Журнал "Слово" № 10 1991 год | Часть II

Есипцева покачала медленно головой, уйдя куда-то взглядом:

? Нет, он мне ничего не сказал, - ответила она, как бы очнувшись.

? Лжешь! - закричал вдруг, весь багровея, переводчик. - Ты должна знать, что это были за бумаги.

Пленная вздорогнула, побледнела, нахмурила лоб. Посмотрев на переводчика, ответила ясно и тихо:

? Я не лгу.

? Ты коммунистка, шпионка! Мы тебя расстреляем! - закричал Корнеманн, выхватывая револьвер.

Подберезкин дернулся невольно вперед и увидел, что пленная заметила его движение, но прежде чем он успел как-либо вмешаться, она ответила вдруг по-немецки, с трудом, но правильно выговаривая слова:

? ich bin nicht Spionin. Jch bin Arztin.

? Вон! - закричал Корнеманн. - Raus!

Девушка повернулась, вспыхнув, и пошла к двери. Корнеманн поднял руку и выстрелил вслед уходящей, целясь, впрочем, явно выше, уходившая пошатнулась, схватилась руками за уши и остановилась, вся дрожа. Пуля пролетела над ее головой и вошла в косяк двери.

? Как вам не стыдно! - сказала пленная, все еще продолжая стоять.

? Raus! - закричал Корнеманн, опять подымая руку. Не торопясь, пленная вышла. Когда закрылась дверь,

Корнеманн улыбнулся, лицо его совершенно изменилось, и, обращаясь больше к Подберезкину, он заговорил:

? Вы не удивляйтесь. Это - война. Невозможно все время быть в белых перчатках. И потом, кто знает, - в этой стране все возможно. Иногда я теряюсь здесь, ничего не понимаю. Aber die Dame hat Haltung - was" Und hiibsch ist sie dazu.

И Подберезкин знал из времен гражданской войны, что нельзя быть все время в белых перчатках, но сцена произошла все-таки омерзительная; досаднее всего было, что он сам в ней участвовал. Он чувствовал, что им овладевает едва удержимая ненависть к Корнеманну, хотелось встать и ударить его кулаком, и злоба брала на себя, что оставался мирно сидеть, притворяясь спокойным. К его удивлению, с пленным офицером Корнеманн обошелся ровно. Молодой раненый лейтенант, по-видимому, происходил, как показывала его фамилия, из старой княжеской русской семьи. Рука его была теперь перевязана, но, видно, он потерял много крови, ибо поражал бледностью лица, глаза нездорово блестели, черные курчавые волосы спадали на лоб. У него очевидно был жар. Шеллер тотчас же начал расспрашивать пленного о происхождении - из настоящих ли, где родители, как может служить в Красной Армии, почему не перешел сразу на немецкую сторону? Допрашивал он свысока, грассируя и растягивая слова, и Подберезкин видел, что в пленном он вызывал недоумение, а может быть, и презрение. Лейтенант отвечал тихо, но ясно, что раньше семья его считалась княжеской, - так он слыхал, по крайней мере; сам же себя никаким князем не признает, а в Красную Армию призван и считает необходимым честно биться по присяге. Говорил он это все без всякой злобы и аффекта, по-видимому, так и думая, и слова его, и все поведение наполняли Подберезкина отчасти какой-то смутной радостью, что тот так достойно держался, а вместе и горечью, ибо был этот пленный совершенно новый человек, для которого старая Россия мало что говорила. Впрочем, может быть, он еще и ошибался. Корнеманн выслушал молча все показания, поставил какой-то значок на бумаге и приказал лейтенанту выйти.

? Tres etrange, - заговорил Шеллер, - происходит из одной из самых старых семей России и - совершеннейший коммунист. Une chose tout a fait incempremensible et ridicule!

? Почему вы так думаете, граф" - вмешался Подберезкин. - Пленный отнюдь не утверждал, что он коммунист.

? Comment" - переспросил Шеллер, щуря глаза: - Mais oui, il se gardera bien de ca, - продолжал он по-прежнему по-французски, - разумеется, он не скажет, что он коммунист.

В это время ввели третьего пленного - рыжего рослого парня с рыжими же глазами. Парень смотрел исподлобья, беспокойно бегал взглядом, но страха в нем не чувствовалось, скорее вызов. Уже с первого взгляда Подберезкин узнал в нем знакомый по гражданской войне тип тупого и непоколебимого коммуниста, для которого ничего другого на свете не существовало, кроме двух-трех яростно коммунистических фраз, даже не понятых. Был он с какого-то завода, но чем там занимался, установить было трудно; парень отвечал односложно; в армии имел, по его словам, чин сержанта.

? А где же твой мундир, что ж мундир сбросил и в чужой шинели остался, да и без отличий" - спрашивал Шеллер.

? Скинул на маршу на руку, весь промокший был. Ан и потерял, остался в одной шинелке, - отвечал нагло парень, бегая глазами от Шеллера к Корнеманну и останавливаясь ими только на мгновение в пространстве.

? А где ж твои бумаги"

? А в мундире и остались.

? Ловкий тип! - бросил Шеллер Корнеманну и дико закричал, как и при допросе Есипцевой: - Ты лжешь! Ты - комиссар, большевик, вот ты кто! Мы знаем.

? А знаешь - чего спрашиваешь" - заявил парень с неожиданной злобой, - бери, стреляй, чего пытаешь" Ничего я тебе не скажу, белогаду, фашисту! И чего пришел, кто звал" Землю захотел обратно" Кончено ваше дело! Не видать вам ни земли, ни фабрик ваших... - кричал он полубессвязно, видимо наслаждаясь своим порывом.

Корнеманн сделал знак, и пленного увели. Уходя, он еще прокричал с порога: "Наша земля, - советская. Разобьем вас, белогадов, в лепешку!" - вызывая в Подберезкине ьолну злобы.

? Допросить еще раз, подготовив материал, - приказал Корнеманн Шеллеру. - И если ничего не скажет - расстрелять!

К вечеру Подберезкин, скрепя сердце, пошел в избу пленных, по поручению Корнеманна. Приказал ему выяснить, каковы взгляды пленных, установить, есть ли среди них коммунисты и евреи, вообще "пощупать", - по выражению Корнеманна. Сначала корнет хотел отказаться с негодованием - он не шпион, не легавая собака! - но, подумав, подчинился: поступая сюда переводчиком, он должен был знать, на что идет: сказав "а", нужно было говорить и "б?! "Предавать-то я все равно никого не стану, - подумал он, идя к пленным, - да и смешно - разве они что-нибудь ему скажут!?

В избе было, к его удивлению, натоплено! Большинство пленных лежало на соломе на полу, скатав шинели под головами. Посередине избы под потолком тускло горела керосиновая лампа с широким абажуром, вроде китайской шляпы. Около стола, в красном углу, сидело трое без гимнастерок, в одних рубахах. Ни женщины-врача, ни раненого лейтенанта, ни рыжего парня в избе не было видно; позднее корнет узнал, что парня заперли отдельно, а раненого и Есипцеву поместили в маленькой горнице рядом.

? Добрый вечер! - поздоровался Подберезкин входя. Некоторые из лежавших на полу подняли головы, но ответил только один голос - кто-то из сидевших за столом:

? Доброго здоровьичка! - Голос был теноровый, ласковый и удивительно знакомый по выражению.

Подберезкин подошел к столу в некотором смущении, не зная, в сущности, как себя держать. Выросши в деревне, он когда-то умел и любил говорить с мужиками, с "народом", как выражались раньше, но прошло с тех пор столько лет - стена встала между той и новой Россией. Пленные смотрели на него вопросительно, некоторые приподнялись на локтях.

? Лежите, лежите! - Он махнул им рукой и, к своему собственному удивлению, протянул руку поочередно всем сидевшим за столом. Те привстали и неловко, поспешно подали ему руки. Было ясно, что пленные должны были его опасаться - видели утром с немцами, был он в немецком мундире - и, вероятно, недоумевали: кто он такой был" Глупо было подавать им руку: он заметил не то недоверие, не то недоумение на лицах у сидевших.

? Прошу меня не опасаться, пришел я к вам не выпытывать что-нибудь, а просто поговорить, - начал он.

? А чего нам опасаться" - отвечал тенорок. - Наше дело солдатское, подневольное. - Говорившему было лет тридцать пять, был он рус, с голубыми глазами, сидел в одной розовой рубахе, расстегнув ворот, лицо его не выражало ни боязни, ни уныния - скорее довольство. Два других были помоложе. Показалось ему, что трое о чем-то спорили до его прихода. Он думал, что его спросят: кто он, русский ли, немец ли, но те молчали, смотрели вопросительно.

? Откуда вы все, земляки" - спросил Подберезкин, не зная, с чего начать.

? Все с разных краев! - закричал, почему-то радостно и весело, все тот же русый солдат. - Васька вот с Тамбова будет, Миколай тот с-под Тулы, слесарь тульский, а я - звать меня Никита Калинкин - тверской, теперь калининский. - Как есть выходит: Калинкин - калининский. - Он засмеялся. - Но не знаю, как теперь порешат, может быть, по-прежнему тверскими будем прозываться. И подхватил снова: - Все разные мы, а вот все едино - все в один кузов.

Он помолчал, посмотрел на Подберезкина, а потом, лукаво сощурив один глаз, спросил:

? Ребята пытают меня: скажи да скажи, Никита, что с нами зараз будет" Стращали нас, что повесят, мол - не сдавайтесь. Я и говорю: как есть повесят, задом кверху.

? Ты не скаль зубов-то! - прервал его один из сидевших, тот, которого назвал Миколаем, - черноволосый, красивый парень с тонким носом и тонкими губами. - Повесят и все, рыжего-то уж, полагаю, повесили.

? А то, браток, особая статья - рыжий-то. А мы с тобой кто - солдат, стрелок, серая пешка. За что ж нас вешать" Вот господин или товарищ - не знаю, как вас назвать, у нас всех товарищами зовут - может, пояснит.

? Разумеется, - за что же вас вешать! - ответил Подберезкин медленно и тут же вспомнил лагеря русских военнопленных, которые ему довелось видеть в Германии; вспомнил тысячи русских смертей от голода, от морозу, от тифа, от побоев; вспомнил ужас, который сам он пережил при виде их, и невольно замолчал. Как можно было им лгать" Могли их и повесить, и расстрелять, и уморить голодом - только за то, что они русские, "низшая раса", как те говорили; в этом ведь Корнеманн и ему подобные видели свою "миссию на Востоке". Все это быстро прошло через его сознание, но все-таки таилась еще надежда, что он заблуждался, и потому поспешно он вновь заговорил:

? Разумеется, не повесят - за что же вас вешать.

? А вешают нонче, браток, за то, что ты человеком родился. А то сам стал бы вешать, - отозвался вдруг тамбовский парень, все время сидевший молча.

Подберезкин заметил, что многие из лежавших на полу смотрели на него, явно прислушиваясь к разговору, и ему хотелось найти ту душевную ноту, что всегда он умел находить раньше, разговаривая с крестьянами или солдатами своей роты, но теперь ничего не выходило. Было два верных способа для разговора с народом: один - тот, которым говорил его отец, - как высший с низшим, как имеющий право приказывать; мужики уважали и слушались обычно таких людей; другой - тот, которым говорила его мать, - как равная с равными; мужики обычно не слушались ее, но любили и охотно прибегали к ней за помощью. Третий же тон - которым он теперь сам говорил, - был тон подлаживания к мужикам; они это сразу замечали и не уважали говорившего так с ними и не любили. Подберезкин это все сам подметил и знал давно, еще с детства, но применить теперь свое знание на деле как-то не умел. Все они были для него уже не те, что прежде, что-то отличало их от того народа и того времени. Видно, выросли в России совсем иные люди. А может быть, и сам он переменился, стал чужой для них. Нельзя, говорят, унести родины с пылью башмаков.

На полу зашевелились, и Подберезкин увидел, что подымался высокий бородатый солдат лет сорока пяти.

? А, апостол встает! - полунасмешливо, полублагосклонно воскликнул слесарь, - ничего, иди, иди, побрехай.

? Брешет собачья пасть да советская власть, - ответил резко поднявшийся и, не смотря на парня, обратился прямо к Подберезкину: - А ты кто будешь - русский аль немец?

? Русский, - ответил Подберезкин и добавил: - белый, слыхал, может быть.

? Белый, красный - все одно, все русские, - ответил убежденно "апостол", поражая все больше Подберезкина своим необыкновенным видом: синие огромные глаза его впивались пронзительно, горя каким-то внутренним тайным огнем, отпущенные волосы, всклокоченные от лежания, стояли венцом; в нем действительно было что-то библейское.

? Была правда, у вас, белых. И будет ваша правда. - Он поднял палец и говорил, каркая: - Всякое растение, что не Отец мой небесный посадил, истребится. Истребится!.. Так сказано и так будет. Аминь! - провозгласил он торжественно. Несколько человек захохотало. Апостол посмотрел на них строго и, повернувшись снова к Подберезкину, продолжал:

? Сказано; истребится. И жди. А сейчас ступай. Понапрасну пришли. Землю разорять. Сейчас Конь бледный. Которому имя смерть. Дана ему власть мертвить мечом, и голодом, и мором. Но не оборет! Сказано: "И вот конь белый и на нем всадник, имеющий лук, и дан ему был венец, и вышел он... - мужик говорил, торжественно растягивая слова: - и вышел он как победитель, - слышь! - победоносный и чтобы победить".,.. Слышь! А потому ступай домой. Не разоряй землю..." Как ведут сейчас слепые... "Слепые, вожди слепых..."

Он посмотрел вокруг воспаленным взглядом и лег на свое место. Никто не смеялся. А когда великан улегся, Калинкин сказал тихо:

? Ума маленько решился... А в роте складно сказки сказывал и песни пел. - И помолчав добавил: - Теперь ума решиться - совсем плевое дело. А и то себе дивлюсь, как рассудку не потерял. Совсем в мире радости не стало.

" Чего захотел - радости! А кто за тебя работать будет. Сознательность надо иметь. Народу в стране пользу приносить, - отозвался тульский слесарь.

Он продолжал говорить трафаретными словами газет, и Подберезкин смотрел на него внимательно: это был, вероятно, новый тип человека, созданный революцией и, видимо, очень распространенный в России. Впрочем, и на Западе все больше и больше разводилось людей этого склада. Скука, штамп, общественное животное!.. Все они походили друг на друга, действительно, как две капли воды, говорили одинаковыми словами, причем заранее можно было знать, о чем и как они будут рассуждать. Может быть, Маркс был прав все-таки, и бытие определяло сознание. Мир массового технического производства порождал, во всяком случае, и массового стандартизированного человека...

? А я так думаю, - продолжал задумчиво Калинкин, - что одна работа - грех, не для работы одной рожден человек. На то и солнце на небе, чтоб ему радоваться. А какая тут радость, коли от работы надвое переламываешься и солнца не видишь ни капельки. При работе-то и душу забудешь, а душа, она - главное.

? Где ты ее видел - душу-то"

? А я мир чую душой-то, вот что. Без души я мира-то не учуял бы. И вот я так думаю, что человек для радости рожден. Надо так жить и трудиться, как бы, скажем, для праздника. Раньше это люди, должно, понимали, праздники блюли. И такая светлость в миру была: утром, помню, проснешься, мальчонкой еще, звон кругом, колокола поют, радуются, солнышко играет, оденешь чистую рубаху, в церковь сходишь, на клиросе попоешь... А дома, вернешься, мамаша избу прибрала, пирогов напекла - одно слово: праздник. На то, думаю, и жизнь вся дана - праздником жить, ими и труд поднимать. А теперь все едино - один трудодень.

Он, видимо, не мог вполне высказать, что хотел, и старался помочь себе даже руками. Лицо его просветлело.

? Аль, помню, о Петров день праздник. Деревня наша на угоре стоит. Под угором речка. А за речкой луг, весь цветет, как шелк, светится, лучится. На Петров день девки на луг выйдут, в полушалках, как цветы зацветут: до вечера поют, пляшут, парни на гармошке играют - сердце радостью обливается. Глаз-то разгонишь - остановить негде: одна светлость кругом! А вдалеке лес синеет, ровно дымок бежит. Ай хорошо было о Петров день! Той светлости теперь нету, и песен тех не поют, что прежде. Красивые песни прежде пели.

? Ну, опять пошел старину величать, - прервал тульский парень, - а ты патефон имел раньше" а радио имел, а велосипед имел" А я имею.

? А на что мне твой патефон. Один крик у тебя в патефоне.

Продолжение следует.

ЛИТЕРАТУРА. Гпавы из романа ГРИГОРИЙ КЛИМОВ

Князь мира сего

Однако Бориса все эти высокие материи интересовали сравнительно мало. Его больше интересовали знакомые имена, встречавшиеся в деле "Голубой звезды". Странно,

думал он, родители были' связаны каким-то тайным обществом не то гуманистов, не то сатанистов. - и их дети тоже связаны между собой какой-то обшей судьбой.

Отец Завалишииа застрелился - и его сын тоже застрелился. И не из-за кого-нибудь, а из-за Ольги. Полуангел Ольга дружила с полукняжной Зинаидой Генриховной - и их родители тоже дружили. Но, так или иначе, кончается все это плохо: или убийство, или самоубийство, или еще что-нибудь такое. Что это за чертовщина?

Заканчивая свой обыск у начальника 13-го Отдела НКВД, самого главного Борис так и не нашел. О полугерое Перекопа была только справка из парикмахерской "Артель инвалидов - 5", в которой подтверждалось, что он инвалид-хромой и что он работал там дамским парикмахером.

Ага-а, подумал Борис, дамский парикмахер, профессия подходящая. Это он дамочкам за ушами чешет, а на ушко им нашептывает: "Разрешите, мадам, заменить мужа вам, если муж ваш уехал по делам".,

А когда Максим это узнал... Конечно, не очень-то приятно, когда твоя жена изменяет тебе с каким-то парикмахером, да еще хромым. Потому Максим и вынул из дела "Голубой звезды" все, что касается этого героя-парикмахера. А потом морочит людям голову всякой хиромантией.

На обороте папки с делом "Голубая Звезда" рукой Максима было наискось написано:

"Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и Отец лжи. Да и как не лгать в таком положении" Потому они все и лгут. Типичное явление".,

Глава 6

Красный кардинал

Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон.

Иоан. 12, 31

После ликвидации партийной верхушки чистка перекинулась на Красную Армию. За всю свою боевую историю Красная Армия не потеряла столько маршалов, генералов и старшего офицерского состава, как за время чистки "ежовыми рукавицами" НКВД. С легендарных героев гражданской войны срывали ордена и знаки командного звания - ромбы, кирпичики и кубики. Потом им сковывали руки за спиной, чтобы они не кричали, им забивали в рот изгрызенную резиновую грушу и отправляли на конвейер смерти в подвалах НКВД. Или загоняли в телячьи вагоны и эшелон за эшелоном гнали в Сибирь.

Говорили, что приговоренных к смерти отводили в подвал и по пути убивали выстрелом в затылок. Чтобы было меньше шума, героев революции приканчивали не из настоящего боевого оружия, а меленькими мелкокалиберными пульками, какими мальчишки стреляют по крысам и воронам. Рядом открывалась дверь в мертвецкую, где лежали штабелями трупы уже расстрелянных. По ночам эти трупы на грузовиках вывозили за город, сваливали в общие могилы, как чумную падаль, заливали известью и засыпали могилы вровень с землей. Так, чтобы и следа

Продолжение. Начало в ?? 5"9/1991.

не было. Потом такое кладбище оцепляли колючей проволокой и ставили предостерегающие надписи: "Опасность эпидемии сибирской язвы! Вход воспрещен!? Люди понимали это по-своему и говорили:

? От этой сибирской язвы можно попасть в Сибирь... Не ходите туда-Так советская власть вознаграждала тех, кто эту власть

создал.

Отец Руднев никогда не был сторонником советской власти и упорно отказывался от поступления в партию, говоря, что он для этого слишком стар. Но он всегда был на стороне униженных и оскорбленных. Потому, читая теперь газеты, он постоянно ворчал:

? Расстрелять весь генералитет Красной Армии... Ведь это ж безумие!

? Совершенно правильно, - согласился Максим. - Между умом и безумием есть определенная взаимосвязь. И чем дальше, тем больше. И в определенной точке они сходятся. Это один из трюков товарища сатаны.

Отец потер нос и продолжал сосать свою газету. А Максим постучал себя пальцем по лбу:

? Но механика здесь такова. Почти в каждом гении есть кое-что от идиота. Но это вовсе не значит, что каждый идиот - это гений. Кроме того, гениев - единицы, а идиотов - миллионы.

Потом доктор социальных наук принялся философствовать:

? Вот ты, отец, очень добрый человек. Но знаешь ли ты, что каждое положительное качество в превосходной степени превращается в отрицательное? Вот посмотри сам: так храбрость становится безрассудством, щедрость - мотовством, любовь - ревностью. Так ум переходит в безумие. Так и слепая доброта иногда превращается в покровительство злу. И эту штуку довольно трудно понять.

? Вот, например, ты, отец, гинеколог. Ну, конечно, у вас там клятва Гиппократа - помогать всем и каждому. Ты берешь свои гинекологические щипцы и вытягиваешь из чрева кого ни попадя. Но если бы ты был врачом-психиатром, ты бы знал, что есть такой болезненный комплекс, который так и называют - "маточным комплексом": это когда взрослым людям хочется проделать обратный путь и влезть назад туда, откуда ты, гинеколог, их вытягиваешь. Эти люди как бы сожалеют, что они родились. А если бы ты был криминологом, ты бы знал, что этот комплекс часто обнаруживают у самых отвратительных преступников. Но задним числом - уже после свершения преступления.

Ты, гинеколог, этого не знаешь. А я, доктор социологии, должен знать и то, и другое, и третье. Это не просто социология. Это высшая социология. А знаешь ли ты, доктор-гинеколог, что с точки зрения высшей социологии некоторых из твоих новорожденных было бы лучше сразу же выбросить в помойное ведро"

? Фу-у! - сказал отец.

? Правильно! - сказал Борис. - Таких, как Зинка Орбели. Ведь, говорят, она даже собственных родителей расстреляла.

? Э-э, не-ет, - сказал доктор социальных наук. - Это самое справедливое, что она сделала. Она наказала своих родителей за то, что они ее народили.

? Но почему?

? Она знала - почему. Потому, что это было с их стороны преступлением. Вот и получилось, как у Достоевского: преступление - и наказание. По ту сторону добра и зла. Ницше это не из пальца высосал, а из жизни. Добро и зло имеют такую же взаимосвязь, как ум и безумие.

Начальник 13-го Отдела НКВД наморщил лоб:

? Вот ты, отец, в душе обвиняешь меня в жестокостях НКВД. Л знаешь, кто виноват в этой проклятой чистке?

? Кто"

? Ты... Да... Ты и тебе подобные. Мне приходится доделывать то, что не делаете вы, гинекологи. То есть не выбрасываете некоторых новорожденных в помойное ведро. Если подойти к делу серьезно, то в это помойное ведро попали бы новорожденные Наполеон, Карл Маркс, Ленин, Гитлер и им подобные. И была бы в мире тишь и гладь, благодать. Ни войн, ни революций. Но поскольку вы, гинекологи, этого не делаете...

? Знаешь что, Максим, - возмущенно сказал отец. - Иногда мне за тебя просто стыдно. Ты разводишь здесь всякие сумасшедшие идеи. А ведь на самом деле вы из политических соображений уничтожаете совершенно невинных людей.

? Ах, так! - сказал комиссар госбезопасности. - Тогда я тебе кое-что покажу... Что это за люди...

Он полез в свой стол, достал оттуда какую-то историческую книгу, раскрыл ее и положил перед отцом. На пожелтевших страницах были протоколы средневекового судебного процесса над многочисленной тайной конгрегацией ведьм и колдунов, обвинявшихся в государственном заговоре против английского короля. После процесса всех этих колдунов и заговорщиков безжалостно перевешали.

? А теперь посмотри это, - показал Максим.

Это была просто таблица значков, возраставших в геометрической последовательности: сначала треугольники, потом кубики, кирпичики и, наконец, ромбы. Внизу указывалось, что эти геометрические значки впервые употреблялись еще строителями египетских пирамид и жрецами Озириса. Но в средние века эти значки переняли для своих целей ведьмы и колдуны, придавая им какую-то тайную символику. Устраивая тайные заговоры, они оправдывались, что они тоже что-то строят. Наподобие строителей пирамид. И что они продолжают дело жрецов Озириса.

Но самое главное было то, что колдовские знаки - треугольники, кубики, кирпичики и ромбы - абсолютно совпадали и шли в той же последовательности, что и знаки различия командного состава Красной Армии. Того самого комсостава, значительную часть которого теперь безо всяких видимых причин почему-то безжалостно расстреливали или ссылали в Сибирь.

? Хм-м... - протянул отец, потирая нос костяшкой пальца. - Странное совпадение...

? Совпадение" - угрюмо сказал советник Сталина по делам нечистой силы. - А посмотри вот это...

