г. этих двоих вытащили из гамбургского отеля и провели по улицам".

Подобно открыткам со сценами линчевания в Соединенных Штатах, эта открытка увековечивала расовую ненависть. У женщины на груди - плакат с надписью: "Я - самая большая свинья в городе и якшаюсь только с евреями". На плакате мужчины надпись: "Я еврейский парень, увожу с собой в номера только немецких девушек!"

Репродукция открытки предоставлена Вольфгангом Хейни, Берлин.

нарушавшие права покупателей, вызывали недовольство даже у некоторых нацистов. Подробные отчеты об общественном мнении из области Гессе, бывшей твердыней нацизма, показали, что, несмотря на распространенность абстрактного антисемитизма, расовые предрассудки не оказывали влияния на конкретные деловые отношения1.

186

Глава 7

С другой стороны, большинство немцев, по всей видимости, с одобрением относились к "легальному" устранению евреев из определенных сфер общественной жизни, считая, что необходимо покончить с их так называемыми "особыми правами" на определенные виды деятельности. Поправка Гинденбурга к Апрельским законам 1933 года, делавшая исключение для ветеранов войны и их детей, создавала видимость справедливости, и никто уже не думал о том, что государственные служащие, врачи и юристы еврейского происхождения, не рисковавшие своей жизнью во имя Отечества, могут в любой момент потерять работу5. Хотя большинство немцев, равно как и другие европейцы, как и американцы, были всё же культурными антисемитами, "вежливыми юдофобами", только небольшая группа убежденных расистов могла одобрить санкции против людей, не сделавших ничего плохого.

В период с 1933 по 1935 год нацистские функционеры были заняты поисками альтернативы одновременно и беззаконным выходкам горячих "старых бойцов", и традиционному "вежливому" антисемитизму. По сути, они пытались осуществить на практике предложенные Герхар-дом Киттелем внешне "ненасильственные", но по сути жестокие меры. Многочасовые заседания, тысячи меморандумов, докладных записок были посвящены попыткам правильно сформулировать профессиональные задачи так, чтобы наиболее полно соблюсти интересы Volk. На каждом шагу этнократов поджидали сложнейшие нравственные проблемы. Хотя удовлетворительно решить их было невозможно, сам процесс поиска сплачивал и создавал обширную группу единомышленников, постепенно привыкавших ставить расу выше закона. Голос общечеловеческой совести постепенно замолкал в этом кругу, и этнокра-там уже ничто не мешало приступить к решению конкретных насущных задач.

В 1933 году чиновник Министерства внутренних дел Ахим Герке вь1ступил с публичным разъяснением расовых задач нацистской партии. Помимо "позитивной" цели "сохранения чистоты крови", Герке упомянул и о "негативном аспекте нашей работы, который на техническом языке расовой науки будет называться искоренением (Ausmerze)". Отвергая "ложный гуманизм" прошедшей эпохи, Герке провозглашал "единственный достойный человека идеал - взращивать то, что хорошо, и искоренять то, что плохо. Воля природы - воля Бога. Только оглянитесь вокруг... природа всегда находится на стороне сильных, добрых и способных и отделяет мякину от зерен. Мы выполняем ее волю. Не больше. Не меньше"5. Герке ненавидел нерешительность: "Вопреки всем, кто не способен ясно и определенно сказать "да" или "нет", мы выступаем сторонниками твердой, мужественной, неумолимой, логичной последовательности в действиях"7. Поскольку в 1933 году Герке и другие антисемиты не сомневались в существовании эмпирических доказательств "иноприродности" евреев, они были полны самоуверенности. Нацистский юрист провозглашал: "Сегодня мы знаем, что еврейская раса значительно отличается от арийской и по крови, и по характеру,

Закон и расовый порядок

187

Ил. 41. "Встреча в Вене".

Эта агитка давала понять, что космополитическая Вена - место повышенной расовой опасности. Резкая отповедь этой женщины еврею - пример "вежливого" антисемитизма, вполне приемлемого для тех немцев, которые были далеки от грубого расизма фанатиков. Публ. по изд.: Die Brennessel. 1935. № 32. Aug. 13. S. 512.

и по мироощущению, и что, соответственно, связь с представителями этой расы не только нежелательна для арийца, но и прямо оскорбительна и... противоестественна"8. Нацистские теоретики были убеждены в том, что государство и может, и должно пренебрегать индивидуальными гражданскими правами в интересах создания этнически гомогенной

188

Глава 7

нации1'. Однако пыл этих теоретиков в значительной степени умерялся возражениями со стороны государственных служащих. Кроме того, они испытывали неудовлетворенность и тем, что им пока не удавалось создать хоть сколько-нибудь стройное мировоззрение.

В период между принятием Апрельских законов 1933 года и Нюрнбергских законов 1935 года этнократы рассмотрели десятки проектов этнического улучшения. Они довольно смело высказывали озабоченность возможными последствиями замышляемых мер для общественного имиджа партии, их приемлемостью с этической и юридической точек зрения. Однако, как ни парадоксально, разногласия только сплачивали. Эксперты и политики шли навстречу друг другу - эксперты заражались решимостью политиков, а политики учились у экспертов осторожности. Хотя ярые антисемиты любили рассуждать об "искоренении" и "уничтожении", конкретных планов массовых убийств в те годы еще не существовало; когда этнократы и идеологи использовали термин "окончательное решение", как правило, они имели в виду депортацию или создание гетто.

Как сделать жизнь невыносимой для евреев таким образом, чтобы были довольны и радикалы, и обычные граждане? В период с 1933 по 1935 год этой теме были посвящены сотни меморандумов и десятки заседаний. "Умеренное" бюрократическое преследование на практике оказалось куда опаснее, чем погромы, - и потому, что спокойный фасад заставлял потенциальных жертв забывать об осторожности, и потому, что государственная политика была куда более последовательна, чем стихийные вспышки насилия.

Все понимали, что претворить в жизнь новые расовые законы невозможно, опираясь только на небольшие дружины штурмовиков, - для этого потребуется более миллиона государственных служащих, десятки тысяч партийных функционеров, целая армия педагогов, юристов, работников здравоохранения и социальных служб. Проблема осложнялась тем, что дело приходилось иметь с представителями трех совершенно различных групп. В 1933 году десятки тысяч малообразованных "старых бойцов" получили синекуры на государственной и партийной службе10. Вслед за ними пришла вторая волна так называемых "свежеиспеченных нацистов", желавших сделать быструю карьеру. Обе эти группы значительно уступали в численности государственным служащим (называвшимся на партийном жаргоне "еще не нацисты"), вступившим в нацистские профессиональные объединения, но не спешившим подавать заявления о принятии в партию11. Государственные служащие охотнее поддерживали нацизм, чем любые другие общественные группы, однако и среди них в партию вступил только каждый третий12.

Отсутствие однозначной поддержки нацизма в среде "белых воротничков" создавало условия, при которых сердобольные бюрократы вполне могли позволить себе защитить друзей-евреев или предупредить коллег-евреев о надвигающейся опасности. В целом же перед бюрократами встала непростая дилемма: с одной стороны, они привыкли вьшол

Закон и расовый порядок

189

нять распоряжения. Как отметил десятилетием раньше социолог Макс Вебер, современным обществом управляют рациональные принципы, которым должен следовать каждый индивидуум. Иными словами, у бюрократа не может быть личной совести. "Честь государственного служащего в том, чтобы исполнять распоряжения вышестоящих так, как если бы они соответствовали его собственным убеждениям"13. С другой стороны, бюрократы, имевшие университетское образование (как правило, юридическое) привыкли уважать логику. Они гордились своим умением рассуждать, пользуясь абстрактными юридическими категориями. Почти столетие спустя после того, как Вебер выступил со своей лекцией о бюрократии, эту их черту отметил социолог Эвиатар Зерубавель: бюрократ может быть чрезмерно пунктуален, но не наоборот; всё аномальное его отпугивает14. При этом "война против еврейства" в нацистской Германии характеризовалась как раз тем, что наименее приемлемо для строгого бюрократического ума, - беспорядком и противоречивостью.

В 1933 году условия для налаженной работы бюрократического механизма отсутствовали. Не было четких распоряжений; концептуальный хаос приводил в смущение даже самых решительных. Этнократы осуждали беззакония, творившиеся в отношении евреев и их имущества, но не могли прийти к согласию относительно легитимной альтернативы1 \ Неопределенность мешала им сделать самые элементарные шаги - никто даже не знал, сколько, собственно, в стране еврейских граждан. По оценкам армейских статистиков и Отдела здравоохранения Министерства внутренних дел, более двух миллионов граждан Германии имели от одного до четырех еврейских предков во втором поколении10. По оценкам других демографов, это число достигало четырех миллионов17. С другой стороны, Фридрих Бургдорфер, руководитель отдела статистики рейха, подсчитал, что только около 800 тыс. граждан могли быть определены как чистые евреи или лица частично еврейского происхождения. По данным его отдела, в Германии проживало 550 тыс. "чистых евреев" (с четырьмя еврейскими предками во втором поколении), 200 тыс. "полуевреев" (с двумя еврейскими предками во втором поколении) и 100 тыс. "евреев на четверть" (с одним еврейским предком во втором поколении) при общем количестве населения 65 млн18.

В государстве, основанном на "расовом инстинкте", этнократы, обученные рассуждать, опираясь на универсальные принципы, оказались в состоянии концептуального дрейфа11'. Одним из первых, кто попытался дать теоретическое обоснование новой юриспруденции, основывавшейся не на праве, а на этнической идентичности, был министр юстиции Франц Гюртнер20, противопоставивпнш нацистский закон либеральному принципу "Nulla poena sine lege" ("Всё, что не запрещено, позволено"). Нацистское государство, писал Гюртнер, "рассматривает любое посягательство на благосостояние этнического сообщества и любое препятствие в достижении целей, к которому это сообщество стремится, как несомненное зло. Соответственно, закон более не является единствен

190

Глава 7

ным авторитетом в определении должного и недолжного. Для понимания того, что должно, теперь необходимо уже не только знать закон, но и иметь представление о некой справедливости, находящейся за его пределами и еще не нашедшей своего юридического выражения"21. Тысячам высокообразованных государственных служащих предстояло отказаться от понятий, всегда бывших для них профессиональными аксиомами. Хотя на словах новые вожди ратовали за государство, основанное на справедливости, а Гитлер отказывался официально отменить веймарскую конституцию, на практике привнесение расовых принципов в юридическую систему вызвало хаос.

Нацистские этнократы были не первыми антисемитами, столкнувшимися с теоретическими трудностями при определении того, что должно считать "еврейским". В 1890-х годах один из 12 депутатов рейхстага от Антисемитской партии разъяснил, что его партия не выдвинула закона против евреев, поскольку ее вожди не смогли договориться о точном значении понятия "еврей"22. Этнократы Третьего рейха отыскивали прецеденты. Согласно Апрельским законам, гражданин с одним еврейским предком во втором поколении считался евреем. Но в армейских кругах полагали куда более целесообразным считать евреями только лиц с тремя или четырьмя еврейскими предками во втором поколении, чтобы увеличить таким образом количество призывников. В университетах же нередко доходило до того, что евреем объявляли преподавателя чисто немецкого происхождения, но имевшего супругу-еврейку и таким образом "запятнавшего" себя. Так называемый еврейский вопрос оставался без ответа.

После того как Комитет рождаемости и расы, созданный министром внутренних дел Фриком в конце 1933 года, в срочном порядке вынес суждение о необходимости принудительной стерилизации, он обратился к еврейскому вопросу и сразу же погряз в затяжных дебатах о том, кого следует считать евреем. Члены комитета не могли прийти к единому мнению о достаточном для этого проценте еврейской "крови". Когда они же определили "германо-арийца" как "лицо немецкого, или преимущественно немецкого, или по меньшей мере арийского происхождения", один из чиновников написал на полях: "Не пойдет!"23 Комитет, ловко продвинувший закон о принудительной стерилизации, не смог разработать ни одной антисемитской меры. Несколькими месяцами позже нацистский юрист Ганс Франк основал Академию немецкого права, которая должна была привести законодательство в соответствие с расовыми ценностями. Эксперты более 40 подкомитетов этой академии путались в самых основных понятиях, таких как "арийский", "смешанная кровь", "немецкий", "родственная кровь"24. Планы "сохранить чистоту немецкой крови"25 утонули в семантическом болоте.

Рьяные нацисты требовали более агрессивного подхода к "еврейскому вопросу", хотя становилось всё более очевидным, что выделить физические признаки презираемой ими крови не удастся. И в их среде также шли мелочные споры о проценте еврейской крови, достаточ

Закон и расовый порядок

191

ном, чтобы считать кого-либо евреем. Гауляйтер Бранденбурга Вильгельм Кубе предложил 10%;2Ь руководитель Союза нацистских врачей Герхард Вагнер ратовал за 1/8; Ахим Герке, ссылаясь на американские законы против смешанных браков, настаивал на 1/16, поскольку не желал уступать американцам в строгости27. Бернхард Лёзенер, эксперт Министерства внутренних дел по еврейскому вопросу, отметил: "Каждый окружной или районный вождь партии имеет свои представления о том, кого считать евреем. Одни признают таковыми только чистых евреев, другим достаточно 1/8 еврейской крови... Министерство внутренних дел завалено запросами на эту тему... В вопросе о том, кого следует считать евреем, царит полнейший хаос"28. Поскольку четких физиологических признаков еврея выделить не удалось, записи в приходских книгах оставались единственным "доказательством" наличия якобы "биологических" свойств.

Неудивительно, что и Фрик, и многие другие опасались, что концептуальная анархия дискредитирует идеологию расизма29. Шеф гестапо приходил в отчаяние из-за "провала наших бюрократов"30. Руководитель Отдела народного здравоохранения рейха заявил: "Логичность и последовательность, традиционно являвшиеся профессиональным достоинством юристов, после нашего прихода к власти, кажется, изменили им. В наших расовых законах наблюдается определенное отсутствие ясности"31. Эмоционально захватывающая риторика, делившая на "нас" и "их", мало могла помочь бюрократам, которым нужно было решать конкретные, прозаические задачи. Особую неразбериху вызывала проблема так называемой "расовой измены" - сексуальных отношений между евреями и не-евреями, поскольку к взаимоотношениям этносов здесь добавлялись еще и взаимоотношения полов. Когда в 1933 году министр юстиции Франц Гюртнер запросил мнение губернаторов по вопросу о запрете смешанных браков, реакция их оказалась весьма сдержанной32.

