Журнал "Слово" № 2 1991 год | Часть II

Он помолчал немного, прислушался к отдаленному стуку топоров.

" Чтой-то они там строют" Вот с самово утрея топоры говорят... Уж не сруб ли мне работают".,. Дай-то, Господи!.. Хощу славы сей...

Он задумался. Седая голова его тихо качалась. Нече-санные космы свесились на лицо. Он взял одну прядь.

? Ишь, белы что снег - паче снега убедились... белы... серебро, чистое серебро... Уж я и забыл, каковы они смолоду были... черны, кажись, ни то русы.

Он махнул рукой и опять нагнулся к тетради.

? "Ну старец, моего вяканья ведь много ты слышал. От имени Господа повелеваю ти: напиши и ты рабу тому Христову, как Богородица беса того в руках тех мяла и

тебе отдала, и как муравьи-те тебя яли......

и как бес-от дрова-те сожег и как келья-то обгорела, а в ней цело все, и как ты кричал на небо-то, да иное что вспомнишь во славу Христа и Богородице. Слушай же, что говорю: не станешь писать, я осержусь! Любил слушать у меня: чего соромишься, скажи хотя немножко. Апостоли Павел и Варнава на соборе сказывали же, во Иерусалиме пред всеми елик сотвори Бог знамения и чудеси во языцех с ними, в деяниях зачаток тридцать пятой и сорок вторая, и величашеся имя Господа Исуса, мнози же от

ЛИТЕРАТУРА. Гпавы из романа

веровавших прихождаху исповедающе и сказующе дела своя; да и много того найдется в апостоле и в деяниях. Сказывай, не бойся, лишь совесть крегпсу держи, не себе славы ищи, говоря, но Христу и Богородице. Пускай раб Христов веселится, чтучи! Как умрем, так он почтет да помянет пред Богом нас, а мы о чтущих и послушающих станем Бога молить, наши они люди, и будут там у Христа, а мы их во веки веков, аминь"*.

? А все стучат топоры... Ну, ин с Богом: стучите, стучите, топорики... Может, мне печечку-ту воздвизаете, каравай в той печке из меня Христу печи будут.

Он перекрестился, свернул тетрадь, взвесил ее на руке.

? А тяжеленька-таки, многонько настрочил... Только светам моим, Федосьюшке да Овдотьюшке, не читать уж мово вяканья - отчитали свое... Телеса их святые в Боровске, в земле темничной почивают, а сами они, светы, ноне лик Христов читают - ликовствуют... О, светы, светики мои! голубицы белые! как я, старый пес, любил их, беленьких и тельцем, и духом!

Вдруг что-то влетело в оконце и упало к ногам его... "Коли воробышек? Нет... Что бы это такое было" Он стал искать в соломе. Руки его ощупали камень, обернутый бумажкой.

? Писание... От кого".,. Благослови Господи!

Он перекрестился и развернул бумажку. Руки его дрожали. На бумажке было что-то нацарапано. "Смиренная и убогая старица Мелания".,..

" Мелания! Владыко всемилостиве! как она сюда попала!

"Смиренная и убогая старица Мелания преподобному Аввакуму, пророку и посланнику Бога живого, столпу непоколебимому православия, солнцу правды, адаманту веры правые, о Христе радоватися. Присне бо час твой. Уготована убо огненная колесница, на ней же ныне воз-несешися ко Господу. Аминь."

Что выражало лицо его - неизреченное ли блаженство или невыразимый ужас, когда он упал этим лицом на солому и не своим голосом выкрикнул: "Да будет воля Твоя!" - это известно только тем, которые умирали за идею...

Через час, из открытой двери подземелья, в котором четырнадцать лет высидел Аввакум, ни разу не видав ни неба, ни земли, вышел стрелец с алебардой, а за ним Аввакум, сопровождаемый другим стрельцом. Узник, которому, казалось, лет под восемьдесят, ступив на землю, поднял голову и несколько минут стоял так, глядя на небо, на беловатые облачка, кучившиеся к полудню, на свою землянку, на темную зелень далекого бора, как бы стараясь что-то припомнить и убедиться, так ли все еще сине и глубоко небо, каким оно было четырнадцать лет назад, так ли светит в этой голубой выси солнце, так ли, как прежде, плавают по небу облачка, зеленеет лес, порхают в воздухе ласточки, стрижи...

Убедившись, что мир божий остался все таким же прекрасным, каким был и четырнадцать лет назад в дни его юности, он как-то не то горько, не то радостно тряхнул головой и, смахнув со щек выкатившиеся из глаз слезы, широко, размашисто перекрестился. Он хотел было двинуться за передним стрельцом дальше, к выходу из ограды, которою обнесена была его тюрьма, как услыхал позади себя звяканье цепей. Оглянувшись, он увидел, как из трех других таких же, как его, землянок выходили тоже узники с стрельцами, и в этих узниках он отчасти узнал, отчасти догадывался, что узнал - так неузнаваемо изменились они в четырнадцать лет! - друга своего, попа Лазаря, дьякона Благовещенского собора Федора и духовника своего, инока Епифания, того самого, которому он сейчас только писал в ?житии" своем, как "Богородица беса в руках мяла и ему, Епифанию, отдала" и прочее.

Аввакум радостно всплеснул руками.

? Други мои светы!.. Вместе ко Господу идем!

? Аввакумушко! Протопоп божий!

? Епифанушко, миленький! Федорушко, братец!

? Живы еще! все живы! и помрем вместе!.. Лазарушко! и ты с нами!

Они обнимались и плакали, звеня цепями. Стрельцы, глядя на них, супились и отворачивались, чтобы скрыть

слезы.

Звякнула щеколда оградной калитки, калитка распахнулась, 'и в ней показалось красное, прыщеватое лицо "людоеда".,

? Эй! лизаться, пустосвяты, вздумали! - закричал Кузмищев. - Еще нацелуетесь с дымом да с полымем... Веди их, стрельцы!

Узников развели и повели гуськом к калитке. Впереди всех шел Аввакум. За тюремной оградой глазам арестантов представился большой сруб/ наполненный щепами и уставленный снопами сухого сена, перемешанного с берестой да паклей. Около сруба толпился народ.

Кузмищев, взяв у стоявшего около сруба с зажженными свечами монаха четыре восковые свечечки, роздал их осужденным.

? За мною, други мои, венцы царски ловить! - воскликнул Аввакум, поднимая вверх свечу и твердо всходя на костер.

Товарищи последовали за ним и стали на костре рядом, взявшись за руки.

Кузмищев достал из-за пазухи бумагу, медленно развернул ее, откашлялся. Но в этот момент Аввакум, перекрестившись и поклонившись на все четыре стороны, быстро нагнулся и, подобно старице Юстине в Боровске, в разных местах, сам своею свечею подпалил сено и бересту. Пламя мгновенно охватило костер... В толпе послышались крики ужаса... Все поснимали шапки и крестились...

Подьячий окончательно растерялся...

? Охти мне!.. Ах, изверги!..

Из пламени высунулась вся опаленная чья-то рука с двумя истово сложенными пальцами...

? Православные! вот так креститесь! - раздался из пламени сильный, резкий голос Аввакума. - Коли таким крестом будете молиться - вовек не погибнете, а покинете этот крест - и город ваш песок занесет, и свету конец настанет!

? Аминь! аминь! аминь! - прозвучал в толпе голос, столь знакомый всей Москве.

Из толпы выделился черный низенький клобучок, а из-под клобучка светились зеленоватым светом рысьи глазки матери Мелании.

? Охти мне! Ах, злодеи, воры, аспиды! - метался подьячий с бумагой в руках.

Костер, между тем, трещал и пылал, как одна гигантская свеча, от которой огненный язычище с малыми языками высоко взвивался к небу, обрываясь там, развеваясь и расплываясь в воздухе серою дымкою.

Кругом, казалось, все засумрачилось, потемнело, словно бы на землю разом опустились сумерки. Онемевший от страха народ не смел шевельнуться. Сумрак сгущался все более и более. Костра уже не было - оставалась и перегорала огромная куча огненного угля...

Вдруг как из ведра полил дождь...

? Батюшки! православные! небо плачет! небушко заплакало от эково злодеяния... О-о-ох! - раздался в толпе отчаянный вопль женщины.

Кузмищев встрепенулся, словно его кнутом полоснуло.

? Эй! лови ее, лови! держи воруху! держи злодейку! Но Мелании - это она выкрикнула - и след простыл... "В воду, братцы, канула - сгинула, провалилась..." Народ сунулся к залитому огнем костру - собирать

на память "святые косточки", чтоб разнести их потом по всему московскому государству... Аввакум был прав, говоря о сожнгаемых: "Из каждой золинки их, из пепла, аки из золы феникса, изростут миллионы верующих..." Так и вышло...

А N Е Т А

ВСТРЕЧИ В РУССКОМ ЗАРУБЕЖЬЕ.

У Столыпина

Я рад, что мне довелось быть первым литератором из России, с которым пожелал встретиться Аркадий Петрович Столыпин, известный публицист, политический деятель русской эмиграции, сын знаменитого премьер-министра П. А. Столыпина. В присутствии своего друга, известного русского историка Н. Н. Рутченко, Аркадий Петрович предоставил мне право публиковать в России его статьи из различных зарубежных изданий.

Внимательный читатель удивится, как же это - "д,овелось быть первым литератором из России" - если в июле 1989 года в "Литературной газете" была опубликована обширная беседа А. П. Столыпина с неким корреспондентом "Литературной газеты" Жанной Вронской"

Когда наша бывшая писательская газета первой выходила на важнейшие и острейшие темы, печатала интервью со знаменитыми писателями, художниками, учеными - честь ей была и хвала. Быть и вторым, и третьим, десятым... публикатором, интервьюером, собеседником выдающихся деятелей страны и мира - не зазорно никакому литератору. Так что дело не в престиже...

Аркадий Петрович просил меня поведать хоть вкратце российскому читателю о фальсификации, сотворенной "Литературной газетой" по всем законам бульварной прессы.

Привожу текст письма, опубликованного в журнале "Посев" и сознательно "незамеченного" оскорбившей его советской газетой.

"Уважаемая редакция!

В "Литературной газете" от 12 июля 1989 года напечатано мое интервью, данное Жанне Вронской. В редакционном предисловии к нему утверждается, что Ж. Вронская встретилась со мной "по просьбе ЛГ". В связи с этим должен заявить следующее.

1. Жанна Вронская испросила встречи со мной от имени английской радиостанции Би-Би-Си, а не от имени редакции "Литературной газеты" (на что я ряд ли бы дал согласие).

2. Редакция "ЛГ", искажая факты, пытается обманным путем создать у читателя впечатление о моей готовности сотрудничать с горбачевской "перестройкой".,

3. Редакция "ЛГ" несет полную ответственность не только за публикацию лжеинформации, но и за умышленную дискредитацию моих намерений.

Не откажите поместить это мое заявление в нашем журнале.

С искренним приветом

Ваш Аркадий П. Столыпин Люэарш, 15 августа 1989 г."

Конечно, гласность по-литгаэетовски всегда предполагает искаженный образ как своих сторонников, так и своих оппонентов. И уж никак не намерена была сообщать своим читателям, что Аркадий Петрович Столыпин не только убежденный патриот России, не только противник всяческой русофобии, но и с 1935 года по настоящее время - активный деятель Народно-Трудового Союза, с 1946 года член Совета НТС, долгие годы был председателем Высшего суда НТС, так называемого суда чести и достоинства.

Вот таким он мне и показался при встрече - человеком высшей чести и достоинства, не приемлющим любые компромиссы.

Посмотрите, как твердо и вместе с тем без злорадства и ура-патриотической истерии, с каким пониманием истории России доказывает он ошибочность концепции автора повести "Все течет" В. Гроссмана, не менее убедительны его статьи и по другим социальным, политическим и культурным проблемам.

Это школа публицистики высокой русской культуры, ныне почти потерянной нами всеми. Неужели А. П. Столыпину, автору таких взвешенных, аналитических статей, очередной Игорь Виноградов навесит новейший политический ярлык? А ведь статья о повести В. Гроссмана "Все течет" была опубликована задолго до всех наших "перестроек". Все было сказано лидерами подлинной русской эмиграции по поводу сомнительных творений бесчисленных "плюралистов" в те же самые семидесятые годы, но у нас не знают еще об одной неблагодарной роли третьей волны эмиграции - по развалу многих русских эмигрантских центров, дискредитации в глазах европейцев самого понятия "р,усская эмиграция". Как пишет Аркадий Петрович Столыпин в книге "На службе России": "Третья эмиграция - явление сложное и трудноопределимое в количественном и качественном отношении. В принципе и в массе евреи и немцы, легально уезжающие в родные земли, относятся скорее к "иммигрантам", чем к "эмигрантам". И российским эмигрантом следует считать лишь человека, который считает своей родиной Россию. А это далеко не всегда так.

Больше того, часть выехавших, устраиваясь на новых местах, проявила отрицательное отношение не только к существующему режиму в нашей стране, но и к России вообще, к ее истории, культуре, народу, а некоторые из поношения России и русского народа сделали доходную статью для себя, для своего бытоустройства... Знатоки полагают, что КГБ инфильтро-вал "третью волну" своими агентами, другие считают, что включены природные скандалисты, чтоб нести разлад, а также шкурные и уголовные элементы, чтобы дискредитировать эмиграцию..."

Как жаль, что мы встретились с русской эмиграцией только сегодня, когда от первой послереволюционной ее

части остались лишь архивы, когда дети и внуки во множестве своем стали французами, бельгийцами, немцами...

Родился Аркадий Петрович Столыпин в 1903 году под Ковно, так что имеет право стать сегодня гражданином Литвы. В эмиграции с 1920 года. В Риме получил аттестат зрелости. Затем учился во французской военной школе в Сен-Сире. Школу окончить не удалось по состоянию здоровья. До второй мировой войны работал во французских банках, активно занимался журналистикой. После вступления в НТС - политический деятель русской эмиграции, долгое время председатель отдела НТС во Франции. С 1950 по 1969 годы - сотрудник одного из крупнейших мировых информационных агентств - Франс Пресс.

Кроме многочисленных статей в журналах и газетах русского национального направления, он автор книг на русском языке "Монголия между Москвой и Пекином", "Поставщики ГУЛАГа" и мемуарной книги "На службе России" о национально-патриотическом движении Русского Зарубежья, об известных общественных и политических деятелях.

Надписывая мне эту книгу на память о встрече, Аркадий Петрович добавляет, что был бы рад ее выходу а России, "о чем раньше и мечтать не мог". Он мало верит в наших "перестроившихся деятелей", уверен, что возрождение России начнется с новыми людьми. Искренне жалеет об утерянном всеми нами времени, понимает, что ему вряд ли удастся побывать в свободной России, что ж - приедет сын, приедут внуки. Считает, что жизнь свою он без остатка посвятил России, и верит в реальную пользу от его деятельности "на службе России".,

Пусть эти первые публикации у себя на родине придут к нему под Париж живой весточкой о начале выздоровления любимой родины! Пусть еще при жизни вернутся в Россию его книги, его патриотическая публицистика! Пусть обретет у нас своего читателя!

С возвращением Вас, дорогой Аркадий Петрович!

Владимир БОНДАРЕНКО

АРКАДИИ СТОЛЫПИН

Все

течет...

"Все течет..." При чтении этого замечательного повествования хотелось бы только поражаться глубине и точности зарисовок. И не только картинам концлагерной жизни или описаниям вымиравшего в годы голода крестьянства. Автор с необычайной прозорливостью указал на Ленина как на источник зла, на создателя тоталитарного строя.

На этом безоговорочном признании достоинств книги хотелось бы поставить точку. Но в книге содержится и другое. В советских условиях многие источники познания нашего исторического прошлого были, разумеется, для Гроссмана недоступны. Он читал, что мог, думал о причинах обрушившейся на Россию небывалой катастрофы - в трагическом одиночестве. Все это вырвалось на страницы его книги бурным и порою противоречивым потоком. Нечего этому удивляться. Такая же судьба постигла некоторые писания Андрея Амальрика и многих других: спорные исторические предпосылки, еще более спорные исторические выводы...

Стоит ли на этот счет вступать в полемику? Ведь ныне покойного Василия Гроссмана не переубедишь. И все-таки обо всем этом надо говорить. Ведь, быть может, некоторые уточнения и доводы дойдут до тех, которые теперь в России задумываются над прошлым, настоящим и будущим нашей страны.

Гроссман пишет, например, что Россия - "великая раба", с тысячелетней рабской психологией и душой. Такие мысли были свойственны и некоторым нашим интеллигентам прошлого века, великому нытику Некрасову, допускавшему, что наш народ "создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил". Но такие мысли теперь гораздо более чреваты опасными выводами, чем в далекие, патриархальные некрасовские времена. Если Россия - "вечная раба" и ни к чему иному, чем к рабскому состоянию, не приспособлена, то, быть может, и никакой иной строй, чем тоталитарный, в нашей стране невозможен"Тогда вообще есть ли смысл против нынешнего строя бороться?

Эти сомнения еще более усиливаются у рядового читателя, когда автор описывает в поэтической форме (но не изжив в себе влияния советских мифов) условия, в которых Ленин пришел к власти в 1917 году:

"Подобно женихам прошли перед юной Россией, сбросившей цепи царизма, десятки, а может быть, и сотни революционных учений, верований, лидеров партий, пророчеств, программ... Жадно, со страстью и с мольбой вглядывались вожди русского прогресса в лицо невесты.

Великая раба остановила свой ищущий, сомневающийся, оценивающий взгляд на Ленине. Он стал избранником её? (стр. 176).

Если спуститься с поэтических высот к сухим историческим данным, то сказать можно многое: хотя бы то, что предполагаемая "великая раба", при выборах в Учредительное собрание осенью 1917 года, остановила свой взгляд совсем не на большевиках Ленина, а на правых эсерах, получивших значительное большинство голосов; хотя бы то, что крестьянство (которое автором главным образом подразумевается) в своем огромном большинстве совсем не пошло за Лениным в течение всех лет гражданской войны и военного коммунизма по крайней мере.

Но это так, мимоходом. Остановимся на главном воп-

В СССР публикуется впервые.