Он достал вторую книгу, на которой даже стоял знак цензуры Ватикана: ?Nihil Obstat - Censor librorum*. В этой книге описывалась какая-то афера, которая называлась *Affaire de fiches* и которая нашумела во Франции в 1901 "1904 годах. Это уже сравнительно недавно. И все это подробнейшим образом описывалось во французских газетах. Так вот, тогда во французской армии была обнаружена некая тайная организация. Настолько тайная, что она даже не имела списка своих членов. Но зато заговорщики сделали все наоборот: они занесли в черный список 18 ООО офицеров, которые не входили в эту тайную организацию. Причем в черный список заносились не худшие офицеры, а наоборот - лучшие. Связи заговорщиков были настолько сильны, что этот черный список хранился прямо во французском военном министерстве. С той целью, чтобы люди в черном списке не имели продвижения по службе, давая этим место заговорщикам без списка, которые таким путем хотели захватить в свои руки всю власть во Франции.

На полях книги рукой Максима были небрежно намалеваны треугольники, кубики и ромбики - знаки различия комсостава Красной Армии, которые начальник 13-го Отдела НКВД разоблачил как тайные значки жрецов Озириса.

? Хм-м, странно, - повторил отец.

? Ничто не ново под луной, - усмехнулся Максим. - Нужно только знать историю.

И он стал уверять, что все эти заговоры были построены по тому же самому принципу и одним и тем же социально-вредным элементом и что то же самое получилось и в Красной Армии. С той только разницей, что в легкомысленной Франции это окончилось просто скандалом, а в СССР за это было расстреляно, сослано в Сибирь и разжаловано более 35 ООО советских офицеров и генералов, включая и большую часть маршалов.

? А что ж это за социально-вредный элемент" - спросил Борис.

Но вместо ответа доктор социальных наук стал ругаться нецензурными словами.

В процессе чистки переменились знаки различия высшего командного состава Красной Армии и НКВД: вместо ромбов у генералов появились маленькие золотые звездочки, а у маршалов одна большая звезда. Повсюду красовались портреты железного наркома Ежова, генерального комиссара государственной безопасности с большой, как у маршала, звездой на воротнике. Остальные командиры по-прежнему таскали свои треугольники, кубики и кирпичики. Правда, с новыми угольниками и звездами на рукаве.

" Макс, - сказал Борис. - А кто повыдумывал эти детские кубики и кирпичики"

? Кто, кто... А кто создавал Красную Армию? Товарищи Ленин и Троцкий.

Борис кивнул на новую золотую звездочку на воротнике Максима:

? А почему знаки переменились только у генералов"

? Это я сказал Сталину, чтоб переменили, - ворчал комиссар. - Потому что я не хочу носить чертовых ромбиков. А насчет других я подумаю позже.

Чистка шла уже второй год. Заодно с ленинской большевистской гвардией подмели и почти весь состав Коминтерна. Раньше там сидели окопавшиеся в Москве вожди и вождята иностранных компартий. А теперь, как выражались в Москве, они "сидели наоборот" - то есть в НКВД. Всю свою жизнь они посвятили распространению коммунизма во всем мире. А теперь все эти коммивояжеры коммунизма вдруг оказались шпионами, диверсантами, вредителями и, в общем, врагами народа.

Среди работников Коминтерна политикой занимались обычно и муж и жена. Потому и арестовывали их тоже совместно. В детдомах вдруг появилась волна детей - сирот с иностранными именами. Там им давали новые имена, чтобы они даже и не знали, кто их родители. Это знали только в НКВД.

Поголовные аресты иностранных коммунистов взволновали весь мир, и об этом много писали в заграничных газетах, сравнивая советскую чистку со средневековой "охотой на ведьм". Только там это употребляли в кавычках, а организатор этой чистки, доктор социальных наук Максим Руднев уверял, что это действительно так - что чистят по тем же самым признакам и тех же самых людей, за которыми когда-то охотилась средневековая инквизиция.

Когда-то современники Аттилы, убивая своих врагов, делали из их черепов кубки для питья. Теперь же Максима определенно тянуло по стопам варваров. Когда он был дома, почти каждый вечер он сидел за своим хромоногим столом с тремя разноцветными телефонами, листал папки с делами врагов народа и пил водку из своего символического, но малоаппетитного сосуда забвения в форме человеческого черепа. Борис старался не трогать старшего брата, но, накачавшись до определенного градуса, тот начинал оправдываться:

? Бобка, я знаю, вы все думаете, что я сволочь... Но, как правильно сказал папа Иннокентий, ведьмы и ведьмаки всегда стараются делать людям зло... А я их лик-ик... лик-видирую... По всем правилам науки и техники... Значит, я делаю доброе дело... По философии Бердяева - про доброе зло и злое добро... Я делаю это... злое добро... Злое, но добро...

? Знаем мы твои добрые дела, - сказал Борис. - Ты бы уж лучше помалкивал.

? А хочешь, я тебе кое-что докажу? Вот ты думаешь, что я виноват в этой чистке... Но если разобраться, если поискать первопричину... Так это ты во всем виноват...

? Ну, значит, я тоже враг народа, - согласился Борис.

? Да, это ты виноват, что я руковожу этой чисткой, - пьяно бормотал комиссар. - Ведь это ты подсунул мне рациональное зерно... Из которого все это получилось...

Борис сидел и решал задачки по сопротивлению материалов. А Максим, как иезуит, занимался своей казуистикой.

? Но я тебя, Бобка, не обвиняю... Ты, так сказать, без вины виноватый... Ты просто темный человек... Слепой. Ведь ты даже не знаешь, что такое дьявол...

? А ты с этим дьяволом что - водку пил"

" Что ты, мальчишка, понимаешь, - устало и как-то грустно покачал головой комиссар госбезопасности. - Чтобы понять это, нужно самому испытать, что такое ад.

? А ты уже и в аду побывал" - усмехнулся Борис.

? А разве ты этого не видел" - тихо сказал Максим. - Помнишь... Когда ты отобрал у меня пистолет... Ведь это мне дьявол подсунул... И нашептывает: "Застрелись".,.. А кто-то этого не хотел - и послал тебя...

? Я тогда просто пошел за книжкой.

? Э-э, не-е-ет... Это тебе только кажется... С точки зре-рия диалектического материализма ничто не происходит случайно... Следовательно, все... что я теперь делаю - это опять ты виноват... Видишь...

Комиссар госбезопасности болтал своим кубком в форме человеческого черепа и раскачивался из стороны в сторону, как китайский болванчик.

Младший брат перестал улыбаться:

? Ну и что"

" Что".,.. Как побывал я в этом аду... Как посмотрел, что это такое... Познакомился я с товарищем сатаной - и всей его братией... С тех пор у меня с этими... с чертями... личные счеты... Понимаешь, личные... Так вот, я объявляю им классовую борьбу... Я лик-ик... лик-видирую их как класс!

Комиссар устало сгорбился над своим столом, заваленным папками с делами врагов народа:

? Ведь рай и ад - это в сердцах людей... И как попекся я в этом аду, так у меня сердце и сгоре-ело... С тех пор я бес-сер-дечный... Итак, товарищ сатана, жалости от меня... не ждите...

Пока доктор социальных наук Максим Руднев сводил свои личные счеты с дьяволом и помогал Сталину ликвидировать всякую оппозицию в Советском Союзе, дома он постоянно натыкался на оппозицию в собственной семье. Но поскольку отца с матерью в НКВД не посадишь, Максим выдумал своеобразную тактику.

Мать относилась к религии более или менее безразлично. Ни за, ни против.

? Как все хорошие женщины, - говорил Максим. - Типичная соглашательница.

? Боже мой, - вздыхала мать. - Как тебе не стыдно!

Зато отец Руднев был довольно религиозен и по воскресеньям любил ходить в церковь. Особенно на торжественные службы. Потом все церкви позакрывали, и отец недовольно ворчал. А начальник 13-го Отдела НКВД стал заводить с отцом диспуты на религиозные темы:

? Отец, а что такое Бог?

Отец пробовал объяснить, но получалось что-то неубедительное.

? Отец, а что такое Сын Божий"

Отец опять путался, а комиссар, как инквизитор, допытывался:

? А почему Евангелие в буквальном переводе означает Благая Весть" Что это за благая весть"

Отец смущенно потирал свое вспотевшее пенсне, а Максим безжалостно продолжал свой допрос:

? А почему Иисуса Христа называют Спасителем? Потом он, как на экзамене, подсказывал отцу:

? От чего Он спасает" Ну-у!? Ведь в Евангелии описывается, как Иисус Христос лечил людей... Как же это ты, доктор-гинеколог, и не знаешь" Ведь это, так сказать, по твоей специальности... Или ты не читал Евангелие?

Отец чувствовал себя как школьник, а комиссар госбезопасности укоризненно качал головой:

? Как же это ты, человек с университетским образованием, веришь в то, чего ты не знаешь" Ходишь, крестишься, кланяешься - и не знаешь чему!?

Совершенно сбив отца с толку, Максим, как настоящий иезуит, снисходительно говорил:

? Сточки зрения диалектического материализма, Бог - это свод высших законов природы по отношению к человеку, которые для простоты называют одним словом -Бог. А человека, который эти законы впервые сформулировал, называют Сыном Божиим.

Ученик папы Иннокентия поучительно поднял палец:

? Там, где люди не подчиняются этим законам, то есть Богу, там появляется сложный комплекс социальных болезней, которые для простоты, как антитезу Бога, назвали одним словом - дьявол. Учение Христа - Евангелие - указывает пути спасения от этих социальных болезней. Потому это учение и называют Благая Весть, а Христа - Спасителем. Ясно!?

С тех пор, как только заходил какой-нибудь спор, доктор социальных наук моментально прятался за Библию, уверяя, что в каждой библейской притче есть свой скрытый смысл. Нужно было признать, что Библию он знал назубок, и теперь подсмеивался над отцом:

? Ведь в Библии же сказано: имеющие глаза - да не видят, имеющие уши - да не слышат. Вот и ты такой. Но в Библии еще говорится и про ключи познания...

Борис любил конкретизировать:

? А где же эти ключи"

? Где" - усмехнулся комиссар. - Вот в том-то и дело, что эти ключи - в руках у дьявола. И ключи эти - ключи отравленные.

В процессе чистки врагов народа арестовывали по коллективному принципу - пачками. Так, арестуют секретаря райкома партии, а за ним не только его жену и родственников, но и всех его помощников, сотрудников и приятелей. Хотя отец всех партийцев недолюбливал, но когда их арестовывали, он становился на их сторону и возмущался:

? И за что их только арестовывают!?

? А ты, отец, загляни в Библию, - советовал комиссар госбезопасности. - Там есть притча про плевелы. Ты знаешь, что такое плевелы"

? Это сорняки, - отвечал отец.

? Не только сорняки, - поправлял Максим. - Считается, что плевелы - это ядовитая выродившаяся пшеница. И в Евангелии сказано, что при кончине века будут полоть эти плевелы. Конец века - это конец определенного исторического цикла, где гранью является революция. Ну вот мы и чистим - полем эти самые плевелы.

? Ну а зачем арестовывать всех сотрудников и знакомых" - протестовал отец.

? Потому, что эти плевелы всегда собираются вместе, - отвечал Максим. - Это партия партий и союз союзов. Если один такой попадает наверх, то он насажает таких же сверху донизу. И секретарша у него будет такая, и все его друзья-приятели. Потому и приходится чистить всех подряд. Ведь в Евангелии так и сказано: и ввергнут этих сынов лукавого в печь огненную, и будет там плач и скрежет зубовный. Потому Библию и называют книгой книг. Эта книга вещая. Или ты думал, что это так - пустые слова?

Ученик папы Иннокентия смиренно опустил глаза:

? Я это самому Сталину растолковываю. Его в семинарии учили-учили и ничему не выучили. А я ему все это диалектически доказал. А он мне и говорит: "Ты у мэнэ, Максим, тэпэр красный кардинал". Я у него теперь вроде духовного наставника. Учу его диалектическому христианству.

В конце второго года чистки комиссар госбезопасности Максим Руднев получил вторую генеральскую звезду. А в газетах появился указ о награждении доктора социальных наук Руднева золотой медалью Героя Социалистического Труда - за образцовое выполнение специальных заданий партии и правительства. К этому времени больше половины руководителей этих самых партии и правительства уже сложили свои головы в подвалах НКВД.

Постепенно чистка превращалась в какую-то невидимую гражданскую войну. По всей стране Советов шли массовые расстрелы и аресты. Весь мир затаил дыхание, следя за невероятными результатами московских процессов.

А красный кардинал Сталина достал где-то старую пластинку Шаляпина и накручивал в своей комнате патефон.

? Полюбил всей душой я девицу, - пел знаменитый бас. - За нее жизнь готов я отдать...

Максим раскачивался на стуле и потягивал водку из своего любимого кубка в форме человеческого черепа.

? Бирюзой разукрашу светлицу, - неслось из патефона. - Золотую поставлю кровать...

Красный кардинал наблюдал, как на стене раскачивается его собственная тень.

? Разукрашу ее, как картинку, - доносилось до Бориса сквозь полуоткрытую дверь. - И отдам это все за любовь...

Максим тупо мотал головой в такт песне. За окном шелестел листьями старый орех.

? Но если в сердце сомненье вкрадется, - пел Шаляпин. - Что красавица мне неверна...

? В наказанье весь мир содрогнется, - подхватил Максим козлиным баритоном. - Ужаснется и са-а-ам сатана-а-а...

Из комнаты старшего брата загремели выстрелы. Младший приоткрыл дверь. Красный кардинал качался на стуле и расстреливал из пистолета свою собственную тень.

Под колеса Великой Чистки попал и Федька-Косой, который когда-то был самым отчаянным хулиганом в районе Петровского парка. Тот самый Федька-Косой, после драк с которым Максим обращался к Богу со всякими глупыми молитвами, прося сделать его большим и сильным.

Когда Федька-Косой вырос, он из уличного хулигана стал уличным грабителем. А потом он специализировался на вооруженном ограблении банков. Чтобы избавиться от косоглазия, он собственноручно выковырял свой косой глаз ржавым гвоздем и вставил себе стеклянный глаз. После этого его прозвали Федька Вырви Глаз.

В течение нескольких лет Федька Вырви Глаз был королем уголовного мира Москвы и славился своей неуловимостью. Но на Федьку донесла в угрозыск одна из его многочисленных жен. Оправдываясь, она сообщила, что в супружеской постели Федька каждый раз набрасывается на нее с заряженным револьвером в руке, инсценируя не то изнасилование, не то грабеж. А иначе он тотальный импотент и ничего не может. В результате этого от него сбежали уже четыре жены. А пятой это так надоело, что она решила избавиться от него при помощи угрозыска. Федьку Вырви Глаз арестовали и сослали в Сибирь.

Узнав эту новость от соседей, Борис, как обычно, обратился за справками к Максиму:

? Эй, говорят, там твоего приятеля подмели.

? Какого"

? Федьку-Косого.

? Ну, раз подмели, значит, за дело.

? А какое дело"

? Комплекс Сталина.

? А что это такое?

? Ну, как же, ведь Сталин в молодости тоже бандитизмом занимался. И его обе жены умерли тоже при довольно странных обстоятельствах. Кроме того, Федька был косой, а Сталин - сухоручка. Но происходит это от одного корня.

? Смотри, чтобы за такие разговорчики тебя самого не подмели, - посоветовал Борис.

Но красный кардинал Сталина продолжал бредить:

? Психодинамика та же самая - комплекс вождя. С точки зрения высшей социологии, все настоящие вожди - это потенциальные преступники. А все настоящие преступники - это потенциальные вожди.

? Типичный бред идиота, - сказал Борис.

? Да, это бред идиота, - согласился тайный советник Сталина. - Но этого идиота звали Карлом Марксом А этот бред - это основной закон марксистской диалек тики - о единстве и борьбе противоположностей.

Вслед за Федькой Вырви Глаз подмели и его брата - Ивана Странника, поэта-футуриста, который писал СТИХУ под псевдонимом Морт, что по-латыни означало смерть Когда его арестовывали, он вытащил из-под кровати че моданчик, заготовленный на случай ареста, и добродушие улыбнулся:

? Вы думаете, что там мне будет хуже, чем здесь" Нет там мне будет лучше, чем здесь. В этом наша сила и ваше бессилие.

Когда агент НКВД открыл чемоданчик поэта, там бы/ томик стихов Бодлера "Цветы зла" и запас наркотиков

? Это мое лекарство, - объяснил футурист. - Я бе; этого не могу жить.

? Ничего, - сказал агент, - мы вас вылечим. Когда-то богоискатель Бердяев проповедовал братстве

в антихристе и, в результате, царство князя мира сего Теперь же это царство представляло из себя провоняв шую комнату, где в углу лежала в постели параличная сестра в антихристе и ходила под себя.

? Послушайте, - сказал футурист. - Ведь она бывшая заслуженная чекистка. А кто же теперь будет за ней горшочек выносить"

? Ничего, - сказал агент НКВД, - мы ее тоже вылечим.

В одну ночь с Иваном Мортом подмели и его приятелей которые помогали ему любить его жену-нимфоманку: шутливого армянина с его армянскими шутками и веселок монаха, которого когда-то выгнали из монастыря за какие-то грехи. А любвеобильная чекистка-нимфоманка, ли. шившись всех Своих любовников, от недостатка любви скоро сошла с ума, и ее тоже куда-то увезли.

Поэт Иван Странник-младший уже раньше сбежал из этого дома, где царило царство князя мира сего. Бросив школу для особоодаренных детей, он ушел в беспризорники. Он добывал себе пропитание, играя на ложках пс базарам, и изредка писал для сердобольных базарных баб стихи, подписывая их своим новым псевдонимом - Иван Делягин.

Арестовали родителей Ирины, у которых Ольга когда-тс была квартиранткой. Говорили, что мать арестовали за то. что ее первый муж Корякович был меньшевик. Хотя теперь у нее был уже четвертый муж и самый настоящий большевик с партбилетом, но и этого четвертого мужа тоже подмели.

? Эй, Макс, а почему же этого большевика забрали" - спросил Борис.

? По первому закону марксизма, - буркнул Максим. - О единстве противоположностей.

? А за что забрали Ивана Странника?

? За троцкизм и перманентную революцию.

? А что это такое?

Комиссар госбезопасности зевнул и неохотно сообщил, что с точки зрения высшей социологии это просто мазохист, у которого болезненная потребность страдать, быть униженным и оскорбленным, быть битым. А его жена-чекистка просто садистка. И таких людей всегда тянет друг к другу. И такими людьми кишмя кишит всякая революция, где садисты ищут возможность помучить других, а мазохисты - сами помучиться.

Но и после революции эти люди будут продолжать то же самое - перманентную революцию, то есть анархию и нигилизм, то самое бердяевское "Ничто, которое ничто-жиг". Все это якобы прекрасно знал товарищ Троцкий, который проповедовал перманентную революцию и который подбирал своих последователей вовсе не по политическому признаку, а по психобиологическому признаку.

С клинической точки зрения это просто душевнобольные психопаты. Но, с одной стороны, они еще не столь сумасшедшие, чтобы садить их в сумасшедший дом. С другой стороны, имя им легион, и этих легионеров столько, что в сумасшедших домах мест не хватит. И вместе с тем они будут беситься до тех пор, пока их не уничтожат. У Фрейда это так и называется - комплекс самоуничтожения.

? Итак, - сказал Борис, - получается, что не вы их уничтожаете, а они себя сами уничтожают. Да?

? Конечно, - кивнул Максим. - Потому Иван Странник и выбрал себе такой псевдоним - Морт, то есть смерть.

Потом комиссар госбезопасности стал уверять, что таким, как Иван Морт, на воле быть вредно, что рано или поздно этот футурист загнется от наркотиков или покончит самоубийством, как это сделал вождь футуристов Маяковский. Потому таких фугуристов, чтобы уберечь их от самих себя, теперь гонят в Сибирь, где их лечат трудом по методу богоискателя Льва Толстого.

Кстати, поскольку для таких людей свобода вредна, так как эта свобода не простая, а специальная, потому богоискатель Бердяев и называет эту метафизическую свободу трагической свободой, которая коренится в "Ничто, которое ничтожит".,

В "Вечерней Москве" на последней странице появилось письмо Ирины Корякович, где она публично отрекалась от своих родителей и даже заявляла, что меняет свою фамилию.

? Ну и стерва, - сказал Борис, читая "Вечерку". - От родных родителей отрекается.

Но начальник 13-го Отдела НКВД возразил, что с точки зрения высшей социологии это типичная проделка дьявола, который любит делать все в темноте, сзади и наоборот.

? Как так" - сказал Борис.

? Очень просто, - сказал Максим. - Это вовсе не ее родители.

? А кто же это"

? Она приемный ребенок. Но это от нее скрывали. А когда после ареста она узнала правду о своих так называемых родителях, всю правду, то у нее началась рвота.

? Но это еще чепуха, - ухмыльнулся Максим. - А вот у футуриста Морга, так у того сын сделан действительно футуристическим путем - искусственным осеменением. То есть, как говорят, пальцем деланный.

? А откуда ты это знаешь"

? Да очень просто. Когда нужно, 13-й Отдел запрашивает из поликлиник данные о группах крови данных родителей и их детей. И потом сравнивают результаты. Точно так же, как это делается в суде, когда требуется установить сомнительное отцовство.

? Но зачем делать детей пальцем?

? Да очень просто. Чтобы уменьшить шансы дурной наследственности, которая передается по наследству так же, как сифилис. Нормальные люди об этом, конечно, ничего не знают и даже не подозревают. Но для легионеров это сложная проблема. Так как ключи к этой проблеме в руках у дьявола. И ключи эти - ключи отравленные.

Говоря такую чушь, комиссар госбезопасности уверял, что это высшая социология. А Борис, послушав эту дребедень, только махнул рукой и пошел спать.

Тем временем по Москве арестовывали одного за другим всех, кто так или иначе был связан с тайным обществом "Голубая звезда". Так, подмели литературного критика Завалюхина с кривым пальцем, который был родственником меньшевика-самоубийцы Завалишина. Хотя За валюхин и подчистил себе в паспорте фамилию, но это не помогло. Его обвинили в том, что у него не только кривой палец, но и душа тоже кривая, что потому он исподтишка расхваливает гнилое упадническое искусство и даже проповедует бердяевщвяу.

И начали к нему в 13-м Отделе придираться: а откуда у тебя, с точки зрения семантической философии, такая странная фамилия Завалюхин-Завалишин"Или, может быть, тебе ее привесили потому, что уже твои предки были заваль, мусор, гниль" Тот человеческий мусор, который мы теперь чистим, подметаем. И так далее прочее.

В конце концов арестовали и родителей Ольги. Их.обвинили по статье 58, пункты 10 и 11, то есть причастность к антисоветским организациям. Оказывается, живя в Березовке, недалеко от Москвы, они от скуки собрали из старых большевиков кружок любителей спиритизма, где, прикрываясь партбилетами, крутили столики и вызывали духов. Хотя старая большевичка Дора Мазуркина и оправдывалась, что она вызывала, в основном, духа Ленина, чтобы посовещаться с ним по текущей политике, но это не помогло. Теперь общение с духом Ленина считалось антисоветской организацией.

Кроме того, на соседней даче, у мадам Попковой, они создали некий гуманитарный и немножко конспиративный кружочек, где молодые люди, которые не могли найти себе счастье обычным путем, занимались поисками счастья при помощи теософии, то есть богомудрия мадам Блават-ской. Но теперь это богомудрие считалось контрреволюционным подпольем, где сатана снюхивается с антихристом.

И начали к этим богомудрым в 13-м Отделе придираться. У мадам Попковой было на щеке большое черное родимое пятно, величиной этак с хороший чернослив, да еще поросшее черным пухом. Так и к этому прицепились. Что это аа пятно" Да откуда? Да почему?

? Ах, вы говорите, это просто так. Но в конфискованных у вас, старых большевиков, оккультных книгах говорится, что это не просто пятно. Там говорится, что это печать дьявола, или метка ведьмы, которая означает пакт с дьяволом. Так вот объясните нам, что это такое.

? Ах, вы говорите, это просто так, случайность. Но зачем вы, будучи старыми большевиками, хранили эти оккультные книги"

? Так, так.- Муж мадам Попковой был из рода священника, это видно даже по фамилии. Но потом он стал сектантом-субботником. Перебежчик. Кстати, мадам Попкова - это по мужу, а какой она сама национальности" Ага, смешанный брак. Как говорил ваш Бердяев - это союз сатаны и антихриста. Не так ли" И даже печать дьявола, на щеке. С оккультной точки зрения это очень интересно. Потому вы, богомудры, и избрали ее жрицей вашего тайного культа. Эх, хотя вы и богомудры, но мы тоже люди ученые. Все ясно. А ну, старая стерва, подписывай протокол!

? Товарищ следователь, но...

" Что" Гусь свинье не товарищ!

? Гражданин следователь, но ведь мы за революцию боролись...

? За что боролись - на то и напоролись. Подписывай!

? Но....

? Никаких но. Ведь ваш богомудрый Бердяев учил, что иногда хорошо идти по пути зла, так как это приведет к высшему добру. Видишь теперь, куда это привело" Подписывай!

? Гражданин следователь, но ведь эти обвинения фиктивные - насчет антисоветских организаций. Ведь это неправда...

? Эх, неужели ты, старая ведьма, не понимаешь, что эта неправда для тебя лучше, чем правда. Ведь за правду, за все твои грехи, тебя расстрелять надо. А за эту полуправду мы дадим тебе только 10 лет Сибири. Ну, подписывай!

Так комиссар госбезопасности Максим Руднев объяснял арест своей теши-марсианки и тестя-херувима. При этом он уверял, что такими пустяками сам он, конечно, не занимается и только, как Пилат, умывает руки.