Первой задачей этнократов было покончить с неразберихой и сформулировать принципы, определяющие гражданский статус в этническом государстве. Архивные свидетельства позволяют нам "подслушать" их разговоры о том, что они называли мерами об "охране расы". Моральные головоломки расового законодательства особенно резко выступили на первый план 5 июня 1934 года, когда министр юстиции Гюртнер пригласил 17 высокопоставленных государственных служащих, партийных функционеров и ученых принять участие в работе Комиссии по реформированию уголовного кодекса под руководством нацистского юриста Роланда Фрейслера. Задачей совместного заседания было подготовить законопроект о запрете сексуальных отношений между гражданами еврейского и не-еврейского происхождения. С самого начала Гюртнер подчеркнул важность заседания, спросив, следует ли его стенографировать. Благодаря тому, что участники заседания не желали возбуждать лишних подозрений, до нас дошли 253 страницы машинописной расшифровки стенограммы заседания с заметками на полях33.

192

Глава 7

Мнения резко разделились - и в нравственном, и в юридическом плане. Уже в оценке размера опасности не было никакого единства. Действительно, более трети всех евреев, заключивших браки в первый раз, связали свои судьбы с христианами, однако количество этих браков было незначительно в сравнении с приблизительно 730 тыс. браков, регистрировавшихся между христианами каждый год. В 1933 году из 15 млн супружеских пар только 35 тыс. были смешанными, еврейско-христианскими34. Некоторые из участников заседания не считали, что опасность "нежелательных браков" велика настолько, чтобы оправдать государственное вмешательство в частную жизнь. Нацистские догматики вроде Фрейслера возражали: "междурасовые отношения" "вредят" этническому здоровью и, следовательно, являются "расовой изменой". Умеренные избегали обеих крайностей, соглашаясь с тем, что опасность существует, но указывая, что средства ее искоренения должны быть более мягкими. Когда речь зашла об определении "еврейства", мнения также разошлись. Экстремисты утверждали, что достаточно одного еврейского предка во втором поколении, умеренные возражали, что таких предков должно быть трое или четверо. Наиболее яркими представителями трех конфликтующих точек зрения были такие непохожие друг на друга люди, как ревностный нацист Фрейслер, беспартийный министр юстиции Гюртнер и нацистский расовый эксперт Берн-хард Лёзенер.

Радикализм Фрейслера проявился еще во времена Первой мировой войны. Попав в русский плен, он выучился бегло говорить по-русски и, когда началась революция, сражался против большевиков. Вернувшись в Германию, он поступил в Гёттингенский университет и в 1924 году, примерно в то же время, что и его университетские товарищи Вальтер Гросс и Ахим Герке, вступил в нацистскую партию. Став адвокатом, Фрейслер защищал штурмовиков от уголовных обвинений, восхищаясь их идеализмом и обличая демократию как преступление против Volk. В 1933 году, когда Фрейслеру исполнился 41 год и он стал секретарем в министерстве Гюртнера, его позиция по отношению к насилию претерпела изменения3'. Теперь, когда "государство и Volk слились воедино, любое несанкционированное насилие независимо от его мотивов следует рассматривать как преступное"36. Описывая закон как "концентрацию силы народа", он уподоблял его "сосредоточенному артиллерийскому огню, который может остановить атакующий передовую линию обороны танк"37. Под "передовой линией обороны" в расовой войне подразумевался запрет сексуальных отношений с представителями "чуждой крови". Осенью 1933 года нетерпеливый Фрейслер принял участие в написании брошюры, призывавшей сделать уголовно наказуемыми сексуальные отношения носителей "немецкой крови" с "представителями чуждых по крови наций" (в том числе африканских). Однако это предложение было положено под сукно ввиду крайне отрицательной реакции общественности38. Эта проволочка, равно как и отсутствие реакции со стороны фюрера, привели Фрейслера в ярость; каких-либо эти

Закон и расовый порядок

193

ческих затруднений для этого радикала не существовало вовсе. Непоколебимо веривший в свой утопический идеал, он боялся только одного - промедления. В своей статье, опубликованной в юридическом альманахе в конце 1933 года, он с тревогой писал о том, что, если не решить своевременно ключевые расовые вопросы, "хаос и анархия придут на смену единой власти"0 .

Начальник Фрейслера, осторожный 53-летний министр юстиции Франц Гюртнер, рассматривал закон против "расовой измены" совсем с другой точки зрения40. Как и Фрейслер, Гюртнер был участником Первой мировой войны, имел офицерское звание. Героизм, проявленный им на Ближнем Востоке, не только был отмечен наградой кайзера, но и заслужил похвалу Т.Э. Лоуренса41. Разносторонне образованный, Гюртнер бегло говорил на четырех языках и был страстным поклонником английских детективных романов. В те годы, когда Фрейслер защищал находившихся под судом нацистов, Гюртнер занимал пост министра юстиции Баварии и относился к нацизму достаточно сочувственно. Став позднее рейхсминистром юстиции, Гюртнер сохранил свой пост и после прихода Гитлера к власти. Его пылкая приверженность католицизму, отказ вступать в партию, критические высказывания в адрес клеветнического нацистского издания "Der Stnrmer", его протесты против бесчеловечного обращения с узниками концлагеря Дахау создали ему за пределами партийньгх кругов репутацию порядочного человека42.

Чуть более молодой Бернхард Лёзенер также был участником Первой мировой войны. Демобилизовавшись в 1920 году, он получил диплом законоведа в Тюбингенском университете и должность на прусской таможне. В 1931 году он вступил в нацистскую партию, поскольку, как писал позднее, видел в ней оплот против коммунизма43. В своих мемуарах, написанных после войны, Лёзенер уверял, что не был антисемитом, но документы свидетельствуют об обратном44. Как прекрасно образованному "старому бойцу" со связями в нацистских кругах Берлина Лёзене-ру было поручено курировать "еврейский вопрос" в Министерстве внутренних дел. Дважды - осенью 1933 и весной 1934 года, - вводя в курс дела только что назначенного начальника, Лёзенер высказался в пользу как можно более мягкого "решения" проблемы. Тогда как его коллеги готовы были называть граждан с одним еврейским предком во втором поколении "евреями", Лёзенер предпочитал называть их "арийцами на три четверти". Какой смысл, спрашивал он, без всякой необходимости отталкивать от себя лояльного немецкого гражданина (а заодно и его не-еврейских родственников) только потому, что его бабушка оказалась еврейкой? Лёзенер настаивал на введении параграфа, который принимал бы во внимание "душевные тяготы" ("seelische Bela-stung") граждан, подпавших под действие расового закона^. "Между прочим, - напоминал Лёзенер правительственным чиновникам, - "мишлинге" (uMischlinge")4(), к несчастью, обнаруживаются даже среди офицеров и ученых". То есть той самой элиты, с которой стремились отождествлять себя нацистские вожди. Как и Гюртнер, Лёзенер сомне

194

Глава 7

вался в том, что расовые различия могут являться законным основанием для развода, и напоминал своим коллегам о том, что одной из задач нацизма является сохранение семьи*7.

На июньском заседании 1934 года, посвященном "расовой измене", решительный Фрейслер вступил в схватку с немногословным Гюртне-ром, тогда как Лёзенер пытался сохранить нейтралитет. В начале заседания участники продекларировали свою приверженность нацистским идеалам и выразили отвращение к евреям, которых один из участников описал как "отталкивающую смешанную восточную расу", которая губила могучие народы, "заражая" их расовый генофонд. Другому участнику не нравилось, что евреи, "как всем известно, имеют самые красивые машины и моторные лодки и посещают лучшие места отдыха". Далее было выдвинуто мнение, что, поскольку большинство немцев считает сексуальные отношения с евреями "безнравственными и предосудительными", формальный запрет подобных отношений затронет только очень незначительное меньшинство. Наконец, все присутствующие заявили о том, что поддерживают новую этику, основанную не на индивидуальных правах, но на общем благе. "Мы все осознаем, что защищаем не индивидуальные права, а чистоту нашей крови"48. Однако у всех вызывала беспокойство непродуманность нацистской расовой политики и отрицательная реакция общественности на неуклюжие формы антисемитизма. Участники заседания, включая Фрейслера, "осудили эмоциональный антисемитизм", поскольку его методы "недостойны" цивилизованного Volk. Однако Фрейслер призвал к немедленным и решительным действиям, поскольку, заявил он, "готовность принимать непростые решения" (даже несмотря на негативную реакцию общества) - одна из главных нацистских добродетелей. Используя военный жаргон, он бросился в словесную перепалку: "Герр министр, мне совершенно не нравится, что никто не поддерживает эти предложения... Если бы я попытался уйти [от данного спора], я бы предал то, за что боролся".

Гюртнер возразил, что общество пока не готово к подобным законодательным реформам, и (как и многие другие участники заседания) выразил опасение, что нацистская расовая политика вызовет насмешки. "Я помню, что не так давно нам смеялись в лицо, стоило нам обмолвиться хотя бы словом о расовом мышлении"; позволив себе политический промах, "мы снова станем посмешищем". Придя в раздражение, он предложил сидевшим за столом господам посмотреться в зеркало: многие ли из них соответствуют стандартам? "Достаточно уже острот о том, что черепа самих нацистских вождей следует проверить на предмет нордического происхождения"49. Ректор Берлинского университета добавил, что, если они не проявят здравого смысла, потомки и через сотню лет будут над ними потешаться. Фрейслер попытался разрешить эти сомнения, предложив ввести суровые наказания за критику расовой политики, являвшуюся, по его мнению, "интеллектуальной расовой изменой". Гюртнер возразил - запретив критику расовой догмы, нацисты поставят себя в один

Закон и расовый порядок

195

ряд с католическими инквизиторами XVI века, сжигавшими своих оппонентов на костре. Это не принесет популярности.

На протяжении всего заседания Гюртнер задавал "неудобные" вопросы, ответы на которые требовали весьма серьезного философского осмысления. Три проблемы особенно озадачили присутствующих: во-первых, полномочия самой Комиссии по реформированию уголовного кодекса, во-вторых, научная состоятельность расовой теории, в-третьих, возможность гипотетических аномальных случаев. По мнению Гюртнер а, комиссия не являлась достаточно представительной, чтобы подготовить действительно серьезный закон против расового смешения. Такой закон, по его мнению, мог вызвать изменения в общественной жизни, не менее радикальные, чем вызвало бы, например, узаконение бигамии. Фрейслер возразил, что гораздо более уместна другая аналогия: разве не принят был в Веймарской республике закон, требовавший, чтобы лица, зараженные венерическими заболеваниями, заранее сообщали об этом своим сексуальным партнерам? Что еврей, что сифилитик - всё едино. Гюртнер в ответ поинтересовался, что делать тем многочисленным гражданам, которые не подозревают о своих еврейских предках. Бессовестные исследователи (а то и враждебно настроенные супруги) смогут шантажировать их поддельными или подлинными доказательствами наличия у них еврейской крови. А незамужние матери, в случае если сексуальные отношения с евреями будут объявлены преступлением, никогда не признаются в том, что отцом ребенка является еврей. Напомнив о приверженности нацистов семейным ценностям, Гюртнер отметил, что разводы по расовым причинам "будут восприняты общественностью с крайним неудовольствием и даже отвращением".

Несколько раз участники заседания выражали сомнения по поводу расовой науки. "Отсутствие хоть сколько-нибудь надежных объективных признаков еврейства" открывало широчайшие перспективы для коррупции. Фрейслер предложил вообще оставить расовую науку в покое, поскольку она не дает никаких ясных указаний. Другие участники заседания пытались защитить науку, но сами были смущены произвольностью таких терминов, как "гибрид" или "полукровка". Эксперты, принимавшие участие в заседании, не смогли объяснить отличие генотипа от фенотипа50 и не пришли к единому мнению относительно того, можно ли считать евреев кавказоидами51. Непонятно было также, как лучше определять расу - руководствуясь видимыми или невидимыми признаками? И в каком стиле должен быть выдержан закон против расовой измены? Радикалы требовали, чтобы в формулировке закона было отражено их отвращение к евреям, но Лёзенер высказался в пользу беспристрастного объективного языка, лишенного и "тени негативных расовых эмоций".

Все эти продолжительные, постоянно отклоняющиеся в сторону дискуссии свидетельствовали о страхе, который вызывала мысль о возможных этических и юридических осложнениях, к которым могли привести широкомасштабные расовые преследования. Лёзенер поднял вопрос о

196

Глава 7

"пограничных" этнических группах (таких, как турки, динарцы, венды [западные славяне] и поляки). Потом он предложил собравшимся представить себе следующую весьма непростую ситуацию. Допустим, некий гражданин ощущает себя подлинным немцем и вдруг узнает, что кто-то из его предков во втором поколении не был арийцем. Каким образом можно "переварить" ("Verdauung") такого гражданина, сделав нормальным членом этнического сообщества? Может ли нация позволить себе лишиться его способностей? Когда Лёзенер призвал к осторожности, Гюртнер назвал его слова "вздохами угнетенной души" и заметил, что Лёзенер - единственный из присутствующих, кому каждодневно приходится иметь дело с реальными расовыми проблемами.

На всем протяжении заседания (и скорее всего, во время последовавшего обеда) участники то и дело возвращались к беспокоившему их половому вопросу - здесь было много сложностей, но более всего вызывала тревогу возможность ограничения сексуальной свободы арийских мужчин. Все соглашались, к примеру, с тем, что еврей, скрьшигий свое происхождение, чтобы соблазнить ничего не подозревающую арийскую женщину, - преступник и заслуживает наказания; но как быть с арийцем, который влюбился в еврейку? В чем его преступление? В самой связи или в обмане, который он совершает? А как быть с "белокурой еврейкой, безупречно говорящей по-французски" и соблазняющей "мужчину немецкой крови", или с белокурым евреем, соблазняющим "женщину немецкой крови"? А как быть, спрашивал один из участников заседания, если два расово чуждых, но являющихся гражданами Германии партнера вступают в половые сношения за пределами Германии? А если чистокровный немец назначит свидание еврейке, заранее зная о ее происхождении? Следует ли за подобное спрашивать более строго? Постепенно разговор перекочевал к теме "продажной любви" - здесь уже было столько сложностей, что просто голова шла кругом.

Вышколенные юристы, эти этнократы рассуждали по аналогии или исходили из прецедента. Они упоминали закон 1928 года, направленньш против распространения венерических заболеваний, и запрет на полигамию, однако ни слова не сказали о законах против смешанных браков, принятых в немецких колониях в Африке между 1905-1907 годами'2. Зато они с восхищением ссылались на опыт Соединенных Штатов. Американские законы против смешанных браков и квоты на иммиграцию нравились и ясностью формулировок, и тем, что общественное мнение относилось к ним как к чему-то совершенно естественному.

В начале вечера Гюртнер подвел итог: "Я думаю, что у всех осталось чувство неудовлетворенности (msunizienz). Мы находимся между Сцил-лой охраны расы и Харибдой обмана"^3. Фрейслер согласился с тем, что общественное мнение должно быть лучше подготовленным к принятию закона о расовой измене, а также с тем, что злобная антисемитская пропаганда приведет к обратным результатам. "Ненависть, - констатировал он, - только ослабляет нас". Гюртнер повторил, что, если общество не будет ощущать себя "этнически обязанным (volksethnisch Verpflichtungen)

Закон и расовый порядок

197

сохранять расовую чистоту", никакие расовые законы не помогут. После десятичасовых дебатов изнемогающие участники заседания всё никак не могли прийти к соглашению "о том, каким должен быть предполагаемый закон, о его целях и методах". Не было выдвинуто никаких предложений. "Мы говорили, не слушая друг друга", - угрюмо заметил Фрейслер.