росе, на пресловутом "тысячелетнем русском рабстве".,

Есть народы, действительно прошедшие многовековую ?школу" рабства, например, эстонцы, латыши, порабощенные тевтонскими рыцарями и католическими епископами. В течение столетий не оставалось, за исключением нескольких семей свободных крестьян в Курляндии (так называемых "куршских королей"), свободных латышей и эстонцев. Кому удавалось вырваться в город, примкнуть к низшим ремесленным корпорациям и стать свободным, платил за это потерей связи со своим народом, германизировался. Кто к моменту освобождения крестьян в "Остзейских" губерниях оставался латышом или эстонцем, были поистине "вековые рабы". Но ни латышей, ни эстонцев никто из досужих вульгаризаторов никогда не приводил в пример народов, якобы обладающих "р,абской психологией". В 1918 году оба народа оказались, к тому же, в состоянии образовать свои правовые демократические республики. Они могут поэтому служить доказательством того, что многовековое рабство, через которое пришлось пройти тому или иному народу, вовсе не создает "народов-рабов". Может быть, наоборот: учит любить свободу.

Но если эстонцы и латыши все без исключения - потомки крепостных рабов, то среди современных русских лишь известная часть происходит от бывших крепостных. Не только высшие и средние слои (дворянство, духовенство, мещанство), но и значительная часть крестьянского населения (Север, Сибирь, казачество) крепостными не были и "р,абской психологии" ни от кого унаследовать не могли.

Самый институт рабства в Россию был занесен из Римской империи (Византии), но, по свидетельству В. О. Ключевского ("Содействие Церкви успехам русского гражданского права и порядка" в сборнике "Церковь и Россия", Париж, 1969): "д,ревнерусское холопство, первоначально так же однообразное и безусловное (Как в других рабовладельческих обществах тогдашней Европы. - А. С), постепенно разложилось на многообразные виды ограниченной неволи, и каждый дальнейший вид был юридическим смягчением предыдущего". Ключевский называл это особенностью древнерусского рабовладельческого права, какой "не было заметно в других рабовладельческих обществах Европы".,

"Рождение русской государственности, - пишет Гроссман, - было ознаменовано окончательным закрепощением крестьян: упразднен был последний день мужицкой свободы - двадцать шестое ноября - Юрьев день" (стр. 178).

Поскольку речь идет о "р,ождении русской государственности", выходит так, что ?Юрьев день" был упразднен в 862 году с воцарением нашей первой варяжской династии, а не Борисом Годуновым в самом конце XVI века, как это имело место на самом деле. Ведь нельзя же утверждать, что в течение более семисот лет - от Рюрика до Бориса Годунова - вместо русской государственности было лишь розовое облачко" Строилась Русь более семи веков вольным крестьянством совместно с другими сословиями. Это не входит в схему Гроссмана. Но русский народ, с так называемой рабской душой, нашел в себе, например, духовную силу преодолеть и изжить татарское иго, расширить пределы нашего государства далеко за Урал, создать великолепное наше искусство XV и XVI веков.

После отмены ?Юрьева дня" стали ли простые русские люди безмолвными, безвольными, покорными рабами" Здесь нам приходится придти на помощь историческим познаниям автора. На Земском соборе 1613 года, выведшем страну из разрухи после Смутного времени и утвердившем на престоле новую династию Романовых, были делегаты от крестьянства, как и от других сословий. Вообще-то Земские соборы, сыгравшие такую большую роль в русской истории XVII века, не походили (как это, быть может, представляется автору) на Верховный Совет СССР, - творческая жизнь в них била ключом.

Два года тому назад в Ленинграде опубликовано исследование Н. Е. Носова "Становление сословно-представи-тельных учреждений в России"*. Во введении автор пишет:

"Эпоха Ивана Грозного стоит на перепутье. XV-XVI века, открывающие новый период в жизни Западной Европы... переломный этап и в истории России. Именно тогда решался вопрос, по какому пути пойдет Россия: по пути подновления феодализма "изданием" крепостничества или по пути буржуазного развития, пути для того времени более прогрессивному, а главное менее пагубному для крестьянства. Конечно,'Россия в XV-XVI вв. отнюдь не была передовой европейской страной (двухсотлетнее татарское иго сделало свое дело), но все же в ней как раз в этот период, вплоть до середины XVI в. наблюдается в целом такой интенсивный экономический подъем, который... мог бы явиться началом весьма серьезных сдвигов во всех сферах ее жизни, сдвигов буржуазного, вернее предбур-жуазного, свойства... И если в России в результате "Ивановой опричнины" и "великой крестьянской порухи" конца XVI в. все-таки победило крепостничество... и самодержавие, то это отнюдь не доказательство их прогрессивности в условиях русской действительности XVI в. и уже тем более не результат "консервативности русского духа".,.. Но зато это та основная "объективная" причина, которая всегда придавала всем сословно-представитель-ным учреждениям России - а без них даже Иван Грозный не мог обойтись - половинчатый и незавершенный характер, характер придатка самодержавия, а не силы, ему противостоящей".,

Так мыслит историк. Гроссман же принадлежит к поколению, которому факты русской истории были известны только в той мере, в какой они были отражены в злобных, полемических и ни в коей мере не научных статьях-пасквилях К. Маркса и прочих "основоположников". И, безусловно, художественная интуиция Гроссмана не всегда может заполнить этот зияющий пробел.

В XVII веке и в первой половине XVIII века государственное тягло, возложенное на крестьян, было тяжелым, но не менее тяжелая повинность лежала и на других сословиях, в частности - на дворянах, ввиду трудностей, связанных с той переломной эпохой: пожизненная воинская повинность для дворян в принципе оправдывала обязательство для крестьян этих дворян кормить, на них работать. Социальная справедливость у нас соблюдалась более, чем во многих западных странах того времени. Петр Великий усилил военное бремя, ложившееся на дворян. В петровское время и в последовавшие за ним царствования почти все рядовые солдаты гвардейских полков были дворянскими сыновьями, первыми бросались в бой. Так, простым солдатом начал свою воинскую жизнь и великий Суворов.

Рабство пришло вновь. Рабство пришлое, чужеродное, наносное. Голштинекий принц, вступивший на престол под именем Петра III, издал 18 февраля 1762 года указ об освобождении дворян - пресловутый "Указ о вольностях дворянских". Дворяне стали свободными, крестьяне остались крепостными. Принцип равномерного распределения повинности, социальная справедливость были нарушены. То, что Гроссман считает своим, свойственным русскому укладу, русской психологии, русской истории, было на самом деле чужим, немецко-голштинекой фабрикации. В этом заключался его страшный вред, а также в том, что оно нагрянуло не где-то на заре средневековья, а в просвещенный XVIII век. Народ ответил на это пугачевщиной.

Новое рабство продлилось ровно сто лет, до 19 февраля 1861 года - дня освобождения крестьян. Но и этот, сравнительно краткий столетний период, прошедший со времени освобождения дворян до освобождения крестьян, оказался болезненно-длительным. Социальная несправедливость породила людей с искалеченной психологией. Гроссман подметил это совершенно верно. Он пишет:

"Сектантская целеустремленность, готовность подавлять живую сегодняшнюю свободу ради свободы измышленной, нарушать житейские принципы морали ради принципов грядущего - давали о себе знать и проявлялись в характере Пестеля, и в характере Бакунина, и Нечаева, и в некоторых высказываниях и поступках народовольцев.

Нет, не только любовь, не одно лишь сострадание вели подобных людей путем революции. Истоки этих характеров лежат далеко, далеко в тысячелетних недрах России" (стр. 166-167).

Забыв на минуту свою теорию о тысячелетнем русском рабстве, автор указывает в вышеприведенных строках на то, что даже в суровые александровские и николаевские времена начала XIX столетия у нас в стране теплилась ?живая сегодняшняя свобода", которую фанатики готовы были подавить. Да, так оно и было. Нельзя отрицать и то, что психологически и умственно эти люди были предтечами Ленина. Но с выводами автора об "истоках этих характеров" согласиться трудно. Запоздалое столетнее рабство нашего крестьянства, чуждые нашему историческому пути западные влияния - вот что породило эти характеры. "Тысячелетние недра России" тут ни при чем.

Конец XIX и начало XX века никак не укладываются в схемы Гроссмана. Как он ни уговаривает русскую историю идти по указанной им дорожке, а она все же упорно предъявляет свои права.

Как ему ни любо "тысячелетнее рабство", но освобождение крестьян он обойти молчанием не может.

"Девятнадцатый век - особый в жизни России", - пишет он.

"В этот век заколебался основной принцип русской жизни - связь прогресса с крепостничеством.

Революционные мыслители России не оценили значения совершившегося в девятнадцатом веке освобождения крестьян. Это событие, как показало последующее столетие, было более революционным, чем событие Великой Октябрьской революции" (стр. 179).

Правильно: крупнейшее событие нашей истории, восстановление нарушенной в конце XVIII века социальной справедливости, выход России на более широкую государственную дорогу. Событие-то само Гроссман отметил, но что за этим последовало, - ускользнуло из его поля зрения, или просто ему незнакомо. В книге нет и намека на думский период нашей истории, на развитие земств, на бурный рост культурной жизни нашей страны. Опять тот же лейтмотив о вековом рабстве. Просто складывается впечатление, что чуть ли не в конце царствования Александра Второго в России было восстановлено крепостное право и Великие реформы были упразднены одним росчерком пера.

Ну, если так расценивать события, то и картина получается соответствующая: после Великих реформ русские люди опять стали безмолвными рабами, потом было краткое интермеццо керенщины, а потом Ленин, - хранитель вековой традиции, - свернул опять Россию на привычный рабский путь.

Здорово гладко все это получается! Беда только в том, что на самом деле все обстояло совсем не так. В начале столетия, до революции, русские люди пользовались свободой гораздо больше, чем в наши дни граждане ряда европейских и заокеанских стран. Ленин задушил не свободу времен керенщины - "восьмимесячного младенца, рожденного в стране тысячелетнего рабства", - а русскую свободу без всяких прилагательных. Этого Гроссман не видит, не знает. Рассуждение, которым кончается книга, соответствует этому неведению.

"Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души", - пишет он.

"И в восхищении византийской аскетической чистотой, христианской кротостью русской души живет невольное признание незыблемости русского рабства. Истоки этой христианской кротости, этой византийской аскетической чистоты те же, что и истоки ленинской страсти, нетерпимости, фанатической веры, - они в тысячелетней крепостной несвободе? (стр. 182).

Вот как! Так почему, в таком случае, тоталитарный строй так легко и мощно установился а ряде стран, обладающих богатой самобытной культурой: в гитлеровской Германии, ничего общего не имеющей с русской "тысячелетней крепостной несвободой", в коммунистическом Китае, не имеющем представления о "византийской аскетической чистоте??

На самом деле Ленин был просто тотальным воплощением зла, чуждым русскому национальному гению, в глубине души ненавидевшим Россию. Если вместо длинных и порою противоречивых исторических экскурсов автор это определил бы в нескольких фразах, то его вклад в дело разоблачения Ленина был бы полноценным.

А так получается довольно сбивчивая картина, дезориентирующая малосведущих, огорчающая ревнителей нашей народной истории, могущая быть взятой на вооружение иностранными недоброжелателями нашей страны, которые любят приписывать возникновение и длительность тоталитарного властвования в России специфическим чертам "р,усской души".,

Признаюсь, поначалу я довольно скептически отнесся к словам Вадима Кожинова, рекомендующего читателю эту книгу как "существенно выделяющуюся из общего порядка". Однако, дойдя до последней страницы, тут же, уже с карандашом в руках, принялся перечитывать, делать выписки и пометки, коих накопилось немало. Да, и на сей раз известный критик (с которым, кстати сказать, автор книги не раз спорит) оказался прав: труд молодого доктора наук, которому нет еще и тридцати пяти лет - поистине примечательное явление в современном литературном процессе. Речь не о том, что книга эта вряд ли могла бы увидеть свет даже еще и в прошлом году, - речь в первую очередь о свободной, острой, не-зашоренной мысли; не об эпатаже, а вот именно о смелости суждений; о точности наблюдений и выводов; а главное - речь о самостоятельной строгой концепции и о богатейшем фактическом, цифровом материале. Все это, в едином сплаве, не только намертво приковывает читательское внимание, но и радует; да, радует тем, что среди ругательных и "р,азносных" книжек, коих, разрешенных и потому, несмотря на развязность тона, не свободных, теперь великое множество, мы имеем книгу, отличающуюся именно внутренней духовной свободой, которая одна только, помноженная на глубокую эрудицию, и может позволить появиться таким вот оценкам и такому уровню мысли.

Согласившись с автором в том, что "всякое сокращение связано с неизбежной вульгаризацией", не рискну пересказывать содержание, - да это и невозможно; назо-. ву лишь несколько разделов: "Проклятие "р,усского духа"", "Союзы и союзники", "Русская интеллигенция от Лоханкина до Латыниной", "Напрасные уроки", "Омифах и реальностях". Читающему человеку эти заголовки скажут о многом. Думаю, в наибольшей мере именно эти главы вызовут в ближайшее время еще те споры вокруг книги, - если, конечно, критика наша, занятая теперь Бог весть чем, только не своим кровным делом, не прошляпит и на сей раз. Ибо, во-первых, и сама по себе книга, вся - дискуссионна в лучшем смысле, и во-вторых, насыщена материалом, который не только широкому читателю, но и специалистам открывается впервые, будь то история российского дворянства в цифрах (о, как все, оказывается, было безбожно переврано!); или архисовременные размышления о пределах перестроечной гласности, о перестройке, как именно власти; или - совершенно новый взгляд на трагедию гражданской войны и на "белую гвардию"; или - удивительные в своей логической завершенности (и опять же - с цифрами в руках!) рассуждения о жертвах среди российской интеллигенции за годы Советской власти и о вынужденной эмиграции лучших представителей отечественной культуры.

Да, раздутый некогда "мировой пожар"слишком многое уничтожил, и мы теперь, увы, - погорельцы на углях этого великого пожара. Всем нам, говорит автор, "приходится делать какой-то выбор. О моем свидетельствует эта книжка". Думаю, не одному читателю она, в свою очередь, тоже поможет определиться, обрести свое мнение, стать внутренне более свободным. Да, пожар, да, угли, но жизнь, слава Богу, берет свое, о чем свидетельствует выход в свет и данного труда С. Волкова, предостерегающего от очередной игры с огнем, которая развернулась на наших глазах.

ИВАН ПАНКЕЕВ Волков С. В. НА УГЛЯХ ВЕЛИКОГО ПОЖАРА. - М.: Мол. гвардия, 1990

fFfc>ONlOUHi

Михаил Пришвин на встрече с рабочими. 1934 год.

М. ПРИШВИН

Не робейте,

за нас индейцы!

Все лето, до самой рабочей поры, мы землю делили и столько из-за этого дележа приняли в душу свою злобы, столько смуты вышло и всякой попуты, а добыли всего-навсего по восьминнику!

Как досталось по восьминнику, поняли, что не стоило из-за этого было бездельничать и греха на душу принимать, лучше было бы идти за эсерами, дожидаться Учр. Большого Собрания, не слушать бы Федьку-большевика.

? Большевик виноват!

Нашли виновника, а земли все-таки нет и взять неоткуда, имения все разделены, или намечены к разделу, все пересчитано и, хоть три раза удавись на осинке, больше восьми нника на душу не выдавишь.

Помню, выходит на сходке старик наш и вещает народу:

? Добрые люди, я вот что слышал от старых людей:

Продолжение. Начало в - 1/1991.

настанет время и последнюю землю кинете и так лежать она будет голая, и некому будет пахать ее.

Вспомнилось мне деревенское пережитое и эти загадочные слова в Александрийском театре при дележе власти, и перевел я слова старика с земли на власть, что настанет время, и бросят никому не нужную власть, и будет она так болтаться из стороны в сторону, пока не возьмет ее проходимец.

Множество признаков всюду равнодушия и цинизма в отношении к этой некогда ненавистной и священной и страшной власти. Вот собралась толпа возле Народного Собрания: едет к театру Верховный Главнокомандующий всех сухопутных и морских сил Российской Республики.

? Ах, вы дураки, дураки, - проталкиваясь через толпу, говорит громко бывалый человек, - лезут на Керенского глазеть, вот добра не видали!

И никто за "д,обро" не вступается.

А когда началось это Собрание, начались всякие мальчишества. Стул у кого-то из членов Президиума покачнулся. Скобелев поправил ножку стула.

? Видно, что министр труда! - кричат.

И хохочут и радуются; все совершается так же, как и в волостных комитетах, только там делят землю, а тут власть. Какие только люди не выходили на сцену: выходили и от земли, и от городов, и от военных и от фельдшерских и от всяких организаций. Слушал я, слушал и, когда все в голове стало путаться, выхожу покурить. Возвращаюсь минут через двадцать в свое подполье, в оркестр, где сидят журналисты.

" Что вы сделали, что вы пропустили!

" Что я пропустил"

? Декларацию индусов!

? Памирских"

? Какие у нас индусы, от настоящих, из настоящей Индии: что индейцы ждут от нас, только от России, спасения, только на одних нас надеются!

Поговорили, потолковали с журналистами о том, что вот как это все чудно, будто, правда, это не Народное Собрание, а театр: мы землю делим, земли не оказывается, делим власть - власти не оказывается, делить вовсе нечего, а там вот люди за тридевять земель так душевно располагаются на нас. И вспомнилось мне про Индию из недавно пережитого в деревне.

В июне, когда пашут пар, когда* пришло вплотную время к дележу так, что хочешь ждать Учредительного Собрания - жди, не паши, а если не надеешься, то сейчас, только сейчас захватывай - удастся вспахать и посеять озимое, твой будет урожай. Вот в это самое время и принесла нелегкая этого черта рябого Федьку-большевика. Зажег Федька митинг нерасходимый на выгоне.

? Берите, - кричит, - землю, боритесь, земной шар создан для борьбы!

А уж какой этот шар: по нашим деревенским знаниям и пониманию, земля вовсе не шар.

? Шар, - отвечают, - ну, ладно, а дальше что"

? Дальше: немедленно планомерно и неоднократно снимайте рабочих у помещиков, делите землю, пашите.

Смущены мужики, потому что на помещичьей земле всюду сидят тоже мелкие арендаторы и неминуемо с ними придется подраться и между собой, а там в этом имении еще винный склад.

? Идите, - кричит, - сейчас, снимайте рабочих, захватывайте, пощупаем их сундуки!

Митинг как пожар разгорается, оратор, будто пьяный, все говорит, и час, и два говорит, сядет отдохнет немного и опять говорит. Скажет: "Побудьте немного без меня", отойдет в сторонку, ляжет, вздремнет и потом опять и опять говорит и все от речей его, словно пьяные.

