Лидия Гинзбург | Читаю

недавно изданную книгу Лидии Гинзбург ("Проза военных лет"). В основном все это ("Записки блокадного человека") читал раньше. Но как же здорово. Как она "расщепляет" все это. Психологизм доведенный до максимума. Универсальные, точные и краткие формулы. И при этом без использования недорогих приемов - "визуализация" ужасов итп шняги. Иногда даже кажется, что ее "разбор" местами излишне детален и подробен - на некоторых страницах становится скучновато. Удивлен, что многие из ее текстов до сих пор не отсканированы, надо поправить эту недоработку.

"Уроки истории необходимо помнить, чтобы история нас не растоптала. Уроки истории необходимо забывать, чтобы история могла продолжаться".

Отличный кусок (в доп. материалах он объемнее и раскрыт полнее, в "Записках" сокращен, но главное - "непонимающее раскаяние" и "невозможность восстановить переживание" - на месте):

Сытый не разумеет голодного, в том числе, самого себя. Отъедаясь, человек постепенно терял понимание себя - такого, каким он был в месяцы большого голода. Блокадные люди все прочнее забывали свои ощущения, но они вспоминали факты. На свет правил поведения, уже тяготеющих к норме, факты медленно выползали из помутившейся памяти.

...Так ей хотелось конфет. Зачем я съел эту конфету" Можно было не съесть эту конфету. И все было бы хоть немного лучше...

Это блокадный человек думает о жене, матери, чья смерть сделала съеденную конфету необратимой. Рассеивается туман дистрофии, и отчужденный от самого себя человек лицом к лицу встречает предметы своего стыда и раскаяния. Для переживших блокаду раскаяние было так же неизбежно, как дистрофические изменения организма. Притом тяжелая его разновидность - непонимающее раскаяние. Человек помнит факт и не может восстановить переживание; переживание куска хлеба, конфеты, побуждавшее его к жестоким, к бесчестным, к унижающим поступкам.

...А крик из-за этих пшенных котлет... сгоревших... Крик и отчаяние, до слез...

Быть может, он еще будет сидеть в ресторане, после обеда, помрачневший от слишком обильной еды, которая наводит уныние и отбивает охоту работать. Быть может, в ожидании официанта со счетом он случайно уставится в хлебницу с темными и белыми ломтиками. И этот почти нетронутый хлеб сведет вдруг осоловелое сознание судорогой воспоминаний.

Жалость - разрушительнейшая из страстей, и, в отличие от любви и от злобы, она не проходит.