Стенограмма столь безрезультатного заседания позволяет осмыслить парадоксальные последствия высказанных тогда откровенно и прямо разногласий. Налицо были серьезные противоречия высококвалифицированных государственных служащих и нацистских функционеров. Откровенный нажим со стороны Фрейслера не привел ни к чему. Эксперты не пропустили законы, запрещавшие сексуальные отношения между расами и критику расовой догмы, и замедлили процесс дальнейших посягательств на гражданские права евреев. Эта разнородная группа совестливых государственных служащих оказалась не готова одобрить новый уровень преследовагаш, однако тем не менее была втянута в процесс: их мнением интересовались, - следовательно, они вместе с коллегами из других ведомств, придерживавшихся сходного образа мыслей, могли влиять на процесс, а потому не имели права оставаться в стороне. Их оптимизм вполне понятен - несмотря на многочисленные антисемитские постановления местных властей, прямых распоряжений Гитлера начать широкомасштабные антисемитские преследования тогда еще не поступало 4.

Пока этнократы медлили на пороге радика\ьных мер, в регионах, где нацизм к тому времени набрал силу, штурмовики докучали супружеским парам, которые считали "смешанными", а местные власти требовали от будущих супругов подтвердить их способность ко вступлению в брак ("Ehetauglichkeit>>), предоставив доказательства арийского происхождения ("Abstammungsnachweis") и. Надписи "Евреи нежелательны", нередко написанные шрифтом, стилизованным под еврейский, можно было увидеть и подъезжая к городу, и входя в ресторан. Горячие головы расставляли дорожные знаки, извещавшие: "Опасный поворот! Евреям рекомендуется скорость 120 км/ч""'1. В одном прирейнском поселке перед бассейном, в котором евреям не было запрещено купаться, нацисты вывесили огромный плакат с надписью: "Еврейский аквариум" В Бреслау штурмовики прошлись по улицам, выкрикивая непристойности в адрес "расовых изменниц", бывших замужем за евреями или просто друживших с ними н. Любой влиятельный гауляйтер первым делом запреща\ евреям доступ в парки, библиотеки и бассейны своего округа. Во франконской деревне Тройхтлинген, из 4200 жителей которой 119 были евреями, нацисты обзывали евреев "свиньями" и "жидами", а ребята из Гитлерюгенда ворвались в дом еврейского коммерсанта и переломали ему мебель. Несмотря на жалобы со стороны потерпевших и сочувствовавших им граждан, головорезы, нападавшие на беззащитных людей, не подвергались наказаниям'4.

Напротив, там, где нацизм не пользовался особой поддержкой, "смешанные" браки продолжали заключаться, учителя нормально относились к школьникам-евреям, евреям по-прежнему был открыт доступ в

198

Глава 7

общественные места. В 1935 году во время общенационального съезда ллтературоведов Виктор Клемперер отметил в дневнике: "Ни один из моих коллег-романистов не пригласил меня высказаться. Я как будто зачумленный труп". Однако и у него, и у его жены по-прежнему оставались друзья, и даже один знакомый нацист продолжал относиться к нему доброжелательно00. Другие мемуаристы с благодарностью вспоминают о тех, кто помогал им, несмотря на нацистское давление. Весной 1935 года в академических кругах была отмечена годовщина смерти нобелевского лауреата по химии Фрица Хабера, эмигрировавшего из Германии. В церемонии приняли участие даже некоторые нацисты. Несколько недель спустя один из факультетов Берлинского университета устроил панихиду по другому еврею - лауреату Нобелевской премии микробиологу Роберту Коху01. Фердинанд Зауэрбрух, ведущий немецкий хирург, вступил в нацистскую партию, однако негласно подыскивал для своих еврейских ассистентов должности за рубежом02. Так называемый "период затишья", во время которого преследования на местах продолжались, но не предпринималось никаких глобальных законодательно оформленных мер, облегчал то, что исследователи позднее назвали "избирательным сотрудничеством".

Как ни соблазнительно было бы попытаться обобщить отношение "обычных немцев" к евреям, любое обобщение исказит сложную реальную картину. Если не считать ярых антисемитов, составлявших меньшинство, немцы негативно реагировали на то, что считали несанкционированным насилием, но готовы были одобрить любые меры, овеянные авторитетом закона. Граждане, игнорировавшие ту или иную антисемитскую меру, вовсе не обязательно должны были быть противниками нацизма. Они могли просто сочувствовать евреям или выражать таким образом протест против законов, ограшгчивавших их потребительские права03. Хотя в вопросе о мотивациях мудрее всего придерживаться агностицизма, всё же представляется несомненным, что немцы не были ни одурачены, ни запуганы. Они просто поддерживали те установления, которые одобряли, и старались обходить те, которые их не устраивали. Воспоминания эмигрировавших из Германии евреев не дают однозначной картины. Наряду с преследовавшими их ярыми антисемитами были и верные друзья, благодаря гражданскому мужеству которых они смогли покинуть страну без особых проблем04.

Иностранные журналисты собирали истории о диких несуразностях, имевших место в теоретически "авторитарном" государстве. Репортер лондонского "Фортнайтли ревью" ("Fortnightly Review") писал: "Нигде нацистский режим не обнаруживает столько непоследовательности в действиях, как в своем отношении к евреям"05. В передовице "Нью-Йорк тайме" отмечалось: "Сначала мюнхенской черни предоставляется свобода действий в отношении католиков и еврейских бизнесменов. Потом выясняется, что все эти хулиганы недостойны звания нацистов, и их арестовывают"00. Историк искусств Георг Вайзе был уволен из Тюбинген-ского университета из-за того, что его жена якобы оказалась еврейкой.

Закон и расовый порядок

199

Но когда фрау Вайзе продемонстрировала свою "чистую" родословную, ученого восстановили в должности67. Оптимистически настроенные обозреватели Sopade сообщали, что убежденные нацисты недовольны "расовым режимом", который за два года так и не сумел определить, кто такие евреи, кто такие арийцы и даже что, собственно, такое раса58. "Конечно, формально власть принадлежит нацистам, но... проблемы множатся, настроение падает, и прежняя бюрократия, промышленники и феодалы постепенно восстанавливают свои позиции"69. Другой обозреватель писал: "За непроницаемым занавесом "сомкнутых рядов", определенно, обостряются внутренние противоречия"70. В 1935 году казалось, "что режим начинает нервничать... [потому] что в народе начинает пробуждаться что-то похожее на совесть. Общественное сознание (oftentliche Gewissen), два с половиной года казавшееся почившим, просыпается"71.

Нацистские СМИ, исступленно призывавшие проявлять больше бдительности, невольно свидетельствовали о росте общественного безразличия к расовым ценностям. "Когда три образованных немца обсуждают еврейский вопрос, двое из них непременно приведут в пример "приличного" еврея, к которому не должны применяться [антисемитские] меры". Такое безразличие к расовой чистоте, отмечает автор, "оскорбляет чувство справедливости"72. Вальтер Гросс обрушивался на соратников, игнорировавших бойкоты: "Мы не можем быть такими антисемитами, которые покупают носовые платки у Симона и Кона"73. Гейдрих отмечал, что люди повсюду "недовольны непоследовательностью расовой политики"7 К Отдел СС по еврейским вопросам докладывал в августе 1935 года: "Согласованный подход к решению еврейской проблемы почти невозможен при отсутствии ясной политики"''.

При отсутствии внятных антисемитских законов Фрик попытался внести ясность в ситуацию, издав терминологические уложения (Sprach-reglung), которые должны были помочь делу, приведя в систему базовые термины. Но когда его департамент генеалогии попытался упорядочить официальную таксономию, одни эксперты предложили отменить термин "арийский" на том основании, что он относится к лингвистической, а не к физической группе; другие посчитали термин "не-еврейский" слишком неопределенным; третьи предложили называть "расой" геокультурную родину индивидуума76. Согласно последней концепции, германцем мог считаться любой, чьи предки происходят из Северо-Западной Европы (включая Австрию и Исландию, но исключая Финляндию). Комитет бегло обсудил необходимость создания полноценного закона о защите немецкой крови, однако участники выразили озабоченность тем, что "жесткие меры против евреев могут вызвать негативную реакцию"". В июне 1935 года Фрик предложил заменить термин "не-арийский" терминами "еврейский" и "иноплеменный" ("Fremdstamig"), но это предложение не получило поддержки. В раздражении Фрик прокомментировал: ""Арийский" и "не-арийский" не всегда приемлемы для нас. С расово-политиче-ской точки зрения иудаизм волнует нас куда больше, чем всё остальное"78. Месяц спустя он объявил о скором появлении полномасштабно

200

Глава 7

го расового законодательства, но оно свелось к относительно невинной ревизии процедур натурализации.

Не собираясь мириться с бездействием правительства, радикальные антисемиты летом 1935 года провели кампанию в поддержку запрета сексуальных отношений между евреями и не-евреями. Нацистские издания, такие как "Эксперт по евреям" ("Der Judenkenner"), "Атака" ("Der Angriff"), розенберговская "Мировая битва с еврейством" ("Weltkampf") и штрайхеровский "Штурмовик" ("Der Sturmer"), публиковали омерзительные карикатуры и клеветнические сообщения о злодействах евреев. В апреле 1935 года "Штурмовик" пестрел крикливыми заголовками: "Ритуальное убийство в Литве!", "Еврейские доктора - сексуальные маньяки и убийцы!", "Пейсах! Ежегодный праздник в память о древнейшем массовом ритуальном уб1шстве"/!). В июле 1935 года участники немногочисленной демонстрации протеста против показа в Берлине антисемитского шведского фильма были зверски избиты штурмовиками и полицией. Штурмовики среди бела дня били стекла на Курфюрстендамм, и все, кто пытался им препятствовать, арестовывались. Шайки нацистских юнцов систематически громили берлинские лотки с мороженым, что вызывало возмущение берлинцев, любивших во время вечерних прогулок побаловать себя холодным лакомством80.

По всей Германии шайки штурмовиков избивали людей "еврейской внешности", не обращая внимания на не слишком энергичные упреки местных властей. В статье, появившейся в апреле 1935 года в новом еженедельнике СС "Das Schwarze Korps", заявлялось, что прекратить пресловутые безобразия штурмовшсов можно, только сделав "расовую измену" уголовно наказуемой41. Фрик, в начале 1934 года загфетивпшй государственным служащим самочинно препятствовать "межрасовым" бракам, изменил позицию и летом 1935 года рекомендовал регистраторам откладывать в долгий ящик заявления, подаваемые "расово смешанными" парами82. В то же время Рудольф Гесс требовал сдержанности. В апреле 1935 года он призвал "всех уважающих себя национал-социалистов... не давать выход эмоциям, терроризируя отдельных евреев", поскольку фюрера беспокоило то, что евреи могут использовать эти жестокости как предлог для бойкота за рубежом83. Насилие, однако, не ослабева\о.

В июле все газеты мира писали о прошедшей в Нью-Йорке демонстрации протеста, связанной с прибытием немецкого океанского лайнера "Бремен", шедшего под флагом со сваспжой. Распространялись слухи об анпшемепдих бойкотах. В июле Гесс продолжил свои увещания: "Незаконные выходки против евреев должны прекратиться немедленно! Фюрер запрещает членам партии проявлять своеволие в отношении отдельных евреев"84. 27 шюля 1935 года Гитлер публично выразил недовольство по поводу хулиганских рисунков и прочих художеств подобного рода, а несколькими неделями позже обрушился с бранью на "провокаторов, бунтовщиков и врагов государства"8'. Штурмовиков призывали быть "достойными" нацизма и не нарушать законов80. Фрик наставлял своих сотрудников способствовать осуществлению указаний фюрера. Нацист

Закон и расовый порядок

201

ский инспектор еврейских культурных организаций требовал сдержанности и напоминал рьяным нацистам, что эти организации принесли присягу режиму и, следовательно, существуют на законных основаниях87.

Отчеты службы безопасности СС об общественном мнении рисуют противоречивую картину88. В конце 1934 года в немецкой экономике наметился некоторьв! спад. Покупатели жаловались на нехватку продуктов первой необходимости. Атмосфера накалялась. Когда отряды штурмовиков, воспламененных Штрайхером, устроили антисемитские беспорядки в Мюнхене, иностранная пресса сообщала о "серьезном недовольстве" со стороны горожан8'. В отчетах Sopade за 1935 год антисемиты характеризовались как "примитивные существа", та1сже отмечалось, что 4/5 всего населения осуждало кампашпо по очернению евреев. В прирейн-ском городе, когда пьяный штурмовик пытался вломиться в еврейский дом, вопя: "Сегодня я уж точно перережу вам глотки!" - соседи евреев бросились к ним на выручку, а местная полиция встала на их защиту. Сотрудник отдела безопасности СС жаловался на то, что крестьяне "по-прежнему дружат с евреями", а один местный нацистский вождь приостановил в своем округе антисемитскую пропагандистскую кампанию ввиду ее очевидной контрпродуктивноспгИ). В сельских местностях крестьяне продолжали традиционные отношения с евреями, торговавшими скотом, которые предлагали лучшие условия, чем их христианские конкуренты'1. Когда, бросая вызов штурмовикам, покупатели заходили в еврейские магазины, "общественные симпатии были на их стороне, а некоторые женщины даже вслух бранили штурмовиков"''2. Вильгельм Кубе, ветеран антисемитизма, жаловался, что слишком многие, в том числе и члены партии, продолжали покупать у евреев, нередко делая заказы по телефону, чтобы избежать разоблачения'5.

В Берлине разразился небольшой скандал - бдительный банковский клерк обнаружил оплаченный чек, выданный градоначальником Генрихом Зальмом на имя одного еврейского портного. Когда к Зальму приступили с вопросами, тот, оправдываясь, объяснил, что его дородная фигура требует особых умений, которыми обладает только указанный портной, шьющий для него одежду уже многие годы14. Зальм был исключен из партии, но Гитлер восстановил его"1. Обозреватель Sopade отмечал: "Недовольство повсюду. Нацисты некомпетентны, партийная и государственная власти в полном разброде. Что уж говорить о низших эшелонах! Каждый тащит Гитлера в свою сторону"Рейнхард Гейдрих, заместитель Гиммлера, в августе 1935 года пожаловался сотрудникам отдела безопасности СС: "Чиновники, поступающие согласно велениям своей совести и запрещающие смешанные браки, нередко терпят поражение в судах". Настало время, заявил он, принять стропie законы относительно гражданства евреев и выбора сексуальных партнеров17.