Борису же казалось, что, пользуясь делом "Голубой звезды", Максим сводит какие-то личные счеты и уничтожает всех родственников и знакомых своей мертвой красавицы жены, того тихого ангела, который завел его по ту сторону добра и зла, по ту сторону жизни и смерти.

Продолжение в следующем номере.

ТЭФФИ

Мои современники

Аркадий Аверченко

Началось это приблизительно в 1909-м году. Точно не помню. Я годы различаю не по номерам (год номер тысяча девятьсот такой-то), а по событиям.

Время тогда было строгое. Смех не имел права на существование. Допускался только так называемый "смех сквозь незримые миру слезы", пронизанный гражданской скорбью и тоской о несовершенстве человечества.

Как раздражали эти "незримые слезы" Достоевского!

"Никогда еще не было сказано на Руси более фальшивого слова, чем про эти "незримые слезы".,

А ведь как ценил Достоевский Гоголя! Как жил Гоголь в его подсознательном! Не знаю, заметил ли кто-нибудь, что мать Раскольникова звали Пульхерия Ивановна и что в письме своем к сыну упоминала она о купце Афанасии Ивановиче, с которым вела дела. Ведь эти два имени-отчества теперь уже стали нарицательными, дать их Достоевский нарочно никак не мог. Они выскочили оба вместе из его подсознательного, из той потайной душевной кельи, где любовно запечатлелись.

А вот этих "незримых слез" он вынести не мог. Но в русской литературе требование на них укоренилось надолго.

Да, ирония, сатира на нравы - это извольте, но свободный смех, о котором Спиноза сказал, что он "есть радость, а потому сам по себе благо", - это было неприемлемо.

Очаровательные юмористические рассказы Антоши Че-хонте были прощены автору, только когда он прославился художественной грустью своего таланта.

Где-то на задворках чуть дышали "Стрекоза" и "Осколки". Грубый лейкинский юмор мало кого веселил. В газетах на последней странице уныло хихикал очередной анекдот и острые намеки на "отцов города, питающихся от общественного пирога". При этом были и картинки. У действующих лиц изо рта вылезал пузырь, а на пузыре выписывались слова, которые это лицо произносит. Юмористические журналы продергивали тещу, эту неистощимую тему, свободную от цензурного карандаша.

Не могу указать точно, когда это началось, но в то время, о котором сейчас идет речь, газеты по понедельникам не выходили. И вот один предприимчивый журналист - Василевский He-Буква (этот странный псевдоним произошел оттого, что брат журналиста писал под именем "Василевский Буква?) - задумал выпускать по понедельникам литературную газету. Газета имела успех. Я тоже принимала в ней участие, помещая мои первые рассказы. Тогда впервые появились остроумные фельетоны, подписанные именем Аверченко.

Мы спрашивали у He-Буквы, кто это такой.

? А это один остряк из провинции. Он даже собирается сюда приехать.

И вот как-то горничная докладывает:

? Пришел Стрекоза.

Стрекоза оказался брюнетом небольшого роста. Сказал, что ему в наследство досталась "Стрекоза", которую он хочет усовершенствовать, сделать литературным журналом, интересным и популярным, и просит меня сотрудничать. Я наши юмористические журналы не любила и отвечала ни то ни сё:

Первая публикация в СССР.

" Мерси. С удовольствием, хотя, в общем, вряд ли смогу и, должно быть, сотрудничать не буду.

Так на этом и порешили.

Недели через две опять горничная докладывает:

? Стрекоза пришел.

На этот раз Стрекозой оказался высокий блондин. Но я знала свою рассеянность и плохую память на лица, ничуть не удивилась и очень светским тоном сказала:

? Очень приятно, мы уж с вами говорили насчет вашего журнала.

? Когда" - удивился он.

? Да недели две тому назад. Ведь вы же у меня были.

? Нет, это был Корнфельд

? Неужели" А я думала, что это тот же самый.

? Вы, значит, находите, что мы очень похожи"

? В том-то и дело, что нет, но раз мне сказали, что вы тоже Стрекоза, то я и решила, что я просто не разглядела. Значит, вы не Корнфельд?

? Нет, я Аверченко. Я буду редактором, и журнал будет называться "Сатирикон".,

Затем последовало изложение всех тех необычайных перспектив, о которых мне уже говорил Корнфельд

Так произошло знакомство с Аверченко.

Встречались мы нечасто. Я на редакционные собрания не ходила, потому что уже тогда не любила никакую редакционную кухню. Что они там стряпали, о чем толковали, что именно выбирали и что браковали - меня не интересовало.

Сам Аверченко производил очень приятное впечатление. В начале своей петербургской карьеры был он немножко провинциален, завивался барашком. Как все настоящие остряки, был всегда серьезен. Говорил особенно, как-то скандируя слова, будто кого-то передразнивал. Вокруг него скоро образовалась целая свита. Все подделывались под его манеру говорить и все не переставая острили.

Приехал Аверченко из какого-то захолустья Харьковской губернии, если я не путаю со станции Атмазной, где служил в конторе каких-то рудников помощником бухгалтера. Еще там затеял он какой-то юмористический журнальчик и стал посылать свои рассказы в "Понедельник". И наконец решил попытать счастья в Петербурге. Решил очень удачно. Через два-три месяца по приезде был уже редактором им же придуманного "Сатирикона", привлек хороших сотрудников. Иллюстраторами были только что окончивший Академию Саша Яковлев, Ремизов, Радаков, Анненков, изящная Мисс. Журнал сразу обратил на себя внимание. Впоследствии его статьи цитировались даже в Государственной Думе.

Года через два встретился он как-то случайно в поезде со своим бывшим начальником, бухгалтером. Тот был от литературы далек и очень укорял Аверченко за легкомысленный уход со службы.

? Вы могли бы получать уже тысячи полторы в год а теперь, воображаю, на каких грошах вы сидите.

? Нет, все-таки больше, - скромно отвечал Аверченко.

? Ну, неужто до двух тысяч выгоняете? Быть не может! Я сам зарабатываю не больше.

? Нет, я около двух тысяч, только в месяц, а не в год. Бухгалтер только махнул рукой. Он, конечно, не поверил.

Ну да Аверченко известный шутник...

***

Аверченко любил свою работу и любил петербургскую угарную жизнь, ресторан "Вену", веселые компании, интересных актрис. В каждом большом ресторане на стене около телефонного аппарата можно было увидеть нацарапанный номер его телефона. Это записывали на всякий случай его друзья, которым часто приходило в голову вызвать его, если подбиралась подходящая компания.

Аверченко был молодой, красивый и приятный и, конечно, немало времени отдавал жизни сердца. Он долго дружил с милой актрисой Z, но, конечно, не был суров и по отношению к другим поклонницам своего таланта. Среди них оказалась очень видная представительница петербургского демимонда, прозванная "Дочерью фараона", потому что отец ее был городовым, а у нас тогда городовые носили кличку фараонов. Эта "Дочь фараона" часто бывала за границей, много читала, и выравнялась в элегантную светскую даму.

Как-то Аверченко сговорился с ней позавтракать. Сказал своей актрисе, что у него очень важный деловой завтрак. И вот как раз, когда он под ручку с "Дочерью фараона" входил в ресторан, мимо проезжала на извозчике та самая актриса и увидела их.

? Вы говорили, что у вас деловое свидание? Так вот, я видела, с каким деловым человеком вы пошли в ресторан! - укоряла его Z.

? Видели" - невинно спросил Аверченко. - Чего же тут удивительного. Эта дама и есть тот деловой человек, с которым мне очень важно было поговорить. Она ведь ... очень известная ... это самое... она антрепренерша нескольких театров на юге... то есть в Харькове, в Ростове... и вообще. Уговорил ее поставить мои пьесы.

? Антрепренерша" - оживилась актриса. - Ради Бога, познакомьте меня с ней. Я мечтаю поиграть один сезон в Харькове.

? Ну, конечно, с удовольствием. Только она сегодня утром уже уехала.

Актриса Z очень жалела.

Месяца через три были именины Аверченко, которые он всегда многолюдно праздновал в ресторане "Вена". Дирекция "Вены" всегда подносила ему огромный торт с надписью шоколадными буквами "Аркадию Сатирикон-скому".,

Среди гостей оказалась и "Дочь фараона". Она поднесла имениннику золотой портсигар с бриллиантовой мухой - ну как же можно было не пригласить такую поклонницу таланта.

Но тут произошел неожиданный "пассаж". Как только вошла в кабинет актриса Z, так тотчас же и узнала знаменитую антрепренершу всех южных театров. Сейчас же подсела к ней и начала очаровывать. Как выкрутился из этой истории Аверченко, он мне не рассказывал, но, очевидно, "выврался" благополучно, или выручил кто-нибудь из друзей.

Аверченко был очень спокойный человек. Его трудно было чем-нибудь расстроить.

? Я кисель. Никакой бритвой меня не разрежешь.

* м

"Сатирикон"раскрепостил русский юмор. Снял с него оковы незримых слез. Россия начала смеяться. Стали устраивать вечера юмора: "НАШИ ЮМОРИСТЫ: ГОГОЛЬ, ЧЕХОВ, АВЕРЧЕНКО, ОСИП ДЫМОВ, О. Л. ДОР. ТЭФФИ".,

Стали печатать книги юмористических рассказов. Спрос был большой, предложений мало. Оказалось, что во всей огромной России не нашлось ни одного остроумного незнакомца. Кроме маленькой группы "Сатирикона".,

Постоянное ядро "Сатирикона" составляли: талантливый поэт-сатирик Саша Черный, Осип Дымов, Сергей Горный, Аркадий Бухов. Очень редко присылал кто-нибудь случайную вещь, которую можно было напечатать. Я была скорее гастролершей, чем постоянной сотрудницей. И очень скоро бросила "торговать смехом". Я очень люблю писателей с юмором, но специалистов-юмористов, старающихся непременно смешить, совсем не люблю.

Помню одно газетное начинание само по себе анекдотическое. Редактор-издатель "Биржевых Ведомостей", покорный духу времени, решил оживить свою газету юмором.

? Я сам напишу.

И напечатал внизу перед покойниками:

МАЛЕНЬКАЯ УМОРИСТИКА

? Где вы берете ваших папирос?

? Это вы берете. Я покупаю. Вот и все.

Сотрудники очень повеселились.

??*

Все воспоминания, связанные с Аверченко, всегда веселые и забавные.

Одна молодая дама рассказывала, как он не успел проводить ее из театра и представил ей почтенного господина, инспектора какого-то училища.

? Вот это мой друг Алексеев, он вас проводит.

Инспектор всю дорогу говорил ей самые приятные вещи, а когда уже подъезжали к дому, вдруг схватил ее за плечи и поцеловал. Она успела только наскоро шлепнуть его по лицу, распахнула дверцу автомобиля и выскочила. Виновный прислал ей на другой день целую корзину мимоз с запиской "От виновного и не заслуживающего снисхождения".,

Дама тем не менее очень обиделась и сразу же позвонила Аверченко.

? Как вы смели представить мне такого хама!

? А что"

? Да он меня в автомобиле поцеловал!

? Да неужели" - ахал Аверченко. - Быть не может! Ну как мог я подумать... что он такой молодчина. Вот молодчина!

"Милостивый государь, господин Аверченко!

Обращаюсь к Вам, как ученик жизни к учителю жизни. Помогите мне разобраться в сложном психическом процессе души моей жены. Положение безвыходное. Вы один, как учитель жизни, можете направить и спасти. С вашего разрешения позвоню Вам сегодня по телецЪону.

Благодарный заранее

А. Б.

P. S. Мне сорок шесть лет, но положение требует немедленного облегчения.

А. В."

? Вот, - сказал Аверченко, дочитав письмо. - Все, наверное, воображают, что только к Толстому да к Достоевскому шли читатели обнажать душу и спрашивать указаний. Вот это уже не первое письмо в таком роде.

" Что же вы - примете этого А. Б."

? Придется принять. Посоветую ему что-нибудь.

" Что же, например?

? А это зависит от случая. Может быть, просто - дать денег на "Сатирикон".,

? Все-таки следовало бы отнестись серьезнее к этому делу, - сказал один из тяжелодумов, которые водятся даже в редакциях юмористических журналов. - Человек идет к вам душу выворачивать, так высмеивать его - грех.

? С чего вы взяли, что я буду его высмеивать" - с достоинством ответил Аверченко. - Я намерен именно отнестись вполне серьезно.

? Вот это было бы интересно послушать, - сказала я.

? Отлично. Приходите в редакцию к четырем часам. Будете присутствовать при разговоре и потом можете засвидетельствовать мое серьезное отношение к делу.

? Да ведь он, пожалуй, не согласится открывать при мне свою душу.

? А уж это я берусь уладить.

На другой день ровно в четыре часа в редакторский кабинет всунул голову рассыльный и доложил:

? Господин пришел.

Я сидела в углу за столом и была "погружена в чтение рукописей". Аверченко сидел в кресле у другого стола.

? Пусть войдет.

Вошел пожилой человек с рыжеватой бородкой, в руках форменная фуражка с кантиками - кажется, акцизного ведомства.

? Я вам писал... - начал он плаксивым тоном.

? Да, да, - отвечал Аверченко. - Я готов вас выслушать.

? Но я... я хочу наедине...

" Можете не стесняться, - перебил его Аверченко. - Эта дама моя секретарша.

? Я не могу, у меня дело личное...

? Ах, чудак вы эдакой! Да ведь она глухонемая. Разве вы не видите? Ну-с, приступим к делу. На что вы жалуетесь" - спросил он тоном врача по внутренним болезням.

? Я жалуюсь, увы, на жену! Это остро психологический случай. Женат я два года на младшей дочери протоиерея. И вот особа эта, забыв сан своего отца, ведет себя крайне легкомысленно. С утра поет, приплясывает и даже, видите ли, свистит.

? С утра" - мрачно сдвинул брови Аверченко.

? С утра. С утра и до вечера. Бегает в кинематограф, в оперетку, и все с мальчишками, все с мальчишками. Треплет, одним словом, мое имя.

? А как ваше имя" - деловито осведомился Аверченко.

? Балюстрадов.

? Гм... Действительно, это не годится его трепать.

? Я человек занятой, у меня служба. Я просил племянника, студента, присмотреть за ней. А она его потащила на каток, да оба и пропали до вечера! Укажите мне, где здесь справедливость и где здесь выход?

? Так вы говорите - потащила племянника на ка ток" - переспросил Аверченко и покачал головой. - Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! Куда мы идем! Ведь эдак недолго расшатать окончательно семейные устои, на которых зиждется государство. Это все ужасно. А скажите, она хорошенькая, ваша жена? Или, чтоб вам было понятнее - обладает ли она внешней красивостью?

? Д-да! - горестно выдавил из себя чиновник. - Этим делом она вполне обладает.

? Брюнетка" - очень строго спросил Аверченко.

? Д-да!

? Скольких лет"

? Двадцати двух.

? Это уж форменное безобразие! Ну и что же вы намерены делать"

? Вся надежда на вас, господин Аверченко. Вы учитель жизни, вы читаете в душах, вы все можете.

? Пожалуй, я действительно кое-что смог бы. Вот что, дорогой мой, пришлите-ка вы ее ко мне. Я ее хорошенько проберу. В самом деле - что же это такое! Куда мы идем! Какой пример! Действительно, тяжелая картина! Непременно пришлите ее ко мне. Может быть, еще не пэздно.

Балюстрадов восторженно привскочил.

? Я знал, что в вас я не ошибусь! - воскликнул он. Завтра же виновница торжества... впрочем, какое уж тут торжество! - завтра же она будет у вас. Я ее заставлю. Спасибо, спасибо, вечное спасибо! Низко кланяюсь. Объясните вашей глухонемой, чтоб она никому ничего...

Через несколько дней встречаю Аверченко.

? Ну что, прислал вам этот чудак свою жену?

Он сначала притворился, будто не понимает, о ком я говорю. Потом ответил неохотно:

? Да, да. Вполне порядочная женщина. И очень серьезная. Мне удалось на нее повлиять, и она обещала, что больше с мальчишками на каток бегать не станет.

" Чудеса! Значит, муж ее оклеветал"

? То есть это все было, но теперь она изменилась.

" Муж доволен"?

? Гм... он, чудак, почему-то уверен, что она по-прежнему не сидит дома. Вообще, это очень тяжелый случай и придется еще немало поработать.

? Хорошенькая?

? Недурна. И главное, вполне почтенная женщина. Очень такая любящая, привязчивая, постоянная. Может каждый день за завтраком есть баранью котлетку. Нет, вы не смейтесь, это тоже своего рода признак устойчивой натуры. Вообще достойна всякого уважения.

Недели через полторы, как-то в один из вторников - день, когда я принимала своих друзей, - явилась ко мне какая-то робкая, но пламенная "почитательница таланта".,

Это была маленькая франтиха, довольно хорошенькая, но с чересчур большими густо-розовыми щеками.

Она поднесла мне букет фиалок, пролепетала что-то лестное, потом долго сидела молча и только облизывалась, как кот. В руках она держала большую горностаевую муфту, из которой все время что-то сыпалось - флакончики, коробочки, платок, кошелек, карандашик. И она каждый раз всплескивала руками и бросалась подбирать. Вообще дамочка, видимо, нервничала. Смотрела на часы, вертелась, отвечала невпопад.

" Чего она засела" - удивлялась я. Никого из моих гостей она не знала, в общем разговоре участия принять не могла, а меж тем сидит и сидит. Что бы это могло значить"

Гости стали расходиться. Остались двое-трое близких друзей. Наконец, прощаются и они. А та все сидит. Как ее выкурить"

Я вышла в переднюю проводить последних гостей.

" Что это за особа?" спрашивают они.

? Не знаю. Какая-то читательница.

" Чего ж она не уходит"

? Не знаю!

? Да гоните ее вон!

? Да как?

? А вот как, - придумала моя приятельница. - Иди в гостиную, а я тебя позову.

Я пошла в гостиную, и тотчас моя приятельница появилась в дверях и громко крикнула:

? Так переодевайся же скорее, мы будем ждать тебя' у Контана. Пожалуйста, поторопись.

? Хорошо, хорошо, - ответила я.

Тогда, наконец, поднялась моя бедная упорная гостья.

? До свиданья, - растерянно пролепетала она.

? Ах, я очень жалею, что должна торопиться, - светским тоном ответила я. - Но надеюсь, когда-нибудь вы еще доставите мне удовольствие, мадам, мадам...

? Балюстрадова, - подсказала дама и облизнулась, как кот.

И в тот же миг влетел в комнату запыхавшийся журналист "Петербургской газеты".,

? Ради Бога, умоляю! Всего два слова для нашей газеты. Я был уже два раза и все не заставал! Клянусь, только два слова!

Пока он суетился, Балюстрадова успела уйти.

Беседу с журналистом прервала горничная, передав мне огромную коробку и письмо, принесенные посыльным.

И то и другое оказалось от Аверченко. В коробке ливонские вишни от Иванова, в письме - загадка:

"В отчаяньи, что так и не успел забежать к вам сегодня, задержали в типографии..."

Это вступление очень удивило меня. Аверченко никогда не бывал на таких вторниках, и я совсем его и не ждала.

Читаю дальше:

"Целую ваши ручки и по-товарищески очень прошу передать тем, кто у вас сидит, что я целую их ручки и умоляю их сказать мне поскорее по телефону, как они к этому отнеслись".,

Эге! - думаю. Это, значит, было условленное свидание с обращенной на путь истины Балюстрадовой. Ну так подожди же!

? Это письмо от Аверченко, - сказала я репортеру. - И, признаюсь, очень странное письмо. Наверное, оно и вас удивит. Аверченко просит меня передать вам, что он целует ваши ручки и умоляет, чтобы вы поскорее сказали ему по телефону, как вы к этому относитесь.

? Это... это... - растерялся репортер. - Это форменное декадентство. Боже мой! Боже мой! Что же мне теперь делать"

? А уж это ваше дело, - холодно сказала я.

И с чувством исполненного долга принялась за кон феты. Ведь он же не назвал Балюстрадову, а написал - "тем, кто у вас сидит". А сидел репортер.

Не знаю, чем это дело кончилось, но до сих пор считаю, что поступила правильно и по-товарищески.

Леонид Андреев

У Леонида Андреева была в Финляндии собственная дача - "Белая Ночь". Он там и жил со своей многочисленной семьей.

Я не любила эти загородные поездки. Всегда было холодно, всегда скучно.

Леонид Андреев вставал в 8 часов вечера. Ходил по своему длинному темному кабинету, увешанному собственными произведениями - он был недурной художник-любитель. Картины эти были всегда завешаны темными занавесками, которые он отдергивал только перед избранными.

Он много и хорошо рассказывал. Шагал по своему темному кабинету и рассказывал.

Произведения свои он диктовал переписчице по ночам. Шагал по темному кабинету - маленькая лампочка горела только около пишущей машинки. Все располагало к глубокой неврастении.

Он обожал свою старушку мать. Подшучивал над нею. Привязывал к ее ночным туфлям длинные нитки и подсматривал в щелку двери. Только что старуха наладится надеть туфли, он дернет нитки - и туфли побегут вон из комнаты. Или соберет в передней все калоши и повесит их на верхнюю вешалку, предназначенную для шляп, а потом сам и спросит:

? Куда это калоши делись" Старушка побежит искать.

? Да ты посмотри, что тут делается! - кричит он. - Подыми голову!

Та, конечно, ахает, удивляется, пугается, может быть, просто в угоду ему. Они трогательно любили друг друга.

Он очень тяжело переживал войну. С нетерпением ждал газет. У него было плохое сердце, и эти волнения доконали его. Когда он умер, старушка мать ходила на могилу с газетами и читала ему вслух. Потом рассказывали, будто она повесилась. Не знаю.

Во время нашего знакомства он был уже в зените славы, а с такими захваленными людьми общаться трудно.

Но в славе его было много горького.

Русская слава далеко не похожа на славу европейскую. В Европе народ любит своих героев. Россия их не любила. Она любила только глазеть на них в театрах, на собраниях. Такое глазенье и вызвало знаменитый вопль Горького:

" Чего вы на меня смотрите? Я не балерина и не утопленник.

Окружали и смотрели беззастенчиво, невежливо, тупо. Кажется, даже обменивались вслух замечаниями. Это раздражало. Герой делал вид, что не замечает, но невольно жесты его делались неестественными, голос фальшивым. И получалось впечатление, что он кривляется.

Но только v этом и выражалось поклонение толпы. Зато с какой радостью подхватывались слухи, что он любит выпить, или играет в карты, или изменяет жене: "Э, не лучше нас, грешных, а туда же, лезет в знаменитости".,

Письма герой получает большею частью ругательные или, в лучшем случае, назидательные, так сказать направляющие на правильный путь...

? Я уж от него почту прячу, - говорила мать Леонида Андреева. - У него сердце больное, а они все бранятся и бранятся, и чего только им нужно"

Он и сам жаловался.

? Господи! И как им всем не стыдно, и как им всем не лень! Ни одной почты без ругательного письма не обходится.

? Ничего, голубчик, радуйтесь, это и есть популярность. Бездарности писем не получают.

Да, ничего не поделаешь. Недаром Пушкин предупреж-дал:

Поэт! не дорожи любо ник-, народной. Восторженных похвал пройдет минутный шум; Услышишь суд глупца и смех толпы холодной"

Но письма пишут, именно когда герой находится в зените славы. Вероятно, чтобы не зазнавался.

***

Как-то повел меня Леонид Андреев в свою ложу на премьеру своей пьесы, называлась она, кажется, "Великие тени". Она недолго продержалась в репертуаре, но была интересна. Навеяна Достоевским, его типами, и рассказывала почти его жизнь.

Автор сидел рядом со мной и держался на редкость спокойно. Мне это понравилось.

* - ?

До сих пор не могу понять, почему вся эта группа знаменитых писателей так странно одевалась. Я понимаю еще "уайльдовцев", которые носили байроновские воротники. Это было романтично, и хотя глупо, но красиво. А эти косоворотки, суконные блузы, ременные кушаки. Некрасиво и крайней необходимостью не вызвано. Блузу носил Горький, носил Скиталец, Андреев, Арцыбашев. Мелкая сошка не носила. Не смела. (Куда лезешь!)

Немудрено поэтому, что публика собиралась и глазела.

Иногда между ругательными письмами прославленные писатели получали дамские истерики: ?Хочу иметь от вас гениального сына, не откладывайте".,

Леонида Андреева Россия любила. Слава пришла к нему бурным потоком, поэтому и письма хлынули дождем.

Между прочим, вполне в натуре русского человека от восторга выругаться:

? Ах, черт его распронадери, до чего он, однако, талантлив!

Но письма диктовались все-таки не восторгом, а откровенной злостью.

? Возомнил себя гением. А вот мне и не нравится.

От писателя требовали не только таланта, но еще и высокой нравственной жизни. Писатель должен быть мудрым учителем. Даже к веселому Аверченко приходили люди решать сложные проблемы бытия.

? Как жить" Научите!

А если учитель не на высоте, ему не сдобровать.

? Написал рассказ про бедного ребеночка, а сам, говорят, жену бросил.

".,..Ты царь. Живи один.-? Трудно.

Алексей Толстой

Вечер у старой писательницы Зои Яковлевой.

Теперь, конечно, немногие помнят ее, но так как истоки некоторых моих воспоминаний находятся именно в ее салоне, то не мешает сказать о ней несколько слов.