? Не думайте, - говорит, - что наши враги, - немцы, нет, германцы приятели наши, а враги наши англичане, нам с англичанами воевать нужно, и тогда за нас двинется Индия.

И опять свое:

? Земной шар, товарищи, создан для борьбы, за нас индейцы, не робейте, индейцы с нами, а Индия еще больше России!

До того заговорил, что хорошие степенные наши люди и те ошалели.

? Дружнее, товарищи, не робей, за нас индейцы! Двинулись в Индию, а там оказалась вовсе не Индия,

а просто винный склад: обыкновенная наша "винополия".,

Так вот и в Александрийском театре, в этом Народном собрании, совсем было мы приуныли от этого раскола нашего, несогласия, дележа, как вдруг выходят индусы и говорят:

? На вас вся наша надежда!

А мы, конечно, сейчас по градам и весям: ?? Не робей, ребята, за нас индейцы!

О бесстрашии

Не бойтесь, друзья мои провинциалы, ехать в Петербург, уверяю вас, совершенно не страшно. Чего уж, кажется, страшнее наступления дикой дивизии месяц тому назад, как если подумать об этом где-нибудь в провинции. А на деле вышло очень просто. Газет в этот день, по случаю праздника, не ожидалось и слава Богу! Сижу я, письмо пишу. Наготовил писем, выхожу на улицу опустить. Встречается мне Марья Михайловна с корзинкой.

? Идемте, - говорит, - скорее идемте картошку покупать, я знаю одно место: продают по десять фунтов.

Служит Марья Михайловна в обсерватории и с корзинкой за картошкой вообще не ходит, и о продовольствии мы с ней никогда не говорим, а тут она хочет запасы картошки делать и еше увлекает меня - показалось странно.

? Боже мой, - говорит, - да вы ничего не знаете. Корнилов наступает с дикой дивизией, через день-два мы будем сидеть голодные, у вас нет корзинки, зайдемте ко мне, я дам.

Так я узнал в первый раз об этом страшном наступлении и... пошел за картошкой. Так что страшного ничего не было, только на всю жизнь врезалась в память картошка, и где теперь ни увижу картошку, непременно вспомню кор-ниловское наступление.

С тех пор, как туман, повисла над городом опасность войны гражданской, густо повисла, определенно. Теперь уже открыто в газетах призывают к свержению Правительства и о гражданской войне говорят, как о неизбежном. И все-таки мы живем здесь и не хотим уезжать. Страх войны гражданской есть сложное чувство, не раз мне приходило в голову: "Как могут все эти специалисты по гражданской войне так легко говорить о ней, неужели они совершенно лишены морального чувства? И почему о войне с внешним врагом всегда на первом месте мораль, а о войне гражданской как-то весело, вприпрыжку". Приятель мой, вообще до волосинки моральный человек, говорит:

? Ну, и поколотят сколько-нибудь, при трех миллионах жителей это будет меньше, чем в Лондоне от трамваев.

И еще так:

? Пусть даже самая страшная Варфоломеева ночь, ну, тысяч тридцать, при трех миллионах опять пустяки.

Почему он, до волосинки моральный, о гражданской войне говорит без скорби, а так весело" Потому что он по этой части специалист и рассуждение имеет верное. Он знает, что наша обывательская жизнь есть постоянная война с великими жертвами, но мы привыкли и не замечаем ее. Теперь эта война переходит в сознание, началась борьба партий, которая приводит теперь к войне гражданской. Словом, раньше война была обывательская, а теперь с учетом и с выводом, в общей социологической схеме это считается шагом вперед, и потому приятелю моему, не признающему войны обывательской, сознательная война по душе, и сам он только и ждет того, как бы скорее дошло до него, чтобы его повесили, а идеи его восторжествовали, и на этот конец в его партии заготовлено знамя с изображением чаши, переполненной кровью и надписью: "Пролитая кровь обязывает".,

Таков один путь преодоления страха крови, доступный очень немногим избранникам. Массы преодолевают иначе и прямо на опыте: во-первых, не всех же задевает крыло смерти и ловкому всегда можно улизнуть. А если уж и дойдет, то к тому времени так намотаешься от всяких недостатков, от смуты всякой в голове и на рынке, что как дойдет, скажешь: ну и вешайте, хуже не будет, валяйте! и с улыбкой наденешь петлю. С улыбкой шли на гильотину'французы. А мы-то, читая историю, думали: "Вот герои!".,

В первое время, отправляясь на войну, мы, не военные люди, до того боялись за нервы: "Как, я думал, смотреть буду там на "г,оры тел", если в обыкновенной жизни видеть не могу без содрогания ушибленного ребенка". Приезжаю на войну, в один только завоеванный город. Встречается знакомый профессор - хирург.

? Господин писатель, - говорит, - для вас любопытный экспериментах!

Едем с профессором в лазарет.

? Пожалуйста, десяточек рук! Нам дают мертвые руки.

? Теперь, господин писатель, пойдемте, постреляем. Чудеса и страсти великие и удрал бы, а стыдно удирать:

малодушие.

Стрельба в мертвые кисти рук на близком расстоянии, в упор. Газы входят в пулевое маленькое отверстие и разрывают кисть. Фотографическое изображение дает звезду на ладони.

Стрельба на далеком расстоянии дает маленькое отверстие.

Звезда есть доказательство самострела. По пути на место применения найденного метода исследования профессор мне говорит:

? Я сторонник гуманного отношения к "пальчикам? (так называются самострельщики). Комплекс социальных условий не всякого делает героем. А потому предлагаю не расстреливать их, а по излечении отправлять на передовые позиции в самые опасные места.

Так приезжаем мы на большой вокзал, весь заваленный ранеными: тут сидят, там лежат, стонут и корчатся тысячи раненых. Сначала испытываешь легкое головокружение, как при первой качке на корабле. Но профессор, как огромный чугунный столб, и я как будто держусь за него. Мы не обращаем внимания на тех, кто с разбитой челюстью и болтающимся языком беспрерывно мычит, кто лежит с закрытыми глазами и пальцами одной руки мнет и мнет какую-то бумажку, кто по-детски кричит, кто по-женски визжит. Мы с профессором подходим только к "пальчикам".,

? Сестра Алиса, развяжите! И пока развязывается рука:

? Господин писатель, вы должны быть психологом, этот раненый, по-вашему, герой или пальчик? Вы думаете, герой" Ошибаетесь, у вас глаз не наметался. Это трус!

? Пожалуйте!

На ладони у "пальчика" как на фотографии самострелянная звезда, очерченная кровью и порохом.

? Развяжите этому, сестра Алиса!

И так мы долго, как охотники за пальчиками, ходим "по мукам". Где-то в уголке совершает свое действо священник.

? Ну, господин писатель, теперь вы психолог.

Скоро я совершенно привык и стал среди этой "империалистической" войны жить так же специально, как специально живут теперь деятели войны гражданской.

И у вас всех теперь скоро страха не будет.

Продолжение следует.

Иван Сергеевич Шмелев всегда избегал говорить о своем неизбывном горе - потере единственного сыне Сергея Шмелева, для него - Сережи, расстрелянного в Крыму в 1921 году.

"Это мое личное, я не хочу выносить это наружу", - говорил он и до конца нес молчаливо свою тяжкую скорбь о нем.

Немногие знают об этом страшном событии в жизни Шмелевых. При них никто и не решался ни вспоминать, ни говорить о происшедшей трагедии.

Профессор Николай Карлович Кульман писал:

"Не хочется сейчас говорить о тех страданиях, которые выпали на долю И. С. Шмелева, - скажу только, что чаша этих страданий была наполнена до краев. Что было пережито им в Крыму, мы можем догадываться по "Солнцу мертвых", которое французский критик сравнивал с дантовским Адом по силе изображения. Но ад-то был реальный, земной, а не потусторонний. Самые интимные личные страдания, однако, в этой книге целомудренно скрыты, поэтому и мы не имеем права говорить о них, пусть о них когда-нибудь скажут другие".,

Теперь, когда нет на земле Шмелева, я решаюсь сказать об этом страшном и недосказанном. Вначале я приведу выдержки из его записной книжки от ноября 1920 года в Крыму, в кратких записях уже отражается этот страшный период времени. Позже он повторен в "Солнце мертвых".,

Трагедия

Ю. А. КУТЫРИНА

Шмелева

Вот из его записной книжки, в городе Алуште, затем а Феодосии и Симферополе, после ареста сына. По отправленным письмам, указанным в записях, видно, как он старался через центральную власть и через друзей-писателей спасти сына. Его мука выражается в тяжких предчувствиях смерти сына, в снах. Тогда шли страшные 1920 и 1921 годы. 10.12.t920 г. От Сережи письмо. 21.12.1920 г. Письмо Серафимовичу, Горькому, Луначарскому. 8.1.1921 г. Открытка от Сережи от 16.12.20.

9.1.1921 г. Телеграмма Горькому и Луначарскому и Рабенек. Телеграмма Вересаеву.

12.1.1921 г. Открытка от Вересаева. 19.1.1921 г. Открытка от Сережи от 27 декабря.

20.1.1921 г. Телеграмма Волошину. 22.1.1921 г. Под 21 видел сон. Банки варенья. Сад в черных ягодах. Временами страшное спокойствие?! Отупение?

25.1.1921 г. Снег. Вихрь. 29.1.1921 г. Видел во сне Сережу - он пришел! Я его целовал и еще видел несколько дней спустя: он как будто приехал с дальней дороги. Лежал в

чистом белье, после ванны. (Дата близкая к расстрелу сына Сережи. - Ю. К.)

5.2.1921 г. выехали в Симферополь. Накануне сон: Сережа перевозил нас на особом аэроплане... высадил нас в Москве у часов Университета. Стрелка показывала без четверти семь вечера.

19.2.1921 г. Выехали в Феодосию. Прибыли 14-го - воскресенье. 22.2.1921 г. Выехали в Симферополь. 24.2.1921 г. Прибыли в Симферополь, среда.

17.3.1921 г. Вернулись из Симферополя.

30.3.1921 г. За молоко - 2 десятка яиц, одна бутылка портвейна, одна бутылка красного вина, 2 куска мыла. Павлин 20 ООО рублей...

На этом обрываются заметки в маленькой клеенчатой записной книжке, из которой вырваны (из предосторожности) страницы.

Потом Шмелевы выехали из Крыма в Москву, не зная окончательно судьбы сына и все еще в надежде спасти его.

Как они ехали, видно из слов О. А. Шмелевой, приводимых Верой Николаевной Буниной в ее статье о ней: "Умное Сердце", и так правдиво записанных:

Ехали Шмелевы - "верхом на бревне, положенном на тележные колеса, из Алушты в Феодосию...". Так просто рассказывала О. А. Шмелева. "Только ноги очень мерзли - думала, и не доеду."

Погибали в дороге Шмелевы и от голода... Их спасла краюха хлеба, вытащенная из-под полы и вынесенная писателю Шмелеву таким же "бывшим человеком", который случайно узнал автора "Человека из ресторана" и, когда не было хлеба, в благодарность за его понимание "судьбы" и души человека, поделился с писателем этим куском, быть может, последним.

Так доехали Шмелевы до Москвы, но и в Москве, несмотря на все розыски, ничего узнать о сыне не могли. Надежды почти не оставалось. Нервы и здоровье Ивана Сергеевича так пошатнулись, что на его личную просьбу и хлопоты собратьев-писателей отпустить на кратковременную поправку за границу не последовало обычного отказа, за него поручились, и он с женой выехал 20 ноября 1922 года из Советской России в Берлин. Вот отрывок из его первого письма ко мне после выезда 23.11.22. Он пишет:

.Мы в Берлине) Неведомо для чего. Бежал от своего горя. Тщетно... Мы с Олей разбиты душой и мыкаемся бесцельно... И даже впервые видимая заграница - не трогает... Мертвой душе свобода не нужна."

1.12.22 г. "Итак я, может быть, попаду в Париж. Потом увижу Гент, Остенде, Брюгге, затем Италия за один или два месяца. И - Москва! Смерть - в Москве. Может быть, в Крыму. Уеду умирать туда. Туда, да. Там у нас есть маленькая дачка. Там мы расстались с нашим бесценным, нашей радостью, нашей жизнью... - Сережей. - Тан я любил его, так, так любил, и так потерял страшно. О, если бы чудо) Чуда, чуда хочу) Кошмар это, что я в Берлине. Зачем? Ночь, за окном дождь, огни плачут... Почему мы здесь и одни, совсем одни, Юля! Одни. Пойми это)

Бесцельные, ненужные. И это не сон, не искус, это будто бы жизнь. О, тяжко!.."

13.1.23. - Я получила письмо из Берлина, которое, казалось, вернуло надежду:

"Милая Юлечка1 Не знаю, верить или нет" Делали публикацию о Сережечке, получили сведения, что:

Сергей Иванович Шмелев находится в Италии, штабс-капитан. Все это подходящее, но года не указаны. Посылаем туда справку..."

Но все оказалось жуткой эксплуатацией чужого горя и человеческой скорби. Ими внесена была довольно крупная сумма на справки. И вот письмо от Шмелевой:

"Ваня думает выбраться отсюда не раньше весны... Мне же теперь все равно, где не жить, ехать иль не ехать, я теперь уже не живу, двигаюсь так, как автомат. Живу еще маленькой надеждой, которая с каждым днем тает".,

Вскоре все надежды рухнули. Все оказалось ложью, выманиванием денег у утопавших в горе людей, цеплявшихся в отчаянии за все, только бы найти сына, только бы его спасти, любой ценой!

За это время Иван Сергеевич получает дружеские, бодрящие письма от И. А. Бунина, который зовет его в Париж.

"25 ноября 1922 года. - Дорогие милые, сию минуту получил письмо от вас. Взволновались до растерянности. Спешу сказать два слова: все, все будем счастливы для вас сделать... Нынче же Вам напишу, как следует, а пока только горячо обнимаем Вас. Ваш Ив. Бунин".,

"25 ноября 1922 г. - Дорогой друг, послал Вам записочку, второпях. Теперь пишу толковое. Не буду говорить о чувствах, это прямо непосильно, без слов обнимаю вас. И к делу. А все дело, конечно, в вопросе - ехать ли Вам в Париж? Отвечу так: боюсь, не смею звать Вас, но помимо того, что ужасно хочу вас видеть, думаю, что Вам бы следовало бы рискнуть немедля выехать сюда... визу достать в Париж очень трудно, но думаю, что достану все-таки мгновенно. Решайте же, и скорее... Целую, ждем ответа. Ваш И. Бунин".,

?6 декабря 1922 г. - Дорогой Иван Сергеевич, сейчас пришло письмо от Вас, а я думал, что Вы уже в пути! Уж назвал на 10-е кое-кого из друзей на обед у нас с Вами".,..

"Очень благодарю за письма, очень хороши и очень волнуют. Целуем Вас обоих. Всей душой Ваш И. Бунин".,

Получив наконец визу, Шмелевы 17 января 1923 года приезжают в Париж.

Но через 6 месяцев в Париж приезжает из Москвы и Н. С. Ангарский и запрашивает И. С. о его возвращении на родину. И. С. Шмелев из Грасса, где он проводит лето на даче у Ивана Алексеевича и Веры Николаевны Буниных, пишет мне:

".,..У меня к тебе большая просьба... Может быть, Н. С. Ангарский, который за меня поручился... может сообщить что-нибудь важное о моих родных... Узнай от него, как обстоит дело с его поручительством, меня это очень мучает... Я надеюсь, что у него не было особых неприятностей. Я решил остаться свободным писателем, чего в России нельзя получить. Скажите ему, что я по-прежнему признателен ему за все, что видел от него доброго..."

Иван Сергеевич Шмелев решает остаться во Франции...

О страшном конце сына, об убийстве его большевиками он узнает вскоре из случайной встречи со спасшимся от расстрела доктором, о которой он пишет позже в своем письме к защитнику такого же русского юноши Конради, - А. Оберу.

ПИСЬМО И. С. ШМЕЛЕВА

Господину Оберу, защитнику русского офицера Конради, как материал для дела.

Сознавая громадное общечеловеческое и политическое значение процесса об убийстве Советского Представителя Воровского русским офицером Конради, считаю долгом совести для выяснения истины представить Вам нижеследующие сведения, проливающие некоторый свет на историю террора, ужаса и мук человеческих, свидетелем и жертвой которых приходилось мне быть в Крыму, в городах Алуште, Феодосии и Симферополе, за время с ноября 1920 по февраль 1922 года. Все сообщенное мною лишь ничтожная часть того страшного, что совершено Советской властью в России, Клятвой могу подтвердить, что все сообщенное мною - правда. Я - известный в России писатель-беллетрист, Иван Шмелев, проживаю а Париже, 12, рю Шевер, Париж 7.

1. - Мой сын, артиллерийский офицер 25 лет, Сергей Шмелев - участник Великой войны, затем - офицер Добровольческой Армии Деникина в Туркестане. После, больной туберкулезом, служил в Армии Врангеля, в Крыму, в городе Алуште, при управлении Коменданта, не принимая участия в боях. При отступлении добровольцев остался в Крыму. Был арестован большевиками и увезен в Феодосию "д,ля некоторых формальностей", как на мои просьбы и протесты ответили чекисты. Там его держали в подвале на каменном полу, с массой таких же офицеров, священников, чиновников. Морили голодом. Продержав с месяц, больного, погнали ночью за город и расстреляли. Я тогда этого не знал.

На мои просьбы, поиски и запросы, что сделали с моим сыном, мне отвечали усмешками: "Выслали на Север!? Представители высшей власти давали мне понять, что теперь поздно, что самого "д,ела" ареста нет. На мою просьбу Высшему Советскому учреждению ВЦИК - веер. Центр. Исполнит. Комит. - ответа не последовало. На хлопоты в Москве мне дали понять, что лучше не надо "ворошить" дела, - толку все равно не будет.

Так поступили со мной, кого представители центральной власти не могли не знать.

2. - Во всех городах Крыма были расстреляны без суда все служившие в милиции Крыма и все бывшие полицейские чины прежних правительств, тысячи простых солдат, служивших из-за куска хлеба и не разбиравшихся в политике.

3. - Все солдаты Врангеля, взятые по мобилизации и оставшиеся в Крыму, были брошены подвалы. Я видел в городе Алуште, как большевики гнали их зимой за горы, раздев до подштанников, босых, голодных. Народ, глядя на это, плакал. Они кутались в мешки, в рваные одеяла, что подавали добрые люди. Многих из них убили, прочих послали в шахты.

