На первую страницу номера

На главную страницу сайта

Написать письмо

СДВИГ

© Московская
рок-лаборатория

Сергей Жариков

"РОК-Н-РОЛЛ НА РУСИ"

(обретение имени)

Ар. Семенов

Н.Тихонова

"NOT FOR SALE!"

с точки зрения тети-искусствоведа

Н.Тихонова

ВОКРУГ "АУКЦИОНА"

А.Троицкий

"ROCK IN RUSSIA"

ПАНК-РОК? КУ-КУ

В.Виш

ЧТО ЭТО?

РАЗМЫШЛЕНИЯ РОК-СТАРУХИ О МОСКОВСКОМ МУЗЫКАЛЬНОМ ФЕСТИВАЛЕ МИРА, ЗАПИСАННЫЕ ЕЙ САМОЙ

А.Сергеев

"РАНЬШЕ ЭТОГО НИКТО НЕ ДЕЛАЛ"

Составители: О.Опрятная, А.Попов

Фото: М.Грушин, А.Белянчев,  Е.Военский, К.Корнешов

Дизайн: Д.Захаров, В.Родзянко

Набор: Е.Гамалей

Технический редактор: А.Веселов

А.СЕРГЕЕВ

„РАНЬШЕ ЭТОГО НИКТО НЕ ДЕЛАЛ

Жуткая толчея, но у него получается быть заметным в любой толчее, вроде бы не выделяясь из нее ни одеждой, ни ростом. „Привет, Володя!" Мой собеседник — Владимир Рацкевич, — лидер легендарных „Рубинов", „Рубиновой атаки", „Цитадели", „Тенниса", „Вектора" и т. п. Названия менялись часто, но не только по своей вине, не только из-за смены имиджа стиля, состава, до чего он был большой охотник, но и по прочинам административно-бюрократическим. Стоило Рацкелле/ так его называли тогда, в прошлом десятилетии/ дать несколько концертов под очередным новым названием, как группа попадала в замечательный памятник эпохи: „Список ВИА, проведение концертов которых не рекомендовано на территории г. Москвы. Кажется, так назывался этот манускрипт.

С Рацкеллой мы общались довольно часто, но касательно его музыкальной деятельности все сводилось к вопросу „Когда сейшен?" А вот теперь начнем все с начала:

— Помнится, ты учился в МИСИ, все вроде было ясно, мог стать прорабом, а занялся рок-н-роллом. Почему?

— Все началось еще до МИСИ, в школе. Были пластинки такие, „на ребрах". И уже тогда было ясно, что это какая-то новая культура, на которую есть смысл обратить внимание. Это было ни с чем не сравнимо, поскольку такого эмоционального подъема ни от одного другого вида искусства ожидать не приходилось.

Потом появились музыканты. Сразу довольно много,, но no-началу играли просто в подъездах. Там звучали интерпретации „Битлз", „Кинкс", „Энималз", „Трогглз", Свингинг Блю Джинс", и вся эта подъездная жизнь постепенно начала перерастать в образование разных коллективов.

Я свою музыкальную жизнь начал с того, что пришел в одну группу у себя в школе и предложил свои услуги как барабанщик. После первых двух ударов эта кампания пожала плечами и сказала: „Н-да. Ну, ладно..." В общем, ничего не сказали, но я все понял. Однако через три дня пришел к ним с другой идеей. В каком-то польском журнальчике я вычитал, что существует генератор звука с регулятором, который меняет не громкость, а тон звука, „Вот! — подумал я. — Это то новое, что ни у кого нет. Вот тот инструмент, которым я буду владеть в совершенстве и который, разумеется, принесет любой группе успех. Действительно, такого еще не было. Я не говорю, что изобрел синтезатор, просто самостоятельно до гадался, что это можно применять в музыке, но тут мне дали понять, что музыканты в этой группе весьма консервативные и играть они будут как „Шедоуз" (Или „Вентурез"? не помню уже их кумиров..) Потом они с ухмылкой спросили: „Да ты, может, еще и петь захочешь?", — петь по тем временам было жуткой вольностью. Была в моде такая концепция, что весь экстаз должен происходить от того, что на сцене смирно стоят молодые люди и играют на электрогитарах, не выдавая своих эмоций, а петь ни в коем случае: „Музыкант должен быть холоден!" Вот так вот.

— А, кстати, какая была первая команда в Москве, которую ты „живьем" услышал?