Это была милая старая писательница, очень известная в литературных кругах не столько своими произведениями, сколько гостеприимством и добрым отношением к своим друзьям. Она всегда кому-то покровительствовала, кого-то знакомила с нужным человеком, помогала советами и протекцией. Кто-то сочинил о ней:

Доброе ль, злое - Все мы спешим К маленькой Зое С сердцем большим.

Писала она повести и рассказы, пьесы ее шли в частных театрах. Помню, как она жаловалась на редактора "Вестника Европы", который не принял ее рассказа.

? Он нашел, что у меня мало психологии. Однако в трех местах у меня отмечено, что помещик Арданов внутренне побледнел. Разве это не психология? Я сказала, что могу прибавить еще.

Помню, как добрая Зоя вызвалась приложить руку к одному моему запутанному делу.

? Я познакомлю вас с одним чиновником, очень важной птицей. Говорить с ним буду я сама, а вы должны делать вид что ровно ничего не понимаете.

Сговорилась с важной птицей, надушила меня своими духами и повезла. Птица оказалась больна, приняла нас в халате и в мягкой рубашке с гофрированным жабо. Угостила чаем и конфетами.

? Помните, что вы не должны ничего понимать, - шепнула мне моя покровительница и стала излагать мое дело. Я так вошла в свою роль, что действительно ничего не понимала из того, что Зоя плела, и, на правах дуры, молча съела полкоробки конфет.

Несмотря на это из хлопот Зон ничего, однако, не вышло.

***

Итак, вернемся к вечеру у милой Зои.

Мои первые рассказики только что были напечатаны в "Биржевых Ведомостях". Я смотрю с уважением на Минского, его жену поэтессу Вилькину, помощника редактора "Нивы" Эйзена и прочих великих людей.

Я немножко опоздала. Какая-то неизвестная дама успела прочесть свое произведение, что-то длинное, кажется, пьесу. Я сижу тихо в уголке, чтобы никто не спросил моего мнения. Нехорошо опаздывать.

Ко мне подсел рослый, плотный студент, с какими-то знаками на плечах - политехник, что ли. Лицо добродушное, русый чуб на лбу.

? Вы что так тихо сидите" - спросил он.

? Да вот тут дама читала, а я и не слышала. Неловко.

? Я тоже не слышал. Это мне и дома надоело.

? Как так?

? Да эта дама как раз моя мать.

Слава Богу, что я не успела сказать что-нибудь неладное про дам, читающих пьесы.

Студент поговорил немножко про свое житье-бытье. Оказалось, что он женат и у него сын.

? Толковый малый, - хвалил сына студент. - Я вчера днем заснул, а он взял палку да как треснет меня по лбу.

? Сколько же этому толковому лет"

? Три года.

Поговорили еще немножко, потом студент подсел к хорошенькой сестре графини Муравьевой. Ко мне подошла хозяйка дома.

? Смотрите, как Алеша Толстой ухаживает! Да это и понятно. Она так похожа на его жену, но еще красивее. Значит, есть определенный тип, который он любит. Это хорошо.

Мне не показалось особенно хорошим, что человек любит не жену, а тип, но со старшими никогда не спорила. Может быть, у писателей так полагается - почем я знаю.

Через несколько дней услышала я снова о Толстом. Кто-то читал его стихотворение про какого-то лешего. Описывалась морда этого лешего очень хорошо: "весь в губу".,

Говорили: "Он талантливый, этот молодой человек".,

Потом попался мне его первый рассказ, из деревенской жизни, как били конокрада. Да, Алексей Толстой был действительно талантлив.

Его стали печатать, и он быстро сделал себе имя.

Герои его первых рассказов были почему-то всегда дурак и Сонечка. Я даже как-то спросила у него, почему это так.

? Разве так" - удивился он. - Чего же это я так? А? Встречались мы уже не у Зои, ее салон кончился (кажется, она умерла, не помню), а у Сологуба.

Как-то был у Сологуба большой костюмированный вечер. Толстой пришел со своей новой женой Соней Дым щиц. Костюм на нем был незабываемый. Он был одет бабой в предбаннике. Бабья холщовая рубаха немного ниже колен, на босу ногу шлепанцы, в руках веник и шайка.

На этом же балу произошел знаменитый скандал с лисьим хвостом. Некто доктор Владыкин принес как раз перед балом А. Чеботаревской, жене Сологуба, показать лисьи шкурки. Толстые взяли одну шкурку и оторвали у нее хвост, который был нужен Ремизову для его бесовского маскарада. Оторвали и нацепили на Ремизова. Доктор Владыкин обиделся и написал сердитое письмо Чебота-ревской. Та, в свою очередь, сердитое письмо Толстому. Толстой ответил Чеботаревской гневно и гордо:

"Госпожа Чеботаревская!

Моя жена, графиня Толстая (которая, между прочим, была и не Толстая, и не графиня, а просто Дымшиц..." Письмо было подписано: "Граф Алексей Толстой".,

За Чебота ре векую обиделся Сологуб, и возникла горячая и бестолковая переписка, в которую влипали совершенно посторонние люди и ссорились друг с другом. Меня хвост не задел. В это время, как говорят французы, ] avais d'alitres chats a fouetter*.

Вскоре после этой истории Толстой переехал в Москву, разошелся с Дымшиц и задумал жениться на молодой балерине. Прослышал об этом браке один почтенный генерал и захотел непременно навестить новобрачных, так как балерину эту знал еще маленькой девочкой.

Пошел к Толстым. Объяснил свои почти отеческие чувства к его жене. И вот выходит Наташа, рожденная Кран-диевская, по первому мужу Волькенштейн. Старик развел рукамч:

? Олечка, до чего ты изменилась за три года! Да тебя узнать нельзя! Куда девался твой рост, черные глаза? Куда ты спрятала свой нос, ведь он у тебя был длинный"

Еле разобрались, еле успокоили старика. Объяснили, что разошелся с сожительницей, чтобы сочетаться законным браком с балериной, а сочетался вот с поэтессой. И ничего в этом нет особенного

*?*

Дружба моя с Алексеем Толстым началась уже в эмиграции, куда он приехал с женой, милой, красивой и талантливой поэтессой. У них был уже трехлетний сын Никита. Привезли они с собой и сына Наташи от первого брака, Фефу Волькенштейна. Целая семья. И нужно было Алексею разворачиваться, чтобы эту семью кормить. Вился, бедный, как птица над гнездом.

Жилось трудно.

" Чтобы не просыпаться ночью в холодном поту от ужаса, - говорил он, - надо зарабатывать не меньше трех тысяч в месяц.

В те времена это для нас была задача трудная. Приходилось придумывать разные комбинации. Он и надумал устроить литературный вечер в пользу "Союза писателей и ученых" с оплатой выступающих писателей. Все мы на этом вечере немножко заработали, и Союз тоже.

Жена Алексея, Наташа, была талантливой поэтессой, но яркая индивидуальность Толстого совсем ее подавила. Она начала было заниматься музыкой, композицией, сочиняла какую-то фугетту и бержеретку "Ручейки". Потом от безденежья принялась делать шляпки и шить платья. Даже купила манекен, на который все натыкались в их крошечном салончике.

Мы все Толстого любили. Он был занятный собеседник, неплохой товарищ и, в общем, славный малый. В советской России такие типы определяются выражением "г,лубоко свой парень".,

Его исключительный, сочный, целиком русский талант заполнял каждое его слово, каждый жест. Ходил он по Парижу, словно Иванушка из сказки по царским палатам.

с разинутым ртом, и ни Париж ему, ни он Парижу ни с какой стороны не подходили. Французскому языку до конца дней своих не выучился, разыскал с помощью художника Шухаева русскую баню и мятные пряники и так, целым, нетронутым монолитом, и отбыл на родину.

Недостатки его были такие ясно-определенные, что не видеть их было невозможно. И "Алешку" принимали таким, каков он был. Многое не совсем ладное ему прощалось. Даже такой редкий джентльмен, как М. Алданов (недаром прозвала я его "Принц, путешествующий инкогнито"), дружил с ним и часто встречался. И когда Толстой уехал из Парижа, нам очень его не хватало. Жизнь потускнела, вытрясли из нее соль и перец.

Литературным нашим центром была в то время Мария Самойловна Цетлин. У нее мы часто встречались, собирались, читали свои новые произведения. Жизнь была хотя и безденежная, но бурная и интересная.

Мы, литературные эмигранты, были новыми, занятными для парижан гостями. Всюду нас приглашали, угощали, развлекали и чествовали. Показывали нам Париж.

К нашему кругу примыкало много интересных людей - В. Вырубов, кн. Львов, Стахович, Балавинский, художники Гончарова, Ларионов, Саша Яковлев, Шухаев. Вскоре приехали Бунины.

С Толстым я очень дружила и даже была на "ты".,

Мне особенно нравился его смех. Если сказать что-нибудь остроумное, он сначала словно опешит. Выпучит глаза, разинет рот и вдруг закрякает густым утиным басом: кхра-кхра-кхра.

? Понял! - кричу я. - Дошло! Дошло!

Да, товарищ он был неплохой, но любил друзей подразнить. Набьет портфель старыми газетами и пойдет к кому-нибудь из приятелей, кто позавистливей.

? Вот, - скажет, похлопывая по портфелю, - получил из Америки контракт. Завтра буду подписывать. Аванс небольшой, всего десять тысяч. Да ты чего хмуришься? Сам знаю, что это немного, ну да ведь я не жадный. Тем более, что ведь это только аванс, а потом как начнут печатать, так уж пойдут настоящие деньги. Да и слава на весь мир. Там ведь сразу все газеты подхватывают. Да ты чего надулся-то. Или, может быть, тебе тоже контракт прислали, да ты не хочешь признаться, чтоб не завидовали" Эка ты какой! Нехорошо от своих скрывать. Стыдно! Ей-Богу, стыдно. А? Ну сознайся, ведь подписал" А?

Доведет приятеля до белого каления и потом рот разинет и из самого нутра:

? Кхра-кхра-кхра. Утиный смех. Кряква.

***

Забавную историю проделал он с моими духами.

Собрались у меня тесной компанией Бунины, Толстые, еще кое-кто. Сначала, как водится, поругали издателей, потом Наташа спела свои "Ручейки". Алеша подсел ко мне, потянул носом.

? У тебя, - говорит, - хорошие духи.

? Да, - говорю, - это мои любимые "Митцуко" Гер-лена.

? Герлен"Да ведь он страшно дорогой!

? Ну что ж, вот, подарили дорогие.

Потом опять разговор стал общим. Но вот, вижу, Алексей встает и идет ко мне в спальню. Что-то там шарит, позвякивает, а лампы не зажигает. Кто-то позвал:

? Алеша!

Вышел. Все так и ахнули.

" Что такое?! Что за ужас?

Весь от плеча до колен залит чернилами. Оглядел себя, развел руками и вдруг накинулся на меня.

' - Что, - кричит, - за идиотство ставить чернила на туалетный стол!

? Так это ты, стало быть, решил вылить на себя весь флакон моих духов" Ловко.

? Ну да, - негодовал он. - Хотел надушиться. Теперь из-за тебя пропал костюм! Форменное свинство с твоей стороны!

Ужасно сердился.

***

Толстой был человек практический.

Как-то на каком-то чаю, где я сидела рядом с ним, подошла к нам известная общественная деятельница Альма Полякова, чрезвычайно любезно с нами разговаривала и пригласила непременно придти к ней пить чай. Мы обещали. Но через полчаса подошел ко мне Толстой и деловито сказал:

? Нет, мы к ней не пойдем. Не видали мы ее чая. Я навел справки. Она теперь не у дел и нам ни к чему.

Как-то пригласил он меня совершенно неожиданно позавтракать с ним в ресторане.

" Что с тобой, голубчик" - удивилась я. - Аль ты купца зарезал"

? Не твое дело. Завтра в двенадцать я за тобой зайду. Действительно, в двенадцать зашел.

? Где же мы будем завтракать" - спросила я. Уж очень все это было необычайно.

? В том пансионе, где живет Алданов.

? Почему? В пансионах всегда все невкусно.

" Молчи. Вот увидишь, все будет отлично. Приезжаем в пансион. Толстой спрашивает Алданова.

? Absent*. Сегодня завтракать не будет. Толстой растерялся.

? Вот так штука! И куда же это его унесло" Да ты не волнуйся. Мы его разыщем. Я знаю ресторанчик, где он бывает.

Разыскали ресторанчик, но Алданова и там не оказалось. Толстой окончательно расстроился.

? Где же мы его теперь найдем?

? Да зачем тебе непременно нужен Алданов" - удивлялась я. - Ведь ты же с ним не сговаривался. Позавтракаем вдвоем.

? Пустяки говоришь, - проворчал он. - У меня денег ни сантима.

? Значит, ты меня приглашал на алдановский счет" Он выпучил глаза, разинул рот и вдруг закрякал по-утиному самым добродушным нутряным смехом.

? А у тебя деньги есть" - спросил он. Я раскрыла сумку.

? На двоих не хватит.

? Ну подожди. Давай смотреть карту.

Стали смотреть по правой стороне, где цены. Я выбрала яйцо всмятку, он - какую-то странную штуку, вроде толстой жилы, очень дешевую, но разрезать ее не было никакой возможности. Он стал просто жевать один конец, а другой ерзал на тарелке. Старый лакей смотрел на него, пригорюнившись по-бабьи. В общем, завтрак прошел пре-весело, хотя Алексей очень бранил Алданова, что тот ни с того ни с сего дома не завтракает.

? Непорядок.

**?

Любит он на каком-нибудь званом чаю сказать тоном остряка:

? Наташа, попроси лист бумаги или коробку, нужно забрать бутербродов Фефе на завтрак в школу.

Хозяйке приходилось делать вид, что это забавная шутка, и упаковывать ему сандвичи и пирожные. А Толстой помогал, выбирал и подкладывал.

? Алешка, - шепчу я ему, - угомонись! Ты ведь уже на четырех Феф набрал. Неловко.

? Кхра-кхра-кхра, - хохотал он.

+**

Занятная история произошла у Толстого с пишущей машинкой.

Машинку эту взял он у Марии Самойловны на две недели, да так и не вернул. Мария Самойловна, человек очень деликатный, прождала больше года, наконец решилась спросить.

? Не можете ли вы вернуть мне пишущую машинку? Она мне сейчас очень нужна.

Толстой деловито нахмурился.

? Какую такую машинку?

? Да ту, которую вы у меня взяли.

? Ничего не понимаю. Почему я должен вернуть вам машинку, на которой я пишу?

Мария Самойловна немножко растерялась.

? Дело в том, что она мне сейчас очень нужна. Это ведь моя машинка.

? Ваша? Почему она ваша" - строго спросил Толстой. - Потому что вы заплатили за нее деньги, так вы считаете, что она ваша? К сожалению, не могу уступить вашему капризу. Сейчас она мне самому нужна.

Повернулся и с достоинством вышел.

И никто не возмущался - уж очень история вышла забавная. Только Алешка и может такие штучки выкидывать.

***

Мережковские Толстого не любили.

? Пошляк. Хам.

Уж очень они были литературно несходны.

Персонажи Толстого были все телесные, жизненные.

У Мережковского не люди, а идеи. Не события, а алгебраические задачи. Развертывались скобки, проверялись вычисления, обличался антихрист.

Если бы Толстой писал про Савонаролу, он бы у него непременно ел бы какую-нибудь акулу с чесноком и пахнул бы прогорклым постным маслом. Чувствовалось бы живое тело. Человек.

У Мережковского:

Небо вверху, небо внизу, Если поймешь - благо тебе.

У Толстого не найдешь неба ни вверху, ни внизу. Но через землю, поданную талантом автора, постигается многое, на что он, может быть, и сам не рассчитывал.

Ясно, что Мережковский и Толстой были друг другу полярно противоположны, а потому и неприятны.

Кто-то пустил про Толстого словцо: "Нотр хам де Пари", пародируя название романа Гюго. Мережковским это нравилось.

Толстой знал об их отношении к нему. Как-то встретив на улице Зинаиду Гиппиус, он подошел к ней, снял шляпу и почтительно сказал:

? Простите, что я существую.

Об этом эпизоде сама Зинаида Николаевна говорила:

? Я прямо не знала, что ему ответить. Пусть существует. Это же не от меня зависит.

Выходило так, что если бы от нее, то еще бабушка надвое бы сказала...

Жилось все труднее. Раздобывать деньги все сложнее.

? Туго живется, - говорил Алексей. - А выспишься, напьешься, нажрешься - и как будто опять ничего.

Писал он много и усердно. Но с издателями было трудно. С переводчиками еще трудней.

Как-то, зайдя к ним, застала я Наташу за работой: прилаживала какую-то кофту на манекене. В соседней комнате трещала знаменитая пишущая машинка.

? Работает" - спросила я.

? Работает, - вздохнула Наташа. - Не может кончить. Из редакции торопят, а у него конец не выходит.

И вдруг распахнулась дверь и появился Алеша. Вид дикий. Голова обвязана мокрым полотенцем, липо отекло, глаза запухли. Стоит в дверях и бормочет:

? Бабу нужно утопить, а она не топится. Эта дурища не топится.

Потом уставился на манекен.

" Что та-ко-е?! Отчего без головы"

Схватил с постели подушку и запустил в манекен.

? К черрррту!

Хлопнул дверью и застрекотал машинкой.

Наташа подбирала работу и плакала злыми слезами.

? Совсем одурел. Он скоро петухом запоет. А они требуют скорее конец. Так жить нельзя.

? Действительно нельзя, - согласилась я. - Брось эту жизнь и пойдем пить шоколад.

Пока пили шоколад, Алеша утопил свою бабу. Повесть была сдана вовремя. Бедный Алешка.

Раз как-то встретила я его на площади. Он шел почему-то с палкой и громко сам с собой разговаривал. Выражение лица свирепое. Ясно было, что он поглощен каким-то персонажем из будущего романа. Он ничего не видел и не слышал. Моторы ревели, шоферы ругались, а он остановился посреди площади и гневно грозил палкой, по-генеральски кого-то мысленно распекая. Уж не будущий ли Петр орудовал своей дубинкой" Чудо, что его все-таки не раздавили.

Когда я ему при встрече рассказала, как он шел по площади, он выпучил глаза.

? Это ты все врешь. Никогда со мной такого не бывало.

Последний год своего парижского бытия он сильно приуныл.

? Пора отсюда убираться. Поеду в Берлин. Друзьям признавался честно:

? Здесь больше делать нечего. Ни с кого ни гроша не вытянешь. Одной литературой не проживешь. Зовут в Берлин. Попробую.

Последней забавной штукой перед отъездом была продажа чайника. Чудный, большой, толстый, белый фарфоровый чайник для кипятка.

? Вот, пользуйся случаем, - сказал он мне. - Продаю за десять франков. Себе стоил двадцать. Отдам, когда буду уезжать, пока еще самим нужен. А деньги плати сейчас, а то потом и ты забудешь, и я забуду.

Заплатила.

После отъезда Толстых оказалось, что желающих набралось больше двадцати человек и все заплатили деньги вперед. А чайник, конечно, укатил в Берлин.

Рассказывали, как на берлинском вокзале долго разгружали их беженский багаж, причем не могли разыскать швейную машинку, и Наташа в ужасе кричала: "Во ист мейне швейне машине??

В Берлине последовала неожиданная для всех "смена вех".,

Мне тогда думалось, что, если бы не поднялась против него такая отчаянная газетная травля, он, пожалуй, в Россию бы и не поехал. Но его так трепали, что оставаться в эмиграции было почти невозможно. Оставалось одно - ехать в Россию.

Не знавший о радикальной "смене? Алданов приехал в Берлин, зашел к Толстым. У них сидел какой-то неизвестный господин. И вдруг среди разговора выясняется, что господин этот самый настоящий большевик, да еще занимающий видное положение. Толстой потом рассказывал, будто Алданов вскочил и пустился бежать, забыв захватить шляпу. Толстой погнался за ним по улице, крича: "Марк! Шляпу возьми! Шляпу!? Но тот только припускал ходу.

Потом оказалось, что историю эту Толстой изрядно подоврал.

Я виделась с Толстыми в Берлине. Он приготовился было хорохориться и защищаться. Но я не нападала, и он сразу притих. Стал жаловаться, как его травила эмигрантская пресса.

? Кинулись рвать, как свора собак. Да и все равно лучше уехать. Ты понимаешь, что мне без России жить нельзя. Я иссяк. Мне писать не о чем. Мне нужны русские люди и русская земля. Я еще многое могу сделать, а здесь я пропал. Да и возврата мне нет.

А Наташа все покупала какие-то крепдешины, складывала их в сундук и говорила вздыхая:

? Еду сораспинаться в Россию.

лтъРАТУРА.Восломинания Тэффи

Жильцы белого света

В конце жизни Тэффи решила

написать о тех. с кем сводила ее

судьба: ?Хочу рассказать о них просто,

как о живых людях, показать,

какими я их видела, когда сплетались

наши пути. Они все уже ушли,

и ветер заметает снегом и пылью

их земные следы. О творчестве

каждого из них писали и будут

еще писать, но просто, живыми

людьми, не многие покажут.

Я хочу рассказать о моих встречах с

ними, об их характерах, причудах,

дружбе и вражде".,

Одну из своих книг Тэффи

хотела назвать "Ковчег".,

Воспоминания Тэффи - тот же

ковчег, и "пассажиры" его

по-библейски разнородны ?

круг знакомств писательницы

был необычайно широк.

Дореволюционное творчество Тэффи находило своего почитателя в лице последнего российского императора, который отмечал в своем дневнике дни, когда читал ее рассказы. Тэффи была знакома с Лениным и Керенским. Ее внимания домогался Григорий Распутин. Парижская телефонная книжка Тэффи пестрит именами знаменитостей русского зарубежья. Она была необходима всем. Бунин так выразил это общее чувство восхищения и любви в своем письме к ней от 26 июня 1935 г.: "Вот уж истинно - неизменная радость Вы для меня! Вы знаете, что бывает с подростками, с юношами, когда они обожают какого-нибудь дядю: дядя чиркнул спичкой, чтобы закурить, и чему-то слегка улыбнулся, только и всего, а ты уже замер, ждешь, что он опять скажет сейчас что-то необыкновенное, чудесное. Так вот и я всегда по отношению к Вам. (Да и действительно, чудесного сколько от Вас бывает!)".,

Под пером Тэффи чудесным образом оживают характеры. Стертые от частого хрестоматийного употребления, наскучившие образы вдруг поворачиваются иными гранями, высвеченными писательницей с всегдашней зоркостью, обретают плоть. Только Тэффи с ее даром отыскивать в каждом человеке скрытую нежность дано было разглядеть в Белой Дьяволице 3. Гиппиус "пушистое, тепленькое". А в мистике Леониде Андрееве увидеть и запомнить прежде всего его трогательную любовь к старушке матери. Память Тэффи сохранила для нас удивительного человека, русского ученого и писателя Бориса Пантелеймонова, о котором на родине давно забыли. (Воспоминания о нем читайте в - 12 за 1991 г. нашего журнала.) Не отыскать даже упоминания о нем - литературных справочниках, в ведь уже первые его публикации

вызвали самые восторженные

отклики критики (правда, по ту сторону

границы). "Наряду с Шолоховым

и Зощенко он сейчас самым ярким

русский писатель", - писали

там в 1947 году. Спасибо Тэффи, что

донесла до нас весть о

Б. Пантелеймонове, сказав

о нем слово, полное сестринской

любви, побудив быть внимательнее

к наследию русского зарубежья.

Тэффи подсмеивается над Алексеем

Толстым, пересказывая его

?штучки", но и искренне восторгается

своим другом, его "исключительным,

сочным, целиком русским талантом".,

Когда этот, по ее выражению,

сказочный Иванушка решил покинуть

?царские палаты", эмиграция

отвернулась от него, не прощая

возвращения в советскую Россию.

Только Тэффи он мог сказать

свое сокровенное: "Ты понимаешь,

мне без России жить нельзя.

Я иссяк. Мне писать не о чем. Мне

нужны русские люди и русская земля.

Я еще многое могу сделать, а здесь я

пропал". Она поняла.

Звали и ее. Тэффи неоднократно

получала заманчивые предложения

от советской стороны, связанные

с ее возвращением на родину.

Искаженные сведения об этом

послужили источником ошибочного

утверждения, растиражированного

нашим литературоведением,

о принятии Тэффи советского

гражданства- (Эта

дезинформация надолго

отвернула от нас бывших тогда еще

в живых друзей Тэффи.)

Уговаривал второй секретарь

посольства СССР во Франции

Николай Емельянов. Среди бумаг

в архиве Тэффи - его визитная

карточка: "Уважаемая Надежда

Александровна. Прошу принять

искренние поздравления

с наступающим Новым годом.

Желаю успехов в Вашей деятельности,

на благо советской Роди

н ы (Разрядка моя. - Е. Т.)".,

Надо признаться, что в своей "д,еятельности" Тэффи меньше всего руководствовалась интересами советской Родины. Вспоминается ее сердитая заметка в парижском "Возрождении" по поводу советского издания ее книги "Танго смерти" (издания без ее ведома и без выплаты ей гонорара): "Нужно отдать справедливость большевикам. К произведениям моим относятся они очень внимательно- Следят. Вырезают из "Возрождения" даже те фельетоны, которые для книги я считала неинтересными. Кропотливая, усердная работа. Книга снабжена предисловием, автор которого, галантно отмечая во мне талант (цель явно коммерческая - заманить читателя. О, гнусные повадки гнилого запада! Когда же освободится от вас освобожденная страна?), уверяет, что я "осязаю

зловонные язвы эмиграции".,

Странное - не правда ли ?