Период затишья позволял евреям и сочувствующим им немцам утешать себя народной пословицей "Горяча похлебка, пока варится, да не так горяча, когда естся". Евреи, по свидетельству Клемперера, задавались вопросом: "Кто я такой? - "Представитель еврейского народа", - провоз

202

Глава 7

глашает Гитлер. - А я чувствую, что весь этот еврейский народ... просто

%J "-"

комедия, и сам я никакой не евреи, а немец или немецкий европеец" . Общество евреев - ветеранов войны заявило, что евреи верны Германии, опубликовав книгу писем солдат-евреев, погибших на фронте. Ветераны объявили, что не желают эмигрировать и останутся среди тех, кто "отвергает или в лучшем случае только терпит нас... [потому что] мы знаем только одно отечество и одну родину - Германию"99. Подобные свидетельства патриотизма евреев не смягчали нацистских радикалов, - напротив, они только усерднее требовали введения более суровых законов1(Х).

Таким образом, в 1935 году этнократы оказались перед дилеммой: с одной стороны, они в массе своей презирали евреев, с другой - их не устраивали предпринимавшиеся попытки насильно выдворить евреев из страны101. Зарубежные СМИ отмечали "колебания" в официальной политике102. Слухи о готовящихся расовых законах циркулировали столь широко, что в августе 1935 года в статье "Нью-Йорк тайме" было отмечено "оживление всех антисемитских сил"103. Фрейслер сообщил представителям прессы, что готовится новая формулировка понятия "измена", подразумевающая не только преступления против государства, но и "атаки на Vol к", под которыми он разумел сексуальные отно-шения между этническими немцами и евреями104.

Приближался ежегодный нюрнбергский партийный съезд1(Ъ. Нацистским вождям снова приходилось иметь дело с традиционной проблемой: погромы раздражали общественность, а проявления умеренности - радикалов. В конце августа 1935 года министр финансов Ялмар Шахт100 заявил нацистскому руководству, в том числе министру юстиции Гюртнеру, что "существующие пробелы в законодательстве должны быть устранены, а с беззаконными выходками пора покончить". Назвав требования экстремистов "варварством худшего пошиба", Шахт посетовал: провокации против евреев вредят экономическим связям Германии107. Однако, опасаясь, что его сочтут юдофилом, несколькими днями позже он добавил: "Евреи должны наконец примириться с тем, что с их влиянием в нашей стране навсегда покончено"108. "Fuhrerstaat" ("государство фюрера") должно контролировать всё сверху донизу109. Поскольку Шахт явно не ожидал, что нацисты умерят свой антисемитизм, получалось так, что он не протестовал против насилия, а только призывал придать ему видимость законности.

Кульминацией нюрнбергского съезда, начавшегося 8 сентября 1935 года, Гитлер планировал сделать церемониальное заседание рейхстага, на котором должно было быть сделано сенсационное заявление. Однако к началу съезда в качестве сенсации планировался только довольно скромный закон о принятии флага со свастикой в качестве государственного110. Неожиданно вечером в пятницу 13 сентября Гитлер велел трем чиновникам Министерства внутренних дел срочно вылететь из Берлина в Нюрнберг. Когда позвонили из штаба Гитлера, Лёзенер как раз праздновал свое недавнее назначение на пост советника при Кабинете, полученный им несмотря на репутацию "юдофила"111. Через 12 часов

Закон и расовый порядок

203

в Нюрнберге он и его вышестоящие коллеги, государственные секретари Ганс Пфундтнер и Вильгельм Штукарт, уже работали над проектом полномасштабных расовых законов112. Сутки прошли в напряженном труде, и к утру того дня, когда Гитлер должен был выступать с речью, проект закона был наконец подготовлен. Не договорившись между собой о значении термина "еврей", эксперты предложили четыре варианта и предоставили право выбора Гитлеру.

Речь Гитлера перед рейхстагом, произнесенная в 8 часов вечера 15 сентября (его двенадцатая речь за четыре дня), была необычно краткой. Впервые после составления прокламации о первоапрельском бойкоте 1933 года Гитлер публично упомянул еврейскую тему. Сначала он некоторое время распространялся о своем миролюбии, великолепии немецкой армии, положении этнических немцев в балтийских странах и большевистской угрозе. Наконец после пролога он перешел к главной теме вечера. "Мы должны признать, что и здесь, как и повсюду, действующей силой почти исключительно является еврейский элемент". Не сказав ни слова о крови, расе, биологии и т. п., Гитлер продолжил: "Громкие жалобы на провокационные действия отдельных представителей указанной расы доносятся со всех сторон; эти жалобы раздаются так часто... и так по сути схожи между собой, что напрашивается вывод: сами эти акции проводятся согласно определенному плану. В Берлине дело дошло до того, что была устроена демонстрация против показа вполне безобидного зарубежного фильма, который еврейские круги вообразили оскорбительным для себя". Конечно, в сравнении с призывами Штрайхера или высказываниями самого же Гитлера в "Майн кампф", это замечание прозвучало бледно; но, как и нередко бывало в ответственные моменты, в голосе Гитлера появились многозначительные нотки. "Но если эта надежда [на легальное разрешение ситуации] окажется обманчивой и международная еврейская агитация будет продолжаться, возможно, потребуется новая оценка ситуации"113. Сделав вид, что инициатива новых расовых законов принадлежит исключительно "Фрику и его коллегам", Гитлер попросил Геринга зачитать их. Речь Гитлера транслировалась и по радио, и через нюрнбергскую систему общественного оповещения, но перед тем как Геринг приступил к чтению, Геббельс отключил микрофоны и пустил в эфир нацистские марши. Поэтому текст новых законов услышало только около 500 депутатов рейхстага, находившихся в зале. В отчетах об этом заседании рейхстага партийная пресса основное внимание уделила закону о государственном флаге, вынеся его на первые полосы. О расовых законах сообщалось мелким шрифтом как о чем-то второстепенном. Ожидания Лёзенера и его коллег, уверенных, что их расовые законы станут сенсацией съезда, оправдались далеко не полностью. Но тем не менее стало ясно, что Гитлер твердо решил положить конец произволу и решать "проблемы" чисто бюрократическими средствами. Несколько дней спустя "Der Sturmer" призвал положить конец беспорядку: "Еврейский вопрос будет решен... в ходе дисциплинированной просветительской кампании"114.

204

Глава 7

Согласно первому расовому закону, закону о гражданстве в рейхе, евреи лишались гражданства и определялись как "лица, относящиеся к рейху" ("Reichsangeh6rige"); второй закон, закон о защите немецкой крови и чести, запрещал браки и сексуальные отношения между евреями и гражданами рейха. Кроме того, евреям запрещалось нанимать слуг-христиан моложе 45 лет. Но как определить "еврейство"? Из четырех возможных определений - от мягкого (четыре еврейских предка во втором поколении) до жесткого (один еврейский предок во втором поколении) - Гитлер выбрал мягкое: "относится только к чистокровным евреям". Но когда Геринг зачитывал законы вслух, он обнаружил, что Гитлер вычеркнул эту фразу, ничем не заменив ее. Никакого определения не было дано вообще. После формального голосования Гитлер, неожиданно встав, заговорил снова - он не собирался защищать суровый закон, он только требовал "безупречной дисциплины". Выступая затем перед штурмовиками, Гитлер призвал их: "Проследите за тем, чтобы народ не сошел с прямого и узкого пути закона!" С циничным лицемерием Гитлер утверждал: "Евреям в Германии предоставлены такие возможности во всех сферах этнической жизни, каких у них никогда не было в других странах"115.

Зарубежные СМИ, для которых протесты против бесчинств, творимых в отношении евреев, давно уже стали рутиной, сообщили о Нюрнбергских расовых законах почти без комментариев. Стратегия "холодного погрома" сработала. Как только преследования обрели видимость законности, многие критические голоса смолкли. Определение "еврейства" оставалось столь же невнятным, как и раньше; Гитлер колебался и не мог сделать окончательный выбор. Через девять дней после выступления на съезде он созвал своих ближайших сподвижников на заседание. Все ожидали, что окончательное определение "еврейства" будет наконец дано, однако еврейская тема не была затронута вовсе1

В конце сентября Гитлер вызвал Вальтера Гросса и других расовых экспертов, чтобы обсудить "глобальную переориентацию (uganz gewaltiges Umdenken'1) политики в отношении евреев, которая затронет всех нас"11'. Для начала фюрер пожаловался на отсутствие расовой компетентности у авторов расовых законов. По некоторым сведениям, он предложил собравшимся экспертам проверить научную состоятельность этих законов11^. Затем Гитлер согласился с тем, что базарный антисемитизм контрпродуктивен, и добавил, что Германия должна стать "могучей, сильной и готовой нанести удар". Для этого необходима была не только военная и экономическая, но и психическая готовность: "Ныне мы не занимаемся обсуждением утопий, мы имеем дело с повседневной реальностью и конкретной полштгческой апуацией". Больше, чем антиеврейская поли-тшса в целом, Гитлера беспокоила проблема немецких граждан смешанного происхождения (составлявших менее 0,5% от всего населения Германии). На заседании он сообщил Гроссу и остальным, что желает, чтобы "чистокровных евреев" отделяла от не-евреев глубокая социальная "пропасть". Гитлера, очевидно, волновала судьба "обширной категории сме

Закон и расовый порядок

205

шанньгх граждан, лишенных прав и не знающих, к какому народу они принадлежат". Явно находясь под впечатлением от генепгческих таблиц Менделя - результата наблюдения за скрещиванием различных сортов гороха, Гитлер с горечью отозвался о "смешанных видах" и добавил: "Не существует полностью удовлетворительного биологического решения". Он упомянул три возможных решения: (1) эмиграция; (2) стерилизация; (3) ассимгьляпия. Его больше привлекало третье - "абсорбция (aufsaugen) смешанного расового материала" доминирующим Volk, так чтобы через несколько поколений еврейские черты полностью бы "стерлись"119. Гитлер, догматически настроенный самоучка, не любил двусмысленностей и околичностей. Чтобы подготовить немцев к войне - не только территориальной, но и расовой, - потребуются новые методы агитации, сообщил он участникам заседания.

Судя по всему, Гитлер снова вернулся к намеченной им еще в 1919 году теме "рационального" и "эмоционального" антисемитизма. Его беспокоила не только негативная реакция общества на словесную невоздержанность и рукоприкладство "старых бойцов" - он обнаружил также свои сомнения относительно расовых воззрений Штрайхера, осведомившись у Гросса, действительно ли, как уверяет Штрайхер, дети женщины, хотя бы раз имевшей сексуальные отношения с евреем, непременно будут "расово заражены", Гросс немедленно ответил, что это чепуха. В ответ на это Гитлер пожаловался: "Нередко чересчур пылкая и не всегда умелая (geschickt) антисемитская пропаганда... вредила осуществлению наших стратегических целей". С грубым антисемитизмом радикалов пора было покончить, настало время, заявил Гитлер, взять "абсолютно новый курс (eine grundsatzliche neue Kursrichtung)" в пропаганде - не признаваясь, впрочем, добавил Гитлер, в этом публично. Фюрер понимал, что проявление умеренности придется не по вкусу "старым бойцам", но надеялся, что его "гуманизм" получит одобрение за рубежом и в не-на-цистских кругах в самой Германии. Гросс, который всегда был сторонником рационального подхода, увидел в этих замечаниях Гитлера зеленый свет для своей собственной пропагандистской кампании. Важность заседания Гитлер особо подчеркнул предостережением: в случае развязывания против Германии настоящей войны "он готов к любым действенным мерам (bereit zu alien Konsequenzen)"120.

Между тем этнократы по-прежнему недоумевали, как следует понимать расовые термины Нюрнбергских законов. Министерства юстиции и внутренних дел были завалены просьбами дать дополнительные указания. Однако Гитлер затягивал решение вопроса. 29 сентября он вызвал Шту-карта и Лёзенера в Мюнхен. Все расценили это как знак его готовности принять сторону экстремистов. Однако фюрер снова не сказал ничего по существу вопроса. В октябре он разговаривал с Геббельсом и консультировался с высокопоставленными функционерами - в частности, с министром финансов Шахтом и министром юстиции Гюртнером121. 7 ноября Геббельс записал в дневнике, что Гитлер принял окончательное решение по вопросу о ^schlinge, но, в чем оно заключалось, не уточнялось122. Дву

206

Глава 7

мя днями позже, во время празднования очередной годовщины путча 1923 года, "старые бойцы" и высокопоставленные нацистские вожди, по всей видимости, призвали Гитлера высказаться в пользу наиболее жесткого определения, однако он по-прежнему хранил молчание.

Пока фюрер тянул с решением вопроса, Лёзенер лихорадочно трудился вместе со своими коллегами, оценивая предложения, составляя меморандумы, консультируясь и сравнивая между собой более 30 различных интерпретаций Нюрнбергских законов123. Главным камнем преткновения, с точки зрения Лёзенер а, были этические, а не юридические или эмпирические проблемы. В октябрьском выпуске специального журнала для государственных служащих он опубликовал статью на 18 страницах124. Приветствуя расовые законы, "которые должны искоренить фундаментальное зло, угрожающее выживанию немецкого Volk", Лёзенер воздал хвалу этике, ставящей благоденствие будущих поколений выше личной сиюминутной выгоды. "Если бы мы не начали эту войну, на наших потомков обрушились бы неотвратимые и всё более и более тяжкие бедствия". Возложив ответственность за "плачевное состояние дел" в Германии на либералов, веривших в универсальные права человека, Лёзенер восславил здоровьш напнонал-сопналистический порядок, при котором гражданство будет отражать и "субъективную", и "объективную" приверженность Volk (под последней Лёзенер имел в виду расовую принадлежность).

Цитируя "Майн кампф", Лёзенер утверждал, что новые законы "не породят ненависти, но, наоборот, приведут к примирению". "Настоящие евреи", веками сохранявшие "свою собственную кровь чистой, не имеют ни малейшего повода быть недовольными". Отвергнув идею "географического гетто", Лёзенер выступил сторонником "ассимиляции". В ближайшем будущем граждане с одним или двумя предками "еврейской крови" во втором поколении будут "абсорбированы" посредством браков и станут частью доминирующего этноса, а лица с преобладанием еврейской крови (3/4 и более) прекратят все связи с Германией. Рассуждая примерно в том же духе, что и Герхард Киттель, Лёзенер рисовал картину "чистого" общества с арийской доминантой, в котором евреи будут низведены на уровень парий. Признавая, что Mischlinge будут страдать, Лёзенер изобразил страдания этого незначительного меньшинства как временную несправедливость на пути к благородной цели.