4. - Всех, кто прибыл в Крым после октября 17 года без разрешения властей, арестовали. Многих расстреляли. Убили московского фабриканта Прохорова и его сына 17 лет, лично мне известных, - за то, что они приехали в Крым из Москвы, - бежали.

5. - В Ялте расстреляли в декабре 1920 года престарелую княгиню Барятинскую. Слабая, она не могла идти - ее толкали прикладами. Убили неизвестно за что, без суда, как и всех.

6. - В г. Алуште арестовали молодого писателя Бориса Шишкина и его брата, Дмитрия, лично мне известных. Первый служил при коменданте города. Их обвинили в разбое, без всякого основания, и несмотря на ручательство рабочих города, которые их знали, расстреляли в г. Ялте без суда. Это происходило в ноябре 1921 года.

7. - Расстреляли в декабре 1920 года в Симферополе семерых морских офицеров, не уехавших в Европу и потом явившихся на регистрацию. Их арестовали в Алуште.

8. - Всех бывших офицеров, как принимавших участие, так и не участвовавших в гражданской войне, явившихся на регистрацию по требованию властей, арестовали и расстреляли, среди них "- инвалидов великой войны и глубоких стариков.

9. - Двенадцать офицеров русской армии, вернувшихся на барках из Болгарии в январе-феврале 1922 года и открыто заявивших, что приехали добровольно с тоски по родным и России и что они желают остаться в России, - расстреляли в Ялте в январе-феврале 1922 года.

10. - По словам доктора, заключенного с моим сыном в Феодосии в подвале Чеки и потом выпущенного, служившего у большевиков и бежавшего от них за границу, за время террора за 2-3 месяца, конец 1920 года и начало 1921 года, в городах Крыма: Севастополе, Евпатории, Ялте, Феодосии, Алупке, Алуште, Судаке, Старом Крыму и проч. местах - было убито без суда и следствия до ста двадцати тысяч человек - мужчин и женщин, от стариков до детей. Сведения эти собраны были по материалам - бывших союзов врачей Крыма. По его словам, официальные данные указывают цифру в S6 тысач. Но нужно считать в два раза больше. По Феодосии официальные данные дают 7-8 тысяч расстрелянных, по данным врачей - свыше 13 тысяч.

11. - Террор проводили по Крыму - Председатель Крымского Военно-Революционного Комитета - венгерский коммунист бела Кун. В Феодосии - Начальник Особого Отдела 3-й Стрелковой Дивизии 4-й Армии тов. Зотов и его помощник тов. Островский, известный на юге своей необычайной жестокостью. Он же и расстрелял моего сына.

Свидетельствую, что в редкой русской семье в Крыму не было одного или нескольких расстрелянных, выло много расстреляно татар. Одного учителя-татарина, б. офицера, забили насмерть шомполами и отдали его тело татарам.

12. - Мне лично не раз заявляли на мои просьбы дать точные сведения, за что расстреляли моего сына, и на мои просьбы выдать тело или хотя бы сказать, где его зарыли, уполномоченный от Всероссийской Чрезвычайной Комиссии Дзержинского, Реденс, сказал, пожимая плечами: "Чего вы хотите? Тут, в Крыму, была такая каша !.." /

13. - Как мне приходилось слышать не раз от официальных лиц, было получено приказание из Москвы - "Подмести Крым железной метлой". И вот - старались уже для "статистики". Так цинично хвалились исполнители. - "Надо дать красивую статистику". И дали.

Свидетельствую: я видел и испытал асе ужасы, выжив в Крыму с ноября 1920 года по февраль 1922 года. Если бы случайное чудо и властная Международная Комиссия могла бы получить право произвести следствие на местах, она собрала бы такой материал, который с избытком поглотил бы все преступления и все ужасы избиений, когда-либо бывших на земле.

Я не мог добиться у Советской власти суда над убийцами. Потому-то Советская власть - те же убийцы. И вот я считаю долгом совести явиться свидетелем хотя бы ничтожной части великого избиения России, перед судом свободных граждан Швейцарии. Клянусь, что в моих словах - все истина.

И. С. ШМЕЛЕВ.

Страшная трагедия, случившаяся в Крыму, отраженная в его "Солнце мертвых", отняла у Ивана Сергеевича не только единственного сына, она была причиной и ранней кончины его жены-друга и ангела-хранителя Ольги Александровны Шмелевой. После всего пережитого у нее началась болезнь сердца, которая и свела ее преждевременно в могилу. Она скончалась 22 июня 1936 г.

Привожу стихотворение И. С. Шмелева, написанное на ее могилке:

НАМОГИЛЬНАЯ НАДПИСЬ ОЛЕЧКЕ Крест голубцом, и у Креста береза. И другом присланная роза'. Могилка, - мягкая, как и душа ея. Вся - высшая любовь. По ней

печаль моя... Самоотверженно она меня хранила. И мой нелегкий труд России

подарила. Ив. ШМЕЛЕВ.

Все пережитое О. А. и И. С. Шмелевыми, там, в Крыму, где погиб во имя Белой Идеи их единственный сын, выражено писателем в "Солнце мертвых", - но в этом страшном документе целомудренно скрыто его личное.

Вот что пишут о нем современники, - и это только краткие отрывки:

"Велика власть таланта, но еще сильнее, глубже и неотразимей трагизм и правда потрясенной и страстно любящей души... - Видимые и невидимые слезы, боль мученичества, неисцелимая скорбь... - Никому больше не дано такого дара слышать и угадывать чужое страдание, как ему..."

Несчастной татарке (а "Солнце мертвых") принесли тело ее сына, и на горной глухой дороге она целовала его в мертвые глаза. Седой татарин, возница, утирая слезы, сказал ей последнее утешительное слово: "Не плачь, горькая женщина! Лучше своя земля".,

"Солнце мертвых* - книга Иова - ...трагическая и страшная... Это грандиозное зрелище погиба ни я неумолимого... все вянет и подыхает - и человек, и зверь, и трава. Грядет красный ужас. В каменной тишине рассвета глядят "замученные глаза" - распятый рай".,.. - Н. ПИЛЬСКИЙ.

"Солнце мертвых" - книга ужаса и скорби по погибающим ценностям человеческого духа. Для современного мира она звучит призывом: одумайтесь, пока не поздно; поймите, что вся ваша культура и цивилизация на краю бездонной пропасти". - Н. К. КУЛЬМАН.

"Солнце мертвых" останется в художественной сокровищнице русской культуры, среди тех кровью и слезами написанных человеческих документов, какие грядущим поколениям расскажут о водворении ада на русской земле - Апокалипсис Русской Истории". - Ю. АЙХЕНВАЛЬД.

"Страшная книга, - как у Шмелева хватило сил написать эту книгу. Ибо более страшной книги не написано на русском языке". - АМФИТЕАТРОВ.

"Только очень крупный художник мог связать в страшный космический смысл все ужасы революции с интимными трагическими переживаниями, выйти из пределов личного горя и ужаса..." - Вл. ЛАДЫЖЕНСКИЙ.

Томас Манн писал, что лишь по этому произведению русского писателя постиг он суть русской трагедии, понял "лик революции".,

Герхард Гауптман пишет: "Немецкой литературе вышла новая драгоценная книга "Солнце мертвых".,

Сельма Лагерлёф: "Вы создали из событий этих страшных дней большое художественное впечатление... Скорблю о том, что все, что вы описываете, произошло в нашей Европе и в наши дни".,

"Очем книга Ив. Серг. Шмелева? О смерти русского человека и русской земли, о смерти русских трав и зверей. Русских садов и русского небе. О смерти русского солнца. О смерти всей вселенной - когда умерла Россия, о мертвом солнце мертвых". - Ив. ЛУКАШ.

И только умолчал Шмелев в этой книге о своей личной трагедии - убиении его единственного сына Сережи, там же, в Крыму, под солнцем мертвых. Нигде, никогда не писал Иван Сергеевич об этом своем личном неизжи-ваемом горе, которое прошло через всю его жизнь, через все его творчество.

И вот остались "сны о сыне", которые я беру из записей Шмелева в книжке с вырванными страницами:

СНЫ О СЫНЕ СЕРЕЖЕ

Париж. Днем. Понедельник. 27.111 - 9 "пр. 23 г.

Видел во сне: старая пожилая рус-

екая женщина, похожая на служившую у д-ра Коноплева. Будто комната с накрытым столом, гости. И вот, женщина с лицом, как бы взволнованно-напряженным, таящим в себе что-то, что она сейчас торжественно-радостно сообщит. Я жду в волнении. И она говорит с тем же взволнованным и бледным лицом:

? А ведь ваш сын, ваш Сережа - жив!

? Жив"! - Я сдерживаюсь, как бы от радости - и боли, что это окажется ложью. Зову - Оля!

Кажется, пришла Оля. Женщина говорит:

" Мне сообщили, в письме написано, - служит " - - или находится на гауптвахте!

Далее не помню. Она была в чистом ситцевом платье - светло-голубого цвета.

А лицо бледное, очень мертвенно бледное. Днем 25.IV.23.

Видел сон: я сильно подавлен - во сне это. И вот я вижу - в какой-то комнате - молодой человек, очень похожий на Сережечку, но бородка юности чуть рыжевата.

Всматриваюсь - он! Сережа! И я кричу, бросаюсь к нему, целую. Кричу, стараясь и себя убедить: "Оля! Ведь это же он!? Он с нами, а мы этого точно не видим: это же Сережечка, с нами, а мы этому до сих пор не придавали значения, не ценили! - И он как-то мило, смущенно дает себя ласкать, - что сказал он, не помню. Костюм его как будто сероватый гимназический.

Сказал как будто что-то: ну, вот, папа... видишь...

17-го мая 1923 г.

Видел Сережечку... где-то в большой комнате у столба.

Он... лицо немного болезненное. Ему необходимо идти куда-то, куда-то его требуют.

Он смотрит на меня, как бы прося глазами, но как всегда, скромный, деликатно говорит, чуть слышна просьба:

? Ну, папочка, ведь у меня 39 градусов одна десятая.

Повторил два раза. Я его, кажется, целую или с великой жалостью держу за плечи.

Он, кажется, в ночной сорочке. Я смотрю - шейка голая, желтоватая, и с левой стороны от меня, на шейке немного загорелой, - желтоватой, - мазок кровяной. И его глаза, милые, кроткие глаза...

Сон: под пятницу, - на 27 мая - 14 - 1927:

Как будто я во Франции, но где - не знаю. Кто-то - не вижу - внушает мне: надо пойти в комнату или переднюю... там кто-то пришел. Вхожу. Комната пустая, высокая, как будто арка, но не круглая, а как бывает в вестибюле - квадратные колонны - простенки. И прилавок, или барьер, как в раздевальнях. Стоит в драповом не новом пальто - молодой человек. Я вижу его спину, голову остриженную, или вернее, подстриженную. Бледная щека. Он обертывается и говорит как будто: "Я приехал" - или мне кажется, что он это говорит своим лицом. Я чувствую, что обрел - великую радость... что это он, Сережечка.

Я вглядываюсь, радостный, в его лицо - ведь он должен был измениться. - Он ли" Он, я узнаю его глаза, овал лица, - чуть изменился! - но это он, он... Лицо бледное-бледное, чуть желтоватое - видно, много перенес страданий! - Я беру его за плечи, прижимаюсь к нему и говорю - думаю! Теперь ты с нами, всегда, ты должен жить покойно, у меня есть все возможности, будешь отдыхать, жить... Он немного грустный, лицо как будто одутловато чуть. Радость во мне трепещет, я его обнимаю, а он молчит, а может быть, что-то говорит - как будто, что - это же не я, я... - и - конец...

Какое страшное горе пришло к нам, как страдали 'Шмелевы, - так мучились и миллионы русских людей.

Приведя "Солнце мертвых" - эту трагедию русского народа и "сны о сына" - эти живые документы страшной муки, пережитой дядей Ваней - Иваном Сергеевичем Шмелевым и его женой, и страданий, не покидавших его до самого конца, - я хотела приоткрыть русскому читателю эту личную драму писателя, о которой сам он при жизни не мог никогда говорить - так она была велика.

ИВАН ШМЕЛЕВ

В Виноградной Балке

Виноградная Балка... Овраг? Яма? Нет: это отныне мой храм, кабинет и подвал запасов. Сюда прихожу я думать. Отсюда черпаю хлеб насущный. Здесь у меня цветы - золотисто-малиновый куст львиного зева, в пчелах. Только. Огромное окно - море. И - виноград зреет.

Отныне мой храм".,. Неправда. У меня нет теперь храма.

Бога у меня нет: синее небо пусто. Но шиферно-глинис-тые стены - мои хранители: они укрывают от пустыни. "Натюрморты" на них живут - яблоки, виноград, груши...

Я спускаюсь по сыпучему шиферу, оглядываю свои запасы. Плохо на яблоньках: поела цветы "мохнатая олен-ка". Тысячи их налетали, когда яблони стояли в цвету, падали в белые чашечки, сосали-грызли золотые тычинки. Я выбирал их, спящих: они задремывали к полудню. Вот одичавший персик, с каменной мелочью, черешня, в усохших косточках, оклеванная дроздами. Айва бесплодная, в паутинных коконах, заросли розы и ажины.

Грецкий орех, красавец... Он выходит в силу. Впервые зачавший, он подарил нам в прошлом году три орешка - поровну всем... Спасибо за ласку, милый. Нас теперь только двое... А ты сегодня щедрее, принес семнадцать. Я сяду под твоей тенью, стану думать...

Жив ли ты, молодой красавец? Так же ли ты стоишь в пустом винограднике, радуешь по весне зеленью сочных

Главы из "Солнца мертвых". В СССР публикуются впервые.

листьев, прозрачной тенью? Нет и тебя на свете? Убили, как все живое...

Хорошо сидеть в утренней тишине Виноградной Балки, ото всего закрыться. Только - лозы... Рядками тянутся вверх, по балке, на волю, где старые миндальные деревья," прыгают там голубые сойки. Какое покойное корыто! Откосы, один - тенистый, солнцем еще не взятый; другой - золотой, горячий. На нем груши-молодки в бусах.

Взглянешь назад - синее окно, море! Круто падает балка, и в тесном ее порыве - синяя чаша моря: пей глазами!

Хорошо так сидеть, не думать...

Пустынным криком кричит павлин:

? Э-оу-а-ааааа...

Нельзя не думать: настежь раскрыты двери, кричит пустыня. Утробным ревом ревет корова, винтовка стучит в горах - кого-то ищет. Над головой детский голосок тянет:

? Хле-а-ба-аааа... са-мый-са-аааа в пуговичку-ууу... са-а-мый-са-аааа...

Гремит самоварная труба. Это пониже нашего домика, соседи.

? Ах, Воводичка... какой ты... Я же тебе сказала... Голос усталый, слабый. Это старая барыня, попавшая

вместе с другими в петлю. При ней чужие, "нянькины дети": Ляля и Вова. Живут на тычке - бьются.

? Са-а-мый-са-ааааа...

? Я же тебе сказала... Сейчас лепестков заварим, розовый чай пить будем...

? Хочу са-а-ла-аааа...

? Ну, что ты из меня ду-шу тянешь!.. Ля-ля, да уведи ты его от меня, с глаз моих!..

Я слышу дробное топотанье и задохшийся, тонкий голосок Ляли:

? А-а... сала тебе?! сала? Я тебе такого сала..! Ухи тебе насалить"

? Ля-ля, оставь его... И потом, нельзя говорить... у-хи! У-ши! И как ты выражаешься: насалить! На что это похоже! А я-то еще хотела с тобой по-французски заниматься...

По-французски! У смерти... - и по-французски. Нет, права она, старая, милая барыня: надо и по-французски, и географию, и каждый день умываться, чистить дверные ручки и выбивать коврик. Уцепиться и не даваться. Ну, какие самые большие реки" Нил, Амазонка... Еще текут где-то" А города".,. Лондон, Нью-Йорк, Париж... А теперь в Париже...

Странно... когда я сижу так, ранним утром, в балке и слышу, как гремит самоварная труба, и вспоминаю о Париже, в котором никогда не был. В этой балке, и - о Париже! Не исчез ли и он из жизни".,.

Вот почему я вспоминаю о Париже: моя соседка рассказывала, бывало, как она жила за границей, училась в Берлине и в Париже... Так далеко отсюда! Она... в Париже! Она бродит в вязаном платочке, унылая и больная, щупает себя за голову, жует крупку... Видала Париж, в Бу-лонском лесу каталась, стояла перед "Венерой" и "Нотр-Дам".,..! Да почему она здесь, на тычке, у балки"! Бьется с чужими детьми, продает последние ложечки и юбки, выменивает на затхлый ячмень и соль! Боится, что отнимут у нее какой-то коврик... Каждую ночь дрожит - вот придут и отнимут коврик, и этот платок последний, и полфунта соли. Чушь какая!

Париж?! Какой-то Булонский лес, где совершают предобеденные прогулки в экипажах, - у Мопассана было... - и высится гордым стальным торчком прозрачная башня Эйфеля?! гремит и сейчас в огнях"!! и люди весело и свободно ходят по улицам?!.. Париж... - а здесь отнимают соль, повертывают к стенкам, ловят кошек на западни, гноят и расстреливают в подвалах, колючей проволокой окружили дома и создали ?человечьи бойни"! На каком это свете деется? Париж... - а здесь звери в железе ходят, здесь люди пожирают детей своих и животные постигают ужас!..

На каком это свете деется? На белом свете?!!..

Нет никакого Парижа-Лондона, пропал и Париж, и все.

Вот работа кинематографам, лента на миллионы метров! Великие города - великих! Стоите ли вы еще? Смотрите ваши ленты" Кровяных наших лент на сотни великих городов хватит, на миллионы зевак бульварных, зевак салонных, - в смокингах и визитках, в пиджаках и рабочих блузах... и в соболях с чужого плеча, и в бриллиантах, вырванных из ушей! Смотри, Европа! Везут товары на кораблях, товары из стран нездешних: чаши из черепов человечьих - пирам веселье, человечьи кости - игрокам на счастье, портфели из "р,усской" кожи - работы северных мастеров, "р,усский" волос - на покойные кресла для депутатов, дароносицы и кресты - на портсигары, раки святых угодников - на звонкую монету. Скупай, Европа! Шумит пьяная ярмарка человечьей крови... чужой крови.

Цела Европа? Не видно из Виноградной Балки. Как там - с... "правами человека?? В Великих Книгах - все ли страницы целы".,.