времяпрепровождение?

Бесполезное и очень не аппетитное.

Но - у каждого своя манера

хвалить".,'

В ней - любимице русского Парижа - хотели видеть обличителя "зловонных язв эмиграции", такой она была нужна здесь. Уговаривал вернуться Константин Симонов. Давались пышные обеды "с калачами и икрой, привезенными на самолете из самой Москвы". "Знаете что, милые мои друзья, - отвечала на все эти приглашения и посулы Тэффи, - вспоминается мне последнее время, проведенное в России. Было это в Пятигорске. Въезжаю я в город и вижу через всю дорогу огромный плакат: "Добро пожаловать в первую советскую здравницу!? Плакат держится на двух столбах, на которых качаются два повешенных. Вот теперь я и боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью "Добро пожаловать, товарищ Тэффи", а на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Анна Ахматова?*' Теперь, когда приоткрылись нам многие мрачные страницы отечественной истории, спросим себя: было ли это только черным юмором, неожиданным в устах этой светлой писательницы" Сегодня, на основании архивных документов, переписки, да и всего творчества Тэффи, можно с уверенностью сказать; советский паспорт Тэффи не брала, это не отвечало ее убеждениям. Но русской писательницей она была и оставалась всегда-Несколько очерков из задуманной книги воспоминаний было опубликовано в конце 40-х - начале 50-х годов в эмигрантской периодике3. После смерти Тэффи в течение трех лет велась переписка ее дочери с нью-йоркским издательством им. Чехова по поводу этой книги, но, к сожалению, тогда она так и не была издана. Сегодня книга воспоминаний Тэффи с названием, данным писательницей одному из своих сборников, "Жильцы белого света" готовится к изданию.

ЕЛЕНА ТРУБИ ЛОВА (публикация и послесловие)

' Тэффи. Вниманию воров. - газ. "Возрождение", Париж, 1 июля 1928 г. с- 3.

? Дни А. Добро пожаловать, товарищ Т>ффи1 - газ. "Русская жизнь", 14 ноября 1946 г. с. 2.

Читатели "Слова" могли прочитать одну из глав этой книги "А. И. Куприн"в N9 8 за 1990 г.

О поэзии второй эмиграции никогда и никто не писал. Даже крупнейшие слависты мира, очевидно подпадая под влияние русскоязычной эмигрантской атмосферы, называя отдельные имена, поколения в целом, - не замечали. Единственное исключение - про ф. В. Казак из Германии. Первый послевоенный период еще достаточно активно писали и печатались поэты послереволюционной эмиграции и уже замеченные в зарубежной литературе "парижские поэты", полностью сложившиеся в предвоенные годы. В "Новом журнале", "Возрождении", "Новом русском слове" наряду с известными эмигрантскими именами стали попадаться и имена поэтое-дипийцев, но - наряду. И в основном со стихами - не вы падающими "из ряда". На утверждение поэта-дипийца Владимира Маркова - "наше литературное поколение", " - статье "Оспорном и бесспорном" известным критик первой эмиграции Владимир Вейдле возразил: "Он говорит: "наше литературное поколение", но кто же эти "мы"? Если всего только сверстники, которые пишут, то этого мало. Литературного поколения нет без известной сплоченности, не бытовой, а "идейной" (литературно-идейной) и "формальной" (т. е. касающейся выбора и оценки форм), как нет его и без некоторого "нового слова", сказанного от имени всего поколения или одной из групп, на которые оно распалось".,

Попавшие в новую литературную среду, без малейших навыков в литературной полемике, поэты-дипийцы и даже критики-дипийцы предпочли не спорить с ведущими эмигрантскими изданиями, лишь бы печатали стихи. Юрий Большухин в одной из немногих статей, посвященных литературе "Ди-пи", опубликованной в антологии "Литературное зарубежье", спешит согласиться с Владимиром Вейдле: "Это верно, и в действительности поэты, "обретшие слово", т. е. начавшие печататься в зарубежных изданиях после мировой войны либо во время войны, не составляют особого единства". Тем не менее дальше в своей интересной статье Юрий Большухин демонстрирует вроде бы отсутствующее "литературно-идейное" и даже "формальное" единство таких поэтов, как Иван Елагин, Николай Моршен, Ольга Анстей, Аглая Шишкова, Дмитрий Кле-новский. Недаром и подборки этих поэтов в журналах часто печатаются рядом, что невозможно при поэтической несовместимости. Поэзия тщательной простоты и одновременно - с всеобъемлющей темой - Россия XX столетия.

Позже, в годы шестидесятые-семи-десятые, когда пути поэтов второй, послевоенной эмиграции разойдутся и географически - от США до Аргентины, от Германии до Австралии, - и творчески, появятся сюрреалистические мотивы у Ивана Елагина, демонический гротеск у Бориса Нарциссо-" а, станет заметной духовно-религиозная направленность стихов у позднего Кленовского; даже религиозно уйдет в евангелнзм Родион Береэоа, примет католичество Борис Ширяев - можно было бы говорить об отсутствии "особого единства? (хотя и в эти годы остается чисто человеческая, да и мировоззренческая близость Ирины Сабуровой, Валентины Синкевич, Владими-

А лек сеевом...). Практически все они принадлежат к кругам правой эмиграции и никогда не болели политической левизной. Пройдя ад советских и немецких лагерей, они навсегда освободились от социалистических симпатий. Это несомненно сказывается и на творчестве поэтов, даже никогда не увлекающихся публицистикой, таких как Юрий Трубецкой, Олег Ильинский и Дмитрий Клеиовский. Вот почему и у тонкого лирика Дмитрия Кленовского рядом с напевными гармоничными строчками, рядом с любовно-пейзанскими вопросами самому себе: "Сколько встреч не вымолил, /Губ не отыскал!.. /Почему Тосканы ты /Всей не исшагал"", - появляется жесткое, суровое: "Или в восемнадцатом, /Бог тебя прости! /На Кубань, чтоб драться там, /Не нашел пути"?

Разве нет общего единства в этих строчках с признанием Ивана Елагина:

За те, что руку досужую

Не протянул к оружию.

За то, что до проволок Платт ямига

Не шея я дорогой ратника.

За то, что не пал под трех пламенным

Мученическим знаменем, "

За это глаза мне свалены

Всех городов развалины...

А разве нет общего единства в теме России" Пишет Юрий Иваск: "Первая тел-d - это, конечно, Россия. Это старая тема нашей поэзии, она восходит к Пушкину, Тютчеву и даже к "Слову о полку Игореве". И посейчас, когда западные литературы национальны только по языку, русская поэзия (наряду с польской) остается самой национальной в Европе. Мало найдется русских поэтов, у которых эта тема отсутствует. Даже если нет имени России, то есть Россия как скрытый мотив. Чем это объясняется? Славянской ли тягой к матери-земле? Или русской привязанностью к ней" Или, наконец, особой судьбой нашей Родины" Эта обращенность к России подает повод к обвинениям (со стороны иностранцев) в провинциализме. Но мы, по традициям нашим и по совести, от русской темы отказаться не можем".,

А для поэтов второй эмиграции тема России соединяется с собственным опытом постижения "особой судьбы нашей Родины", с двадцатилетним опытом советчины. И потому так едины в теме России поэты из Латинской Америки Валентина Краснова, Мария Шолохова, из Австралии Игорь Смолянн-ноя, из США Родион Березоя и Николай Моршен, Вячеслав Завалишни и Владимир Юрасов, из Германии Аглая Шишкова и Александр Неймирок.

К России обращаются в своем творчестве Юрий Трубецкой, Иван Елагин, Олег Ильинский, Дмитрий Клеиовский, Вячеслав Завалишни - во все периоды своего творчества, на чужбине, они служат России.

Чужбина - она коснулась их за редким исключением в молодом возрасте, коснулась грубо, неласково, иногда смертельно. Коснулась - войной. Вот он, момент наибольшего единства поэтов второй эмиграции - военный и первый послевоенный период. Глеб Струве, говоря об отсутствии у Кленовского и Трубецкого в творчестве "каких-либо специфических "советских" черт", о их поэтической "д,ореаолю-цнонности", о школе символизма и акмеизма, вынужден был признать наличие "д,ипийской тематики некоторых стихотворений". Что же говорить о таких социальных поэтах, как Иван Елагин или Валентина Краснова. Они все - * обожжены войной.

В отличие от прозаиков второй эмиграции, начавших писать, как правило, умке в эмиграции, по крайней мере, ничего из довоенной прозы не вывезших, поэты-дипийцы в первые свои сборники, изданные крайне маленькими тиражами в 1946?49 годы в Германии, включили стихи довоенного времени. Даже по этим стихам можно понять, сколько же было в сталинские годы поэтов, писавших "в стол", для себя, для близких - стихи протеста, стихи воли и свободы. Все они даже и не пробовали печататься в советской печати, А сколько было таких в Сибири, на Урале, куда не дошла война? Сколько их было среди солдат и офицеров, погибших на всех фронтах" Один лишь пример: киевский студент Иван Елагин писал в 1938 году: "О, Россия, - кромешная тьма... / О, куда они близких дели" / Они входят в наши дома, / Они щупают наши постели... / Разве мы забыли за год, / Как звонки полночные били, / Останавливались у ворот / Черные автомобили... / И замученных и сирот - / Неужели мы все забыли"?

Печатают свои довоенные стихи Николаи Моршен, Дмитрий Клеиовский, Ольга Анстей. Как пишет Юрий Большухин, "в эмиграцию Анстей пришла, очевидно, уже мастером, могущим сказать все, что хочется и нужно ему сказать. У нее, может быть, как ни у кого другого, есть (не о влиянии речь!) сходство со стихами Бунина, та же уверенная простота в выборе слов".,

В годы войны Ольга Анстей написала свои знаменитые "Кирилловские яры", о немецкой бойне в Бабьем Яре Прославившийся гораздо позднее своим "Бабьим Яром? Евгений Евтушенко ни разу не обмолвился во всех своих антологиях о своей предшественнице. Как положено, не заметили трагических стихов талантливого поэта и западные слависты, игнорирующие литературу второй эмиграции.

Слушайте! Их поставили а строи, В краям пожитки слоек или на плитах. Пашу 1 вдох ш их ев, полудобитых Полу заваливали землей...

Да одной этой поэтической семьи - Ивана Елагина и Ольги Анстей, женившихся еще до воины и расставшихся я начале пятидесятых я Америке, - хватит, чтобы всерьез говорить о поэзии дипийцев как о значительном литературном явлении. В ранних стихах елагинского круга поэтов можно заметить влияние пастернакоеской поэзии, что молодые дипийцы и не скрывали, но пестери акоеска я ассоциативность, преломленная сквозь трагический военно-лагерный опыт, привела и Елагина, и Анстей уже к своей "неслыханной простоте", независимой от стихов ценимого ими мастера. Другим явным учителем поэтов второй эмиграции был расстрелянный чекистами Николай Гумилев. Ему посвящали стихи Дмитрий Кленовский, Николай Моршен, о нем писали Борис Филиппов, Леонид Ржевский. В России он был до войны тайным символом свободы.

О, строк запретных волшебство! Ты вздрагиваешь. Что с тобою! Ты ищешь взглядом... ...Вот так друг друга узнают В моем стране единоверцы.

(Н. МОРШЕН)

Замкнув свои уста в довоенный период, оказавшись по разным причинам на оккупированной территории, поэты здесь дерзнули заговорить открыто, зная, что после этого назад пути нет. И опять трагическая ситуация - между двух звезд, между двух враждебных сил, между Сталиным и Гитлером.

О том, как на оккупированной территории надеялись на русское возрождение, на освобождение и от немцев, и от сталинщины, пишет в годы войны в Смоленске Владимир Бранд, там же и умерший от сыпного тифа в 1942 году:

Если ты русский - забудь о себе. Страсти огонь потуши. Если ты русский - отдайся борьбе Каждым движеньем души.

Владимир Бранд - один из тех старых русских эмигрантов, с которыми мы познакомились в романе Евгения Гагарина "Возвращение корнете", вернувшихся в Россию не немцам помогать, а - Россию спасать. Нелегально, тайком от немецких оккупантов, проходит он из Польши в Смоленск. Ученик и сотрудник известного литератора Д. Философоаа, председатель "Литературного содружества" в Варшаве, редактор русской газеты "Меч", он не мог быть вне Родины в годы войны. Он поверил в возможность возрождения России. О своем походе он писал:

Идем, бредем тайком, как воры. Ступни в крови, и в сердце кровь. Ждем, что российские просторы Откроются пред нами вновь.

Такими же путями шли в Россию Александр Ней миро к, Юрий Жедиля-гин, Михаил Залесский. Многие из них работали в русских газетах на оккупированной территории. Тогда же вышли а Одессе сборники стихов запрещенных поэтов Сергея Есенина и Николая Гумилева. Русская печать на оккупированной немцами территории - еще одна сложнейшая и поныне запрещенная тема... Но там, в тех газетах и журналах, начинали печататься многие из признанных поэтов второй эмиграции. Там, на оккупированной территории, и состоялись первые встречи писателей первой и второй эмиграции, чтобы потом вместе оказаться в лагерях перемещенных лиц (по-английски "displaced persons"" - "д,исплэйсед пёсонс", сокращенно - "д,и-пи").

В Минске в 1944 году еще один из вернувшихся первоэмигрантов, поэт Михаил Залесский, заканчивает свое стихотворение "Год рождения - 1905" словами: "Руку, товарищ, прими от бойца / С "той" стороны Перекопа!?

Так и закладывалось поэтическое ядро второй эмиграции. Одни попадали в плен во время боев и, пройдя немецкие лагеря, оказывались после войны в лагерях "д,и-пи". Другие были насильно посланы на работы в Германию, таким образом оказались в Германии почти все поэтессы второй эмиграции. Третьи, из семей репрессированных или познавшие сталинские лагеря, попав в оккупированную зону, уехали на запад сами. Четвертые, работавшие под немцами в администрации, в печати, служившие во вспомогательных частях, - уехали вместе с немцами, не дожидаясь новых репрессий.

Разные судьбы, разные люди. Чудом уцелели после разгрома литературной группировки "Перевал" два поэта - Родион Акульшин й Глеб Глинка. Новгород в тридцатые годы оказался ссылкой для последних остатков петербургской интеллигенции, почти все эти петербуржцы, среди них известный философ С Аскольдов, поэт и критик Б. Филиппов, оказавшись под немецкой оккупацией, подались за границу.

Что их ожидало в этих бесчисленных лагерях беженцев и военнопленных, разбросанных по всей Европе? Для одних - выдача обратно в Советский Союз. Об этом мемуары К Краснова, Г. Консовского. Для других - работа на шахтах Бельгии, на заводах Германии, неприятие европейской интеллигенцией и нашей левой эмиграцией, долгие годы нищенской жизни. Дипийский период, одновременно и период первых публикаций, первых книжек - важнейших в жизни поэтов второй эмиграции.

Пусть книжки их, изданные в лагерях "д,и-пи" мизерными тиражами по сто - двести экземпляров, никем почти не замечались, пусть спали на нарах, пусть придумывали себе биографии и уклонялись от проверочных комиссий СМЕРШа в лесах Баварии, но - они уже знали друг друга, уже ощущали свое дарование. Господствующая тема той поры - одиночество, ощущение ненужности. Обреченные на эмиграцию, они творят, не надеясь на будущее.

В разгромленной Германии, с клеймом невозвращенцев, осужденные всеми союзниками Сталина, они подводят первые итоги своей поэтической судьбы.

Кружка водки, хлеб заплесневелый, Грязный пол и надпись на стене...

(...)

Что ж еще и делать-то поэту

В пасмурном немецком сентябре! ?

вопрошает Владимир Марков.

Трагично ощущение надвигающихся выдач в руки Гулага у Ивана Елагина. Он, на мой взгляд, наиболее остро отразил всю проблематику дипийской жизни. Стал ее поэтическим лидером и летописцем именно в первые послевоенные годы.

Пока еще есть выход. Выход и тьма выгод: Стеклышком обыкновенным (Только острей выточь!) Раз полоснешь по венам - И никаких выдач!

Один из дилийцев, художник-иконописец Адам Русак подарил мне копию сборника написанных в лагере в период выдач стихов неизвестных поэтов, тогда же и вышедшего. По мнению Адама Русака, предисловие к сборнику "Русская мелодия" принадлежит Юрию Муэыченко (Письменному), а балладу "Орлы" написал князь Николай Куда-шев, подобно Бранду и другим перво-эмигрантам вернувшийся в годы войны в Россию, затем попавший в печально знаменитый Платтлингский лагерь. Сам Адам Русак сделал цикл рисунков, рассказывающих о жизни в лагере. Сборник вышел всего в пятидесяти экземплярах и никогда больше не переиздавался. Сколько таких сборников выходило в первые послевоенные годы в лагерях "д,и-пи", сколько стихов и рассказов затеряно в этих уникальных изданиях"

Многие авторы позднее попали под выдачу, может быть, кто-то живет и сейчас у нас в стране, пройдя сталинские лагеря?

Не все стихи равнозначны, не все авторы обладают достаточным литературным мастерством. Но можно сказать, что писали они - кровью.

Уже все знают о массовых выдачах, о расстрелах в конце маршрута, полиция всех стран помогала смершевцам вылавливать русских беженцев. Особенно изощрялись англичане, не уступавшие подручным Берии и Гиммлера. "Общественность, где ты".,. / Безмолвствует мир, / Взирая на жертвы в Дахау".,

Другой поэт, Владимир Цветков, там же, в Лиенце, писал в стихотворении "Перед репатриацией"; "Чего я жду" Чего мы ждем? / Мы дышим милостью элодея, / По прихоти его умрем... / Сегодня, кажется, мы живы, / За нас недорого дают. / Дадут дороже и учтиво, / Нас комиссарам продадут". Узники считают, что "с чела демократии знака Иуды" уже никогда не смыть. Может быть, поэтому и не спешат признавать литературу второй мировой войны, писателей-дипийцев - ни на Западе, ни на нашем родном Востоке?

Может быть, поэтому не переиздаются в крупнейших эмигрантских издательствах, контролируемых ныне третьей, русскоязычной эмиграцией и американскими спецфондами, книги наиболее талантливых писателей-дилий-цев. Даже у тех, кого сквозь зубы признают, у Ивана Елагина, Дмитрия Кленовского, Николая Нарокова, Леонида Ржевского, Бориса Филиппова, не перепечатывают их лучшие произведения первых послевоенных лет, убирают строчки из стихов - прямо как в советской цензуре. "Замолчали" работу многих лет жизни - полный перевод "Центурий" Нострадамуса на русский язык - поэта и критика Вячеслава Завалишина. Не спешит признать его и сегодняшняя наша "д,емократическая литература". Будто у нас имеется иной перевод этого пророческого произведения. Журнал "Слово" познакомит с "Центуриями" своих читателей в начале будущего года. Немало статей и даже книг вышло у нас в стране о Нострадамусе - и... ни одного перевода произведений самого прорицателя. А полезно бы русскому читателю знать, что писал сотни лет назад известный предсказатель, хотя бы о России: "И в октябре вспыхнет великая революция, которую многие сочтут самой грозной из всех, когда-либо существовавших. Жизнь на земле перестанет развиваться свободно и погрузится в великую мглу... И это

продлится 73 года и 7 месяцев...".,

Вячеслав Завалишин, опять же десятки лет назад, комментирует эти строчки: "Если принять во внимание, что это пророчество имеет непосредственное отношение к Октябрьской революции в России в 17-м году, то надо согласиться с тем, что начало крушения порожденных этой революцией порядков следует отнести к 1991-му году..."

Я бы приравнял поэтический перевод "Центурий" Вячеслава Завалишина к таким же важным переводам, как перевод "Слова о полку Игореве", "Калевал ы", "Витязя в тигровой шкуре" и других мировых сокровищ. Не издан у нас и перевод - самая крупная работа Ивана Елагина - эпической поэмы американского поэта Стивена Винсента Бене "Тело Джона Брауна", на который у Елагина ушло около пяти лет.

Явно раздраженно относятся к поэтам второй эмиграции нынешние "третьеволновые" литераторы. (В их антологиях, критических писаниях, на шумных форумах - никогда не говорится о дипийской литературе.) Их казнят вновь и вновь - молчанием о них.

Случайно ли на известной Римской встрече, организованной В. Максимовым и В. Буковским, не было ни одного представителя второй эмиграции, ни Бориса Филиппова, ни Абдурахмана Авторханова, ни Олега Ильинского, ни Владимира Юрасова, ни Олега Кра-совского. Впрочем, не была приглашена и первая эмиграция - ни Аркадий Столыпин, ни Зинаида Шаховская, ни даже Великий князь Владимир Кириллович - по мнению "третьевол новиков", они к видным деятелям эмиграции не относятся. Что уж тут остается ждать послевоенным беженцам? Да и надо ли ждать"

Встреча литературы "д,и-пи" с русским читателем произойдет без юрких посредников.

А пока вернемся к несчастным беженцам, не нужным западной демократии, вылавливаемым советскими спецкомандами. Пишет Михаил Коряков: "Как это назвать" Как выразить волнение, которое испытывали мы, молодые русские люди, поднятые на гребень военной волны и прибитые к чужому и незнакомому берегу? Противоречивое, сложное чувство. Тут и страх: будто потерпел кораблекрушение и выброшен на дикий остров, где мало ли что может случиться. Тут и алчность познания, которая бывает порою сильнее страха... Тут и радость встречи: берег-то, оказывается, совсем не дикий, и никакие тут не людоеды... Правда, удавы были: из советской репатриацией ной миссии. Ну... поглядывай!?

У нескольких поэтов есть стихотворения, так и называющиеся, - "Ди-пи". Александр Ней мирок описывает в нем это ощущение вечного бродяги, вечно перемещаемого, вечно странствующего.

Поэзию этого периода называют поэзией "фена". Недаром почти у всех дипийцев есть стихи или рассказы под таким названием. Фён - это бурный и теплый ветер, дующий с гор, меняя направления, который держит людей в нервном напряжении. Это годы критические, опустошающие - прежде всего незнанием будущего, всеобщей неуверенностью. Даже в мудрую умиротворенность Дмитрия Кленовского врывается столь явный мотив чуждости всего окружающего на незнакомой земле:

Мы нехотя бродили по дорогам За это к нам неласковой земли, И потому, наверно, так немного Земного счастья в сердце сберегли. Мы здесь чужие. Нам ничто

не любо...

О том же пишет Родион Березов: "Шумный город, все чужие лица, / Ветер. Дождь. Безвыходность. Тоска."

Недаром в стихах постоянны мотивы дождя, темноты, отсутствия неба. "В разрыве туч холодная звезда? (Юрий Трубецкой), и гроза, которая так мучительно напоминает бомбежки. Как ощутимы и емки образы в стихотворении Николая Моршена "Гроза":

Ты проснулся а полночь. За окном. Полыхая, небо грохотало. Как а тот день, когда стоял кругом Скрежет, содрогание и гром Разрывающегося металла. Помнишь раньше грозы! Тютчев,

Фет,

Мокрый сад и лужи на дорожке... А теперь! И в восемьдесят лет Первое, что вспомнишь ты, поэт. Будут канонады м бомбежки.

Далее начались разъезды по разным странам, врастание в эмигрантскую среду Франции, Италии, США, Австралии, Аргентины. Среди поэтов-дипий-цев были люди разного возраста, разного и поэтического и житейского опыта. Если Дмитрий Клеиовский и Юрий Трубецкой знали еще многих дореволюционных поэтов, начинали писать и печататься в десятые годы; Родион Березов (Акульшин), Глеб Глинка, Борис Филиппов к войне уже познали репрессии, были знакомы jC литературной средой двадцатых-тридцатых годов в России; Александр Неймирок, Н. Чух-нов, Михаил Залесский, князь Николай Кудашев пришли в "д,и-пи" из первой эмиграции, испытав искус возвращения в Россию; Лидия Алексеева, Игорь Чиннов, Юрий Иваск и Ирина Сабурова принадлежали к прибалтийской эмиграции, прошедшей советский опыт с 1939 по 1941 годы (весь драматизм которого показан в романе Ирины Сабуровой "Корабли Старого Города?), и уже в конце войны уходили во вторую в жизни эмиграцию, то большинство поэтов-дипийцев "р,ождены войной" в самом точном смысле этого слова. Это была молодая поэзия, даже по возрасту авторов - красивых, двадцатилетних, талантливых, свободных русских творцов. Прежде всего это - Иван Елагин, Ольга Анстей, Николай Моршен, Аглая Шишкова, Владимир Марков, Вячеслав Завалишин. В послевоенном поколении "д,и-пи" соединились отцы и дети (иногда в самом прямом смысле этого слова - Николай Нароков и его сын Николай Моршен), среди них и такие молодые, как Олег Ильинский, родившийся в 1932 году, попавший в Германию десятилетним подростком. Сегодня Олега Ильинского, проживающего в Нью-Йорке, считают самым значительным среди и ныне пишущих поэтов русской эмиграции. Печататься он начал с семнадцати лет в "Новом журнале" и "Гранях", автор многих книг. Рано он и возмужал как поэт, помогло сильное поэтическое окружение своих старших собратьев-дипийцев. Помогла и оставшаяся в душе, уже в чем-то метафорическая, сущность России, идея России. "Так перелески Подмосковья, упавшее дерево на краю оврага, мамина белая косынка и легкое пальто, золотисто-зеленый закат (мы каждый вечер покупали у крестьян молоко, поэтому у мамы в руке бидон) - все это в памяти превратилось в художественный образ, вернее, в некую реальность, способную излучать особого рода энергию. Леса Подмосковья, дворянские усадьбы, танцевальный зал дворца Шереметевых в Кускове, вечерние краски леса (в палитре Коро), крестьянские избы и деревенское стадо на пыльной дороге - вот слагаемые того облика России, который мне постоянно сопутствует". В эти слагаемые входят и канонада, которая была "с полудня уже слышна", и "красный отблеск пожара на стене", "идущие на запад поезда".,

В первой статье о поэтах второй эмиграции хочется хотя бы назвать еще немногих: тонкого лирика Ирину Буш-ман, эпика А. Касима, беседующего с Богом в своих стихах, стилиста и филолога Владимира Маркова, Евтихия Коваленко и Марию Шелехову... Да и всех ли мы сумеем узнать"! Сколько так и ушло из жизни в те военные и ди-пийские годы, скрываясь от преследований, выдач,закончив жизнь в далеких Филиппинах или в не менее далеком Магадане! В сборнике ?Южный крест" М. Лебедев рассказывает, как после войны, скрываясь в баварских лесах от выдачи, нашел под корнями дуба ящик из-под сигар, доверху наполненный стихами на русском языке: "Это были образцы потаенной поэзии. В СССР есть не только катакомб-ная церковь, но и катакомбная поэзия и катакомбная наука. Образцом такой ка-такомбной поэзии, поэзии только для себя и для немногих людей, и были найденные мною стихи поэтессы Марии С. Это прекрасный цветок потаенной русской поэзии, наглядное доказательство, что Россия давно уже изжила большевизм".,

Каждое имя в этой поэзии не может быть забыто. Потому я так много называю имен, иногда в ущерб литературным оценкам. Вернуть каждого из них в наш мир - есть ли задача благороднее для литературного издания.