Весь октябрь и начало ноября Гитлер предоставлял этнократам великолепную возможность теряться в догадках. 14 ноября он поручил одному из подчиненных объявить, что расовые законы будут относиться только к гражданам с тремя или четырьмя еврейскими предками во втором поколении. Те, у кого два еврейских предка во втором поколении, будут считаться Mischlinge. Лица с одним еврейским предком во втором поколении, не принадлежащие к еврейской общине и не состоящие в браке с евреями, будут считаться арийцами125. Вероятно, предвидя неизбежные в будущем сложности, Гитлер наделил себя правом награждать Mischlinge званием почетных арийцев. Геббельс, хотя и недовольный тем, что фюрер принял сторону Гросса, а не Герхард а Вагнера, руководителя Союза

Закон и расовый порядок

207

Ил. 42. "Нюрнбергские законы в схемах".

Эти схемы разъясняли все тонкости государственных уложений, регулировавших браки и сексуальные отношения между гражданами различного вероисповедания; белый цвет означал арийцев, черный - евреев. Публ. по изд.: SS-Mann und Blutsfrage: Die biologischen Grundlagen und ihre sinngemasse Anwendung fur die Erhaltung und Mehrung des nordischen Blutes. Bedin, 1936 (?).

врачей-нацистов, был рад, что ситуация прояснилась: "Ради бога, пусть все наконец успокоятся". Предполагая, что радикалы сочтут умеренность Гитлера признаком слабости, Геббельс не считал нужным придавать подобные решения широкой огласке126.

Псевдозатишье в войне нацистов против евреев в период с лета 1933 года до осени 1935-го позволило этнократам успешно вжиться в роль администраторов бюрократических расовых преследований. Будучи добросовестными и прекрасно образованными экспертами, они разрабатывали расовую политику в ходе абстрактных теоретических дискуссий, изобиловавших аналогиями и теоретическими построениями. Будучи гражданами тоталитарного государства, этнократы тем не менее совершенно свободно высказывали свое несогласие и со временем сумели достичь приемлемого для всех соглашения относительно целей и средств расовой политики.

Когда Гитлер провозгласил "глобальную переориентацию", этнократы оказались готовы к сотрудничеству, и готовность их была обусловлена тремя факторами. Во-первых, недовольные вульгарным расизмом, ярко проявившимся во время бесчинств штурмовиков летом 1935 года, этнократы считали себя умеренными сторонниками законности. Наибо

208

Глава 7

лее щепетильные вроде Гюртнера и Лёзенера увещевали: подай они в отставку, на их место придут фанатики, которые поведут себя гораздо жестче. На скучных заседаниях, посвященных проектам расовых законов, была в конце концов выработана более или менее разделяемая всеми точка зрения: евреи должны быть изолированы от этнического сообщества законами, санкционированными государством. Во-вторых, когда Гитлер предложил бюрократические средства для осуществления радикальных целей, этнократы повели себя в соответствии с моделью Макса Вебера - отождествили свои интересы с интересами законной власти. В-третьих, к 1936 году этнократы, часто спорившие друг с другом, смогли убедиться: никто не лишает их права голоса, и, более того, от их мнения многое зависит. Процесс объединения различных бюрократических структур в осуществлении общей цели стал таким образом неизбежен. В первые годы Третьего рейха этнократов еще беспокоили фундаментальные этические проблемы, но к концу 30-х годов их моральный кругозор сузился до заботы о решении частных вопросов сугубо процедурного и терминологического характера.

Лёзенер, Гюртнер, Фрейслер и их коллеги осуществили бюрократическую реструктуризацию 1933-1934 годов и впоследствии делали всё возможное, чтобы преодолеть концептуальный хаос, созданный десятками новых законов, ограничивавших права евреев. Представляет ли собой еврейская семья из четырех человек, сдающая комнату арийцу, "еврейское хозяйство"?127 Можно ли призывать в армию молодого человека 22 лет с тремя арийскими предками во втором поколении и еврейской бабушкой? Необходимо ли наличие факта совокупления, чтобы считать сексуальные отношения с евреями "расовой изменой"? Лавина подобных вопросов могла привести в отчаяние, однако этнократам удалось сформировать навыки мышления, процедуры, инфраструктуру, позволявшие находить ответы. Подвергнув гражданскому забвению целую категорию населения, они тем не менее сумели сохранить видимость законности, и "нормальный" характер их работы был подчеркнут тем фактом, что после 1945 года никому не пришло в голову выдвинуть против этой армии бюрократов (за исключением высокопоставленных чиновников вроде Фрика и Ганса Пфундтнера) какие бы то ни было обвинения. Большинство этнократов и вовсе не ощутили какого-либо перерыва в своей карьере. Штукарт получил три года тюрьмы. Один из авторов юридического комментария к расовым законам 1935 года, Ганс Глобке (в 1932 году выступивший сторонником закона, запрещавшего евреям менять фамилии, чтобы скрыть свое происхождение), стал ближайшим советником Конрада Аденауэра. Успокаивая свою совесть "соблюдением юридических норм", этнократы прониклись нацистским стилем мышления и усердно способствовали осуществлению задач нацизма. "Старые бойцы" и члены Гитлерюгенда только портили еврейскую собственность; бюрократы ликвидировали ее вовсе128. Следующие четыре года этнократы готовили себя к тому, чтобы от ликвидации имущества перейти к ликвидации людей.

Глава 8

В ПОИСКАХ РЕСПЕКТАБЕЛЬНОГО РАСИЗМА

Национал<оциалистическая наука должна объединить все дисциплины в новую целостность, которая будет способствовать решению еврейского вопроса.

К А. Хоберг. Рейхсинститут истории новой Германии

В 1950 году Бернхард Лёзенер, дабы восстановить историческую справедливость, написал мемуары, посвященные его службе в Министерстве внутренних дел в качестве расового эксперта. Более всего его занимали Нюрнбергские расовые законы 1935 года. Именно эти законы, по утверждениям победоносных союзников, породили "всё, что на совести у гитлеровской Германии". Однако Лёзенер подчеркивал: "Эта точка зрения ошибочна... Те поистине адские преследования евреев в последующие годы стали страшной реальностью не благодаря, но скорее вопреки Нюрнбергским законам". Запрет смешанных браков, запрет еврейским семьям нанимать слуг-не-евреев, запрет евреям вьшешивать флаг со свастикой, всё это, уверял Лёзенер, "вводилось, чтобы навести наконец порядок и покончить с преследованиями евреев"1.

Лёзенер лукавил, но его оправдания были довольно характерны. Он "забыл" упомянуть закон о гражданстве в рейхе, приговаривавший евреев к гражданской смерти. Однако его попытка противопоставить довоенные преследования зверствам военного времени вполне типична. Как и многие другие немцы, Лёзенер относился к "окончательному решению" как к чему-то имевшему место вне сферы его компетенции, "где-то там", "на Востоке". Эта иллюзия - не просто ретроспективная рационализация озабоченного своей репутацией этнократа, она порождена двумя широко распространенными представлениями, культивировавшимися в конце 30-х годов. Согласно первому из них, принятие Нюрнбергских законов немедленно привело к снижению уровня насилия. Несанкционированные акции, направленные против евреев и их собственности, стали происходить реже. После беззаконий предыдущего лета, сообщалось в отчете отдела безопасности СС, Нюрнбергские законы "восприняты с огромным удовлетворением и энтузиазмом"2. Следующий отчет, написанный несколько месяцев спустя, был столь же оптимистичен: "Даже евреи начинают постепенно примиряться с неприятными для них фактами и понимать, что законы необходимы... чтобы восстановить нормальные отношения [между немцами и евреями]"3. "Холодный погром", не привлекая особого внимания немецкой и зару-

14. Заказ № К-7230.

210

Глава 8

бежной прессы, набирал силу - его жертвы лишались и защиты закона, и своей собственности, и уважения к себе.

Вторым источником иллюзии, нашедшей свое отражение в мемуарах Лёзенера, явились суждения экспертов. После того как Гитлер объявил "глобальную переориентацию" в войне против евреев, стала развиваться целая академическая индустрия антисемитских исследований. Выпуски новостей, документальные фильмы, выставки, учебники пропагандировали новейшие научные открытия и возлагали ответственность за существование "еврейского вопроса" на самих же евреев. Спад физического насилия после принятия Нюрнбергских законов совпал с интенсификацией кампании по дезинформации, призванной оправдать бюрократические преследования. Общественность, запуганная постоянными призывами крепить бдительность перед лицом "еврейской опасности", предоставила разработчикам "окончательного решения" полную свободу действий.

Нюрнбергские законы, переведшие антисемитизм в новое русло: с улиц - в конторы, школы, спальни, в отношения между соседями, вторглись в экономические и частные сферы, ранее остававшиеся относительно защищенными. До 1935 года нацисты вынудили некоторые ведущие еврейские компании (в частности, издательские) за бесценок продать свои активы нацистским предпринимателям4. После 1935 года, когда оборонные заказы возродили экономику, страхи перед международным бойкотом немецких товаров поутихли, и нацисты приступили к агрессивной "ариизации" (или, попросту говоря, конфискации) от 75 до 80 тыс. принадлежащих евреям предприятий5. Еврейские маклеры изгонялись с биржи; предприниматели не-еврейского происхождения, опираясь на поддержку нацистской бюрократии, вытесняли евреев из различных секторов экономики - таких, как табачная и текстильная промышленность, частные банки, комиссионные магазины, торговля скотом. Зная, что их кредиторы-евреи юридически беспомощны, многие немцы (в их числе режиссер Лени Рифеншталь) попросту отказывались погашать свои долги0. Местные предприниматели со связями в нацистских кругах уггрятывали евреев в тюрьмы по ложным обвинениям в "расовом загрязнении" и затем предлагали им свободу в обмен на выгодные для себя сделки или просто за деньги. Обреченные на разорение еврейские собственники уступали свои предприятия за гроши. Банковские чиновники отказывали евреям в ссудах и лишали права выкупа закладных под надуманными предлогами. Поначалу подобный бюрократический террор применялся по отношению к небольшим фирмам местного значения, но уже к концу 1936 года 260 крупнейших еврейских фирм Германии были "ариизированы" влиятельными промышленниками, некоторые из которых даже не принадлежали к нацистской партии. Шантаж, вымогательство, воровство, по здравому смыслу являющиеся преступлениями, теперь, совершаемые во имя очищения Volk, получили законный статус.

Маниакальные расисты, вне всяких сомнений, считали себя жертвами еврейских притеснений; бессовестные ловкачи торопились пожи

В поисках респектабельного расизлш

211

виться за счет еврейской слабости; но рядовые граждане, втянутые в процесс <<деюдификации>> должны были проявлять куда большую сдержанность. Очень часто лояльность режиму противоречила личным интересам. Владельцы курортов и ресторанов должны были отказываться от постоянных клиентов; учителям приходилось игнорировать талантливых учеников. Резервы рабочей силы уменьшались по мере экономического возрождения, а предпринимателям рекомендовалось не нанимать безработных еврейских администраторов и рабочих, количество которых составляло от 30 до 40 тыс. Тем, кто консультировался у еврейских врачей, считая их заслуживающими наибольшего доверия, тем, кто предпочитал посещать еврейские магазины, приходилось менять привычки. Слугам-христианам моложе 45 лет, многие из которых служили в еврейских семьях годами, угрожала безработица. Арийцы, собиравшиеся вступить в брак с не-арийцами, должны были или расторгнуть помолвку, или эмигрировать.

Каковы были личные мотивы рядовых граждан, заставлявшие их поддерживать антисемитские законы, сказать сложно. Обобщения здесь невозможны; но можно описать атмосферу, в которой делался принципиальный выбор: поддерживать или не поддерживать режим. Из комментариев Лёзенера следует, что немцы примирились с преследованием своих сограждан-евреев, прельщенные миражом законности и порядка, всё более и более проникаясь убеждением, что евреи чужды им.

Новый стиль ведения расовой войны, провозглашенный в середине 30-х годов, сопровождался резким ростом антисемитизма в общественной культуре. Поскольку его движущие силы, как правило, не были прямо инспирированы нацистской партией, они не вызывали того скептицизма, который вызывала продукция Министерства пропаганды. Книги, популярные научные статьи, документальные фильмы, выставки, образовательные программы наводняли сознание немцев информацией о "еврейской опасности". После того как Гитлер в конце 1935 года объявил о новом курсе, научно-исследовательские институты нового типа предоставили "эмпирические" доказательства "метафизической иноприродности" евреев. Академически оформленная дезинформация, обильно уснащенная примечаниями, ссылками, схемами и библиографическими списками, стала в качестве источника сведений о "еврействе" респектабельной альтернативой низкопробным нацистским СМИ. Как можно было протестовать против всё более жестоких преследований, когда нравственная деградация евреев была "объективно доказана"? В 1933 году сторонники "рационального" антисемитизма еще не имели надежных доказательств еврейской опасности. В середине 30-х гордый и несгибаемый Volk мог уже с чистой совестью преследовать евреев, опираясь на "серьезную" науку. В 1940 году одна из эмигранток назвала эту академическую кампанию ненависти "интеллектуальным ядом"7.

В конце августа 1935 года Виктор Клемперер готовился к самому худшему: "Мы сидим здесь как в осажденной крепости, в которой свирепствует чума... Мои представления о Германии... начинают шататься,

212

Глава 8

как зубы старика". Годом позже он приходил в отчаяние из-за того, что "мечта еврея стать немцем в конце концов так и осталась мечтой. Для меня это горчайшая истина"8. В 1937 году еврей, до этого общавшийся только с не-евреями, сообщал о своем страшном одиночестве. "И всё же, - добавлял он, - надо признать, что еще остаются те, кто помогает евреям... но это не избавляет от уныния... больше не чувствуешь себя немцем... духовно (geistig) ощущаешь себя иммигрантом в собственной стране"9. Еврейка вспоминала, как для нее "небо перестало быть голубым... всё стало чужим... этот Volk больше не был моим Volk"10.

Подавляющее большинство немцев осуждало погромы и бойкоты, но они же постепенно приучали себя относиться к низведению евреев до уровня парий как к чему-то неизбежному11. В 1934 году американский профессор, преподававший в Германии, отметил, что его коллеги постоянно жалуются: "вот там-то совершена несправедливость, вот там-то устроено безобразие". Однако у них не хватало гражданского мужества выразить свой протест действием, и в то же время они не хотели признаваться в собственной слабости. "Честных оппортунистов, прямо заявляющих, что с волками жить - по-волчьи выть, и не испытывающих потребности оправдывать свой выбор, довольно мало"12. Большинство пыталось как-то оправдать себя в своих глазах.