— "Безбожники"... Нет, это были все-таки „Славяне"... и было это, пожалуй, в 1967 году.

— Градский там уже был?

— Не помню. Был там некто Копылов — внук или племянник какого-то „большого" человека.

Атмосфера на концерте была элитарная. Происходило все в кафе, столики были накрыты. Когда мы вошли, уже играла музыка. Они играли „Роллинг Сто-унз". Мы спросили: „А почему не „Битлз?" Ведь „Битлз" занимали все ведущие места?" А нам ответили: „Битлз" — это пошлость." Строго так. Вот такие уже тогда были дела.

Часть народу сидела на полу. Все были „заджинсованные", но спортивного, такого „плейбойского" вида. Ну, и всеобщий экстаз и суматоха.

— А когда же появилась „Рубиновая атака"?

— В 1967 году мы вместе с Лешей Тегиным попали в группу, которая называлась „Святые", т. е. „Saints" /название было английского/. Тогда были популярны „Холлиз", а мы увлекались „Роллинг Стоунз", и я предложил называться „Рубинами". После различных тусовок сформировался такой состав. Самойлов — барабаны/ в последствии организатор и руководитель „Последнего шанса" — прим. автора/, Лешенко — бас, Тегин и я — гитары.

Сначала мы взялись за музыку „Шедоуз", а потом, когда Тегин ушел, за „Стоунз" и „Дорз", т. е. делали вещи с голосовыми раскладками, и вот, как-то после очередного концерта, решили усилить название и стали „Рубиновой Атакой".

— Сам я первый раз пошел на концерт „Рубиновой Атаки" в 1973 году, а когда был твой первый концерт? Что и где вы играли?

— Это случилось зимой 1967 года в актовом зале Института физики земли им. Шмидта. Мы тогда там репетировали, аппаратура была... Гитары включали В магнитофон вместо усилителя, динамики из комплекта кинопроектора. Гитары, разумеется, самодельные. И был один замечательный усилитель конструкции нашего оператора. Он состоял из целой гирлянды последоваетльно соединенных коробок, в каждой из которых было собрано по одному каскаду. И тогда уже мы впервые услышали интересное предложение, которое периодически потом повторялось от различных представителей всяческой администрации: „Выключить гитары из электрической сети и играть так". Выступали мы после торжественного заседания. Публика — различная научная братия, даже какие-то академики, (хоз.часть, местком, профком и т.п.) К нашему удивлению очень организованно после каждой вещи хлопали, но потом выяснилось, что женам многих ответственных работников, особенно по хозяйственной части, не понравился наш внешний вид, прически и вообще: „Громко, очень громко". На следующий день вызвали нашего оператора /он там работал/. Заведующий этим залом сказал: „Такой джаз нас не устраивает. Нам нужен настоящий танцевальный оркестр". Таким образом после первого концерта мы лишились первой базы. А играли инструментальные обработки „Битлз" и „Шедоуз"...

— А какой концерт запомнился тебе больше всего?

— В ДК „Энергетик" (тот, что на набережной Москва-реки, там еще забор с железными воротами). Кроме нас должны были еще выступать какие-то артисты из театра им. В. Маяковского. А перед началом концерта в фойе играла еще малоизвестная тогда группа „Машина времени". Народу собралось столько, что оказались забитыми все проходы. Администрация ДК поспешно закрыла ворота, и актеры из театра к началу концерта не попали. Они просто не смогли подойти к зданию. Публика собралась почти целиком „наша". Вела себя крайне раскованно, орала, свистела, танцевала, трясла хаером и вообще всячески оттягивалась. Да и мы сами вырядились в какие-то шкуры — на Баски /Лешенко/ были штаны из искусственного меха — и вытворяли черте-что. Где-то после первых двух вещей публика, оставшаяся на улице, выломала эти железные ворота и ворвалась, сметя контроль, в ДК, народ полез и на сцену, а по пожарной лестнице пробрались эти артисты. Конферансье тут же прервал концерт и объявил, что „Рубиновая атака" продолжит играть после того, как выступят артисты театра им. В. Маяковского В него полетели различные предметы, слава богу, что не тяжелые, пришлось бедняге смываться со сцены. Мы же продолжили, а артисты эти так и не выступили.

Мы всегда за собой таскали большую команду „наших", иногда даже отменяли концерты, если организаторы устраивали напряги с проходом.