Кстати, в недавнем письме главному редактору "Слова" известный писатель-историк А. Автор ханов пишет от лица второй эмиграции, к которой принадлежит сам, что от официальных советских властей "мы не ждем амнистии, амнистируют преступников, а идейные враги коммунистической тирании таковыми не являются. Поэтому они ждут не амнистии, а реабилитации, тем более, что сама история уже реабилитировала их".,

С этим мнением трудно не согласиться. Пришло время взглянуть по-иному и на эти больные проблемы, учитывая, что они имеют самые отвратительные идеологические наслоения.

Они все - служили России, мечтали о ней, верили в ее освобождение.

Пройдя сквозь пути-перепутья трагического XX века они "по чужим незнакомым дворам" приходят сегодня своими книгами в наш дом.

Казнь молчанием не состоялась!

Рвется в куски

ОЛЕГ ИЛЬИНСКИЙ

Открыть окно

Открыть окно, чтобы занавеску ветром сдуло,

Что ветки в дом вошли,

Чтоб влажный сад в цвету стоял за стулом,

Чтобы гудели бурые шмели.

Дышать землей и видеть сад и слева

В весенней дымке влажных крыш излом,

Стоять в окне, дышать огромным небом.

Стоять весной над письменным столом.

Проходит солнце, сырость листьев выпив,

Перемешая тени на стене,

Весна вместилась в параллелепипед

Окна. Она приказывает мне

В прямоугольник солнечной страницы

Вписать окно, вписать горячий сад.

Из комнаты по пояс наклониться,

Стрекоз и светлых бабочек вписать.

Вкось плещется и светотенью веток

Играет сад, листвой отяжелен,

Открыть окно с голубоватым светом,

С просторным ветром, с небом, со шмелем.

Тихонько вздохнула Богородица, Никого не попросила, взяла метлу. Белый тихий след пошел по небу. Чисто небо метет Пречистая. Будет погода.

НИКОЛАЙ МОРШЕН

Рожь молодая тянется упорно.

Она растет, живет и колосится

И наливает золотые зерна.

Чтоб в них весною снова возродиться.

Рожь молодая тянется упорно, И зреют в нас дела, слова и песни. Когда-нибудь и мы в них возродимся. Одно лишь жаль: что мы уж не воскреснем.

1940

ВАЛЕНТИНА КРАСНОВА

Лиенц

1.VI.1945.

ОЛЬГА АНСТЕЙ

Богородица метет

Богородица Илье выговаривала:

? Ты бы, дед, хоть за собой прибрал! Нужно же было так намусорить! Ты что натворил в свой именинный день" Небо все коробом, в колдобинах. Тучу на тучу повалял, да и бросил так. Ha-ка метлу, повымети.

Илья с похмелья супится, Ничего не говорит, с-подо лба глядит. Макнул рукой да прочь пошел: Пошел громы в ящики складывать.

Заглянула в святцы Богородица - Кого позвать, кто поближе всех" Зовет братанов, двух рыцарей:

? Глеб и Бориско, ступайте сюда По убирать на небе, повымести!

Замотали чубами Борис и Глеб:

" Мы воины, Мати, мы латники! Нам с секирой удобно и с палицей, А с метлой неспособно управиться.

Послюнила пальчик Богородица, Дальше по святцам заглядывает.

" Магдалина! - кличет, - будь помощница! Возьми метлу да повымети.

? Госпоже! Я завтра именинница. Оттого я. Госпоже, прикрасавилась:

В левую ручку кувшин с миром взяла. Тот кувшинчик - алавастр называется! В правую ручку взяла крашаночку. Ту, что подала на Пасху кесарю... Вот и обе руки мои заняты!

Толпа молилась в тишине,

И Ангел Мира в вышине

Слезам толпы внимал.

И мольбы тихие детей.

Плач стариков и матерей

Сливались в скорбный вал.

И Ангел Мира в синеве

Над ними плакал сам.

А над склоненною толпой, Как символ скорби гробовой. Струился черный флаг. И говорил тот флаг без слов: О твердой воле казаков Здесь умереть в горах, Погибнуть всем в стране чужой. Но - не от рук большевиков.

И вот свершилось. Вдалеке

Раздался шум машин.

К реке промчался часовой.

За ним танкетки. Вновь и вновь.

На цепь рванулись юнкеров.

И над склоненной головой

Мелькнула палка вдруг в руке,

И брызнула фонтаном кровь.

И мальчик, юнкер молодой. Упал с разбитой головой У пыльных шин авто. И в милых ласковых глазах Навек застыли боль и страх И кроткое: "За что"?? И Ангел Мира голубой Угрюмо скрылся в облаках.

Разве можно забыть" Разве можно простить Оружейные эти зарницы" Этот траурный флаг, Этот ужас в глазах, Эти бледные, скорбные лица?

нашей Родины тело

Разве можно забыть"

Разве можно простить

Это мертвое детское тело"

Эти слезы и страх,

Эти трупы в горах,

Это страшное, гнусное дело" Никогда. Никогда! Сердце помнит всегда. Наши матери, наши малютки, Чей-то брат и отец Здесь нашли свой конец, - Или здесь, или в каторге жуткой.

Никогда. Никогда!

Сердце помнит всегда.

Пьет вампир-людоед

Нашу кровь много лет.

Рвет в куски нашей Родины тело.

Никогда не забыть.

Никогда не простить

Это страшное, гнусное дело.

МАРИЯ С.

Отзвучавшее...

Не уснуть мне, не уснуть - За окном всю ночь капели. Говорят, что про весну Журавли вчера скрипели. Сердце, сердце - дикий гусь! Затомилося в неволе. Рассекает синеву Журавлиный треугольник. А весне забот, забот: Лебедей поить в озерах, Направлять их гордый лет Да тревожить сердце взором. Утро, солнце, как светло. Утащилась ночь-старуха. Ах, лететь бы, да у друга Перебитое крыло.

ДМИТРИЙ КЛЕИОВСКИЙ

Родине

1

Между нами - двери и засовы. Но в моей скитальческой судьбе Я служу тебе высоким словом. На чужбине я служу - тебе.

Я сейчас не мил тебе, не нужен, И пускай бездомные года Все петлю затягивают туже - Ты со мной везде и навсегда.

Как бы ты меня ни оскорбила. Ни замучила, ни прокляла. Напоследок пулей ни добила - Ты себя навек мне отдала.

Пусть тебя еще неволит ворог, И еще не скоро ты поймешь,

Как тебе желанен я и дорог, Как меня жалеешь ты и

Душное минует лихолетье. Милая протянется рука? Я через моря, через столетья Возвращусь к тебе издалека.

Не спрошу тебя и не отвечу, Лишь прильну к любимому плечу И за этот миг, за эту встречу. Задыхаясь, все тебе прощу.

Странно, в ненависти иной Больше близости, чем в любви... Ненавидя тебя, я твой Всем горячим биеньем крови.

Ненавидя тебя, я весь. Без остатка, тебе обещан, И всегда ты со мною, здесь, Безответной моею вещью.

Эта ненависть солона Раскаленной и едкой солью, Выедает глаза она. Жалит горло щемящей болью.

И не смотришь и не поёшь, Только, шаря рукой в кармане, Режешь пальцы о ржавый нож. Не тебя, а себя им раня.

Если все-таки в трудный час Су ж дои мне с тобою встреча - Только бельмами мертвых глаз На твой пристальный взгляд отвечу.

Проведешь ты по ним рукой И поймешь, что не мог иначе. Что пред ненавистью такой И любовь ничего не значит.

ЮРИЙ ТРУБЕЦКОЙ

Церковка, заросшие пригорки, Суздальское небо и тоска, К сонным травам, к луговинам горьким Мчится мелководная река.

Родина. Летят касатки, свищут, Пропадая в предзакатной мгле. Я иду, потерянный и нищий. Поклониться Матери-Земле.

Мальчик босоногий с дудкой звонкой Гонит стадо в ветровую синь. На воротах древняя иконка, А внизу - терновник да полынь.

И впервой приоткрыв уста,

Mu ?mm, тем же, чем я, томима:

" Чтоб меня ненавидеть так.

Как ты любишь меня!. - любимый!

1952

Князь

НИКОЛАЙ КУДАШЕВ

Апофеоз войны

Война накормила свинцом до отвала, В каждом теле солдатском металла

кладь"

Извлечь бы из ран эти груды металла Да кровавых шакалов в него заковать!

Русский лес. И русские птицы. Это может только присниться.

И благовест дальний над вечерней рекой. Монастырь. И вечный покой.

Время бежит, скользит по реке. Детский след на влажном песке.

И может быть счастье. Но нет его. Божество" Торжество" Колдовство"

Русское поле. Все русское снова - На камне холодном мертвое слово.

ИВАН ЕЛАГИН

Осунувшись и сгорбись и унизясь. Дома толпятся по очередям, И нищеты жестокой катехизис Твердит зима базарным площадям. А рядом бой. Полнеба задымил. Он повествует нам высоким слогом О родине. И трупы по дорогам Напрасно дожидаются могил.

Камаринская

В небо крыли упираются

торчком!

В небе месяц пробирается

бочком!

На столбе не зажигают огонька. Три повешенных скучают паренька.

Всю неделю куролесил снегопад" Что-то снег-то нынче весел

невпопад!

Не рядить бы этот город ?

мировать! Отпевать бы этот город, отпевать!

4°УССКОК п160ЛЮЦ1Н

А. ЖИРКЕВИЧ

Голод в Поволжье

1919 год

21 апреля. Бедному Яковлеву* не Пасху поднесли сюрприз: на сегодняшний день его тащат к допросу в качестве "обвиняемого". Иван Яковлевич заезжал ко мне из чрезвычайной следственной комиссии сообщить подробности его допроса. Допрашивал его уже третий следователь. Все вертелось на прежних пунктах обвинений. Главным же образом старались нырнуть в глубину его политических убеждений. Как он, Яковлев, ни отмалчивался, все топтались около вопроса: "Каковы ваши политические убеждения?? Яковлев им отвечал: "Что вам за дело до моих политических убеждений"! Во время монархии я был монархистом. Но когда же это бывало, чтобы судили за убеждения? Вы судите за факты. А я ничего не сделал против революционного строя. Но признаюсь вам, я вашему коммунистическому строю не могу сочувствовать, хотя признаю его, ваша сила!? В таком духе он давал показания. Тут пришел выше и "страшнее судья" - сам Левин, комиссар. "Ну, что же?!" - спрашивает следователя. - "Все по-прежмему". Объявили Яковлеву, что насчет него будут сноситься еще с каким-то отделом, и отпустили. Старику нездоровится, но он бодрится, крепится.

26 апреля. Вчера, пока я сидел у Яковлевых, часов в 6 вечера пришли сказать, что объявлено осадное положение. Я быстро собрался домой, чтобы не попасть в кутузку. Был доктор, сообщивший о взятии Мелекесса. Это верстах в 50-ти, за Волгой. Рассказывают об ужасных кровавых боях.

* Выдающийся чувашский просветитель И. Я. Яковлев (1848"1930), создатель чувашской письменности, организатор чувашской школы в Симбирске, которая стала и центром просвещения и культуры чувашей. Перевел на чувашский язык Библию. (Здесь и далее примеч. Н. Жиркевич-Подлесских.)

12 мая. У Цветковых были призванные три солдата Красной Армии, крестьяне села Языково Сенги-леевского уезда. Они рассказывали о том, что проделывали над жителями села красноармейцы, там стоявшие: грабили, насиловали, стреляли по сторонам, гарцуя верхом по улицам, стреляли не только в церковь, но забравшись в церковь через царские врата в алтарь и т. д. Ввиду намерения опричников забрать скот, крестьяне в одну ночь перерезали рогатую скотину и мясо спрятали. Уезжая, большевики захватили лошадей, оставив без них село в рабочую пору. Слушаешь очевидцев, правдиво и сокрушенно рассказывающих о том, как представители армии большевиков, долженствующие опекать и беречь крестьян, их же всячески и изводят, и только руками разведешь.

31 мая. Удивительная у большевиков логика. Им кажется, что новый мир погибнет, если возьмут хотя в чем-либо пример со старого. И, убого мысля на этой почве, они стараются все повернуть ?шиворот навыворот". Так делается ими по всей России. Разгромили мелкую торговлю, а теперь кричат о том, что ее надо было бы сохранить. Разгромили барские особняки, вместо того чтобы устроить в них лазареты. Озлобили мужиков, а теперь рвут на себе волосы, видя результаты такой политики. Разгромили дворянство, купцов, вообще зажиточные сословия, а теперь стараются с них что-либо сорвать. Развратили армию, а сейчас кричат о дисциплине и т. д. и т. д. Одним словом, загубили Россию и мечтают о ее спасении. Им легко было бы обратить буржуев, интеллигенцию в своих рабов и эксплуатировать их в своих интересах. Они могли бы все это оставить на местах, в деревне, и извлечь нескончаемые выгоды... И все разгромили по принципу ?чем хуже, тем лучше..."

2 июня. Был сегодня в парикмахерской (на бывшей Гончаров-ской улице). Так как их всего на весь город лишь две, то хаос, грязь, очередь стоят ужасные. О дезинфекции щеток, бритв, ножниц и т. п. нет и речи, о перемене белья тоже. Полный риск заполучить в голову вшей, заразиться паршами, сифилисом и др. болезнями. В ожидании очереди (у меня был N° 42), я наблюдал нравы и незнакомую мне обстановку. Интересны парикмахеры, по большей части юнцы и девицы, разносящие горячую воду, уносящие грязное мыло с волосами. Да и посетители доставляют много типов, достойных изучения. Кого тут только нет! И "бывшие люди", и нынешние сливки большевизма, и Красная Армия, и личности с наружностью неопределенной, не внушающей доверия. Я готов примириться с коммуной, даже такой уродливой, как русская, но не примирюсь со вшами.

3 июня. Встретил на улице, идущего без проводника, слепца-каторжника Соколова, того самого, которого я во времена монархии освободил из тюрьмы, подав заявление министру юстиции о нем и еще о двух ослепших в тюрьме, доказав как дважды два четыре, что заставлять отбывать каторгу слепых и глупо, и жестоко, и несправедливо. Министр внял моим заявлениям, двое слепцов были освобождены в богадельни. Мало того, благодаря мне издан был циркуляр о слепых, находящихся в темницах... Ну, как мне не поминать прошлого теплым словом, когда я мог делать так много добра, через ту же бюрократию, с которой всю жизнь боролся".,. А теперь. Случись что-либо подобное, разве голос мой был бы услышан"Вот какие воспоминания и мысли вызвала во мне встреча с Соколовым. Он по-прежнему занимается сапожным мастерством. Звал меня посетить его, говорил, что часто вспоминает.

5 июня. Сегодня я зашел отдохнуть в загаженный Карамзинский сквер и убедился в том, что варварски выдраны медные буквы из цоколя памятника, которыми 70 лет указывалось, что памятник воздвигнут по велению Николая I. Какое ребячество! эта борьба с надписями, эмблемами, статуями, напоминавшими об историческом прошлом.

23 июня. Из Москвы и Петрограда приходят потрясающие вести о голоде и болезнях. К Симбирску подкрадывается голод, отсутствие воды, топлива, хлеба, эпидемии. Грязь всюду невыразимая. Будет милостью Божьей, если мы все это благополучно переживем. А судя по газетам, и в столице, как и в Симбирске, лекции, концерты, гулянья, музеи, танцы и т. п. увеселения. Точно все сбесились. Кажется счастьем было бы уйти из этого Содома и Гоморры. Но вера в лучшую будущность России заставляет хлопотать о музее*, приводить в порядок чужие альбомы, заботиться о личном архиве и т. п. Не будь такой веры, к чему бы и заботы о будущем?

30 июня. Видел вчера, как гнали под конвоем по Гончаровской улице огромную (более тысячи человек) толпу серого, истощенного люда. Разговорился с отставным парнем. Оказалось, что это пойманные "д,езертиры" (или, как их зовут солдаты-красноармейцы в шутку или по безграмотности, "д,е-зентиры", от слова "д,изентерия?). Каждый день сгоняют в Симбирск такие же толпы дезертиров. Глядя на эту толпу - голодную, оборванную, озлобленную, напуганную (тот парень, с которым я говорил, боялся расстрела), - я с ужасом и грустью думал: "Какой прок может быть от таких воинов"". Как мне говорили, всем таким "д,езентирам" объявляется, будто они за дезертирство приговорены к расстрелу, но что они временно не будут расстреляны до тех пор, пока не вздумают еще раз удрать и не попадутся. Тогда их беспощадно расстреляют.

Солдаты-красноармейцы зовут митинговых ораторов - "орате-лями", не подозревая, что выказывают свое остроумие... сколько детей, подростков среди них!.. Вчера через город тянулись обозы, и на возах опять дети с ружьями, с патронами. Третьего дня дождь загнал меня под ворота. Там было несколько человек, в том числе и ребятишки, по виду и росту лет 8"10-ти. Один из них подходит к мужику - закурить. Тот долго колебался, с презрением разглядывая карапузика. Наконец удостоил его

* А. В. Жиркевич занимался в это время организацией этнографического музея при чувашской школе.

внимания: "Зачем ты куришь" - говорит малышу, - ведь тебе вредно. Наживешь чахотку". "Мне нешто, - отвечает он, - курю с 8-ми лет. А мне уже 16 лет". - "То-то ты, брат, такая холера по виду". - "По виду? Я и девок давно знаю". - "Далеко, брат, уйдешь, если не будешь в могиле".,

5 августа. В доме у нас (да и куда ни заглянешь) только и тревог и забот, как о ?хлебе насущном", о том, где, что, как достать по дешевке, да получше... Зачастую интересы духа совершенно отодвигаются на задний план. То же самое по всей России и вокруг каждого из нас.

Люблю время от времени перечитывать мемуары деда моего Ивана Степановича Жиркевича*. В них для меня много утешительно-поучительного. Какая судьба, и как много страдал он от недостатков своего характера! Дед много видел в жизни, был близок со многими выдающимися людьми, делавшими историю. Мне тоже повезло в этом отношении... Все это приятно мне вспомнить, что бы ни говорили нынешние оплеватели прошлого, родовых традиций и т. п. Все же приятно вспомнить, что предок мой был не жулик, не проходимец, а порядочный, выдающийся по своему времени человек, что и родня его принадлежала к старым русским и польским фамилиям... Я верю в закон наследственности. Жена Ив. Ст. Жиркевича, дочь известного боевого генерала Ивана Лаптева, была ангельской доброты, кротости и религиозности. Только она и могла ужиться с недостатками деда, как милый мой ангел - кроткая На-ташечка уживалась и уживается с моими. Нам с дедом повезло, и в этом отношении у меня с ним сходство.

20 сентября. Сегодня три часа простоял в огромном хлебном хвосте, с больными ногами, застыв на холоде, для того чтобы под конец стояния услышать, что хлеба на всех не хватит. Объявили, что надо придти за хлебом в 3 часа после обеда. Тамарочка ходила после обеда, простояла более двух часов, но хлеба не получила, т. к. всем заявили, что он не выпекся. Завтра в воскресенье хлеб выдавать не будут. Надо ждать понедельника и, быть может, услышать тот же отказ...

7 октября (н. с). Посылаю каравай хлеба А. А. Коринфскому. Дой-

' И. С. Жиркевич (1789-1848) - участник Отечественной войны 1812 г. генерал-губернатор Симбирска и Витебска. В энциклопедическом словаре Брокгауза о нем сказано: "Человек большой энергии, прямодушный и резкий, на всех постах боролся со злоупотреблениями, казнокрадством и взяточничеством" и т. д. Автор мемуаров о своем времени, печатавшихся в "Русской Старине" в 1874"90 гг.

дет ли" И в каком виде? Нам он обошелся более 180 р. за 12 фунтов. Но если в Лигове, где живет поэт, 1 фунт хлеба стоит 100 р. то мой каравай стоит более 1000 р. Как жить при таких бешеных ценах на хлеб в России, которая считалась житницей Европы" Недавно мне показывали образчик черного хлеба, привезенный нарочно из Москвы для того, чтобы показать, чем питаются жители Первопрестольной. Это комок какой-то мучной грязи, в который вкраплены семена конопли, соломы и еще какая-то гадость. Неудивительно, что в Москве мрут как мухи. А гражданская война продолжается!

17 октября. Междоусобице конца не предвидится. Если победят белые, то красные постараются восстановить свои порядки... А там опять начнут с ними бороться белые... Остальной мир будет только радоваться этому взаимному истреблению русских, т. е. ослаблению России! Не дожить мне до покоя, мира ее, счастья. И тем не менее верую в то, что она будет еще и славна, и велика, и сыта, и довольна своим мирным процветанием, т. е. что детям моим и внукам (если таковые появятся) будет житься легче на Родине, чем мне, моей семье и тем, кого я знаю, о ком тревожусь.

4 ноября. В квартире нашей не топлено. А на дворе 7 градусов мороза. Рука холодеет так, что едва могу писать. Купили дров один возик (около ; i сажени), притом сырых, заплатив за них 1200 р. и отдав в придачу (1 фунт) 1 стакан соли, что стоит теперь 150"170 р. Поневоле приходится экономничать с дровами.

14 ноября. И. Я-ч огорчил меня вчера. Яковлеву хотелось, вероятно, помочь мне в моей материальной нужде и отблагодарить за весьма важное письмо к Ленину. Когда я вчера уходил, он вышел за мною на лестницы, сунув мне в руки что-то завернутое в бумагу, показавшуюся мне на ощупь иконкой четырехугольной формы. При этом он сказал, что это записка, предупредив меня, чтобы я ее не потерял по дороге. Предположив, что в бумагу могут быть завернуты деньги, я сказал Я-ву, что если это деньги, то я их у него не возьму. Но он отрицал это. Придя домой, я нашел в конверте 2000 р. "керенками".,.. Я отнес Я-ву его 2000 р. поблагодарив за желание помочь, и попросил более таких попыток не делать. Я не люблю брать подарков от тех, кого люблю, кому что-либо делаю; особенно по литературной части.

16 ноября. Кого-то вновь схватили и упекли в темницу, но сейчас же выпустили. Как это легко делается! Свобода - миф. Остаться на свободе - чудо... Только и слышишь об арестах и насилиях. И так по всей России. Судя по газетам, "белые" делают то же самое. Где она, Россия? Страна представляется народом. А народ разбился на две части и занимается взаимным истреблением. Вчера я наблюдал представителей этого народа - полуживых, оборванных, без бодрости духа... А от недавних празднеств еще красуются плакаты с надписью "В здоровом теле - здоровый дух!". А все же где-то такой здоровый дух имеется. Иначе от России соседи давно бы не оставили ни клочка. Хвала зиме, которая, по-видимому, на время, если не насовсем прекратила, то уменьшила повсеместную по России бойню. Зато холод, голод и эпидемия губят представителей народа не хуже войны. Надо еще удивляться живучести народа русского: пятый год он вымирает, а все еще много.

30 ноября. В нашу и без того тесную, неуютную, холодную квартиру втиснули семью рабочих в пять человек и еще двух таинственных незнакомцев еврейского типа. В квартире, благодаря этому "уплотнению", сразу же воцарились беспорядок, грязь и вонь. Младенец одного года день и ночь пищит у меня под боком, меня от жильцов отделяет всего лишь занавеска и ковер, так что каждый звук слышен ясно. Одна лишь польза от семьи рабочего - это то, что они стали отапливать одну из самых холодных комнат, почему и во всей квартире стало немного теплее. Так что сейчас, например, рука моя, держащая перо, стынет, но не коченеет. И то слава Богу! А то у бедной нашей Тамарочки от холода стали пухнуть и нарывать на руках пальцы.