О, Париж!.. Отсюда, из глухой балки, нездешним грезится мне этот далекий Париж, призрачный город сказки. Нездешним, как мои сны - нездешние. Там не смеется камень: покорно положен в ленты. Голубые огни на нем, и люди его - нездешние. Победно гремят оркестры на золотых трубах, а прозрачное чудо стали засматривает за край земли, ловит все голоса земные... Слышит ли этот голос пустых полей, шорох кровавых подземелий".,. Это же вздохи тех, что и тебя когда-то спасали, прозрачная башня Эйфеля! Старуха седая занесла на свои скрижали.

Не слышит. Гремят золотые трубы...

? Хле-э-ба-ааааа...

А где-нибудь громадные булочные открыты, за окнами и на полках лежат свободные караваи, лежат до вечера... Да есть ли"!..

? Сил моих нету, Го-споди... Ляля, да возьми от меня Воводю! Няня сейчас придет... Ну, дай ему грушку погрызть, что ли... И когда только эта мука кончится!..

Кончится! Она только еще подходит. Вон - "Безрукий", слесарь из Сухой Балки, вчера съел рыженькую собачку Минца... А на той неделе я видел, как его жена еще пекла из муки лепешки. У нас еще есть миндаля немного... А у нее, кажется, есть коврик и какое-то необыкновенное ожерелье... хрустальное ожерелье - из Парижа! Не знает, какая бывает мука! И как она может кончиться?! Это - солнце обманывает, блеском, - еще заглядывает в душу. Поет солнце, что еще много будет праздничных дней чудесных, что вот и виноградный, "бархатный" сезон подходит, понесут веселый виноград в корзинах, зацветут виноградники цветами, осенними огнями... Всегда будет празднично-голубое море, с серебряными путями.

Умеет смеяться солнце!

А вот скоро ветры сорвутся с Чатырдага, налягут на Па лат-Гору снеговые тучи, от черного Бабугана натянет ливни, - тогда...

А теперь... - яхонты вон горят на лозах, теплые, в нежном мате... золотится чауш, розовая шасла, мускат душистый... как смородина черная - мускат черный, александрийский... На целую неделю сладкого хлеба хватит! цветного хлеба!..

Я иду по рядам, выбираю на суп листочки, осматриваю грозди. Ночью собаки были - погрызли и разбросали. Голодные собаки" Вряд ли: собаки все ночи пируют в балке, где пала лошадь. Я слышал, как они там рычали. Конечно, это курочки и павлин, - день за днем добивают мои запасы.

Пусть винограда мало, но как чудесно! Ведь это мой труд, последний. Весной я окопал каждую лозу, выломал жировые плети, вбил колья в шифер и подвязал побеги. Тогда... - как это давно было! - у этого кривого кола я сидел, смотрел на синюю чашу моря, глядевшегося в прорыве. Пылала синим огнем чаша. Великий ее создал: пей глазами!

И я ее пил... сквозь слезы.

МАРТ-СЕНТЯБРЬ 142J г ПАРИЖ - ГРАСС.

Продолжение в следующем номере.

Сам

себе предок

Последняя фотография

И. Д. Сытина. Публикуется впервые.

Исполнилось 140 лет со дня рождения русского самородка Ивана Дмитриевича Сытина. Начав трудовой путь с единственным достоянием - нравственным здоровьем и исконно крестьянской любовью к труду, он, благодаря неиссякаемой энергии, сметке и неизбывной любви к книге, создал огромное по размаху и значению книжное дело, которое накануне первой мировой войны давало стране четверть всей книжной продукции. Недаром писатель В. И. Немирович-Данченко назвал Сытина "сам себе предок".,

Имя этого "удивительного капиталиста" до сей поры памятно и уважаемо в народе за бескорыстное служение идее просветительства и глубокую порядочность. Сытинские издания русских классиков, лучших произведений зарубежной литературы, букварей и других учебников, библиотечек для самообразования, лубков, детских книг, календарей позволили приобщить множество людей к знанию и культуре. Следует вспомнить и о том, что Сытин впервые в нашей стране предпринял выпуск Народной, Детской и Военной энциклопедий. Известный русский педагог и писатель В. Вахтеров справедливо отмечал: "Книги его дешевы, портативны, и потому они легко могли проникнуть туда, где нет ни лекций, ни лабораторий, ни музеев, ни университетов... Он осуществляет такую грандиозную мечту, как издать и распространить в широких народных массах сотни миллионов экземпляров хороших книг, провести их а самые глухие углы нашей родины, сделать их по дешевизне доступными неимущему рабочему и бедному крестьянину..."

Эти неоспоримые заслуги Сытина позволили Леониду Андрееву с пафосом произнести: "Приветствуем его безошибочное чувство жизни, приведшее его на тот единственный путь, в конце которого - возрождение России". И сегодня, в год юбилея выдающегося издателя-просветителя, особенно многозначительны и уместны сказанные им слова: "Каждый день моей жизни был настоящим торжеством, великолепным духовным праздником. Это потому, что наша интеллигенция, наши писатели, наши художники, с которыми я работал, всегда готовы идти навстречу народу... И вот теперь... я взываю к обществу: сделаем такое дело, которое должно оплачиваться не деньгами, а любовью... Я бы умер счастливым, если бы осуществилось это великое, не сытинское, а общественное дело, которое ждет всех нас..."

Наш журнал, отдавая дань уважения подвижнику земли русской, продолжает начатую в прошлом

году серию публикаций материалов сытинского архива. В этом деле мы известной мере видим свой долг в восстановлении истины. Ведь даже то, что уже вошло в издания воспоминаний Сытина "жизнь для книги" (1962 и 1978 гг.), включает далеко не все страницы, предназначенные автором для публикации, часто произвольно сокращено ретивыми редакторами или же просто искажено по смыслу. Так, например, на главе из воспоминаний Сытина, которую мы предлагаем здесь вниманию читателей, чей-то, видимо, "р,уководящей" рукой, начертано: "Никакого отношения к издательской деятельности не имеет. Включать не следует".,..

ИВАН СЫТИН

Последняя ставка

Временное правительство уже заседало, и "первенец революции" А. Ф. Керенский уже захлебывался в бурном потоке собственных речей.

Переворот совершился, самодержавие пало без сопротивления, как падает жертвенное животное, приведенное к алтарю. Слово "р,еволюция" еще писалось с большой буквы. На митингах, как на уличных кострах, еще вспыхивали словесные огни и речи произносились еще с "подъемом". Но в народе, но в армии, но в обществе уже чувствовалось разочарование и растерянность, и перед измученной страной во весь рост вставал грозный вопрос:

? Неужели вот этот бритый молодой человек, этот "первенец революции", столь охрипший от тысячи речей, поднимет на свои плечи Россию? Неужели все сделает он, счастливый присяжный поверенный: и войну закончит, и русский хаос победит, и даст народу мир и хлеб?

И ни у кого не было уверенности, что все это сделает охрипший молодой человек. А время было грозное, жуткое, страшное.

С фронта, как зловещие тучи, нескончаемой грядой ползли панические известия, одно другого безотраднее. На улицах, у хлебных лавок, стояли нескончаемые хвосты, и жутко было смотреть на эти серые, землистые и злые лица женщин. Цены росли с фантастической быстротой, и покупная сила денег с такой же быстротой падала. Фунт картошки уже продавался по 1 рублю, уже нельзя было достать хлеба, масла, мяса. Начались грабежи. Слово "буржуй" уже сделалось бранным, и слово "товарищ" сделалось модным. Ночное движение по улицам стало положительно опасно. Прохожих раздевали почти донага. Снимали шубы, пиджаки, даже штаны. Часто били. В Петербурге, ив трескучем морозе, раздели революционного министра г. Пешехонова. Участилась бессмысленная и немотивированная стрельба на улицах, точно винтовки и револьверы сами собой стреляли с наступлением темноты. Старые, привычные устои жизни повалились, как карточные домики, и серый, злой, нелепый хаос пришел на смену порядку. Трамваи еще ходили, но уже трудно было пробраться в вагон сквозь толпу распущенных солдат. На железной дороге уже ездили на крышах. Водопровод, телефон, электричество уже работали с перебоями. С каждым днем хвосты у лавок росли и лица женщин делались все злее и зловещее. Приближалось царство мешочников, и вместе с тем росла тревога за исход войны. В каждом сердце невольно теснилась одна и та же жуткая мысль:

? А ну, как солдат уйдет из окопов. А ну, как вся наша "д,ействующая армия", диким табуном в 15 миллионов человек, бросит фронт и хлынет в Москву. Ведь ничего не останется, ведь сотрут с лица земли.

Так и тянулись эти серые зловещие дни. Никакого просвета нигде не чувствовалось, и все наши надежды догорали, как потухающая свеча. Подходили к концу "судьбой отсчитанные дни".,.. Но неужели пропало все? Неужели все наши упования мы возлагали всегда только на начальство и теперь, когда начальство ушло, мы, как слепые щенята, располземся в разные стороны" Неужели мы, коренные москвичи, не избавим от голода наш родной город" Мысль о том, что Москве можно еще помочь, преследовала меня неотступно. Мне казалось, что купцы, деловые люди, умевшие создать миллионы, теперь поймут, что завтра же эти миллионы превратятся в черепки от разбитых горшков.

Ведь это не только жестоко, думалось мне, но и глупо, просто глупо сидеть на золотых мешках среди бушующего голодного моря. Разве не ясно, что мешки пойдут на дно со всеми, кто на них сидит. Народу надо бросить хоть какой-нибудь спасательный круг. Люди богатые должны идти на жертвы, на самые большие жертвы и не ждать же нам, пока охрипший молодой человек спасет Россию словами. Эта мысль, должно быть, приходила в голову многим. Осенила она и меня, и я поделился своими соображениями с моим другом Н. А. Второвым. Второе был одним из самых богатых людей в Москве и был известен как человек большого ума, огромной выдержки и незлого сердца. Это был настоящий европеец среди московского купечества и даже по внешнему своему облику (он был очень красив) сильно выделялся из толпы. В кабинете, за чайком, я начал этот мучительный для меня и такой волнующий разговор.

? А что, Николай Александрович, дорогой, время-то надвигается серьезное. Совсем строгое время... Тебе не кажется, что мы с тобой можем на плаху лечь" Дело-то близится к развязке, и если будем сложа руки сидеть, так того и гляди туловище наше с тобой на голову короче станет.

? Да, время строгое. Давай же думать, что еще можно сделать в этом сумасшедшем доме. Ждать ведь некогда.

? А что же делать. Становись на стол, Николай Александрович, ты человек большой, сильный, замени Москве Минина. Больше ведь и некому. Я так и думаю, что время настанет жертвенное. Довольно на деньгах сидеть. Надо отдать все, что имеем, даже последнее. А пока что соберем общественный капитал в Москве. Миллионов триста ведь соберем. И пошлем артель, человек 100, по России: пусть скупят все, что необходимо для питания народа, ведь чиновники ни купить, ни продать не умеют. А мы купцы, так нам и книга в руки. Подвезем продовольствие к Москве и продавать будем дешево: по своей ли цене, или ниже своей, как придется, но только это и прекратит ропот в народе. Сытое брюхо к революции глухо.

Второе слушал меня, внимательно склонив на бок свое красивое, умное лицо.

" Что и говорить, ты прав, Иван Дмитриевич... Дело это безотлагательное.

? Когда же начинать"

? Да как можно скорее. Нам с тобой надо собрать самых близких людей. Ты возьми своих пять человек, я своих пять, всего, значит, будет 12... Соберемся и обсудим.

? Ладно. А где собраться?

? Да хоть у меня дней через пять; надо со всеми поговорить предварительно, всем объяснить дело, чтобы каждый пришел на собрание с готовым мнением и мог определить свою сумму взноса.

Второе говорил с такой отзывчивостью, что меня это даже растрогало.

? Ну, милый мой, брат мой названный, давай помолимся, и с Господом Богом за работу. Ведь дело это решит вопрос жизни и смерти...

На другой день я стал сколачивать свою "пятерку" и первое имя, которое пришло мне в голову, было, конечно, Морозовых. Варвара Алексеевна Морозова была едва ли не самой богатой женщиной в Москве. Ей принадлежала знаменитая Тверская мануфактура, и на фабриках ее было около сорока тысяч рабочих. А так как Варвара Алексеевна сверх того была очень умна, очень отзывчива и по родственным связям своим примыкала к высшему слою московской интеллигенции (она была замужем за проф. Соболевским, одним из владельцев "Русских Ведомостей"), - то я почти не сомневался в успехе. Старая, лет 85-ти, но еще бодрая и сильная женщина, с остатками большой красоты на лице, Морозова встретила меня очень сочувственно. Без лишних слов я объяснил ей, в чем дело, и поставил вопрос прямо:

? Желаете или не желаете принять участие в этом' деле?

? А в какой сумме?

? От вас, Варвара Алексеевна, желательно бы получить миллионов 15.

? А ты сколько дашь"

? Я дам все, что у меня есть, - шесть миллионов.

? Хорошо. Я согласна. Ступай к Ване (старший сын Морозовой, директор фабрики) и скажи ему, что я согласна и благословляю это дело. Пусть подпишется на 15 миллионов.

Я знал, что слово матери было законом для Морозова и что никаких возражений не последует. И действительно, едва я объяснил сыну, в чем дело, как он сказал:

? Воля мамаши будет исполнена в точности. Назначьте день, когда вам доставить деньги.

Но зато совсем иначе встретил меня второй член нашей пятерки, директор торгового банка. Угрюмо потупившись, он выслушал меня и угрюмо пробурчал:

? Это глупости... Дело это общественное, и начинать его надо в общественном порядке. Частная благотворительность меня не интересует. Вот если соберется городская дума, да поднимет вопрос в общем порядке...

? А вы сами разве не имеете собственного мнения? Ведь нам нужно только знать: согласны ли вы участвовать или нет.

? В частном деле я участвовать не буду... Только в общественном, только в общественном...

Не без чувства раздражения вышел я от этого сухого, угрюмого человека. Понимает он или не понимает, что говорит" Отдает или не отдает он себе отчет в том, что творится вокруг него" Какие же громы должны еще загреметь, чтобы этот засохший банкир перекрестился!

Третий член "пятерки", богатый суконщик, встретил и выслушал меня не без некоторого замешательства.

? Конечно, это нужно, я понимаю, но я должен посоветоваться раньше с женой и с сыном - профессором... Тогда и сумму определю...

Я не вытерпел:

? А ты, когда становишься на молитву перед образом, тоже у жены и сына спрашиваешь" Или ты не понимаешь, что дело это важнее молитвы" Ну, что ж, спросись у жены, если нельзя тебе без этого. И с сыном поговори. Революция подождет...

Нет, эти люди еще не все поняли. Еще нет ясного сознания, какая гора на них надвигается и чем угрожает. Хорошо еще, что у него мамаши нет, а то и с мамашей побежал бы совет держать: тушить ли пожар или сложа руки сидеть. Несколько утешил меня четвертый член нашей "пятерки", очень богатый, но очень скромный и милый молодой человек. В первый раз я его не застал и только объяснил его жене, что пришел, мол, остричь ее мужа на пять миллионов рублей. Этого было, однако, довольно, чтобы молодой человек сам прибежал ко мне с выражением своего искреннего сочувствия делу.

? Начинайте, Иван Дмитриевич. Давно пора, дай Бог удачи. Я с большой радостью... Дело это спасительное.

Пятый член моей "пятерки" энтузиазма не проявил, но сказал, что готов дать нужные деньги.

" Что ж, начинайте... Если надо, я подпишусь... Итоги, таким образом, если и не были блестящи, то

все-таки кое-что обещали. Несколько десятков миллионов чувствовалось в перспективе, и нужно было только согреть общество, чтобы добрый пример нашел подражателей.

Главное, если так называемые "столпы" купечества пробьют лед общего равнодушия и общей инертности. Лиха беда начать.

С большим нетерпением ждал я первого собрания у Вто-рова, чтобы сделать, так сказать, смотр купеческой рати. Но к удивлению и огорчению моему, Второе по телефону попросил перенести заседание с четверга на субботу.

" Мне нездоровится. У меня грипп... Не у тебя ли я его и захватил, ты тоже ведь был болен.

Странно прозвучала в моих ушах эта просьба. Такой умный человек, а не понимает, как смешон его грипп в сравнении с тем, что надвигается.

Тем не менее заседание пришлось отложить, и оно состоялось только в субботу. Кроме купцов и фабрикантов (в большинстве мануфактуристов) пришли и люди другой среды и другой складки: проф. князь Трубецкой, бывший министр Кривошеий и пр. Все, конечно, знали, зачем пришли, и сызнова объяснять дело не было никакой надобности. Поэтому я поставил перед собранием вопрос ребром:

? Ну, так как же, господа, готов ли ваш ответ или нет"

Я видел, что мой вопрос далеко не встречает того сочувствия, на которое я был вправе рассчитывать. Передо мной сидели люди хмурые, неприветливые, почти мрачные. На лицах их застыла озабоченность, брови сдвинулись, а в глазах читалась и растерянность, и злобность. Даже на лице Второва я не заметил ничего, кроме опущенной завесы. Он молчал, лукаво поглядывал на свою пятерку и, видимо, не ждал от нее единодушия.

И действительно, едва я поставил прямо вопрос, как посыпались возражения.

? Как можно, господа, этакое дело решать точно по команде: раз, два, три и готово. Надо собрать городскую думу, выбрать комитет...

? Да ведь и не так уже это спешно...

? Отчего бы не отложить вопрос хоть на неделю, может быть, ничего и не останется...

Кривошеий и говорил, и вел себя, как чиновник. Он был уклончив, нерешителен и предлагал перенести дело на обсуждение городской думы:

? Я согласен, что откладывать вопрос на целую неделю нельзя. Но почему не отложить хоть на два дня.

Второе, однако, настаивал, чтобы участники собрания определили теперь же хоть сумму взносов, чтобы было вперед известно, с чем идти в думу.

" Что твоя группа, Сытин, определила? Сколько подписано"

? 36 миллионов.

? Ну, я еще 15 миллионов дам.

Второе назвал только свою цифру, только свое личное пожертвование. Но что собиралась подписать его "пятерка", было неизвестно.

Никаких цифр его группа не называла, и все ссылались только на городскую думу и требовали отложить решение вопроса. Я опять оглядел лица всего собрания и ни в одних глазах не прочел живого, деятельного сочувствия и смелого решения, и невольно вспомнились мне слова евангелия: легче верблюду пролезть в игольное ухо, чем богатому войти в царство небесное. Даже простой животный страх, даже надвигающаяся, грозная, несомненная опасность не могли заставить этих людей добровольно, по своей охоте, развязать тугую мошну.