— Да, у меня до сих пор в памяти Баски, оравший в микрофон дружинникам на входе: „Пока этих волосатых не пропустите, играть не будем!!!"

Но, Рацкел, ты же автор еще одного довольно известного названия — „Високосное лето".

— Дело было так. Летом 1972 года Лешенко и Самойлов подались отдыхать на юг. Вместе с нами базировалась тогда наччинающая группа „Садко", клавишник и гитарист которой тоже смылись из Москвы. В то время еще силен был дух — как бы сказать? -Вудстока, и мне захотелось попробовать поиграть жестокое буги, как оно прозвучало на том фестивале, уж не помню у кого. Тогда этого в Москве никто не делал. Я соблазнил этой идеей басиста и барабанщика из „Садко", т. е. Зайцева и Шевелева. Оставалось придумать название. Происходило это, как я уже говорил, летом 1972 года, когда из-за жары под Москвой горели торфянники и над городом иногда висел натуральный дым. Год был високосный. Так и появилось „Високосное лето". /Вот они где — корни актуальности, боевитости, гражданского пафоса и т. д. и т. п. современного сов. рока, дорогие товарищи! — прим. автора./ Мы дали концерт в „Синей птице", ну и пошла дальнейшая раскрутка. Осенью вернулись гитарист и клавишник „Садко" /Ситковецкий и Кельми — прим. автора/, а „Високосное лето" стало уже популярным, да и новое название им понравилось. И стали они работать под новой вывеской... А я вновь присоединился к Лешенко и Самойлову.

/От автора: Рацкевич любит вмешиваться. Он не словом, а делом помогал „Мистерии Буфф'' и „Центру", а отбывая трудовую повинность в качестве художественного руководителя ДК института им. Губкина, занимался с составом, из которого вышли „Тяжелый день" и „Нюанс". Даже первый концерт „Секрета" в Москве проходил на „Рубиновом" аппарате. А о количестве музыкантов, которые переиграли в свое время с ним и говорить не стоит. Во тип! Но вернемся к „Рубинам"/

— Пожалуй, ни одна команда не перепробовала столько музыкальных направлений, как твоя. Играли и рок-н-ролл, и хард, и панки, и различные модификации „волны" — как ты выбирал материал?

— Вся моя деятельность заключалась в эксперименте: пробовать все подряд, и все лучшее из того, что получалось — включалось в репертуар. Может быть, от этого программы получались несколько разношерстными, но как шоу, все было расставлено по местам, /Рацкевич первым начал „делать сцену", перетащил световые и пиротехнические чудеса, придумал имидж музыкантам костюмы, манеру поведения. Он был и „буйным хиппи", и бисексуальным раскрашенным идолом, и кожаным рокером и т. п. в зависимости от музыки — прим. автора/.

— Раньше ты работал с англоязычными текстами, а теперь ходят странные слухи, что ты запел на русском. Как это понять?

— Я думаю что дело все-таки не в текстах Если бы делал какие-нибудь рок-н-роллы, блюзы, что угодно из того, что было раньше, это было бы несовместимо с русским языком, а сейчас можно попробовать.

— Слушай, а тебе не кажется, что публика сейчас приходит на концерты слушать какого-нибудь пророка или смотреть хэппенинг, а отнюдь на слушать музыку?

— К сожалению, да. Если сейчас на сцену выйдут какие-нибудь ребята и будут делать просто инструментальную музыку, либо петь по-английски, то в свой адрес они услышат: „Эй, вы что, русского не знаете?" Но с другой стороны и сами музыканты, выходящие на сцену, воспитаны по-другому, иначе чем мы, и слышат свой звук именно с русским текстом.

— А на кого бы ты сейчас пошел просто на концерт?

— Да я сейчас хожу на все концерты, но с чисто музыкальной точки зрения, нет такой команды, которую я бы пошел просто слушать, как эти ребята сделали свою музыку. А с точки зрения шоу, театра, я, пожалуй, пойду на любую.

P. S. от автора:

Спустя приблизительно недели три после этого разговора мне в руки попала кассета под названием "Задача в общем виде". Очень интересная, на мой взгляд, работа. Ощущается, „конечно, влияние Зап-пы и молодцов из „рок-оппрозиции", но это бесспорно Рацкевич, совершенно, правда, не похожий на прежнего Рацкевича, но опять-таки раньше этого в Москве не делал никто.