б декабря. Я думал о том, как громил бы сейчас, если был жив. Толстой современный большевизм, при котором свобода мысли, убеждений придавлены так, как это никогда не бывало во времена самой лютой монархическо-буржуаэной реакции, хотя бы Императора Николая Павловича...

19 декабря. Второй раз я чищу заполнившийся до верха нужник. Сегодня провозился в нем с час. Уплотнивший нас рабочий, семья которого загаживает нужник, считает такую работу для себя унизительной (хотя он здоровый, нестарый еще мужик). Кроме фактической необходимости привести отхожее место в порядок, я хочу показать этому, якобы пролетарию (бывшему гвард. вахмистру, ловко преобразившемуся в пролетария), что нет труда, который бы унижал человека, если труд идет на благо, а не на вред ближнему. Только стар я, слаб и недужен. Вот бедная Маня ежедневно колет дрова для наших печей. А я уж на это по слабости сердца не способен.

26 декабря. Со мной за эти дни случилась маленькая неприятность, грозившая, однако, катастрофой. 23 числа ко мне явился вечером комиссар Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией в сопровождении конвоя, с ордером. Произвел у меня в вещах и бумагах обыск, а затем, арестовав меня, свел под конвоем в чрезвычайку (здание бывшей Консистории), где я и пробыл под арестом двое суток. Никакого обвинения мне предъявлено не было, никто меня не допрашивал, хотя явно-враждебное отношение ко мне чувствовалось.

Всего нас сидело в комнате у караулки 12"16 человек (состав за эти два дня менялся). Комната составляет часть бывшего консисторского архива размером шагов 12 в длину и шагов 8 в ширину с низкими сводами и двумя массивными железными дверями и с окном, изнутри закрывающимся, такими же железными ставнями, имеющими решетку. В окне нашей комнаты форточки не было, через разбитое стекло дуло, внутренней рамы не было. Печи нет. И если было сравнительно тепло, то благодаря нашей скученности. Спали мы на нарах вповалку - мужчины, женщины, девушки. Приходилось все время сидеть или лежать. А ходить, благодаря нашей скученности и многочисленности, было невозможно. Кое-кто из заключенных отравлял воздух курением махорки. Дверь нашей камеры выходила в караулку - комнату еще меньшего размера, где а зловонии и табачном дыму задыхались караул, дежурные коменданты, посетители, приносившие узникам пищу и др. Соседство такой комнаты еще более отравляло воздух нашей камеры. И при болезни моего сердца я чувствовал по временам, что задыхаюсь, как бы теряю свежесть сознания. Отхожее место, куда водили под конвоем - на втором этаже бывшей консистории. Все же, пока мы ходили туда и обратно по большим иетоп-ленным комнатам, можно было вдохнуть в легкие более свежий воздух. Когда меня водили в сортир ночью, я видел огромных крыс, не убегавших от людей, а спокойно дававших дорогу людям.

В первые сутки попался милый, гуманный, человечно относившийся к нам, узникам, комендант. Это отразилось и на карауле, его отношении к нам. Но вот произошла смена коменданта и караула. Попался грубый, жестокий, придирчивый комендант, крикун и ругатель. Все, кто сидел в одной со мной камере, находились в периоде обследования их дел, т. е. еще не были арестантами, отбывающими наказание, а лишь арестованными впредь до распоряжения. Поэтому насильственно назначать нас на работу никто не имел права. Но вот, после нового вступления караула, является в нашей комнате большевик, видимо начальник караула, и грубо нам кричит: "Эй, вы! Четверо собирайтесь носить тяжелую мебель". Сначала никто из нас на такое обращение к нам не ответил, тем более, что большинство состояло из стариков и женщин. Но когда хам, видящий наш пассивный протест, стал кричать и угрожать, двое помоложе встали с иар и пошли к двери. Однако двоих для переноски тяжестей было мало. Тогда он закричал лежащему и читающему архитектору Шотте: "Эй, ты) Вставай! Иди на работу!? Шотте сделал вид, что не слышит этих слов. Тогда рассвирепевший хам, выйдя к дежурному коменданту, донес ему о нашем отношении к его требованию. Тот пришел в ярость и заявил, что проучит нас, велел запереть двери нашей комнаты, не выпуская нас. Началось издевательство над нами караула - каждый раз, как нам приходилось идти в отхожее место под конвоем. Описывать всей этой издевательской мерзости мне не хочется. Но вот что случилось со мною, когда я ночью попросился "д,о ветру? (говоря старым солдатским языком). Приотворив двери, я обращаюсь к часовому с заявлением о необходимости выйти в отхожее место. Мальчишка лет 20-ти, развалившись на стуле, дерзко говорит мне: "Работать не хотел, а наверх просишься!? Я ему отвечаю: "Товарищ! Вам 20 лет, а мне более 60-ти! Вы здоровы и молоды. А я болен и стар, гожусь вам в дедушки. У меня болезни, при которых я не могу таскать тяжести". Повел меня наверх другой часовой, юный, симпатичный, молодой мужичок. Быть может, он видел, как груб был со мною предыдущий часовой, и захотел показать мне, что не все красноармейцы такие хамы. Оставшись со мной наедине в коридоре, он заговорил на тему о том, что "проклятая война" мешает ему учиться, хотя он видит, что без ученья человек ничто, что не дают учиться, то гонят на фронт, то в караулы. А я его утешал, напомнив о том, что война и смута не могут тянуться вечно. Он же еще молод. У него вся жизнь впереди. И когда в России наступит мир и благоденствие, никто не помешает ему учиться и свои познания отдать на благо для мирного процветания Родины...

Продолжение следует.

В 1912 году на книжных прилавках столичных городов появилась книга ярком красочном переплете "Пасынки военной службы. Материалы к истории мест заключения военного ведомства в России"" вызвавшая горячую полемику я ряде журналов и газет. "Правая* и "левая" печать в лице

A. Пешехоноаа из журнала "Русское богатство" (1913 г. - 8), Д. Левина из газеты "Речь" (1913 г. - 230), называя его "прокурором с больной совестью", обличали автора в том, что критикуя состояние дел военного ведомства, он дослужился все же до звания генерал-майора этого ведомства. В. В. Розанов в газете "Новое время? (? 13456, 1913 г.), взяв автора под защиту, говорил о том, что "книга исполнена фактического раскрытия и морального негодования (...) на все то, что ему я качестве военного приходилось наблюдать, видеть жестокого". "Что ж, - восклицал далее В. В. Розанов, - поднялся ли вой негодования в старом строе? Закричали ли: "Клевета! ничего подобного не могло быть и не было", -он предался революционерам !"он - изменник!". Нет, и даже поразительно нет: генерал бесконечно верит а доблесть и благородство своего отечества, ни на минуту не допускает мысли, что отечество никогда не измывается и не хочет измываться над виновными, даже над этими исключительными врагами своими, и что передаваемые им случаи суть злоупотребления лиц, а не принцип правительства!!! В полной этой вере он подносит свою книгу Г осу дарю Императору и получает благодарность за нее! (...) Укажите мне в революции г. Жиркевича, т. е. укажите мне высоко поставленного революционера, вроде Плеханова, кн. Кропоткина, вроде

B. Фигнер или Веры Засулич, которые, не переставая нисколько быть революционерами и не меняя убеждений, рассказали бы громко яслух ясен России и Европе о дурных ничтожных личностях в составе действующей революции..."

Кто же автор книги, вызвавшей столь неоднозначное мнение?

Александр Владимирович Жиркевич (18S7"1927), военный юрист, в 1908 году вышедший в отставку с должности военного судьи в виде протеста против введения смертной казни и тайных циркуляров после революции 1905 года, прослужив в этой должности всего несколько месяцев; известный в свое время общественный деятель Северо-Западного Края, коллекционер, а также литератор, автор поэтических сборников, книги рассказов.

Жиркевич вошел также в историю русской культуры как свидетель жизни многих выдающихся людей России. Толстой, Репин, Верещагин, Апухтин, юрист Кони, философ В. Соловьев и многие другие имеие встречаются на страницах его дневника, который он вел с 1880 ло 1925 годы.

Обостренное чувство справедливости, непримиримость к унижению личности солдат и рукоприкладству отличают его от окружающей офицерской среды, где он служит после окончания юнкерского училища. Многие впечатления его полковой жизни легли затем в основу рассказов, изданных в разных журналах. Особенно выделяли современники рассказ "Против убеждения? (переименованный по со-

Жить в правде

вету Чехова в "Розги") о нравственных страданиях молодого офицера, в силу обстоятельств поступившего против своих убеждений...

В 1885 году молодой Жиркевич, увлеченный идеями служения Родине и помощи "униженным и оскорбленным", решает поступать я Военно-юридическую академию. После окончания академии Жиркевич служит в военном ведомстве Вильны, пройдя путь от защитника, помощника прокурора, следователя ДО военного судьи.

Не сочувстяуя революции и боясь, что она несет разрушение и гибель культуре, Жиркевич записывает в дневник 31 июля 1906 г.: "Какой-то вихрь, ураган смерти уносит в России все энергичное, отважное. Сильное духом - с обеих враждующих сторон: со стороны правительства и революционеров. Ведь нельзя же отрицать это - а рядах "красных" есть герои, любящие Родину!.. Если бы направить эти гибнущие силы в иную сторону, какая бы энергия была сохранена Родине. Не сочувствуя революционерам, я плачу о том, что уносят они с собою в могилы... Еще год, и в России останутся одни дряблые, трусливые ничтожества??

Еще в 1901 году Жиркевич впервые подает записку я Главный штаб о тяжелом положении военных узников. И вскоре записывает в дневник: "Сегодня один из счастливейших, лучших дней моей жизни - военный министр вызывает меня, вследствие моей переписки, по поводу поставленных мною вопросов". Но вскоре поднятый вопрос потонул в бюрократических проволочках и затянулся на годы... Сменялись министры (Куропаткин, Реди-гер, Сухомлинов), с приходом нового оживали надежды Жиркевича, он снова подавал рапорт, ехал в штаб, доказывал необходимость преобразований...

На протяжении ясен службы в военном ведомстве, а по окончании ее будучи общественным попечителем, Жиркевич выступает как непримиримый борец с нарушениями законности, посвящает свою деятельность помощи бесправным заключенным, нижним чинам, а в годы первой мировой войны - раненым обеих враждующих армий. Многие называли его последователем доктора Гааза - выдающегося тюремного филантропа XIX века, - я том числе М. В. Нестеров, А. Ф. Кони, подаривший Жиркевичу свою книгу о Гаазе с надписью "Последователю доктора Гааза".,

В 1915 году Жиркевич эвакуируется с семьей из Вильно я Симбирск и вскоре становится общественным попечителем 10 госпиталей, 3 тюрем и военно-гарнизонного кладбища.

С начала революции семья бедствует. Жиркевич перебивается временной работой - преподает грамоту в школе кожевенного производства, на командных красноармейских курсах, переживает два ареста, ожидание расстрела. Вскоре начавшийся голод и лишения уносят из жизни, жену Жиркевича, Екатерину Константиновну, внучатую племянницу Нестора Кукольника- Жиркевич остается один с тремя дочерьми. В дневниках появляются записи об отсутствии дров, о последнем куске хлеба, вшах... А главное - нравственные страдания от нелепости, жестокости окружающего мира, отказе общества от тех нравственных ориентиров, которыми он жил всю жизнь.

И все же Жиркевич старается быть верным своим принципам. В его квартире на полу под тряпьем хранится коллекция живописи, графики, старопечатных книг, альбомов с автографа-м н. Здесь есть К. Брюллов, Репин, Айвазовский, Зарянко, Лам пи, великолепные рисунки русских и зарубежных авторов. И вот, опасаясь за коллекции - идут грабежи, погромы, конфискации, - Жиркевич решает передать коллекцию (по описи более 2000 тысяч единиц) в Симбирский художественно-краеведческий музей, не поддавшись соблазну продать в частные руки и за границу, и назначает сумму в 10 миллиардов, поразившую современников несоответствием ценности коллекции. Напомню, что были дни, когда 1 миллион приравнивался 70 копейкам. А Жиркеяич плакал, получая деньги, и от долгого ожидания и временного избавления от нищеты, и от того, что нарушил свои принципы - только дарить в музеи... В те дни в газете "Правда" появилась статья о поступке "бывшего" генерала под названием "Рабочие на страже Рембрандта". (Еще ранее, в 1919 и 1921 годах, он передает в Румянцевский музей коллекцию старинного оружия и орудий пыток.)

В последние годы Жиркевич влачит полунищенское существование на должности архивариуса губфииотдела-Иэредка приходят письма от Нестерова, Кони, скрипача Эрденко...

В 1926 году, передав свой личный архив (дневники, переписку) в Государственный музей Л. Н Толстого в Москве, он уезжает в Вильну для улаживания имущественных дел. Но его ждет тяжелый удар - все находившиеся там коллекции и обстановка пропали... И он, чтобы иметь возможность помогать детям, остается в Вильне, вступив в права наследования имущества своей жены.

Когда он заболел и моя мама хотела выехать ухаживать за ним, он писал ей: "Не смей приезжать! Я не разрешаю, и мы навсегда рассоримся... Ваша жизнь должна быть в России..." А 13 июля 1927 года его не стало.

Три дочери Жиркевича остались в России и прожили жизнь, полную драматических событий своей эпохи. Младшая Дочь, Тамара Александровна Жиркевич, последние годы своей жизни поев я г и л а расшифровке д нее никое своего отца, составила огромную картотеку (предлагаемые фрагменты из диев никое публикуются по ее расшифровкам). По ее духовному завещанию теперь уже я продолжаю эту работу. И, может быть, в этом проявляется семейная традиция - в свое время Александр Владимирович опубликовал мемуары своего деда я "Русской старине", человека достойной жизни и выдающихся личных качеств, пример которого помогал Александру Владимировичу строить свою жизнь.

Н. ЖИРКЕВИЧ-ПОДЛЕССКИХ (публикация и послесловие)

АРКАДИЙ АВЕРЧЕНКО

Перед лицом смерти

Сколь различна психология и быт русского и французского человека.

Французская революция оставила нам такой примечательный факт.

Добрые, революционно настроенные парижане поймали как-то на улице аббата Мори. Понятно, сейчас же сделали из веревки петлю и потащили аббата к фонарю.

" Что это вы хотите делать, добрые граждане" - с весьма понятным любопытством осведомился Мори.

? Вздернем тебя вместо фонаря на фонарный столб.

" Что ж вы думаете - вам от этого светлее станет" - саркастически спросил остроумный аббат.

Толпа, окружавшая аббата, состояла из чистокровных французов, да еще парижан к тому же.

Ответ аббата привел всех в такой буйный восторг, что тут же единогласно ему было вотировано сохранение жизни.

Это французское.

А вот русское*.

В харьковской чрезвычайке, где неистовал "товарищ? Саенко, - расстрелы производились каждый день.

Делом этим большею частью занимался сам Саенко...

Одним из самых известных русских писателей начала XX века был, пусть не покажется это странным и удивительным, Аркадий Тимофеевич Аверченко - фельетонист и драматург, издатель и автор журналов "Сатирикон"и "Новый Сатирикон". Однако вершиной творчества Аверченко стали не остроумные

водевильно-юмористические рассказы последних предреволюционных лет, а его злые, смелые, талантливые фельетоны периода гражданской войны. После закрытия большевиками в августе 1918 г. "Нового Сатирикона" писатель уезжает сначала на Украину, а затем (в начале 1919 г.) в Севастополь, где он оставался вплоть до окончательного разгрома белых армий и прорыва красных войск в Крым. Именно в Севастополе в 1920 г. Аркадий Аверченко выпустил книгу своих рассказов "Нечистая сила", в которых он в едкой, саркастической манере высмеивает быт и нравы большевистских вождей. Мы, знающие далеко не все творчество А. Аверченко, лишь сейчас знакомимся с его

антибольшевистскими рассказами, на которые в свое время обратил внимание и В. И. Ленин, охарактеризовавший писателя как "озлобленного почти до умопомрачения белогвардейца? (ПСС, т. 44, с. 249). Публикуемые ниже фельетоны (включенные в книгу "Нечистая сила?) продолжают знакомство нашего читателя с творчеством большого русского писателя.

Накокаинившись и пропьянствовав целый день, он к вечеру являлся в помещение, где содержались арестованные, со списком в руках и, став посередине, вызывал назначенных на сегодня к расстрелу.

И все, чьи фамилии он называл, покорно вздыхая, вставали с ящиков, служивших им нарами, и отходили в сторону.

Понятно, что никто не молил, не просил, - все прекрасно знали, что легче тронуть заштукатуренный камень капитальной стены, чем сердце Саенки.

И вот однажды, за два дня до прихода в Харьков добровольцев, явился по обыкновению Саенко со своим списком за очередными жертвами.

? Акименко!

? Здесь.

? Отходи в сторону.

? Васкжов!

? Тут.

? Отходи.

? Позвольте мне сказать.

? Ну, вот еще чудак... Разговаривает. Что за народ, ей-Богу. Возиться мне с тобой еще. Сказано отходи - и отходи. Стань в сторонку. Кормовой!

? Здесь.

? Отходи. Молчанов!

? Да здесь я.

? Вижу я. Отойди. Никольский! Молчание.

? Никольский!!

Молчание. Помолчали все: и ставшие к стенке, и сидящие на нарах, и сам Саенко.

А Никольский в это время, сидя как раз напротив Саенко, занимался тем, что положив одну разутую ногу в опорке на другую, тщательно вертел в пальцах папиросу-самокрутку.

? Никольский!!!

И как раз в этот момент налитые кровью глаза Саенки уставились в упор на Никольского.

Никольский не спеша провел влажным языком по краю папиросной бумажки, оторвал узкую ленточку излишка, сплюнул, так как крошка табаку попала ему на язык, и только тогда отвечал вяло, с ленцой, с развальцем.

" Что ж это вы, товарищ Саенко, по два раза людей расстреливаете? Неудобно, знаете.

? А что"

? Да ведь Никольского вчера расстреляли!

? Разве?!

И все опять помолчали: и отведенные в сторону, и сидящие на нарах.

? А ну вас тут, - досадливо проворчал Саенко, вычеркивая из списка фамилию. - Запутаешься с вами.

? То-то и оно, - с легкой насмешкой сказал Никольский, подмигивая товарищам, - внимательней надо быть.

? Вот поговори еще у меня. Пастухов!

? Иду!

* * *

А через два дня пришли добровольцы и выпустили Никольского.

? * *

Не знаю, как на чей вкус...

Может быть, некоторым понравился аббат Мори, а мне больше нравится наш русский Никольский.

У аббата-то, может быть, когда он говорил свою остроумную фразу, - нижняя челюсть на секунды дрогнула и отвисла, а дрогни челюсть у Никольского, когда он, глядя Саенке в глаза, дал свою ленивую реплику, - где бы он сейчас был.

Миша Троцкий

Как известно, у большевистского вождя Льва Троцкого есть сын, мальчик лет 10"12.

Не знаю, может быть, у него еще есть дети - за истекший год я не читал Готского Альманаха, - но о существовании этого сына, мальчика лет 10"12, я знаю доподлинно: позапрошлым летом в Москве он, вместе с отцом, принимал парад красных войск.

Не знаю, как зовут сына Троцкого, но мне кажется - Миша. Это имя как-то идет сюда.

И когда он вырастет и сделается инженером - на медной дверной доске будет очень солидно написано:

"Михаил Львович Бронштейн, гражданский инженер".,

Но мне нет дела до того времени, когда Миша сделается большим. Большие - народ не очень-то приятный. Это видно хотя бы по Мишиному папе.

Меня всегда интересовал и интересует маленький народ, все эти славные, коротко остриженные, лопоухие, драчливые Миши, Гриши, Ваньки и Васьки.

И вот - когда я начинаю вдумываться в Мишкину жизнь - в жизнь этого симпатичного, ни в чем не повинного мальчугана, - мне делается нестерпимо жаль его...

За какие, собственно, грехи попал мальчишка в эту заваруху?

Не спорю - может быть, жизнь этого мальчика обставлена с большою роскошью - может быть, даже с большею, чем позволяет цивильный лист - может быть, у него есть и гувернер-француз, и немка и англичанка, и игрушки, изображающие движущиеся паровозы на рельсах, огромные заводные пароходы, из труб которых идет настоящий дым - это все не то!

Я все-таки думаю, что у мальчика нет настоящего детства.

Все детство держится на традициях, на уютном, как ритмичный шелест волны, быте. Ребенок без традиций, без освященного временем быта - прекрасный материал для колонии малолетних преступников в настоящем и для каторжной тюрьмы в будущем.

Для ребенка вся красота жизни в том, что вот, дескать, когда Рождество, то подавайте мне елку, без елки мне жизнь не в жизнь; ежели Пасха - ты пошли прислугу освятить кулич, разбуди меня ночью да дай разговеться; а ежели яйца некрашенные, так я и есть их не буду - мне тогда и праздник не в праздник. И я должен для моего детского удовольствия всю Страстную есть постное и ходить в затрепанном, затрапезном костюмчике, а как только наступит это великолепное Воскресенье, ты обряди меня во все новое, все чистое, все сверкающее, да пошли с прислугой под качели! Вот что-с!!

Да что там - качели! Я утверждаю, что для ребенка праздник может быть совсем погублен даже тем, что на глазированной шапке кулича нет посредине традиционного розана или - сливочное масло поставлено на праздничный стол не в форме кудрявого барашка, к чему мальчишка так привык.

Я не знаю, какие праздничные обычаи в доме Троцких - русские или еврейские, - но если даже еврейские - и еврейская пасха имеет целый ряд обольстительно приятных для детского глаза подробностей.

Увы, я думаю, что Миша Троцкий - живет без всяких традиций - чем так крепко детство, - без русских и без еврейских. Я думаю, папа его совсем запутался в интернационале - до русских ли тут, до еврейских ли обычаев - когда целые дни приходится толковать с создателями новой России - с латышами, китайцами, немцами, башкирами, - это тебе не красное яичко, не розан в центре высокого, обаятельно пахнущего сдобой кулича. * - *

Что Миша читает"

Совершенно не могу себе этого представить. Мальчик без Майн Рида - это цветок без запаха. А Миша Майн Рида не читает.

Может быть, когда-нибудь ему и попались случайно в руки "Тропинка войны" или "Охотники за черепами", и, может быть, на некоторое время околдовало Мишу приволье и красота ароматных американских степей. Может быть, чудесной музыкой заиграли в его ушах такие заманчивые свой звучностью и поэзией слова: Сиерра-Невада, Эль-Пазо, Дель-Норте!..

Но прочтя эту книжку, принялся бродить притихший зачарованный Миша по огромным пустым комнатам папиного дворца, забрался в папин кабинет и, свернувшись незаметно клубочком на дальнем диване, услышал от представляющихся папе коммунистов и латышей совсем другие слова, почуял совсем другие образы:

? С тех пор, как, - серым однотонным голосом бубнит коммунист, - с тех пор, как мы ввели уеземкомы - они стали в резкую оппозицию губпродкомам. Комбеды приняли их сторону, но уездревкомы приняли свои меры...

Потом подходит к столу латыш.

? Ну, что, Лацис? Всех допросили".,.

? 28 человек. Из них 19 уже расстрелял, остальных после передопроса.

Лежит Миша, притихнув на диване, и меркнут в мозгу его образы, созданные капитаном Майн Ридом.

Какая там героическая борьба индейцев с белыми, вождя Дакоты с охотниками Рюбе и Гареем, какое там оскальпирование, когда вот стоит человек и, рассеянно вертя в руках пресс-папье, говорит, что он сегодня убил 19 живых людей.

А на красивые, звучные слова Эль-Пазо, Дель-Норте, Сиерра-Невада, Кордильеры - наваливаются другие слова - тяжелые, дикие, похожие на тарабарский язык свирепых сиуксов:

? Губпродком, Центробалт, Уезеком. Поднимается с дивана Миша и, как испуганный мышонок, старается проскользнуть незаметно в детскую.

Но папа замечает его.

8.1

? А, Миша! Что ж ты не здороваешься с дядей Лацисом. Дай дяде ручку.

Эта операция не особенно привлекает Мишу, но он робко протягивает худенькую лапку, и она без остатка тонет в огромной, мясистой, жесткой "р,абочей" лапе дяди Лациса.

? Ну, иди Миша, не мешай нам. Скажите, а с теми тремя, арестованными позавчера, вы кончили, или...

Но Миша уже не слышит. Опустив голову, он идет в детскую с полураздавленной рукой и вконец расплющенным сердцем.

В конце концов, если у меня и есть на кого слабая надежда - так это на Мишину мать.

Авось, она не выдаст Мишу и одним своим прикосновением ласковой руки к горячей голове расправит измятые полуоборванные лепестки детского сердца.

За обедом спросит:

" Чего ты такой скучный, Миша" Чего ты ничего не кушаешь"

" Мне скучно, мама.

В разговор ввязывается папа:

? Его уже нужно в училище отдать, так ему тогда не будет скучно. Хочешь, я тебя отдам в Первую Коммунистическую Нормальную Школу, а?

И вдруг коммунистическая мать вспыхивает и взлетает, как ракета.

? Ты! ты! - кричит она, сжигая сверкающими глазами коммунистического папу. - Ты мне эти штуки с моим ребенком брось! Я знаю ваши "нормальные? школы для мальчиков и девочек!! Ты там можешь себе проводить какую хочешь политику, но в семью этой дряни не вноси. Чтобы я послала своего сына на разврат" Лева, слышишь" Об этом больше нет разговора!