После принятия Нюрнбергских законов представители различных областей науки принялись знакомить общественность с результатами "еврейских исследований" ("Judenforschung"), которые должны были научно обосновать "рациональный расизм". Эти ученые-антисемиты не проявляли особого интереса к спорам евгеников о стерилизации, эвтаназии и генетическом контроле. Как правило, они игнорировали восточную, нордическую и африканскую этнические группы, привлекая только те факты, которые могли бы подтвердить "иноприродность" евреев. Их интересовала еврейская демография, языковые особенности иврита и идиша, религиозная культура, финансовые связи и ареалы проживания евреев. Поддерживаемые партией и государством, они преврати-^Judenkoller (злобный антисемитизм) "старых бойцов" в респектабельную науку. Используя текстологическую критику, социальную науку и архивные исследования, они "документально подтвердили" преступления евреев против германских народов. В то время как евреям приходилось эмигрировать или прозябать в нищете, представители науки доказывали, что их (евреев) уязвимость не более чем камуфляж, призванный морочить головы доверчивым немцам. Эти рациональные антисемиты стремились вызвать не только страх перед евреями, но и отвращение к ним. Методично выполняя свою задачу, они любили использовать терминологию крестьян, истребляющих грызунов в амбарах, и охотников, выслеживающих добычу. В интересах социальной гигиены, строго придерживаясь профессиональной этики, эти дипломированные гонители не крали и не пытали - они всего лишь "очищали".

Немецкие профессора были одними из самых горячих сторонников прихода нацистов к власти в 1933 году13. Они были благодарны Гитле

В поисках респектабельного расизма

213

ру за то, что он избавил Германию от тройной угрозы - большевистской революции, культурного вырождения и экономического упадка14. Подобно Хайдегтеру, они приветствовали возвращение к "мужественным ценностям" в политике и призывали покончить с тем, что они называли иудаизацией высшего образования. Они не забывали с восторгом отзываться о Гитлере в своих предисловиях и называли "еврейскими" неугодные им идеи. Там, где несколькими годами ранее они употребили бы термин "нация", теперь они использовали исключительно "Volk". Музыковед, к примеру, восхищался Карлом Мария фон Вебером15 как "воспитателем Volk", а историк Средневековья датировал возникновение концепции фюрера XII веком16. В 1934 году ректор Боннского университета приветствовал нацистский режим как зарю "героической этики и нравственного оптимизма"17. Известный историк Герман Онкен18 восхищался не быстрым промышленным ростом Германии, а "безымян-ным героизмом" немецких крестьян, защищавших "землю отечества"1-. Подобно Хайдеггеру, многие интеллектуалы, приветствовавшие Гитлера, критиковали удаленность академической науки от жизни Volk и узкодисциплинарный подход, заставлявший специалистов замыкаться в их тесных рамках. Многие бы подписались под словами Хайдеггера: "Не гипотезы и не концепции определяют законы вашего бытия (Sein). Фюрер, и только он, представляет собой реальность в Германии - и сегодня, и в будущем"20.

Эти всплески эмоций, конечно, были приятны нацистским идеологам, однако к середине 30-х годов нацистскому режиму потребовалось нечто посущественнее похвал. Пока Гитлер не спешил обнародовать свои расовые цели, представители академического мира трудились над тем, чтобы сделать расовую науку респектабельной. Чтобы заставить общество поддерживать "холодный погром", требовались надежные доказательства существования "еврейской угрозы". Центральная роль в этом процессе принадлежала этнократам; к примеру, Лёзенер поместил нацистский расизм в контекст грандиозной исторической панорамы. В своей статье, напечатанной в журнале для государственных служащих, он писал, что на смену средневековой "эпохе подданного" и либеральной "эпохе гражданина" в 1933 году пришла эпоха "товарищей по этносу (Volksgenosse)"21. А следовательно, совсем не нацистские расовые законы, а законы самой истории санкционируют преследования евреев.

Бюрократы, для которых расовые законы создали целые горы административной неразберихи и целые болота концептуального хаоса, пытались найти ответы в науке. Министр внутренних дел Вильгельм Фрик заметил: "И для закона, и для общественного мнения будет лучше, если усиление мер против евреев... будет сопровождаться внесением некоторой концептуальной ясности"22. Этнократы поступили так, как поступают любые бюрократы, - обратились за помощью к экспертам. В этой непростой ситуации расовая политика нуждалась в тех самых интеллектуалах, которых регулярно высмеивали "старые бойцы". Те

214

Глава 8

перь ученым было недостаточно просто сочувствовать режиму, чтобы считаться "политически благонадежными". Теперь они должны были доказать свою верность, применив расовые биологические парадигмы в своих исследованиях.

Чеслав Милош, писавший в 1951 году о коммунистической действительности, изобразил тот момент, когда интеллектуалы при тоталитарном режиме понимают, что должны не только восхвалять его, но и проглотить его абсурдную догму (которую он назвал "пилюлей Мурти-Бинг") "в ее полноте"1*. Для нацистских ученых подобный момент наступил в середине 30-х годов, когда они поняли, что отныне результаты их исследований должны находиться в соответствии с биологическими догмами. Известный лингвист, сочувствовавший нацистскому режиму, говорил коллегам: "Сегодня национал-социализм стучится в дверь каждой научной дисциплины и спрашивает: что вы можете предложить мне?"24 Тех, кому было что предложить, ожидали выгодные должности, ассигнования, лекционные туры и прочие проявления милости со стороны режима. Некоторые именитые ученые, такие как теолог Герхард Киттель и антрополог Макс Хильдеберт Бём, ввели антисемитизм в свою исследовательскую программу и трудились в полной гармонии с расистской ортодоксией. Однако насильно проглатывать "расовую пилюлю" никого не принуждали25. Гестапо не преследовало инакомыслящих. Ученые, отказывавшиеся опираться на нацистскую расовую доктрину, вытеснялись из редколлегий и престижных ассоциаций, но сохраняли свои должности и жалованье (разумеется, это не относилось к евреям, лицам, состоявшим в браке с евреями и открытым критикам режима). Количество желающих поступить в университеты сокращалось, падал международный престиж немецкой науки, однако стены башни из слоновой кости по-прежнему служили защитой.

Убежденных нацистов беспокоило "лицемерие" профессоров, заявлявших о поддержке нацизма, но отказывавшихся применять расовые принципы в своих исследованиях. Ознакомившись с университетскими программами расовых исследований, Вальтер Гросс выразил сожаление, что среди профессоров академического стиля "почти нет полезных для нас"20. Когда в 1934 году Гроссу поручили оценить пригодность Мартина Хайдеггера для назначения на ответственный пост, он счел творения этого философа столь невнятными, что обратился за помощью к специалистам. Те ответили: "С точки зрения обычного здравого смысла профессионально компетентных и расово и политически безупречных ученых", в произведениях Хайдеггера "нет практически ничего полезного для национал-социализма"27. Хайдеггер - "бестолковый... схоласт" в "худших талмудических традициях", пишущий темно и двусмысленно. Если Хайдеггер получит назначение, "дело кончится тем, что наши университеты будут охвачены массовым психозом"28. Ученый, не включивший в свое сочинение узнаваемые для "старых бойцов" слова, такие как "Volk" ("нация"), "Rasse" ("раса"), "Judentnm" ("еврейство"), "Blut" ("кровь"), мог подвергнуться нареканиям со сторо

В поисках респектабельного расизлш

215

ны бюрократов29. Однако эти нарекания грозили только лишением привилегий, но отнюдь не тюрьмой.

Гросса раздражало, что многие ученые, на словах поддерживавшие нацизм, отказывали ему во "внутренней поддержке", находя "убежище" в "аполитичных" исследовательских проектах. Становилось ясно, что поддержка, оказанная Гитлеру в 1933 году, не означала автоматического изменения учеными направлений их исследований. Хотя в медицинских школах были введены курсы расовой науки, не хватало соответствующих преподавательских кадров - отчасти потому, что большинство авторитетных биологов не воспринимали всерьез нацистскую расовую науку30. Гросса приводило в ярость, что такой свежеиспеченный нацист, как хирург Фердинанд Сейджбраш, пользовался признанием, несмотря на то что не принимал участия в расовых проектах. Гросс сокрушался: "Четыре года после прихода к власти... по сравнению с тем, что предстоит сделать, сделано очень мало"31.

Протрубив в фанфары о беспроблемном "Gleichschaltung" ("переключении на нацизм"), партийные радикалы обнаружили, что нацистское мышление почти не затронуло академическую среду. Педагог Эрнст Крик удивлялся, почему, несмотря на все усилия, он и его нацистские коллеги встречали "ошибку за ошибкой и разочарование за разочарованием"32. Другой идейный нацист подозревал, что в отдельных областях науки наличие партбилета только мешает карьере33. Сотрудник СС признавался, что начинает чувствовать симпатию к французским революционерам 1789 года (чувство для сотрудника СС весьма необычное). Как и тем в 1789-м, писал он, нацистским расовым революционерам пришлось столкнуться с консерватизмом университетской жизни, маловосприимчивой к новым ценностям. "1933 год не смог разом изменить [академическую] ситуацию, точно так же как 1789-й не смог разом создать новый университет". Несмотря на все официальные заявления о лояльности, продолжал он, атмосфера осталась прежней. "Молодому национал-социалисту, поступившему в университет, сумеют тысячей способов напомнить о пропасти, отделяющей то, что он слышит в лекционных залах и на семинарах, от его собственного мировоззрения"34. Отчеты Sopade подтверждали эти подозрения. "На университетских семинарах часто можно услышать откровенно критические высказывания". Даже когда профессора переименовывали свои курсы, вводя в их названия слово "Volk", это не всегда сказывалось на их содержании. Хотя новые расово ориентированные дисциплины, такие как культурная антропология и германская лингвистика, заняли привилегированное положение в университетах, эти дисциплины привлекали наименьшее количество студентов3'.

Специалисты в области генетики и физической антропологии, еще до 1933 года проявлявшие склонность к расовому мышлению, сотрудничали с режимом с большей охотой. Всемирно известный евгеник Артур Гютт консультировал этнократов, работавших над Нюрнбергскими законами. Генетик Отмар фон Фершуэр в 1935 году стал руко

216

Глава 8

водить университетом при Франкфуртском институте наследственной биологии и впоследствии готовил ведущих специалистов СС в области медицины30 - в том числе Иозефа Менгеле37. Работая в медицинских школах и исследовательских лабораториях, коллективы специалистов проводили эксперименты в области прикладной евгеники38. После недавнего открытия связи анемии серповидных клеток39 с африканскими типами крови микробиологи попытались обнаружить отличительные особенности еврейской крови. В 1934 году биолог, написавший статью для популярного журнала, издававшегося Бюро расовой политики Гросса, ликовал: "Вы только представьте, какие откроются перспективы, если мы сможем идентифицировать не-арийцев с помощью пробирки! Тут уж не помогут ни обман, ни крещение, ни гражданство, ни преме-на фамилии, ни даже изменение формы носа!.. Никто не может переменить свою кровь"40. Однако, несмотря на значительные ассигнования и широкое освещение в прессе, проект не увенчался успехом. Даже оперативная группа Союза нацистских врачей под руководством Гер-харда Вагнера была вынуждена признать поражение41. Ни запах, ни тип крови, ни отпечатки пальцев, ни форма ступни, носа или мочки уха, ни размер черепа, ни какой-либо иной физиологический признак не оказались достаточными для определения "еврейства".

Осознание того, что биологи не смогут определить еврейскую кровь по физиологическим признакам, совпало по времени с гитлеровской "переориентацией" расовой политики (1935 г.). Этнократы жаловались на эмпирическую неопределенность расовой таксономии, однако биологи не смогли им помочь. Отныне физические признаки в охоте за главными отличительными чертами евреев уступили место культурным стереотипам о еврейском характере, и бремя доказательства было переложено с естественных наук на общественные и гуманитарные. Обращаясь к "старым бойцам", пренебрежительно относившимся к профессорскому педантизму, Гросс указал на необходимость расовых исследований. "Хотя справедливость наших расовых идей очевидна для нас без каких бы то ни было дополнительных научных доказательств, подобные доказательства необходимы для борьбы с врагами расовых ценностей"42. Гросс дал понять: бюрократы - люди образованные, и, чтобы нацистское учение смогло их убедить, необходимы научные исследования.

Признаки нового подхода к расовым проблемам проявились в партийной прессе уже в те недели, когда Лёзенер с коллегами находились на подступах к принятию Нюрнбергских законов. Статья, появившаяся в нацистской газете "Der Volkische Beobachter" в августе 1935 года, возвестила о новых веяниях. С первых дней существования партии, писал автор статьи, "расовый инстинкт" составлял глубинную суть национал-социализма. Но пришло время перейти от веры в расовые ценности к эмпирическим исследованиям. Заголовок "На баррикадах интеллекта" давал понять: отныне "еврейская опасность будет подвергаться безжалостному анализу"43. Новая версия оформления "Национал-социалистического ежемесячника", периодического издания, посвященного во

В поисках респектабельного расизлга

217

просам идеологии, возвестила о заре "нового, жизнеутверждающего мировоззрения молодого поколения ученых"44. Этот основанный в 1930 году журнал, печатавший статьи нацистских "интеллектуалов", первоначально издавался на дешевой бумаге, но в середине 30-х годов, когда преследование евреев получило законный статус, "Национал-социалистический ежемесячник" приобрел все приметы серьезного, респектабельного журнала - рисунки, художественные фотографии, стихи, рецензии на книги, статьи с примечаниями. Лингвисты, историки, географы, литературоведы, психологи, культурные географы, физические антропологи в популярной форме знакомили читателей с результатами своих исследований. Типичны были заголовки вроде "Долой Генриха Гейне!" (знаменитого немецкого поэта еврейского происхождения) и "Где я могу найти евреев?" (указатель научных трудов, разоблачающих тайное еврейское влияние). Не прошло и нескольких месяцев после того, как еврейские ветераны опубликовали том патриотических писем, написанных еврейскими солдатами, погибшими за Германию в Великой войне, как теоретик литературы уже успел проделать подробный контент-анализ этих писем и сравнил их с письмами погибших христианских солдат. Типичной являлась его экспертная оценка одного из еврейских писем 1914 года. Еврейский солдат, упомянув о своей прежней антипатии к милитаризму, выражал радость по поводу того, что обрел в сражении свое подлинное "я". И всё же, продолжает он, как бы страстно он ни любил Германию, он не испытывал ненависти к французским и американским солдатам, поскольку они проявили не меньше храбрости, чем он сам. Нацистский литературный критик объявил и эти переживания, и слог, которым они были описаны, "типично еврейскими", поскольку "самокопание чуждо немецкой душе". Немецкие солдаты, писал он, не занимались интроспекцией, они бросались в бой, повинуясь инстинкту, демонстрируя "идеализм в его чистейшем виде"4'. Журнал "Neues Volk", издававшийся Бюро расовой политики, следуя новой тенденции, удвоил количество материалов, посвященных "еврейскому вопросу".

Пока нацистские издания занимались популяризацией расовой науки, специалисты в области ар сальных исследований собирали информацию, необходимую для будущей военной экспансии. Молодые карьеристы из университетов ухватились за возможность быстрого продвижения по службе и получения щедрых ассигаований. К примеру, в Грейфсвальд-ском университете социологи анализировали демографическую информацию о евреях, населявших немецкое Lebensraum (жизненное пространство) в Восточной Европе. Исследователи из Восточноевропейского института при Кенигсбергском университете предоставляли ценную информацию о территории, промышленной инфраструктуре, сельском хозяйстве, этническом составе населения, демографической структуре и путях сообщения46.