Ох, как сильна над людьми темная власть золота!

С стесненным сердцем вышел я из собрания, и Кривошеий, который ехал со мной в одном автомобиле, жаловался на косность московского купечества. Теперь уж он как будто забыл, что и сам тормозит вопрос, и все повторял:

? Как это жалко, что наши купцы и фабриканты живут еще в 17 веке. Какая отсталость, какое непонимание событий...

Я, однако, не терял надежды, что дело "образуется": пусть туго, пусть с оттяжками, но на нашей стороне два такие столпа, как Морозова и Второе, подписавшие вдвоем 30 миллионов...

Но судьба судила иначе.

На другой день после заседания Второе был убит. Случайная, нелепая пуля оборвала эту цветущую жизнь. Мальчик, которого называли внебрачным сыном Второва, застрелил отца и застрелился сам... И что всего удивительнее, что эта трагедия разыгралась на денежной почве. Как говорили в Москве, мальчику от Второва отпускалось по 300 рублей в месяц на прожитье. Но он требовал, чтобы ежемесячная пенсия была заменена выдачей сразу 20 тысяч рублей. Второе отказал, и загремели выстрелы. Я не знал этой печальной истории во всей подробности, но денежная подкладка трагедии кажется мне непонятной и прямо загадочной. Для такого богача, как Второе, 20 тысяч рублей были такими же пустяками, как и 20 копеек. Человек только накануне подписал 15 миллионов на благотворительные дела и заплатил жизнью за 20 тысяч.

Весть об убийстве Второва на один день удивила Москву. Но тогда, вообще, так много убивали и жизнь человеческая ценилась так дешево, что уж на другой день москвичи с философским спокойствием говорили:

? Жил-был богатый фабрикант Второе...

Но для нашего дела эта смерть была роковым ударом. Обе наши "пятерки" точно ждали повода, чтобы не вынимать кошелька и уйти от жертвы. По существу смерть Второва, конечно, не меняла дела. События, как грозовая туча, надвигались неумолимо, но московский купец-миллионер так и не пролез в игольное ухо денежной жертвы...

А скоро туча подошла вплотную, и все смешалось в кровавом хаосе. Пробил последний час старой России, и равенство в нищете пришло на смену прежнему неравенству.

Почти в одно время с моей неудачной попыткой разбудить московскую буржуазию такая же попытка была предпринята и в Петербурге и с тем же печальным результатом. Об этой петербургской попытке мало кто знает, и потому, может быть, уместно будет, по долгу мемуариста, вспомнить здесь и ее.

Автором этой попытки был неудачный министр внутренних дел Протопопов. Этот маленький, неуравновешенный, очень болтливый и суетливый человек, кажется, не на шутку вообразил себя государственным мужем, призванным спасать отечество.

Будучи в Москве, Протопопов завез мне карточки, и потому, приехавши по делам в Петербург, я счел долгом вежливости сделать ему визит.

Я приехал к министру в воскресенье, в 2 часа дня и в приемной встретил всю финансовую и купеческую знать Петербурга, общим числом до 20-ти человек. Все они только что вышли от министра, и так как многих я знал, то поинтересовался спросить:

" Что это у вас здесь за собрание нечестивых"

? А ты запоздал. Ну, ступай, ступай к его превосходительству... Кофейком тебя еще, пожалуй, напоят, а завтрака не дадут.

? Да в чем дело-то" По какому случаю собрание?

? А вот завтра приходи в сельскохозяйственный клуб, там услышишь... Завтра все узнаешь, о чем его превосходительство говорить изволил.

В тоне голоса моих собеседников я уловил нескрываемую иронию, которая, очевидно, относилась к новому министру. Но что подало повод к этой иронии, я не узнал, так как меня позвали к Протопопову.

" Что это у вас, ваше превосходительство, за зверинец сегодня собрался? По какому случаю?

Суетливый, словоохотливый и недалекий министр сразу выложил передо мной все свои "г,осударственные" тайны.

? Да, батюшка Иван Дмитриевич, пришла беда. Мы погибаем... Погибаем... Я пригласил этих тузов, чтобы войти с ними в контакт и общими силами помочь России... Я говорил им: "Господа, вот вам государственный банк и все ресурсы, которыми располагает государство. Берите все, что еще осталось у России, и прибавьте все, что есть у вас. Катастрофа надвигается... Она вот здесь, у порога. Мы ее чувствуем, и мы не в силах справиться... Все зависит от вас, господа... Надо спасать родину... Общими силами... Все ваши силы и все наши силы... Впрочем, у нас ничего нет... Нет людей..." И я говорил и подчеркивал: "Господа! Нам нужны сильные люди, нам нужна ваша денежная помощь, а главное - ваше умение вести дела..."

Я слушал эту нервную, прыгающую речь министра, так сказать, с душевным прискорбием. То, что он говорил, совсем не было глупо. Как купец родом, министр хотел опереться на купечество. Но в его устах это звучало почти как глупость - так мало доверия вызывала вся его нелепая, развинченная фигура. Совершенно ясно было, что власть потеряла голову, что все шатается и что чиновники захлебнулись в хаосе. Вся эта министерская машина, старая и ржавая, еще могла двигаться по ровному месту и при тихой погоде. Но в бурю она никуда не годилась, и жалко было смотреть на этого растерявшегося, такого маленького и такого слабенького человека. Невеселые мысли теснились в моем сердце, когда я лицом к лицу увидел этого "представителя власти".,..

А министр между тем все продолжал тараторить, спотыкаясь, захлебываясь и спеша:

? Я говорю, что мы не в силах... Просто не в силах. Война, голод, безденежье... Ведь средства государства не безграничны... Спасать Россию надо общими силами. Люди власти и люди капитала должны соединиться в общем усилии...

? А они, ваше превосходительство, что же сказали вам наши люди капитала?

? Они завтра будут обсуждать вопрос... И я надеюсь, что как умные люди, они поймут, все поймут. Мы погибаем. Мы действительно стоим на краю бездны...

Министр говорил без конца. Но и без слов было ясно, что он действительно стоит на краю бездны и погибает. Заинтересованный предстоящим ответом петербургской финансовой знати, я на другой день пошел в клуб, чтобы послушать речи. Но речей, в сущности, не было... Собрались крупнейшие помещики, банковские воротилы и богатые купцы и в простой беседе (без всякого председателя) стали поливать бедного министра насмешками и нескрываемым презрением.

? Купчишка прогорелый. В чиновники выскочил. Тоже людей зовет, речи держит: "И приходите, господа, помогать правительству".,.. Очень нам нужно помогать такой балаболке... Нет, брат, на чужой каравай рта не разевай...

? И с чего взял, что мы к нему с нашим капиталом разлетимся? Нашел тоже дураков!.. Нет, ваше купеческое превосходительство, вы уж сами как-нибудь ковыряйтесь и не лезьте, куда вас не просят!..

? На погорелое место кому же охота свои деньги швырять" Там все погорело, все сгнило. Копейки не дадим.

Это собрание финансовой знати отличалось тем, что никакого разделения голосов на нем не было. Все говорили как один, и общее мнение было формулировать очень кратко:

? Ни копейки)

Не скрою, мне было очень горько слушать эти речи самых богатых людей в России. Я понимал, что жалкая фигура министра никому не внушает доверия и что насмешки, которые сыпались на этого маленького человека, не были лишены оснований. Но я не понимал, каким образом эта маленькая фигурка министра могла заслонить перед петербургскими капиталистами Россию. За спиной этого фигляра в мундирчике стояла ведь вся страна, стояло отечество... Как же можно было не видеть, куда мы летим, и как можно было отмахнуться от своего долга перед страной этой презрительной резолюцией:

? Ни копейки!

Воистину, кого Бог хочет покарать - лишает разума!

АРХИВ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ."Дроздовцы в огне". Гпавы из книги

А. ТУРКУЛ

Герои

Белой

России

Суховей

Нас пофузили в вагоны, потом на пароход. В безветренное утро мы подошли к станице Мечетинской. В двух станицах, Мечетинской и Егорлыкской, стояло тогда все, что осталось от русской армии: Добровольческая армия, только что вышедшая из испытания Кубанского похода. Это был конец мая 1918 года.

Запыленные, рота за ротой, подчеркнуто стройно, чтобы показать себя корниловским добровольцам, входили мы в станицу. Генерал Алексеев пропустил нас церемониальным маршем. Мы все с молодым любопытством смотрели на этого маленького, сухонького генерала в крохотной кубанке.

Старичок в отблескивающих очках, со слабым голосом, недавно начальник штаба самой большой армии в мире, поведший теперь за собою куда-то в степь четыре тысячи добровольцев, был для нас живым олицетворением России, армии, седых русских орлов, как бы снова вылетающих из казацких степей.

Генерал Алексеев снял кубанку и поклонился нашим рядам.

? Спасибо вам, рыцари духа, пришедшие издалека, чтобы влить в нас новые силы...

Я помню, как говорил генерал Алексеев, что к началу смуты в русской армии было до четырехсот тысяч офицеров. Самые русские пространства могли помешать им всем придти на его призыв. Но если придет только десятая часть, только сорок тысяч, уже это создаст превосходную новую армию, в которую вольется тысяч шестьдесят солдат.

? А стотысячной русской армии вполне достаточно, чтобы спасти Россию, - сказал генерал Алексеев со слабой улыбкой, и его очки блеснули.

Мы еще раз прошли церемониальным маршем. Он стоял с кубанкой в руке, слегка склонивши седую голову. Точно задумался. Рядом с ним стоял генерал Деникин; наши старые офицеры знали, что на большой войне он командовал славной Железной 4-й стрелковой дивизией.

Добровольцы, участники Кубанского похода, смотрели на нас с откровенным удивлением, пожалуй даже с недоверием: откуда-де такие явились, щеголи, по-юнкерски печатают шаг, одеты как один в защитный цвет, в ладных гимнастерках, хорошие сапоги.

Сами участники Кубанского похода были одеты, надо сказать, весьма пестро, что называется, по-партизански. В степях им негде было достать обмундирования, а мы в нашем походе шли по богатому югу, где были мастерские и склады.

Мы стали в станице Егорлыкской. Там, на самой последней неделе мая, меня вызвали в штаб к полковнику Жебра-ку. Я проверил, крепко ли держатся пуговицы на гимнастерке, хорошо ли оттянут пояс, и отправился в штаб.

? Господин полковник, по вашему приказанию прибыл.

? Здравствуйте, капитан, - озабоченно сказал Жеб-

Продолжение. Начало в - 1/1991.

рак. - Вот что: хутор Грязнушкин занят большевиками. Главное командование приказало мне восстановить положение. Вместо казачьей бригады я решил послать туда вашу роту. Вы знаете почему?

? Никак нет.

? Вторая рота лучшая в полку.

? Рад стараться.

? Имейте в виду, что офицерская рота может отступать и наступать, но никогда не забывайте, что и то и другое она может делать только по приказанию.

? Слушаю. Разрешите идти"

? Да. Я буду у вас к началу атаки. До моего приезда не атакуйте... И вот что еще, Антон Васильевич... В Японскую войну наш батальон, сибирские стрелки, атаковал как-то китайское кладбище. Мы ворвались туда на штыках, но среди могил нашли около ста японских тел и ни одного раненого. Японцы поняли, что им нас не осилить, и чтобы не сдаваться, все до одного покончили с собой. Это были самураи. Такой должна быть и офицерская рота.

? Разрешите идти"

Жебрак встал, подошел ко мне - он был куда ниже меня - и молча пожал мне руку.

Я вышел на тихую станичную улицу. Кажется, предстоял первый настоящий бой в гражданской войне. Я почувствовал ту особую сухую ясность, какая всегда бывает перед боем.

Мои триста штыков бесшумно и быстро подошли к хутору Грязнушкину. Хутор лежал в низине. Это было для нас удобно: нас не заметили. Но вот там зашевелились, затрещал ружейный огонь. Я рассыпал роту в цепь, скомандовал:

? Цепь, вперед!

Цепь кинулась с коротким "ура". Застучали пулеметы. С хутора поднялась беспорядочная стрельба, вой. Но мы уже ворвались. Грязнушкин был захвачен почти мгновенно. Один взвод и бронеавтомобиль "Верный" преследовали красных. Мы заняли холмы впереди хутора. Нам досталось триста пленных: ободранные, грязные товарищи, бледные от страха, в расстегнутых шинелях, потные после боя.

В атаке был убит поручик Куров, который так беззаботно танцевал на недавнем балу, так приятно смеялся и пел. Он лежал на боку, прижавшись щекой к земле; его висок был черен от крови. Это была наша первая потеря в боях Добровольческой армии.

На хутор пришли наши кубанцы. Я собрал роту. Люди еще порывисто дышали, смеялись, громко говорили, возбужденные атакой. Было за полдень, солнце припекало. Мне доложили, что едет командир полка.

? Смирно, равнение направо, господа офицеры! Полковник Жебрак уже шел перед рядами, лицо хмурое. Я отрапортовал ему об успешной атаке.

? Но почему вы не исполнили Моего приказания?

? Господин полковник?

? Я приказал вам ждать моего приезда, без меня не начинать боя...

Он повысил голос. Он, что называется, распекал меня перед строем. Я ответил:

? Господин полковник, начальником здесь был я, обстановка же была такова, что я не мог ждать вашего приезда.

Командир пощипывал ус. Потом лицо его просветлело, и он сказал просто:

? Конечно, вы правы, капитан. Простите меня. Я погорячился.

В тот же день от хутора Грязнушкин мы вернулись в станицу Егорлыкскую, на старые квартиры, а через несколько дней выступили оттуда во второй Кубанский поход.

Мы стали пробиваться от станицы к станице. Бои разгорались. Как будто степной пожар все чаще прорывался языками огня, чтобы слиться в одно громадное пожарище. Гражданская война росла. Похудавшие, темные от загара, с пытливыми глазами, всегда настороженные, всегда с ясной головой, мы шли порывисто дыша, от боя к бою, в огне. Между нами уже запросто ходила смерть, наша постоянная гостья.

В самом конце мая мы атаковали село Торговое. Под огнем красных два наших батальона лежали под селом в цепи. Огонь был бешеный, а солнце немилосердно жгло нам затылки. Дали сигнал готовиться к атаке. Вдруг мы увидели, что к нам в цепь скачут с тыла три всадника.

Огонь стал жаднее, красные били по всадникам. С веселым изумлением мы узнали полковника Жебрака на круто-задом сером жеребце. Его укороченная нога не касалась стремени, с ним скакало два ординарца. Командир дал шпоры и вынесся вперед, за цепи. Он круто повернул к нам коня. Два батальона смотрели на него с радостным восхищением.

? Господа офицеры! - бодро крикнул Жебрак. - За мной, в атаку! Ура! - и поскакал с ординарцами вперед.

Все поднялись; три всадника вспыхивали на солнце. Мы захватили село Торговое с удара.

Все эти ночи и дни, все бои, когда мы шли в огонь во весь рост, все эти лица в поту и в грязи, сиплое "ура", тяжелое дыхание, кровь на высохшей траве, стоны раненых - все это вспоминается мне теперь вместе с порывами сухого и жаркого ветра из степи; его зовут, кажется, суховеем.

Я помню, как в бою, под Великокняжеской, когда я подводил мою роту к железнодорожному мосту, в окне сторожевой будки блеснул шейный орден Святого Георгия. Я понял, что там главнокомандующий, так как ордена Св. Георгия третьей степени тогда в Добровольческой армии, кроме генерала Деникина, не было ни у кого. Я скомандовал роте:

? Смирно! Равнение направо!

В том бою под Великокняжеской был убит мой боевой товарищ, мой друг, командир четвертой Донской сотни, офицер гвардейской казачьей бригады есаул Фролов. Ловкий, поджарый, как будто весь литой, он был знаменитым джигитом, с красивым молодчеством, с веселым удальством, какого, кроме казаков, нет, кажется, ни у кого на свете.

Мы заняли Великокняжескую, Николаевскую, Песчано-копскую, подошли к Белой Глине, и под Белой Глиной натолкнулись на всю 39-ю советскую дивизию, подвезенную с Кавказа. Ночью полковник Жебрак сам повел в атаку второй и третий батальоны. Цепи попали под пулеметную батарею красных. Это было во втором часу ночи. Наш первый батальон был в резерве. Мы прислушивались к бою. Ночь кипела от огня. Ночью же мы узнали, что полковник Жебрак убит со всеми чинами его штаба.

На рассвете поднялся в атаку наш первый батальон. Едва светало, еще ходил туман. Командир пулеметного взвода второй роты поручик Мелентий Димитраш заметил в утренней мгле цепи большевиков. Я тоже видел их тени и перебежку в тумане. Красные собирались нас атаковать.

Димитраш - он почему-то был без фуражки, я помню, как ветер трепал его рыжеватые волосы, помню, как сухо светились его зеленоватые рысьи глаза - вышел с пулеметом перед нашей цепью. Он сам сел за пулемет и открыл огонь. Через несколько мгновений цепи красных легли. Димитраш, с его отчаянным, дерзким хладнокровием, был удивительным стрелком-пулеметчиком. Он срезал цепи красных.

Корниловцы уже наступали во фланг Белой Глины. Мы тоже пошли вперед. 39-я советская дрогнула. Мы ворвались в Белую Глину, захватили несколько тысяч пленных, груды пулеметов. Над серой толпой пленных, над всеми нами, дрожал румяный утренний пар. Поднималась заря. Багряная, яркая.

Потери нашего полка были огромны. В ночной атаке второй и третий батальоны потеряли больше четырехсот человек. Семьдесят человек было убито в атаке с Жебра-ком, многие, тяжело раненные, умирали в селе Торговом, куда их привезли. Редко кто был ранен одной пулей - у каждого три-четыре ужасных пулевых раны. Это были те, кто ночью наткнулся на пулеметную батарею красных.

В поле, где только что промчался бой, на целине, заросшей жесткой травой, утром мы искали тело нашего командира, полковника Жебрака. Мы нашли его среди тел девяти офицеров его верного штаба.

Командира едва можно было признать. Его лицо, почерневшее, в запекшейся крови, было разможжено прикладом. Он лежал голый. Грудь и ноги были обуглены. Наш командир был, очевидно, тяжело ранен в атаке. Красные захватили его еще живым, били прикладами, пытали, жгли на огне. Его запытали. Его сожгли живым. Так же запы-тали красные и многих других наших бойцов.