? Ну, хорошо, ну, ладно. Раскудахталась. Миша! Ну, если тебе скучно, - поедем опять принимать парад красных войск - хочешь"

" Что ты своими паршивыми парадами к ребенку пристал" Он же один, ему же нужны товарищи, а ты ему своими парадами-марада ми голову морочишь!..

? Ему нужны товарищи" Так чего же ты молчишь" Хочешь я к нему пришлю поиграть сына Лациса - Кар-лушу?

? Лева! Я же тебе в тысячный раз повторяю: оставляй свою политику на пороге нашего дома! Чтобы я позволила моему сыну играть с латышонком, с сыном палача, который.-

? Со-ня'П Или ты замолчишь, или я уйду из-за стола! Что это за разговоры такие?

За столом - тяжелое, душное молчание.

Миша сидит, положив на тарелку вилку и ножик, не притронувшись к цыпленку, и смотрит невидящими глазами в стенку.

" Что ты" - озабоченно спрашивает отец - О чем задумался?

? Папа, ты знаешь, что такое Эль-Пазо и Дель-Норте?

" М.-.м_. Не знаю. Я думаю, это сокращенное название какой-нибудь организации.

? А знаешь ты, что такое "Охотники за черепами"? Лицо папы сначала бледнеет, затем краснеет:

? Послушай, ты! Дрянь мальчишка? Если ты еще раз позволишь себе сказать что-либо подобное, я не посмотрю на тебя, что ты большой - выдеру как Сидорову козу! Понял"

Нет. Миша не понял.

На совести Мишиного папы тысячи пудов преступлений.

Но это его преступление - гибель Мишиной души, - неуследимое, неуловимое, как пушинка, - и, однако, оно в моих глазах, столь же подлое, отвратительное, как и прочие его убийства.

в. волков

(вступление и публикация)

Памятное завещание

Кажется, никогда еще наша читающая публика не была столь агрессивно^ ал мод ушной (да, именно тан1), как сейчас. Агрессивной в оценках и требованиях, особенно когда речь заходит о политических пристрастиях, и равнодушной - к наиболее значительному пласту выходящей ныне литературы, сторонящейся политических ристалищ. Пишу об этом наблюдении потому, что, едва вознамерившись сказать о двух алтайских книгах, тут же услышал: кому это сейчас интересно и почему, собственно, именно об этих книгах" Ну, что касается "сейчас", то, на мой взгляд, будущее все-таки не кончилось. А относительно выбора - что х", литературная критика никогда не отождествляла себя только с читающей публикой.

В аннотации к "Слову об Алтае" сказано, что "книга эта - настоятельный призыв к единению" тех, кому дороги такие понятия, как служение Отечеству и чувство гражданского долга. Достаточно точное определение, хотя, конечно же, оно не в состоянии отразить содержание, которое в большей части являет собою запись алтайских неродных преданий и сказаний. Уверен, что эта многотрудная работа, проделанная Б. Бедюровым совместно с Ю Фельчуко-вым, будет еще по заслугам оценена и историками, и фольклористами, и литературоведами, и культурологами, не говоря уж о "просто читателе", который, несмотря на всю нынешнюю отравленность политикой, все-таки не сможет устоять перед сказами - перед тем, что еще в состоянии напомнить взрослым о мудром детстве цивилизации. Помимо прочего, о чем в краткой рецензии не скажешь, оба тома привлекли тем, что объединяет их имя Ьронтоя Бедюроаа - историка и писателя, имеющего острый философский ум, глубокие познания и оригинальные воззрения на развитие культуры. Перечитывая его интервью, размышления о национальных культурах, выступления на V съезде писателей России и на VI пленуме правления СП РСФСР, другие публицистические вещи, следующие в "Слове об Алтае" сразу за преданиями, еще раз убеждаешься в том, насколько концептуально выверенные и буквально пророческие некоторые из них. Будь то призыв к единству всех национальностей в рамках многонациональной России, или (еще тогда, в ноябре 1989 года) данная оценка деятельности "Апреля", или - не лишняя и для сегодняшних раздумий - информация: ".,..поймите, за пределами Российской Федерации проживают всего 14, от силы 20 национальностей, а более ста все-таки проживают в России, и не просто проживают, а составляют ее совокупность". Ядром обеих книг стало фольклорио - литературное наследие алтайского народа - наследие, которое не зря сохранили ученый-миссионер отец Василий Вербицкий, священник отец Михаил Чеяалков, крещеный телеут Алексей, - давно ушедшие, но хранимые в памяти народа.

Итак, почему именно об этих книгах" Потому что они интересны, поучительны, в них мудрость, отобранная и отшлифованная временем. И во-вторых, потому, что близко и мне пожелание составителя, Б. Бедюроеа: "Пусть увидят предтечи нас и наше время, как и мы, открывая Врата, видим их, светолюбов Алтая...". Ведь, повторюсь, будущее не кончилось. Культура едина. И нас увидят такими, какими мы 6 ы-я и, а не такими, какими хотели быть. И дай Бог, чтобы от нынешних лет остались такие вот два тома мудрых сказаний, такое вот "Памятное завещание", которое составил бы потом, спустя десятилетия, благодарный потомок, считая это дело важным и необходимым для Культуры.

ИВАН ПА НКЕЕВ

"ПАМЯТНОЕ ЗАВЕЩАНИЕ". Алтайская дореволюционная проза. Горно-Алтайск. 1990. "СЛОВО ОБ АЛТАЕ". История, фольклор и культура. Горно-Алтайск. 1990.

Наш абонемент - библиотечка

"Слова" в 1992 году

НОВОЕ ИЗДАНИЕ: "БРЕГА ТАВРИДЫ?

Вышел в свет первый номер ежемесячного журнала "Брега Тавриды". Это журнал Содружества русских, украинских и белорусских писателей. Вниманию читателя предлагаются произведения крупнейших мастеров слова нашего отечества и русского зарубежья. Уже в первых номерах читатель познакомится с работами выдающихся русских философов И. Киреевского. Н. Данилевского, К. Леонтьева, И. Ильина, прочитает ранее не издававшиеся в СССР парижские очерки Куприна "Бескровная" и "М. Горький", окунется в волшебный мир преданий и легенд дохристианского периода славян ("Русско-славянский фольклор"Ю. Миролюбова журнал печатает по мюнхенскому собранию сочинений автора), оценит великолепную прозу солдата белой гвардии Ивана Савина, познакомится с версией -проф. В. Брюсовой об итогах южных (византийских) походов славян. Критику для журнала пишут

B. Курбатов, С. Золотцев. Поэтический раздел представлен Ю. Кузнецовым, М. Лукивом,

C. Куняевым, А. Парпарой, М. Братаном, М. Шевченко, Н. Сидориной и другими мастерами слова славянских народов. В журнале много философской и остросюжетной прозы. Редакция приглашает к сотрудничеству всех, кто, обладая высоким литературным мастерством, разделяет идею единства трех братских народов.

Редакция журнала "Брега Тавриды"

Адрес "Брегов Тавриды": 333000, г. Симферополь, ул. Горького, 7. Телефоны: 2-752-62, 2-787-42. Индекс журнала 30400. Стоимость одного номера 3 руб.

Наш журнал уже опубликовал абонементы "книга-почтой" на издания: И. Бунин. Окаянные дни (1990 - 7), Воспоминания Анны Вырубовой (1990 - 8), Арон Симанович. Распутин и евреи (1991 - 1), Игорь Шафаревич. Русофобия. Две дороги к одному обрыву (1991 NS 6), Борис Ширяев. Неугасимая лампада (1991 - 8), Павел Па-гануцци. Правда об убийстве царской семьи (1991 - 10). В - 1 2 будет опубликован абонемент на книгу Игоря Дьякова "Забытый исполин"(о Петре Столыпине). Практика эта при всех ее недостатках и издержках нашла широкую поддержку у наших читателей. И мы намерены, несмотря на все трудности, продолжать и совершенствовать эту работу.

В 1992 году совместно с Товариществом Русских Художников мы продолжим выпуск "Библиотечки "Слова". Читатели получат возможность приобрести по абонементам "книга-почтой" сборник статей великого русского философа XX века Ивана Ильина (N9 1), программная работа которого аЗа национальную Россию" была опубликована в этом году в 4?8 номерах "Слова". Ориентировочная цена 10 рублей, объем - 30 п. л. В февральском номере журнала будет опубликован абонемент на сборник статей Константина Леонтьева. Ориентировочная цена 4 рубля, объем - 6 п. л. В - 4 журнал предложит абонемент на уникальную книгу Карновича "Частные богат-

ства России". Ориентировочная цена 12 рублей, объем - 20 п. л.

Три абонемента будут опубликованы в 6?8 номерах журнала на однотомники Василия Белова и Валентина Распутина, а также на шеститомное собрание сочинений Ивана Шмелева, в которое войдут как широкоизвестные, так и неизвестные, яперяые публикуемые, его произведения, в том числе публицистика. Фактически абонемент и будет являться подпиской на собрание сочинений Ивана Шмелева. Надеемся, что и в дальнейшем нам удастся проводить подлиски на собрания с помощью абонементов "Слова".,

Вполне возможно, что "Библиотечка "Слова" пополнится в 1992 году и другими изданиями, в том числе нашими собственными. Об этом мы сообщим подробнее в ближайших номерах журнала.

Напоминаем только, что цены за пересылку возросли и составляют ныне 30% от стоимости издания. Таким образом, вы должны сами заранее рассчитывать свои финансовые возможности, зная, что при цене книги в 8 рублей, вам придется за нее заплатить 10 рублей 40 коп. при цене 12 рублей - 1S рублей 60 коп. Сие, как говорится, от нас не зависит, журнал не получает за пересылку ни единой копейки. Наша задача - предоставить возможность получить редкие книги по абонементам.

Редакция "Слова?

В нашем Доме книги

После ярмарки

Все начиналось многообещающе. Было заявлено о демократизации издательского дела, и издательства получили право самостоятельно решать, что, сколько и когда выпускать. Быстро начали нарождаться издательства кооперативные - только в первой половине нынешнего года они выкинули на рынок более 150 миллионов экземпляров книг. И вот уже ?черный рынок" сменил свой мрачный окрас, превратившись в "белый", легальный - в зону свободного предпринимательства...

И все же достаточного удовлетворения у читателей от всех этих новаций нет. Хотя бы потому, что большинство центральных издательств все упорнее стремятся дать приоритет многотиражным дорогостоящим изданиям. А тут еще немало литературы массового спроса (с обозначенной доступной це-ной), правдами и неправдами минуя госторговлю, уходит к самодеятельным лотошникам, которые выпущенные гос-иэдательствами книги предлагают вам приобрести по двойной, тройной и даже большей стоимости. Нетрудно подсчитать эти небывалые в мире, как утверждают специалисты, прибыли от такой коммерции, если по свободному рынку (бывшему ?черному?) гуляет изданий на полтора миллиарда рублей! И понятно негодование директора Свердловского облкниготорга Н. Н. Ме-лешина, когда он, выступая на совещании российских книжников, проходившем в рамках августовской Всероссийской оптово-розничной ярмарки "Кни-ra-9i" в Нижнем Новгороде, говорил: квалифицированный рабочий, получающий триста рублей в месяц, нынче не может быть книголюбом - не по карману. Да и, видимо, не след запасать в домашней библиотеке дорогостоящие, но невзрачные обликом предметы, которые назвать произведением печатного станка и язык-то не поворачивается. К тому же кругозор, фантазия наших издателей на поверку свободным предпринимательством оказались весьма ограниченными - та же нижегородская ярмарка продемонстрировала весьма скудную тематику книжного ассортимента. Основная его масса - детективы, фантастика, откровения об интимной жизни и, в основном, бессистемно издаваемые Книги религиозного толка. Практически на ярмарке не было видно отечественной классики и современной художественной литературы, массовых научно-технических изданий и справочников. То есть зримо виден тлетворный процесс оскудения книжной тематики, а с ней неизбежно и духовного, нравственного потенциала народа, и даже более того - вольного или невольного, если прибавить сюда и стоимость книг, отлучения его от чтения.

Каждые три месяца Всесоюзное объединение книжной торговли "Союзкни-га" составляет так называемый конъюнктурный обзор книжного рынка. Из этих исследований явствует, что издательства продолжают снижать поставки книготорговым организациям художественной, детской, медицинской, юридической литературы, популярной научно-технической книги. Только в апреле"июне нынешнего года заказы "Союзкниги" на детскую литературу были выполнены на 16 процентов, а на художественную - немногим более чем наполовину. А цены продолжают расти - по сравнению с прошлым годом книга в среднем стала дороже наполовину.

В этой сложной, противоречивой ситуации стали все больше собой являть некую духовную отдушину литературно-художественные журналы, которые в какой-то степени заполняют образовавшийся в книгоиздании вакуум духовности. Статистики утверждают, что в стране насчитывается около 70 миллионов семей. Каждая из них выписывает в среднем две газеты и два журнала. Однако реальны опасения, что это количество в 1992 году сократится. И не только потому, что сегодня все рачительнее опустошает каждая семья свой далеко не полновесный кошелек. Но и потому, что слишком необязательной и нерасторопной стала нынче "Союзпечать". Товарооборот газет и журналов достиг по стране 6,5 миллиарда рублей, но около трети этой огромной суммы забирают почтовики, хотя работать лучше не стали.

Мы уже рассказывали в предыдущем номере о собственных усилиях по улучшению распространения журнала - Всесоюзное объединение "Союзкни-га" согласилось продавать его вместе с литературным приложением к нему через свои книжные магазины. Поначалу это будут магазины столичных и областных городов, однако мы рассчитываем на постепенное расширение эксперимента на райцентры и сельскую местность. На очереди - достижение такой же договоренности с Во-ен книгой, Академкнигой, сельскими книжниками, издательством "Транспорт", продающим печатную продукцию на железных дорогах. Так что "Слово" продолжает поиски собственных путей к вам, дорогие читатели, с надеждой, что наши публикации помогут восполнить то, что пока постепенно уходит или уже ушло из книг - серьезность и достоверность содержания, его непредвзятость и моральную чистоту, обращение к истинным духовным и нравственным ценностям.

Подписка на "Слово" продолжается. "Слово" с вами, "Слово" для вас!

ЗАКАЗ "КНИГА - ПОЧТОЙ?

Прошу выслать 1 экз.. по адресу_

(название)

(индекс, полный почтовый адрес)

азчика

Подпись заказчика

Для того, чтобы стать обладателем этой книги, надо вырезать абонемент, заполнить его, вложить в обычный почтовый конверт и отправить по адресу: 117168, Москва, ул. Кржижановского, 14, магазин - 93 "Книга - почтой" (телефон магазина - 129-72-12). Абонемент можно высылать в магазин по получении данного номера. Деньги посылать не следует.

Книга будет выпущена в октябре с. г. Стоимость книги (4 рубля, в мягкой обложке) и тариф за ее пересылку (30% от стоимости книги) оплачиваются в почтовом отделении по месту вашего жительства при получении бандероли.

Автор книги - Пагануцци Павел Николаевич, профессор, известный деятель русской эмиграции в США. Его книга - одно из наиболее известных зарубежных изданий о трагедии царской семьи. В СССР издается впервые.

S6

Письмо в номер

Вот так курьезы...

Начавшийся не столь давно процесс возвращения русской культуре насильно вычеркнутых имен сегодня уже представляется необратимым. Но по мере извлечения на сает из всевозможных запасников и спецхранов обширных рукописных материалов встает еще одна немаловажная проблема - ответственность за бережное обращение с этими сокровищами. В этой связи хотелось бы обратить внимание на публикацию в мартовском номере журнала "Новый мир"(1991 г.) переписки В. В. Розанова и М. О. Гер-шенэона (публикация, комментарии и вступительная статья В. Проскуриной). В настоящее время эти имена уже сложно назвать забытыми. Гениальность Розанова признавалась еще его современниками, а составитель нашумевшего сборника "Вехи" М. О. Гершензон считался одним из лучших историков русской литературы в начале XX века. Вопросы, затронутые в письмах этих людей, представляют сегодня большой интерес не только в среде литературоведов. Например, сложно в наше время представить себе человека, которого каким-либо образом не коснулся бы вопрос взаимовлияния национальных культур. Именно эта тема является ключевой в эпистолярном диалоге Розанова и Гершенэона: русского, которого "всю жизнь мучали евреи", и он "всю жизнь ходил вокруг да около них, как завороженный" (3. Гиппиус), и еврея, "пристально и любовно начавшего разбирать нашу историю, изучать наш быт, вдумываться в нашу жизнь, все это сливая с изучением русской литературы" (В. Розанов). Безусловно, мы и не беремся в короткой заметке разрешить вековечный спор, от этого отказались и сами авторы данной переписки. "Вообще "спор"евреев и русских или "д,ружба" евреев и русских - вещь неоконченная и, я думаю, - бесконечная? (В. Розанов).

Согласитесь, что для понимания сути дела очень многое, если не все, зависит от того, насколько точно будет передан спор этих литераторов. Если мы слышим четкую речь его участников - это одно, а если до нас доносятся лишь ее отголоски - это нечто иное. И если читателю предлагаются письма, в которых можно насчитать до сотни расхождений с автографами (и это лишь на 20 писем из 36 опубликованных, одно письмо просто не опубликовано), вряд ли можно определить их иначе, как отголосок спора или, как он был заявлен во вступительной статье, "эпистолярного романа о судьбе России и судьбах еврейства в России". Трудно согласиться и с заявлением о первичности публикуемых материалов (см. например, "Вестник РХД? III-IV, 1983 г. письма М. О. Гер-шензона к В. В. Розанову).

Все это представляется тем более странным, что автор публикации не новичок в литературоведении. В. Ю. Проскурина уже известна как составитель книг: М. О. Гершензон "Грибое-довская Москва. П. Я. Чаадаев. Очерки прошлого", М. Московский рабочий, 1989 и П. Я. Чаадаев. "Сочинения", М. Правда, 1989. Вероятно, сказалось отсутствие навыка чисто археографической работы, ибо упомянутые книги печатались по изданиям, вышедшим ранее.

Неверное прочтение Розанова (по странной случайности 9/10 ошибок пришлось на его письма) способно сыграть скверную шутку с исследователем. Еще современниками гениального но-вовременца признавалась за ним "особенная, таинственная жизнь слов, магия словосочетаний" (Н Бердяев). И вот совершенно невинная цитата (письмо - 21):

"Мы хотим - одного. Звезды хотят - другого"

у публикатора превращается в нечто инфернальное:

"Мы хотим - одного,

А жиды хотят - другого".,

Или еща пример (письмо - 11). В оригинале: ".,..мне часто становится жаль русских как сирот и детей жалеют, - ...и "г,орчайших пьяниц"; в публикации "Нового мира": ".,..мне часто становится жаль русских, - как жалеют и детей малень-к и х..." "г,орбатых ло отце".,

Подобных курьезов можно насчитать несколько десятков и, если умножить их на миллионный тираж журнала, то это наведет на грустные размышления о судьбах отечественного рукописного наследия. Неужели его возвращение также станет процессом бесконечным?

Сложно согласиться и с толкованием взглядов В. В. Розанова на еврейство в России, предлагаемых во вступительной статье. Анализируя данный вопрос, публикатор встает на позицию одной из спорящих сторон - М. О. Гершенэона, человека ?хорошо застегнутого", "хорошо рассчитывающего" и поэтому недоумевающего, как это Розанов сумел так "совсем не надеть на себя системы, схемы". В одном из писем Гершензон, прикидывая научную значимость сочинений Розанова, ставит их в один ряд с "величайшими открытиями естествоиспытателей" рубежа веков - с теориями Фрейда и его сподвижников. И автор публикации вслед за Гершензоном пытается примерить на Розанова стерильный халат австрийского психоаналитика, что неоднократно подчеркивается самой терминологией статьи. Читателя старательно убеждают, что сложнейший вопрос отношения Розанова к евреям разрешим, если хорошенько покопаться в его "д,етских комплексах", "подсознательных психологических импульсах" и вскрыть "сублимацию комплекса неполноценности".,

Основной же мотив антиеврейских выступлений писателя видится В. Проскуриной в том, что "сексуально совершенный род евреев таит( по Розанову, опасность "асексуальному" роду русских. Вот так просто, оказывается, можно вычислить одного из гениальных наших писателей: свести все к определенному набору биологически заданных детерминант - и перед нами внутренний мир Розанова. А почему бы не заглянуть таким же образом в подсознание Достоевского или Пушкина?

Если уж и возможно рассматривать соотношение Розанова с Фрейдом, то скорее как антиподов. По Фрейду, все личное, социальное и сам Бог являются порождением пола. Для Розанова пол - божественный ноумен в человеке, субстанция мирского бытия, тождественная Богу.

Обожествление пола есть сакральная основа всех древнейших религий, надолго приковавших к себе внимание Розанова. А посему стоит ли выуживать в текстах писателя импульсы бессознательного, если для самого Розанова было важным лишь то, что "у евреев есть самое это понятие, что "неприличное" и "святое" может совмещаться". Безусловно, что и сами взгляды писателя на еврейство отнюдь не были статичными. "Евреи привлекали лишь временно, - признавался он читателям в одной из поздних работ, - ...они притягивали меня отсветом, какой на них упал от Египта. Корень всего - Египет. Он дал человечеству первую религию Отечества, религию Отца миров и Матери миров... научил человечество молитве? ("Из восточных мотивов", Пг. 1916, с. 7).

Еще ряд причин своего охлаждения к евреям Розанов указывает в одном письме Гершензону (N9 21): "После? ) - Столыпина у меня как-то все оборвалось к ним (посмел ли бы русский убить Ротшильда и вообще "великого из ихних")". Здесь должно заметить, что "сексуальное совершенство" как-то слабо увязывается с политическим террором.

"Как правительство, так и народ принял бы ... еврейство Псалтыри, - писал он в другом письме (? 26). - А то - адвокаты, банки и часовщики: мы задыхаемся. Задыхаемся мелкой торговой злобой". И эти тревожные ноты экспансии Капитала в России явно диссонируют с "мотивом эротического соперничества" двух родов.

Самым отвратительным видом торга в этом мире чистогана, как известно, Розанов признавал литературу, поскольку на прилавок выброшены духовные ценности, правда изрядно утратившие свою живость и непосредственность душевного порыва после медной ласки станка Гутенберга. Угнетающее бездушие печати закономерно привело писателя к новому жанру "Уединенного" и "Опавших листьев", книг, изданных "почти на правах рукописи".,

"Моё "я", - писал Розанов, - только в рукописях, да "я" и всякого писателя. Должно быть, по этой причине я питаю суеверный страх рвать письма, тетради (даже детские), рукописи, - и ничего не рву..." Будем же и мы бережнее относиться к тем бесценным сокровищам, что таят еще желтые листки наших архивохранилищ, будем стремиться как можно точнее донести мудрое слово до днд сегодняшнего.

В заключение хотелось бы отметить, что с неискаженным текстом переписки В. В. Розанова и М. О. Гершенэона читатели смогут познакомиться в одном из выпусков альманаха "Российский архив".,

А. В. ЛОМОНОСОВ, сотрудник отдела рукописей ГБЛ

ОБЩЕСТ "ЕДАК lOBET

(РХИПОВА И. К. - народная laprи :тка СССР (Мбсква ! А^ДЖАПАРИ/- ЗЕ Г. А. - -директор изда'ельства ?Художествен"ли/ература1|, .. Аосква); ^ '

"АСТАФЬЕВ В. писатель (Красноярск); БЕДЮРОВ Б. Я. - писатель (Горно-Алтайск); БОНДАРЕВ Ю. В. - писатель (Москва), БОРОДИН Л. И. - писатель (Москва);

ГАЛКИН Ю. Ф. - писатель (Москва),

ГЕЙЧЕНКО С. С. - писатель, пушкиновед (Псков);

ГОРБОВСКИЙ Г. Я. - писатель (Ленинград); ЖУКОВ А. Н. - председатель правления издательства "Советский писатель", писатель (Москва); КАРИМ М. - писатель (Уфа); КОЗЛОВСКИЙ Я. С. - поэт, переводчик (Москва);

КУРИЛКО А. Ф. - директор издательства "Книжная палата. (Москва);

ЛИХОНОСОВ В. И. - писатель (Краснодар);

ЛОЙКО О. А. - поэт, член-корреспоидент АН БССР (Минск); МАМЛЕЕВ Д. Ф. - первый заместитель главного редактора "Известий", писатель (Москва);

МИХАЙЛОВ О. Н. - зав. сектором ИМЛИ имени М. Горького АН СССР, писатель (Москва); ОЛЕЙ НИК Б. И. - писатель (Киев); РЫБАКОВ Б. А. - историк, академик АН СССР (Москва); СИНЕЛЬНИКОВ М. X. - критик, литературовед (Москва); СКАТОВ Н. Н. - директор ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом), писатель (Ленинград); ФРОЛОВ Л. А. - директор издательства "Современник", писатель (Москва); ХАРЛАМОВ С. М. - книжный график (Москва).

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. Василий Суриков

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ Василий Суриков

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. Василий Суриков

ккчньп с ПУШИМ! Василий Суриков

Этюд к картине "Меншиков в Березове?

ВЕЧНЫЕ СПУТНИКИ. Василий Суриков

Комментарии:

Добавить комментарий