Карьера Петера-Хайнца Серафима, "свежеиспеченного нациста", работавшего при Кенигсбергском институте, - характерный пример

218

Глава 8

сочетания в одном лице талантливого социолога и члена партии. Специалист по политэкономии, изучавший центральноевропейские пути сообщения, Серафим, вступив в 1933 году в возрасте 31 года в партию, сменил свою исследовательскую ориентацию - теперь его заинтересовали евреи. Основывая свои исследования преимущественно на свидетельствах еврейских авторов, подчеркивавших тот вклад, который евреи на протяжении веков вносили в немецкую экономическую, культурную и политическую жизнь, Серафим превратил их законную гордость в доказательство их подрывной деятельности. Появившийся в результате иллюстрированный 700-страничный справочник "Еврейство Восточной Европы" стал фундаментальным трудом о "чуждых" народностях, населяющих немецкий Lebensraum47. Вместе с другими специалистами в области ареальных исследований, планировщиками городов и антропогеографами Серафим, движимый этническим идеализмом и соображениями экономической выгоды, был сторонником восточной экспансии. Несколько лет спустя он со своими коллегами-технократами при поддержке группы выпускников университета разработал план колонизации славянской приграничной зоны.

Для других приверженцев расовой науки интеллектуальным домом стал престижный Институт антропологии, человеческой наследственности и евгеники кайзера Вильгельма (K-WI) в Берлине, в течение десятилетий спонсировавший расовые исследования48. Ведущие эксперты, работавшие при институте, внесли вклад в осуществление программы принудительной стерилизации и консультировали по вопросам эвтаназии. Отчасти благодаря авторитету Герхарда Киттеля и его активному сотрудничеству с директором института Ойгеном Фишером K-WI начал спонсировать исследования в области антисемитской культурной и физической антропологии. Заслужив щедрые похвалы за свои выпады 1933 года против "евреев-христиан", Киттель в середине своей карьеры сделал быстрый переход от библейской экзегезы к расистским штудиям. В 1926 году он отмечал, что, цитируя Талмуд, можно доказать почти всё что угодно, и только недоброжелательство может заставить задерживаться на его "негативных" аспектах49. Десять лет спустя Киттель сам стал таким "недоброжелателем", выискивающим негативные аспекты весьма усердно. Получив поддержку спонсируемого государством Немецкого исследовательского общества (Deutsche Forschungs Gemeinschaft), основанного в 1920 году и оставшегося главным источником поддержки научных исследований в Западной Германии после 1945 года, Киттель вместе с другими антропологами собирал информацию о национальном характере и физической типологии евреев'0. Тандем "Киттель - Фишер" трудился над изучением древнего Ближнего Востока, причем Киттель собирал документальные подтверждения опасности, которую представляли еврейские поселения для Римской империи, а Фишер анализировал лицевые пропорции древних изображений, чтобы уяснить наличие или отсутствие "еврейского влияния". Вот одно из типичных "открытий" этой парочки: "Целью [евреев] всегда

В поисках респектабельного расизлш

219

являлась власть над миром. Не важно как: еврейская рабыня, которая, используя подлинные или подложные письма, посредничает между императрицей и еврейской принцессой; или еврейский финансист, собирающий налоги в Египте, который становится "другом" императора и личным банкиром императрицы... всегда, во все времена, в двадцатом веке точно так же, как и в первом, мировое еврейство мечтает об абсолютной власти - и в этом, и в грядущем мире"51.

Расовые штудии (Rassenkunde) вошли обязательной составной частью во многие дисциплины; потребовались новые учебники, в которых не было места "устаревшим" гуманистическим ценностям. Научные общества награждали исследовательские проекты, способствовавшие развитию расового мышления. Пресс-конференции, освещение в СМИ, церемонии награждения повышали общественный статус расовой науки. Поддерживаемые партией и государством, расовые исследователи сумели создать видимость бурной научной жизни, однако внимательный взгляд обнаруживает, что вся эта так называемая "наука" просто облекала в современные научные термины традиционные христианские стереотипы о евреях. Ярость, отразившаяся в "Майн кампф" и ранних речах Гитлера, теперь нашла свое выражение в тяжеловесной, насыщенной терминами научной прозе. Социологи бросились искать отличительные признаки расы в менталитете, характере и наследственности, а литературные критики обнаруживали расу в специфических жанрах и темах. С помощью категорий крови и расы пытались выразить суть того разъедающего современного духа, который почти уничтожил национальное духовное здоровье в Веймарской Германии.

Снова подняв известную ницшеанскую тему, расовые ревизионисты обличали лишенную ценностей науку как симптом вырождающейся западной, собственно говоря, "еврейской" цивилизации и с одобрением цитировали руководителя Союза нацистских врачей Герхард а Вагнера, утверждавшего, что только один научный вопрос имеет значение: "Полезен ли я моему Volk?"52 Восторженный выпускник университета сравнивал себя с гуманистом эпохи Возрождения, сбежавшим из бесплодного схоластического Парижа: он точно так же радовался освобождению от скованности и формализма университетской жизни'3. Сражаясь с "бесплодным материализмом", типичным и для индивидуалистов-либералов, и для классово ориентированных марксистов, честолюбивая научная молодежь бросилась переосмыслять традиционные научные дисциплины с учетом третьей перспективы - расы.

В середине 30-х годов было образовано пять независимых от университетов институтов антисемитских исследований, которые должны были изучать еврейское влияние в естественных науках, культуре, истории, юриспруденции и религии. Первым из них стал Институт физики, чисто формально связанный с Гейдельбергским университетом. Спустя несколько месяцев в Берлине был основан Рейхсинститут истории новой Германии. Карл Шмитт начал борьбу с еврейским влиянием в немецкой юриспруденции, а Альфред Розенберг основал во Франк-

220

Глава 8

V"l г I I I и

17 74 1845 1855 1865 187 5 1885

1005 1010 1020 1030

4 ООО 8 ООО 11 ООО 24 ООО 4 5 000 С>4 ООО 86 ООО 0Q ООО 144 000 МО ООО 440 000

Ил. 43. "Количество евреев, проживающих в Берлине" - данные с 1774 по

Сведения о росте численности всего населения Берлина не приводятся и, соответственно, картина еврейского присутствия сильно преувеличена. Для наглядности статистические данные сопровождает фотография трех ортодоксальных евреев и цитата из неортодоксального еврея Вальтера Ратенау, президента электрической компании AEG, организатора экономической мобилизации Германии во время Первой мировой войны и министра иностранных дел в 1922 г. (был убит антисемитами). "Странное зрелище! - писал Ратенау в 1902 г. - В самом сердце немецкой жизни - чужая, независимая раса... азиатская орда из восточных пустынь!.. Так они живут, в полудобровольных гетто, - не подлинные члены Volk, но чуждый организм в его теле". Антисемитские исследователи создали целую поддисциплину, используя самокритичные высказывания евреев.

фурте антисемитский исторический институт и библиотеку - франкфуртский Рейхсинститут по изучению еврейского вопроса соперничал с берлинским. Пятая инициатива - Институт по изучению и искоренению еврейского влияния в немецкой религиозной жизни - возник в конце 30-х годов под эгидой Протестантской Церкви; особой официальной поддержкой он не пользовался. Все эти институты должны были предоставить "эмпирические доказательства" существования особого еврейского характера, коль скоро расовые биологи расстались с надеждой найти неопровержимые признаки расовой идентичности.

Междисциплинарный подход, широкая публичная огласка и политическая ориентация этих новых институтов явились прообразом позднейших аналитических центров. Церемонии открытия, роскошные банкеты, ежегодные съезды становились публичными событиями, повышавшими престиж расовой науки как независимой, но многогранной дисциплины. Газетные заголовки, извещавшие о присутствии "тех, кто творит историю", превращали каждое академическое заседание в информационный повод, демонстрировавший тесное единение специалистов из различных областей науки с партийными функционерами и

1930 г.

В поисках респектабельного расизма

221

этнократами54. Типичная для тогдашней нацистской прессы статья сообщала о том, как "полные глубокой серьезности члены Гитлерюгенда, молодые немецкие рабочие и студенты сидели вместе с женщинами и мужчинами из всех слоев общества [и] внимали словам немецких ученых"50. В пресс-релизах восхвалялись достижения этих исторических, юридических и теологических институтов расовых исследований. "Фактические доказательства" зловещего еврейского влияния не только сообщались представителям СМИ; сделанные этими институтами "открытия" популяризировались в изящно переплетенных томах, удобных в обращении справочниках, библиографических списках, атласах и роскошных подарочных изданиях50.

Пока СМИ оповещали о научных доказательствах "еврейской опасности", сам Гитлер воздерживался на публике от обсуждений теоретических или практических аспектов расизма. Хотя фюрер, по всей видимости, санкционировал создание этих институтов, он не появлялся ни на церемониях открытия, ни на собраниях. Не все из этих пяти институтов получали щедрые ассигнования и обладали общественным авторитетом, но в целом им всё же удалось примирить с "холодным погромом" образованных немцев среднего класса. Не ставя более во главу угла биологическую концепцию "крови", они превратили расовую фобию из идеологии в достоверную науку: доказав существование "разъедающего еврейского духа". Их академический тон в сочетании с вниманием СМИ рационализовал "пристойное" устранение евреев из общественной жизни и сделал популярной идею о том, что евреям нет места в Германии.

Первый из нацистских аналитических центро^ так называемый Институт Ленарда, был основан двумя физиками, Иоханнесом Штар-ком и Филиппом Ленардом, с целью опровержения "еврейской" физики Эйнштейна5'. В 20-х годах оба ученых пользовались в научных кругах репутацией склочников, но после 1933 года, когда они приветствовали Гитлера как "естествоиспытателя, ищущего Истину эмпирическим методом", эти деятели привлекли внимание нацистских вождей'8. Оба ученых подчеркивали, что не имеют никакого отношения к биологическому расизму, поскольку, как отмечал Ленард, именно "еврейский менталитет", а вовсе не кровь заразил арийских ученых (в том числе Вернера Гейзенберга)59. Штарк и Ленард осуждали "примитивных антисемитов", считавших, что еврейское влияние может распространяться только лицами еврейского происхождения. Германию, утверждала эта пара, "нельзя освободить от евреев", преследуя только тех, "у кого горбатый нос или курчавые волосы", ученым-не-евреям необходимо избавиться от еврейских идей.

"Das Schwarze Korps", журнал СС, опубликовал статью Штарка и Ленарда, направленную против "белых евреев" - так они называли любого, кто был сторонником квантовой физики и теории относительности Эйнштейна00. Получив одобрение нобелевских лауреатов, Штарк и Ленард описали те особенности менталитета, которые являлись, по их

222

Глава 8

мнению, типично еврейскими. Главными оказались склонность к мудрствованию и корыстолюбие. Немецкий ум, утверждали они, чуждый еврейскому стремлению к излишней сложности, сумеет создать стройную и изящную альтернативу релятивистской физической Вселенной Эйнштейна. По ряду причин (не в последнюю очередь личностного плана) дела у нового физического института складывались не блестяще. В 1936 году, когда Ленарда обошли вниманием в поисках кандидата на место преемника физика Макса Планка, стало очевидным, что антисемитизм не пользуется популярностью в мире экспериментальной физики.

Куда лучше чувствовал себя расовый ревизионизм в области гуманитарных и общественных наук. Как только образ "смертельного врага" переместился из биологической в культурную сферу, еврейскую опасность стали определять не через физические, а через психические особенности01. Буйное цветение новаторских метатеорий быстро сделало историю королевой расовых наук. В начале 1935 года Министерства образования и пропаганды поручили Вальтеру Франку, малоизвестному историку и нацисту со стажем, создать Рейхсинститут истории новой Германии02. Хотя Франк публиковал монографии на расистские темы и написал популярную историю нацистской партии, ему не удалось получить место в университете. Явно наслаждаясь своим новым положением, он обрушился на старшее поколение ученых, которых в насмешку называл "недогреками" за их преклонение перед чуждой афинской культурой. "В трудные годы борьбы национал-социалистическое движение не получало от недогреков ничего, кроме бесконечного презрения... Но как только национал-социализм победил, они мгновенно изменились... Недогреки сбежались со всех сторон, эрудированные, самоуверенные, бесхарактерные, громко кричащие "Хайль Гитлер!" и предлагающие "интеллектуально обосновать победу национал-социализма""03.

В своем приветственном обращении, посвященном основанию Рейхс-института истории новой Германии, Франк обещал совместить "опыт старого поколения и энергию нового" и направить институт "в самую гущу" схватки и "с беспочвенным интеллектуализмом" ученых, не являвшихся членами нацистской партии, и с чрезмерным рвением малообразованных "старых бойцов"04. "Целостное национал-социалистическое Weltanschauung породит новый тип немецкого ученого... шагающего под знаменем нового духовного авторитета"05. За последующие шесть лет состав комитета экспертов Франка увеличился с 25 до 69 членов00. Список публикаций рос быстрыми темпами.

Как и при любом научно-исследовательском институте, специалисты, привлекавшиеся Рейхсинститутом истории новой Германии, составляли исчерпывающие библиографии, выпускали критические издания и отчеты об архивных открытиях, давали новую интерпретацию главным историческим событиям. В статьях и монографиях эти расовые ревизионисты дали новую жизнь застарелым христианским предрассудкам. Обрабатывая обширный фактический материал, исторические де-

В поисках респектабельного расизлга

223

Ил. 44. Объединяя вводящую в заблуждение статистику с фотографиями, "кривая расового загрязнения" создавала впечатление объективного характера "опасности" браков между евреями и христианами. Исследования, проводившиеся под эгидой нацистских аналитических центров, быстро находили путь в массовую печать, пропагандировались посредством кинематографа и выставок.

Публ. по изд.: Volk und Rasse. 1937. № 12. S. 390. Приношу благодарность Роберту Проктору за идентификацию этой иллюстрации.

мографы прослеживали на протяжении нескольких поколений негативные последствия "междурасовых" браков в различных культурах. Ссылаясь на экономиста Вернера Зомбарта и опровергая теорию Макса Вебера, связывавшего меркантильный капитализм с протестантской этикой, социологи приписывали возникновение капитализма пагубному влиянию еврейского материализма. Историки-компаративисты обнаружили, что мощь Пруссии во многом была обязана приливу крови эми

224

Глава 8

грантов-гугенотов, тогда как еврейская кровь только вредила Пруссии. В отличие от традиционной истории протестантской Реформации, делавшей акцент на проблемах теологии, нацистские ученые переосмыслили религиозный протест в расовых категориях.