В тот глухой предгрозовой день, когда полк принял маленький и спокойный, с ясными глазами, полковник Вит-ковский, мы хоронили нашего командира. Грозные похороны, давящий день. Нам всем как будто не хватало дыхания. Над степью курился туман, блистало жаркое марево. Далеко грохотал гром.

В белых, наскоро сбитых гробах двигался перед строем полка наш командир и семьдесят его офицеров. Телеги скрипели. Над мокрыми лошадьми вился прозрачный пар. Оркестр глухо и тягостно бряцал "Коль славен". Мы стояли на караул. В степи ворочался глухой гром. Необычайно суровым показался нам наш егерский марш, когда мы тронулись с похорон.

В тот же день, тут же на жестком поле, пленные красноармейцы были рассчитаны в первый солдатский батальон бригады.

Ночью ударила гроза, сухая, без дождя, с вихрями пыли. Я помню, как мы смотрели на узоры молнии, падающие по черной туче, и как наши лица то мгновенно озарялись, то гасли. Эта грозовая ночь была знамением нашей судьбы, судьбы белых бойцов, вышедших в бой против всей тьмы с ее темными грозами.

Если бы не вера в Дроздовского и в вождя белого дела генерала Деникина, если бы не понимание, что мы бьемся за человеческую Россию против всей бесчеловечной тьмы, мы распались бы в ту зловещую ночь под Белой Глиной и не встали бы никогда.

Но мы встали. И через пять суток, ожесточенные, шли в новый бой на станицу Тихорецкую, куда откатилась 39-я советская. В голове шел первый солдатский батальон, наш белый батальон, только что сформированный из захваченных красных. Среди них не было старых солдат, но одни заводские парни, чернорабочие, бывшие красногвардейцы. Любопытно, что все они радовались плену и уверяли, что советчина со всей комиссарской сволочью им осточертела, что они поняли, где правда.

Вчерашние красногвардейцы первые атаковали Тихорецкую. Атака была бурная, бесстрашная. Они точно красовались перед нами. В Тихорецкой первый солдатский батальон опрокинул красных, переколол всех, кто сопротивлялся. Солдаты батальона сами расстреляли захваченных ими комиссаров.

Дроздовский благодарил их за блестящую атаку. Тогда же солдатский батальон был переименован в Первый пехотный Солдатский полк. Позже полку было передано знамя 83-го пехотного Самурского полка, и он стал именоваться Самурским. Много славного и много тяжкого вынесли са-мурцы на своих плечах в гражданской войне. Бой под Армавиром, под Ставрополем.когда ими командовал израненный и доблестный полковник Шаберт, бои в Каменноугольном районе, все другие доблестные дела самурцев не забудутся в истории гражданской войны.

В ту ночь под Белой Глиной как бы открывалась наша судьба, но по-иному открылась судьба белых в бою под Тихорецкой, когда цепи вчерашних красных сами шли на красных в штыки, сами уничтожали комиссаров. Так еще и совершится.

Наша маленькая армия от боя к бою пробивалась вперед. В армии было всего три бригады. В первой бригаде наше сердце, корниловцы, с Первым конным Офицерским полком, который после смерти генерала Алексеева стал именоваться Алексеевским. Во второй бригаде - марковцы с Первым Офицерским полком, в третьей бригаде - дроздовцы со Вторым Офицерским полком, Вторым конным Офицерским полком и самурцами. С бригадами были ка-!ачьи пластунские батальоны, а все конные казачьи части были в бригаде генерала Эрдели.

Под Кореневкой Сорокин со своей армией вышел к нам в тыл. Он едва не перерезал Добровольческую армию пополам. Вспоминаю в бою под Кореневкой командира третьего взвода, поручика Вербицкого, светловолосого, сероглазого, со свежим лицом. Я был у его взвода, на левом фланге. Конница Сорокина во мгле пыли понеслась на взвод. Вербицкий стал командовать металлическим резким голосом:

? По кавалерии, пальба взводом...

Конница Сорокина идет на карьере; уже слышен сухой топот.

? Остановить! - внезапно командует Вербицкий, и я слышу его окрик:

? Поручик Петров, два наряда не в очередь... Оказывается, поручик Петров, по прозвищу Медведь,

своей поспешностью испортил стройность ружейного приема. А конница в нескольких ста шагах. Снова с ледяным хладнокровием команда Вербицкого: По кавалерии, пальба... Кавалерию отбили. В тяжелых боях мы разметали Сорокина. В том бою под Кореневкой, 16-го июля, я был впервые ранен в гражданской войне. После трех немецких пуль, русская пуля угодила мне в кость ноги. Рана была тяжелая.

Ночью был ранен командир первого батальона, и нас обоих отправили в околоток, оттуда в лазарет. Нас уговаривали ехать в Ростов, но мы, как и каждый Дроздовец, стремились в свою Землю Обетованную, в Новочеркасск, о котором хранили светлую и благодарную память. Мы туда и тронулись, хотя все лазареты были там переполнены и недоставало врачей. У меня были сильные боли, потом как будто полегчало.

Все эти ночи и дни, атаки и гром над степью, и наши лица, обожженные солнцем и жалящей пылью, и наше сиплое "ура" - все это вспоминается мне теперь с порывами жаркого степного суховея.

Смерть Дроздовского

Командир первого батальона и я добрались до Новочеркасска. Прежде всего мы решили навестить наших майских хозяек, институток. Оба на костылях, мы подъехали на извозчике к скромному подъезду девичьего института. Мы везли с собою огромную корзину пирожных, за хоторую отдали все, что у нас было.

На подъезде швейцар, старый солдат с седыми баками и в медалях, нам сказал:

? Извините, господа офицеры, но у нас приемные дни только по средам и воскресеньям.

Мы и забыли, что фронт от Новочеркасска откатился, что в институте идут самые мирные занятия. Сказали швейцару, чтобы передал записку начальнице:

? Не приказано принимать никаких записок, - ответил швейцар. А извозчик уже вносит в приемную корзину с пирожными. На верхней площадке показалась дежурная пепиньерка в сером платье. Она сбежала ниже, узнала нас, от изумления присела на ступеньку, раздувши платье воздушным шаром, потом умчалась обратно.

Мы стояли в прихожей слегка удивленные такой встречей. Тут на институтской лестнице показалось шествие, не только кричащее, но и визжащее, во главе с инспектрисой. Все что-то радостно кричали, хлопали в ладоши, прыгали вокруг нас. Мы твердо стояли на костылях во всем этом гаме.

Начальница института встретила нас как своих сыновей. Она едва скрывала слезы. Занятия были прерваны. Корзину торжественно внесли в столовую, и детвора в мгновение ока прикончила пирожные.

Я стал довольно беспечно путешествовать на костылях по всему Новочеркасску, хотя моя нога ныла все упорнее. Рана воспалилась. Мне хотелось вернуться к тому чувству мирного отдыха, которое все мы здесь испытали, хотелось забыть недавние бои, недавние смерти.

Вскоре к нам приехал Мелентий Димитраш. Через несколько дней после меня он был ранен в голову. Его рысий глаз дерзко и весело сверкал из-под повязки. Я всей душой был рад приезду боевого товарища. Приехала на свидание и моя мать, которую я не видел так долго. Она стала совершенно седой.

Мать привезла кучу денег, по тогдашним временам целое состояние, и мы, три мушкетера, беспечно зажили в Новочеркасске. Свободных коек в госпиталях не было. Мы лечились и жили в "Петербургской гостинице".,

Однажды утром в мою дверь постучали. Вошел адъютант Дроздовского, подполковник Николай Федорович Кулаков-ский. Он привез мне от Дроздовского два письма. Одно - "предписание капитану Туркулу немедленно с получением сего выбыть в Ростов для лечения в хирургическую клинику профессора Напалкова", другое - частное письмо от Михаила Гордеевича, в котором он указывал, что мое присутствие в полку до крайности необходимо, и дружески, но крепко журил меня за то, что дурно лечу ногу.

Я просил Кулаковского повременить хотя бы день. Отказ, притом с металлическим польским акцентом. Тогда я предложил вместе позавтракать. Согласие, но все равно в тот же день я простился с матерью и в казенном автомобиле, по предписанию, выехал с Кулаковским в Ростов. Оба мои сожителя по гостинице тогда же вернулись в полк.

Помню, как Николай Федорович шутил, что конвоирует меня под профессорский арест. Помню его лицо, освещенное мелькающим солнцем, как он щурился от ветра. Необычен конец этого офицера: в 1932 году он был по ошибке застрелен в Болгарии македонцами. Убийцы приняли Кулаковского за другого.

Профессор Напалков, грубый с виду хирург, большой друг Дроздовского, принялся за меня в клинике неумолимо. Меня раздели и уложили. Все мои вещи были заперты в шкаф, а ключ от шкафа пасмурный профессор унес с собой. Так, запертым в клинике, мне пришлось пролежать три месяца, и если бы не профессорский арест и не строгое лечение, ногу мне, вероятно, отхватили бы.

Только к концу декабря 1918 года я мог снова ходить, правда, одна нога в сапоге, другая еще в валенке. Я отчаянно скучал в ростовской клинике. Профессор обещал меня выписать, я стал собираться в полк, но узнал, что в Ростов везут Дроздовского. Михаил Гордеевич был ранен 31-го октября 1918 года под Ставрополем, у Иоанно-Марь-инского монастыря. Рана пустяшная, в ногу. Капитан Тер-Азарьев, снимавший вместе с другими офицерами Дроздовского с коня, рассказывал, что рана не вызывала ни у кого тревоги: просто поцарапало пулей. Все так и думали, что Дроздовский вскоре вернется к командованию.

Но рана загноилась. В Екатеринодаре он перенес несколько операций, после которых ему стало хуже. Он очень страдал и сам просил перевезти его в Ростов к профессору Напалкову. В Ростове было более пятидесяти раненых дроздовцев. Я собрал всех, кто мог ходить, и мы поехали на вокзал.

Дроздовского привезли в синем вагоне Кубанского атамана. Я вошел в купе и не узнал Михаила Гордеевича. На койке полулежал скелет - так он исхудал и пожелтел. Его голова была коротко острижена, и потому что запали щеки и заострился нос, вокруг его рта и ввалившихся глаз показалось теперь что-то горестное, орлиное.

Я наклонился над ним. Он едва улыбнулся, приподнял исхудавшую руку. Он узнал меня.

? Боли, - прошептал он. - Только не в двери. Заденут... у меня нестерпимые боли.

Тогда я приказал разобрать стенку вагона. Железнодорожные мастера работали почти без шума, с поразительной ловкостью. На руках мы вынесли Дроздовского на платформу. Подали лазаретные носилки. Мы понесли нашего командира по улицам. Раненые несли раненого.

Весть, что несут Дроздовского, мгновенно разнеслась по городу. За нами все гуще, все чернее стала стекаться голпа. На Садовой улице показалась в пешем строю Гвардейская казачья бригада, лейб-казаки в красных и лейб-атаманцы в синих бескозырках. Мы приближались к ним. Враз выблеснули шашки, замерли чуть дрожа: казаки выстроились вдоль тротуара. Казачья гвардия отдавала честь нашему командиру.

Тысячными толпами Ростов двигался за нами, торжественный и безмолвный. Иногда я наклонялся к желтоватому лицу Михаила Гордеевича. Он был в полузабытье, но узнавал меня. Вы здесь"

? Так точно.

? Не бросайте меня... Слушаю.

Он снова впадал в забытье. Когда мы внесли его в клинику, он пришел в себя, прошептал:

? Прошу, чтобы около меня были мои офицеры. Раненые дроздовцы, для которых были поставлены у

дверей два кресла, несли с того дня бессменное дежурство у его палаты.

Михаила Гордеевича оперировали при мне. Я помню белые халаты, блестящие профессорские очки, кровь на белом и, среди белого, орлиное, желтоватое лицо Дроздовского. Я помню его бормотанье:

" Что вы мучаете меня... Дайте мне умереть...

? Если не пойдет выше, он останется жив, - сказал мне после операции процЬессор Напалков.

Дроздовскому как будто стало легче. Он пришел в себя. Гонкая улыбка едва сквозила на измученном лице, он мог слегка пожать мне руку своей горячей рукой.

? Поезжайте в полк, - сказал он едва слышно. - Поздравьте всех с Новым Годом. Как только нога заживет, я вернусь. Напалков сказал: ничего, с протезом можно и верхом. Поезжайте. Немедленно. Я вернусь...

Одна нога в сапоге, другая в валенке, я немедленно и поехал в полк. Это было в самом конце декабря. Полк стоял R Каменноугольном районе, в Никитовке-Горловке. Я приехал голодный, иззябший: еще на ростовском вокзале у меня вытащили последние деньги, и я ехал без копейки. Немедленно.

А 1-го января 1919 года, в самую стужу, в сивый день с ледяным ветром, в полк пришла телеграмма, что генерал Дроздовский скончался. Он к нам не вернулся. Во главе депутации, с офицерской ротой, я снова выехал в Ростов. Весь город со своим гарнизоном участвовал в перенесении тела генерала Дроздовского в поезд. Михаила Гордеевича, которому еще не было сорока лет, похоронили в Екатеринодаре. Позже, когда мы отходили на Новороссийск, мы ворвались в Екатеринодар, уже занятый красными, и с боя взяли тело нашего вождя.

Разные слухи ходили о смерти генерала Дроздовского. Его рана была легкая, неопасная. Вначале не было никаких признаков заражения. Обнаружилось заражение после того, как в Екатеринодаре Дроздовского стал лечить один врач, потом скрывшийся. Но верно и то, что тогда в Екатеринодаре, говорят, почти не было антисептических средств, даже иода.

После смерти Дроздовского Второй офицерский полк, в котором я имел честь командовать второй ротой, получил шефство и стал именоваться Вторым офицерским генерала Дроздовского полком.

Так стали мы дроздовцами навсегда.

Дроздовцев, как и всех наших боевых товарищей, создала наша боевая, наша солдатская вера в командиров и вождей русского освобождения. В Дроздовского мы верили не меньше чем в Бога. Вера в него была таким же само собою понятным, само собою разумеющимся чувством, как совесть, долг или боевое братство. Раз Дроздовский сказал - так и надо и никак иначе быть не может. Приказ Дроздовского был для нас ни в чем неоспоримой, несомненной правдой.

Наш командир был живым средоточием нашей веры в совершенную правду нашей борьбы за Россию. Правда нашего дела остается для нас всех и теперь такой само собой понятной, само собой разумеющейся, как дыхание, как сама жизнь.

Шестьсот пятьдесят дроздовских боев за три года гражданской войны, более пятнадцати тысяч дроздовцев, павших за русское освобождение, так же и как бои и жертвы всех наших боевых товарищей, были осуществлением в подвиге и в крови святой для нас правды.

Не будь в нас веры в правоту нашего боевого дела, мы не могли бы теперь жить. Служба истинного солдата продолжается везде и всегда. Она бессрочна, и сегодня мы так же готовы к борьбе за правду и за свободу России, как и в девятнадцатом году. Полнота веры в наше дело преображала каждого из нас. Она нас возвышала, очищала. Все пополнения, приходившие к нам, захватывало этим вдохновением.

Мы каждый день отдавали кровь и жизнь. Потому-то мы могли простить жестокую жебраковскую дисциплину, даже грубость командира, но никогда и никому не прощали шаткости в огне. Когда офицерская рота шла в атаку, командиру не надо было оборачиваться смотреть как идут. Никто не отстанет, не ляжет. Все идут вперед, и раз цепь вперед, командиры всегда впереди: там командир полка, там командир батальона.

Атаки стали нашей стихией. Всем хорошо известно, что такие стихийные атаки дроздовцев, без выстрела, во весь рост, сметали противника в повальную панику.

Наши командиры несли страшный долг. Как Дроздовский, они были обрекающими на смерть и обреченными. Всегда, даже в мелочах жизни, они были живым примером, живым вдохновением, олицетворением долга, правды и чести.

Потому-то и были возможны такие, например, случаи: ко мне, когда я уже командовал полком, после боя пришел один ротный командир, превосходный офицер, храбрец, георгиевский кавалер:

? Господин полковник, - сказал он, - отрешите меня от роты.

? Но почему?

? Господин полковник, я лег в атаке. Подойти к роте больше не могу. Стыдно.

Когда шла в бой офицерская рота, когда я чувствовал, как пытливо смотрят на меня двести пар глаз, я понимал один немой вопрос:

? А каков-то ты будешь в огне?

В огне падают все слова, мишура, декорация. В огне остается истинный человек, в мужественной силе его веры и правды. В огне остается последняя и вечная истина, какая только есть на свете, божественная истина о человеческом духе, попирающем самую смерть.

Таким истинным человеком был Дроздовский.

Жизнь его была живым примером, сосредоточением нашего общего вдохновения, и в бою Дроздовский был всегда там, где, как говорится, просто нечем дышать.

Как часто его просили уйти из огня; роты, лежащие в цепи, кричали ему:

? Господин полковник, просим вас уйти назад... Помню я, как и под Торговой Дроздовский в жестоком

огне пошел во весь рост по цепи моей роты. По нему загоготали пулеметы красных. Люди, почерневшие от земли, с лицами, залитыми грязью и потом, поднимали из цепи головы и молча провожали Дроздовского глазами. Потом стали кричать. Дроздовского просили уйти. Он шел, как будто не слыша.

Понятно, что никто не думал о себе. Все думали о Дроз-довском. Я подошел к нему и сказал, что рота просит его уйти из огня.

? Так что же вы хотите" - Дроздовский обернул ко мне тонкое лицо.

Он был бледен. По его впалой щеке струился пот. Стекла пенсне запотели, он сбросил пенсне и потер его о френч. Он все делал медленно. Без пенсне его серые, запавшие глаза стали строгими и огромными.

" Что же вы хотите" - повторил он жестко. - Чтобы я показал себя перед офицерской ротой трусом? Пускай все пулеметы бьют. Я отсюда не уйду.

До атаки еще оставалось время. Под огнем я медленно шел с ним вдоль цепи, и незаметно для него мы дошли до железнодорожной насыпи и сели в пыльную траву. В эту минуту показался Жебрак. Атака на Торговую началась. Дроздовский встал снова. Его пенсне сверкнуло снопами лучей.

И всегда я буду видеть Дроздовского именно так, во весь рост среди наших цепей, в жесткой, выжженной солнцем траве, над которой кипит, несется пулевая пыль.