Объясняя исторический процесс с помощью расовой диалектики, пришедшей на смену идеализму Гегеля и материализму Маркса, Франк и его коллеги пересмотрели традиционную периодизацию и ввели новые поворотные пункты - к примеру, "надир" 11 марта 1912 года (когда евреи были полностью уравнены в правах с немцами) и "зенит" 15 сентября 1935 года (когда Нюрнбергские законы восстановили сегрегацию). Радостно возбужденные обретением новой парадигмы, нацистские историки предсказывали, что день, когда Гитлер стал канцлером, 30 января 1933 года, в качестве исторического водораздела затмит 14 июля 1789 года07. Тем самым они хотели сказать не только то, что нацистская революция превзойдет французскую своим величием, но и то, что биологически обусловленный общественный строй навсегда покончит с либеральным универсализмом 1789 года. Если французская революция пыталась воплотить в жизнь иллюзию всеобщего равенства, то нацистская революция стала зарей героической эры, признающей факт биологического неравенства.

Историки воскресили былую горечь из-за утраты Германией колоний после Первой мировой войны08 и превратили в героев тех, о ком уже успели позабыть. Довоенный губернатор немецкой Восточной Африки Карл Петере09, садист, женоненавистник и расист, стал культовой фигурой, а фильм "От Kruger", посвященный другому колониальному губернатору, собирал большие аудитории70. В то время как марксисты рассматривали русскую революцию как классовый конфликт, нацистские ученые реинтерпретировали ее как расовую борьбу "низших" евреев-большевиков и "высшего" белого российского дворянства. Внушительная антология Рольфа Л. Фаренкрога "История Европы как судьба расы" с предисловием Гросса охватывала основные события, начиная с доисторических времен и кончая приходом Гитлера к власти на пространстве от Атлантики до Урала. Завершающий антологию очерк "Биологическая социология" излагал основные принципы новой ортодоксии, согласно которой расовая борьба является главным двигателем исторического процесса71.

Камнем преткновения для историков-антисемитов стала проблема тех, кого нацистские физики называли "белыми евреями". Непонятно было, что делать с христианскими писателями, черпавшими вдохновение у еврейских авторов. В 1939 году в предисловии к монографии, посвященной расовым вопросам, Вальтер Франк сформулировал дилемму: "Еврей - носитель чуждой крови и, следовательно, враг. Не может быть немецких евреев, однако есть миллионы немецких протестантов и немецких католиков, живущих в еврейских традициях"72. Коль скоро раса была отделена от биологии и отождествлена с расовой опасностью, логично было сделать следующий шаг - дать определение специфически еврейскому менталитету, который мог заразить представителей Volk.

Ил. 45. Евреи - ветераны Первой мировой войны поместили акварель Макса Либермана, выдержанную в бледно-красных и серых тонах, на фронтисписе сборника солдатских писем, опубликованного ими, чтобы опровергнуть лживые утверждения о том, что во время войны евреи уклонялись от службы в армии. Эти письма еврейских солдат, не вернувшихся с поля боя, красноречиво свидетельствуют об их преданности отечеству. Макс Либер-ман, самый знаменитый немецкий художник рубежа веков, изобразив женщину, скорбящую у гроба дорогого ей человека под сенью имперского немецкого флага, надеялся тронуть сердца зрителей. Художественные достоинства этой бледной акварели резко контрастируют с броской графикой нацистских рекламных художников.

Публ. по изд.: Kriegsbriefe gefallener deutscher Juden. Bedin, 1935.

226

Глава 8

К охоте за неуловимым еврейским духом присоединились и законоведы. Юристы, постоянно испытывавшие затруднения в применении этнических категорий к конкретным ситуациям, требовали от теоретиков внесения ясности. Подобно рейхсминистру юстиции Францу Гюртнеру, им приходилось разрываться между профессиональным уважением к государству, основанном на праве (Rechtsstaat), и лояльностью по отношению к диктатуре (Ftihrerstaat), основанной на "расовом инстинкте". На Нюрнбергском съезде 1935 года Ганс Франк, глава Союза нацистских юристов, признал: юристы "стоят среди обломков рухнувшей правовой системы". Вину за продолжавшийся беспорядок Франк возложил на еврейское влияние. В духе Штарка и Ленарда он дал обещание покончить с еврейской ментальностью, продолжавшей загрязнять немецкое право даже и после того, как сами евреи были изгнаны, и их книги удалены из библиотек.

Во время конференции по "деиудаизации", состоявшейся в октябре 1936 года, на которой присутствовали 100 из 400 профессоров юриспруденции юридических учебных заведений Германии, Ганс Франк восславил "историческую ответственность" арийцев, поддерживающих высочайшие стандарты правосудия. "Мы должны быть благодарны фюреру" за то, что он поддерживает начинание "одновременно и благородное, и объективно необходимое". Настало время покончить с условиями, "благоприятствующими набирающему темпы заражению" Volk. Мы, заключил Франк, не должны слушать никого, кроме своей совести, а "совесть говорит нам, что... мы имеем право быть хозяевами в собственном доме"73.

Чтобы подчеркнуть важность инициативы, Ганс Франк назначил директором Института права Карла Шмитта и пригласил на церемонию открытия целый ряд знаменитостей, включая Юлиуса Штрайхера и Мартина Хайдеггера. Шмитт явился удачной кандидатурой, поскольку недавно одобрил Нюрнбергские расовые законы, направленные на восстановление "германской конституционной свободы". Шмитт разъяснил: "Впервые наше понимание конституционньгх принципов снова стало немецким. Немецкая кровь и немецкая честь стали основными принципами немецкого права, а государство - выражением расовой силы и единства"74. Выступая на конференции, Шмитт объявил расовую чистку благородным делом и перевел закрученные тирады грубых антисемитов на свой лаконичный и сжатый язык. "Отношение еврея к нашей интеллектуальной работе есть отношение паразитическое, тактическое и коммерческое... Обладая отменной сообразительностью, он умеет говорить нужные вещи в нужное время. Таков его инстинкт - инстинкт паразита и прирожденного торгаша"73. Поддержав призыв нацистских вождей "к оздоровительному изгнанию бесов", Шмитт приветствовал "схватку мировоззрений - еврейской жестокости и бесстыдства" и немецкой этнической чести. "Еврей бесплоден и негфодуктивен", ему нечего сказать нам, "как бы усердно он ни приспосабливался и как бы умело ни накапливал информацию". Он "опасен", поскольку, как все паразиты, является симптомом нашей слабости. Юристы, которых сбивали с толку спорные случаи и аномалии,

В поисках респектабельного расизлга

227

Ил. 46. "Духовное нашествие евреев". Стенд из Дрезденского музея гигиены. Портреты евреев, сыгравших заметную роль в немецкой истории, в сочетании с вводящим в заблуждение графиком, придавали видимость объективности утверждениям о том, что евреи доминировали в общественной жизни Веймарской республики. Баварский Штаатсархив, Мюнхен.

возлагали ответственность за возникавшую неразбериху на евреев и "еврейское влияние". Сторонник бюрократических мер, Шмитт критически отозвался о "эмоциональном антисемитизме, не способном справиться с еврейским влиянием" и закончил конференцию цитатой из "Майн кампф": "Защищая себя от еврея... я выполняю волю Господа"76. В газетах и выпусках новостей "очищение" немецкого закона от еврейского влияния воспевалось чуть ли не как святая обязанность.

Участники конференции обратили особое внимание на учебники, статьи по вопросам права и вошедшие в историю судебные решения, фамилии авторов которых "звучали по-еврейски". Всех беспокоила проблема "белых евреев". Задача перед ревнителями "чисто немецкого права" стояла грандиозная: чего стоил хотя бы такой вопрос - достаточно ли только убрать ссылки на еврейские источники, оставив сами идеи, или уж заодно отказаться и от идей. Чтобы уберечь этнических немецких юристов от вредных влияний, начали составлять индекс запрещенных статей и экспертных заключений. Одно это начинание требовало столько сил, что представляется вполне понятным беспокойство Шмитта о "смятении, в которое могла быть ввергнута учащаяся

228

Глава 8

на юридических факультетах молодежь". Были опубликованы протоколы конференции 1936 года, однако деиудаизация юриспруденции так и не была поставлена на систематическую основу - то ли из-за непомерной сложности задачи, то ли потому, что Шмитт впал в немилость.

Четвертый научный центр, Рейхсинститут изучения еврейского вопроса, был основан во Франкфурте коллегой Франка Вильгельмом Грау77. Соперничество между нацистскими вождями, равно как и престижность антисемитских исследований, заставляло оба рейхсинститу-та, и берлинский, и франкфуртский, усердствовать в конфискации еврейских библиотек, выпуске роскошных изданий и устраивании публичных мероприятий78. Выходивший раз в две недели журнал "Корреспонденция по еврейскому вопросу", издававшийся историком Вильгельмом Циглером, собрал вокруг себя кружок исследователей-единомышленников. Грау и его коллеги, интерпретируя еврейскую историю как историю мирового зла, придумали нацистскому антисемитизму почтенную родословную, начинавшуюся с римских императоров и включавшую в себя Мартина Лютера и Гёте. Более десятка роскошно изданных томов знакомили с документальными свидетельствами интеллектуальной и социальной истории самообороны христиан от еврейства. В контексте буржуазной культуры, для которой книги являлись одним из важных показателей общественного положения, солидный вид этих изданий и беспартийность их издателей не могли не впечатлять.

Типичным примером такого рода изданий может служить "Антисемитизм в словах и образах: Мировой спор о еврейском вопросе" Теодора Пугеля (1936), 324-страничный том в твердой обложке форматом 12 х 18 дюймов, отпечатанный на глянцевой бумаге. Помещенная на фронтисписе фотография арки Тита79, воздвигнутой в 81 году н. э. после подавления иудейского восстания, с подписью: "Каменная песнь в честь победы над евреями", напоминала о разрушении Иерусалимского храма. Педантично указывая источники, цитируя Шекспира, Гёте и прочих классиков, автор рисовал картину борьбы против еврейского доминирования на протяжении всей европейской истории, не забывая также о Восточной Европе, Америке и Африке. Обрушиваясь на вульгарных антисемитов, автор разъяснял, что "ни один культурный человек" не желает, чтобы "еврейский вопрос" решался "варварскими и культурно чуждыми нам" средствами. С еврейством, заражающим мир, подобно "чуме", может справиться только беспристрастная, объективная наука. Евреи - плуты и обманщики, восклицал автор, но это не значит, что высшие по отношению к ним арийцы должны им подражать: "Мы не желаем лишать евреев их гражданских прав, мы только хотим наделить их особыми правами - правами гостей", поскольку только "четкое отделение" от евреев сможет принести успокоение немецкой совести80.

Учебники, популярные справочники, выпуски новостей мгновенно реагировали на новейшие антисемитские открытия. Типичным примером издания, распространяющего дезинформацию о еврейском харак

В поисках респектабельного расизлш

229

тере, является фотоальбом "Вечный жид: фотодокументы", автор которого, журналист Ганс Дибов, рассматривал такие специфические темы, как "происхождение еврейского носа" или родство между кочевыми пустынными евреями и евреями городских гетто. На основе этого альбома зимой 1937/38 года была устроена нашумевшая выставка, которую посетили более полумиллиона человек. Альбом открывался стихотворением, написанным в 1913 году "ненавидящим самого себя" евреем. Последующий текст был посвящен доказательствам того, что немцы в течение десятилетий делали всё, чтобы евреи могли почувствовать себя в Германии как дома. Но "евреи не сдавались! Они отвергали все предложенные им возможности стать немцами; в то время как нация добровольно подвергала себя биологическому ущербу... евреев не удалось ассимилировать". Немцы от всей души желали обращаться с евреями вежливо, однако в конце концов их терпение истощилось. "Представленные здесь картины еврейского варварства предостерегают нас: евреи неисправимы".

На фотографиях можно было увидеть евреев в Палестине, разъезжавших в дорогих автомобилях, евреев в гетто и евреев в Нью-Йорке, расположившихся на веранде турецкой бани. Подпись "Лицо - зеркало души" сопровождала портреты известных евреев (один из них был снят в компании знаменитой афроамериканской танцовщицы Джозе-фины Бейкер) со взглядами, полными "великой еврейской ненависти". Типичным был заголовок: "Германия - первая страна, легально разрешившая еврейский вопрос". Польский журналист описывал "необычно тихие толпы людей, впитывавших эти нагромождения фактов; жутко было смотреть на их беспощадные лица"81. Общество, признавшее существование еврейского вопроса, готово было смириться с гражданской смертью евреев.

Тысяча девятьсот тридцать восьмой год был ознаменован двумя вспышками насилия - нападениями на австрийских евреев, начавшимися после того, как немецкие войска оккупировали Австрию в марте, и погромом с 9 на 10 ноября 1938 года, прозванным нацистами Хрустальной ночью. После того как молодой еврей застрелил советника немецкого посольства в Париже, речь Геббельса, произнесенная перед нацистскими партийными руководителями, собравшимися в Мюнхене, чтобы отпраздновать очередную годовщину Пивного путча, вдохновила штурмовиков на разрушение синагог, разграбление магазинов и избиение евреев по всей Германии. Разнузданная жестокость и вандализм вызвали негативную реакцию в обществе. Когда нацистские вожди утихомирили разгулявшихся штурмовиков, в дело вступили ученые-антисемиты, косвенно оправдывавшие произошедшее, предъявляя всё новые и новые доказательства еврейской порочности.

По инициативе Рейхсинсгитута истории новой Германии в главной аудитории Берлинского университета был зачитан цикл публичных лекций на тему "Иудаизм и еврейский вопрос". Начинался цикл лекцией Вальтера Франка (транслировавшейся по радио) о деле Дрейфуса

Ил. 47. "Вечный жид".

Плакат, рекламирующий "документальный фильм о мировом еврействе" (1941), основанный на фотоальбоме и выставке Ганса Дибова. Разнообразие лиц в сочетании с надписью, стилизованной под еврейский шрифт, и звездой Давида давало понять, что евреи во всех своих обличьях имели лишь одну цель - вредить Volk.

Репродукция плаката предоставлена Рендалом Битверком. Архив немецкой пропаганды, Кэлвин-колледж.

В поисках респектабельного расизма

231

во Франции - помилование Дрейфуса приписывалось влиянию международного еврейства82. Антисемитские афоризмы распространялись для использования в местных газетах, а нацистское агентство печати рекомендовало редакторам использовать новые факты так, чтобы до читателей доходила основная суть послания: "Немецкий Volk, теперь ты получил возможность узнавать, как и где тебе навредили евреи!" Явно пытаясь умиротворить общественность, возмущенную ноябрьским погромом, пресса изображала "еврея" как типичного спекулянта, террориста, сепаратиста, "архитектора [зарубежных] экономических бойкотов" и врага нравственности. Выразителен заголовок одной из статей: "Если не помогла доброта, поможет строгость: четкое отделение [евреев от не-евреев]"83.

Поощряемые местными отделениями Бюро расовой политики, историки поднимали муниципальные и церковные архивы, разыскивая антисемитские постановления и доказательства еврейских злодеяний. Одним из самых активных исследователей в этом направлении был доктор Ганс Мауэрсберг из северного отделения БРП, сок