Смерть Дроздовского" Нет, солдаты не умирают. Дроздовский жив в каждом его живом бойце.

Пурга

После похорон нашего командира я вернулся в полк, стоявший в Каменноугольном районе. Я получил в командование первый офицерский батальон. После смерти Дроздовского у всех в полку было чувство подавленной горечи. Ни песен, ни смеха. Как будто все постарели. Начинался жестокий девятнадцатый год.

В глухой зимний день я работал один до позднего времени в штабе батальона. Вдруг слышу знакомый голос:

? Ваше высокоблагородие, разрешите войти.

Я и глазам не поверил: входит, по уставу, ефрейтор Курицын; подтянут, рыжие волосы расчесаны, усы нафабрены, но, кажется, слегка пьян.

Ефрейтор Курицын, мой вестовой с большой войны, остался, как я уже рассказывал, в Тирасполе у моей матери. Теперь мой "верный Ричард", Иван Филимонович, приехал служить со мной "как допрежде, на Карпатах" и покидать меня больше не желал. Он привез мне вести о матушке и все домашние новости.

Из переданных писем я узнал о конце моего брата Николая. Нечто лермонтовское, романтическое было для меня всегда в фигуре и в жизни моего младшего брата. Сибирский стрелок, бесстрашный офицер, георгиевский кавалер, он в 1917 году лечился в Ялте после ранения в грудь. Это было его третье ранение в большой войне.

В Ялте - узнал я из писем - во время восстания против большевиков Николай командовал восставшими татарами. Он был ранен на улице, у гостиницы "Россия". Женщина, которую мой брат любил, подобрала его там и укрыла на своей даче. Она отвезла его в госпиталь, стала ходить за ним сиделкой.

Тогда-то пришел в Ялту крейсер "Алмаз" с матросами. В Ялте начались окаянные убийства офицеров. Матросская чернь ворвалась в тот лазарет, где лежал брат. Толпа глумилась над ранеными, их пристреливали на койках. Николай и четверо офицеров его палаты, все тяжело раненные, забаррикадировались и открыли огонь из револьверов.

Чернь изрешетила палату обстрелом. Все защитники были убиты. "Великая бескровная" ворвалась. В дыму, в крови озверевшие матросы бросились на сестер и на сиделок, бывших в палате. Чернь надругалась и над той, которую любил мой брат.

За этими письмами я думал о моей матери и о невесте Николая. В дни глубокой горечи и раздумий я понял, что все матери и невесты замучены в России и что подняли мы борьбу не за одну свободную русскую жизнь, но и за самого человека.

В те горькие дни не раз утешал меня, вольно или невольно, мой ефрейтор Курицын, который принес с собою воздух покинутого дома, воспоминания о матери, о брате. До глубокой ночи толковали мы с ним о наших далеких, о наших человеческих временах. Курицын, впрочем, вскоре по старой привычке начал, что называется, зашибать, и иногда до того, что просто не стоял на ногах.

За такие солдатские грехи мне приходилось отправлять почтенного Ивана Филимоновича под винтовку. Он стоит под винтовкой, а сам горько плачет. Конечно, я с Иваном Филимоновичем довольно скоро мирился.

У Курицына была непоколебимая солдатская вера в мою счастливую звезду. Если я шел в бой, то, по его разумению, непременно будет победа. Позже, когда мы заняли Бахмут, остановились мы там на пивоваренном заводе. Я был в бою, а Курицын без помехи глушил на заводе пиво. К Бахмуту прорвались большевики. В городе заметались, вот-вот поднимется паника, Курицын же продолжал спокойно осушать бочонок; кони у него расседланы и вещи не собраны.

Бахмутцы кинулись к нему с расспросами.

? Будьте благонадежны, - покручивая рыжие усы, успокаивал всех этот новый Бахус. - Уж я вам говорю, что ничего не случится, когда Сам в бой поехал.

Иван Филимонович, как и солдаты, называл меня Самим.

Действительно, большевиков мы благополучно расшибли, и к часу ночи я вернулся на завод. Там все было освещено. В зале нас ждала толпа гостей и обильный праздничный ужин. В толпе штатских я заметил Курицына. Он был нагружен окончательно.

? Ты, братец, пьян, - сказал я, проходя.

? Никак нет, господин полковник.

Он пошатнулся, но встал по уставу. От его рыжих волос выпитое пиво, казалось, валило паром.

? Да ты посмотри на себя в зеркало...

Мне пришлось пообещать отправить Ивана Филимоновича утром под винтовку часа на три, но за него вступились все - хозяева и гости. Они-то и рассказали, как один Курицын, окруженный пивными бочками, своим невозмутимым спокойствием остановил бахмутскую панику.

Ефрейтор Курицын как обещался верно служить, так и служил до конца. В Каменноугольном районе Ивана Филимоновича свалил сыпняк. Ослабевшее сердце не выдержало, и верный ефрейтор отдал Богу солдатскую душу.

В зимних боях мы измотались. Потери доходили до того, что роты с двухсот штыков докатывались до двадцати пяти. Бывало и так, что наши измотанные взводы, по семи человек, отбивали в потемках целые толпы красных. Все ожесточели. Все знали, что в плен нас не берут, что нам нет пощады. В плену нас расстреливали поголовно. Если мы не успевали унести раненых, они пристреливали себя сами.

26-го января 1919 года, в самой мгле метели, вторая рота моего батальона, поручика Мелентия Димитраша, сбилась с дороги и оказалась у красных в тылу. С тяжелыми потерями люди пробились назад. Димитраша с ними не было.

? Где командир роты" - спросил я.

Лица иззябших людей, как и шинели, были покрыты инеем. Среди них были раненые. От стужи кровь почернела, затянулась льдом. Все были окутаны морозным паром. Они угрюмо молчали.

? Где командир роты"

Фельдфебель, штабс-капитан Лебедев, выступил вперед и хмуро сказал:

? Он не захотел уходить.

Тогда стали застуженными голосами рассказывать, как Димитраш был ранен, тяжело, кажется в живот. Красные наседали; рота была окружена. Димитраша подняли. Первой пыталась нести его доброволица Букеева, дочь офицера, сражавшаяся в наших рядах. В пурге выли красные, они стреляли со всех сторон по сбившейся роте. Тогда Димитраш приказал его оставить, приказал опустить его у пулемета. Над ним столпились, не уходили.

? Исполнять мои приказания! - крикнул Димитраш и стукнул ладонью по мерзлой земле. - Я остаюсь. Я буду прикрывать отступление. Извольте отходить.

Рота заворчала, люди не подчинялись. Зеленоватые глаза Димитраша разгорелись:

? Исполнять мои приказания!

Тогда мало-помалу рота потянулась в снеговой туман. За ними лязгал пулемет Димитраша. Цепи, полуслепые от снега, пробивались в пурге. Все дальше, все глуше такал и лязгал пулемет Димитраша.

Цепь пробилась. Я помню, как принесли доброволицу Букееву, суровую, строгую девушку, нашу соратницу.

В бою она отморозила себе обе ноги. Позже она застрелилась в Крыму, в немецкой колонии Молочная.

Туда, где оставался с пулеметом раненый Димитраш, была послана резервная рота. Пулемет Димитраша уже смолк. Все молчало в темном поле. Среди тел, покрытых инеем и заледеневшей кровью, мы едва отыскали Димитраша. Он был исколот штыками, истерзан. Я узнал его тело только по обледеневшим рыжеватым усам и подбородку. Верхняя часть головы, до челюсти, была сорвана. Мы так и не нашли ее в темном поле, где курилась метель.

Вместе с поручиком Димитрашем смертью храбрых пали в том бою капитан Китари, капитан Бажанов, поручик Вербицкий и другие, тридцать один человек. Капитан Китари, старший офицер второй роты, чернявый, малорослый, с усами, запущенными книзу, мешковатый, даже небрежный с виду, - забота обо всех и обо всем, такой хлопотун, что мы его прозвали "квочкой", - был настоящей российской пехотой.

Или поручик Вербицкий, командир третьего взвода, с ясными глазами, со свежим румянцем, офицер замечательного хладнокровия и самообладания. Это он в бою под Кореневкой, когда на его взвод обрушилась конница Сорокина, с божественным спокойствием отставил команду для стрельбы, чтобы дать два наряда не в очередь поручику Петрову, "Медведю", поторопившемуся с ружейным приемом. Вербицкий любил говорить, что солдатская служба продолжается всегда и везде, что она бессрочна. Так он уже провидел тогда нашу теперешнюю солдатскую судьбу.

Малишич, немного увалень, Бажанов, как и все тридцать один, как хромоногий Жебрак, как все другие семьдесят семь Белой Глины и все семидежды семьдесят семь, павшие смертью храбрых на полях чести: их жизнь не отошла волной на тихом отливе, не иссякла.

Они не умерли, они убиты. Это иное. В самой полноте жизни и деятельности, во всей полноте человеческого дыхания, они были как бы сорваны не досказавши слова, не докончивши живого движения. В смерти в бою смерти нет.

Вербицкий, обещавший так много, или мой брат, как и тысячи и десятки тысяч всех их, не доведших до конца живого движения, не досказавших живого слова, живой мысли, все они, честно павшие, доблестные, ради кого и о ком я только и рассказываю, все они в нас еще живы.

Именно в этом тайна воинского братства, отдавания крови, жизни за других. Они знали, что каждый из боевых собратьев всегда встанет им на смену, что всегда они будут живы, неиссякаемы в живых. И никто из нас, бессрочных солдат, никогда не должен забывать, что они, наши честно павшие, наши доблестные, повелевают всей нашей жизнью и теперь и навсегда.

Перекличка наших мертвецов с каждым днем становилась все длиннее. Уже в Каменноугольном районе, в пурге, поглощавшей все, не только наше далекое довоенное прошлое, но и недавняя стоянка в Новочеркасске казались нам видением иного мира, которому как будто никогда не вернуться. Но мы понимали, что деремся за Россию, что деремся за самую душу нашего народа, и что драться надо. Мы уже тогда понимали, какими казнями, каким мучительством и душегубством обернется окаянный коммунизм для нашего обманутого народа. Мы точно уже тогда предвидели Соловки и архангельские лагеря для рабов, волжский голод, террор, разорение, колхозную каторгу, все бесчеловеческие советские злодеяния над русским народом. Пусть он сам еще шел против нас за большевистским отрепьем, но мы дрались за его душу и за его свободу.

И верили, как верим и теперь, что русский народ поймет все, так же, как поняли мы, и пойдет тогда с нами против советчины. Эта вера и была всегда тем "мерцанием солнечных лучей", о котором писал в своем походном дневнике генерал Дроздовский.

А бои все ширились, разрастались. Гражданская война все жесточела.

Продолжение в следующем номере.

В последние годы становятся доступны широкому кругу читателей произведения многих авторов Русского Зарубежья. Но до сих пор мы знали литературу русской Франции, русской Германии, русской Югославии. Теперь нам предстоит еще узнать литературу русского Китая, центром которого был Харбин. К числу крупнейших харбинских поэтов принадлежит Арсений Иванович Митропольский (Арсений Несмелов) (1889-1945). Офицер первой мировой войны и белого движения, проведя около 20 лет своей жизни в Харбине, он умер на родине в пересыльной тюрьме, близ Владивостока, оставив пронзительные строки о Родине, о Москве.

Составители книги, занимающиеся сбором материалов об Арсении Несме-лове со второй половины 1960-х годов, включили в нее большинство стихотворений этого автора, как вошедших в изданные им сборники, так и публиковавшиеся только в периодических изданиях. Во втором разделе помещены поэмы "Восстание" о событиях октября"ноября 1917 года в Москве, когда "неожиданно подломились ноги у тебя, огромная страна", "Протопопица" о праведной жизни протопопа Аввакума и его жены, посвященная 100-летнему юбилею событий 1825 года поэма "Декабристы" и другие произведения. Отдельную подборку составляют избранные рассказы писателя.

Отношение к творчеству Арсения Несмелова, вынужденного на чужбине в течение долгих лет зарабатывать на жизнь литературным и журналистским трудом, печатаясь в эмигрантских и советских изданиях, может быть различно. И все же первое наиболее полное собрание произведений этого автора, вышедшее не за границей, что характерно для большинства русских эмигрантов, а в России, заслуживает пристального внимания не только литературоведов, но и всех, кого интересуют забытые страницы русской литературы и истории.

М. СКОРОХОДОВ

Арсений Несмелов: БЕЗ МОСКВЫ, БЕЗ РОССИИ. Стихотворения. Поэмы. Рассказы. Сост. Е. В. Витковский, А. В. Ревоненко. - М. Московский рабочий, 1990 (Московский Парнас).

МИХАИЛ ШТЕЙН

Род

вождя

Билет по истории

Взяться за перо меня заставило интервью Ольги Дмитриевны Ульяновой "И вновь о Ленине...", опубликованное в "Аргументах и фактах" (? 16, 1990 г.), где затронут вопрос о происхождении рода Ульяновых. Некоторые положения этого интервью требуют весьма существенных дополнений и уточнений. И прежде всего, необходимо вспомнить в этой связи известный труд М. С. Шагинян "Семья Ульяновых" (часть 1, "Рождение сына?).

В тридцатые годы, собирая материалы для своей книги, М. С. Шагинян много времени провела в исторических архивах Пензы, Ульяновска и Астрахани. По ее мнению, в астраханском архиве хранились некоторые документы Калмыцкой автономной республики. Они, пишет М. С. Шагинян в своем очерке "Как я работала над "Семьей Ульяновых", "открывались работниками прямо при мне. К сожалению, этот архив, видимо, сильно пострадал во время Отечественной войны и после нее, так что многие документы, виденные, переписанные и переснятые мной в тридцатых годах, утеряны. Во всяком случае, новые работники архива запрашивали меня недавно о фотографиях могильного памятника брата Ильи Николаевича, Василия Николаевича, и его отца". Полагаю, что в соответствии с действующей (не знаю, право, с какого года) инструкцией эти документы могли попасть в ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС как имеющие отношение к В. И. Ленину. При этом в описи архивного дела ставится штамлик "выбыло" без указания куда и когда. Так что читающий опись может подумать, что дело исчезло бесследно. С такими вещами мне приходилось сталкиваться самому.

Свою работу, как вспоминает М. С. Шагинян, она писала в тесном контакте с Надеждой Константиновной Крупской и Дмитрием Ильичом Ульяновым. "Оба они были моими консультантами и рецензентами, а Дмитрий Ильич по выходе книги моей из печати даже подарил мне в Горках свою рукопись воспоминаний о детстве Ленина.

Когда я закончила первую часть работы вчерне, она была послана мною на отзыв Надежде Константиновне. Отзыв ее и предложенные ею поправки стали для меня компасом в моей работе и определили ее судьбу".,

Дорого обошлось М. С. Шагинян написание первой части "Семьи Ульяновых", носившей в 1938 году название "Билет по истории". Пострадала за доброжелательные советы и положительный отзыв на нее и Надежда Константиновна Крупская. По инициативе И. В. Сталина Политбюро ЦК ВКП(б) 5 августа 1938 года принимает постановление "Оромане Мариэтты Шагинян "Билет по истории", часть I "Семья Ульяновых"". В результате, роман М. С. Шагинян надолго исчезает из поля зрения читателей. Постановление осудило и "поведение Крупской, которая, получив рукопись романа Шагинян, не только не воспрепятствовала появлению романа в свет, но, наоборот, всячески поощряла Шагинян по различным сторонам жизни Ульяновых и тем самым несла полную ответствен-

Статья и генеалогическая схема опубликованы в газете ленинградских писателей *Литератор"(1990, - 38) под заголовком *Генеалогия рода Ульяновых".,

ность за эту книжку". Далее в постановлении ЦК ВКП(б) говорилось: "Считать поведение Крупской тем более недопустимым и бестактным, что т. Крупская сделала все это без ведома и согласия ЦК ВКП(б), за спиной ЦК ВКП(б), превращая тем самым общепринятое дело составления произведений о Ленине в частное и семейное дело и выступая в роли монополиста и истолкователя общественной и личной жизни и работы Ленина и его семьи, на что ЦК никому и никогда никаких прав не давал".,

Что же вызвало такой гнев И. В. Сталина? Его вызвало опубликование сведений о том, что в жилах В. И. Ленина течет калмыцкая кровь. Добавим, что дед Ленина

A. Д. Бланк в этом издании "Билета по истории" указан как малоросс. В 1957 году в новом варианте "Семьи Ульяновых" М. С. Шагинян опускает упоминание о национальности А. Д. Бланка, вновь глухо вернувшись к этому вопросу в издании "Семьи Ульяновых" 1969 года.

? Как рассказывала автору этих строк М. С. Шагинян, Н. К. Крупская, которая тяжело переживала несправедливые обвинения постановления, в свою очередь ее успокаивала. Только 11 октября 1956 года ЦК КПСС своим постановлением "О порядке изданий произведений о

B. И. Ленине" отменил постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 года "как ошибочное и в корне неправильное".,

Астраханские предки

В произведениях М. С. Шагинян достаточно полно и объективно дана генеалогия рода В. И. Ленина. Рассказано, что бабушка В. И. Ленина с отцовской стороны Анна Алексеевна Смирнова "вышла из уважаемого калмыцкого рода". К сожалению, подробностей о происхождении Анны Алексеевны Смирновой, в замужестве Ульяновой, ни в романе М. С. Шагинян, ни в работах Ж. А. Трофимова, ни, наконец, в книге А. С. Маркова "Ульяновы в Астрахани", где весьма детально описано происхождение ее супруга Николая Васильевича Ульянова (Ульянина, Ульяни-нова) на основе материалов, выявленных в 60-е годы, нет.

Вывод о том, что Николай Васильевич Ульянов, видимо, также имеет в своих жилах калмыцкую кровь, можно сделать на основании документов, приведенных М. С. Шагинян в очерке "Предки Ленина (Наброски к биографии)". Там она полностью дает текст приказа - 698 от 21 апреля 1825 года, хранящегося в Астраханском историческом архиве. В этом приказе имеются следующие строки: "Отчужденную от рабства, проживавшую у астраханского купца Михаилы Моисеева дворовую девку Александру Ульянову причислить по ее желанию в астраханское мещанство..." Спустя месяц, 14 мая 1825 года, в другом приказе - 902 говорится о том, что указом Астраханского губернского правления принято решение "причисленную в здешнее мещанство дворовую девку Александру Ульянову" отдать старосте Смирнову...

Рассматривая оба эти приказа, М. С. Шагинян пишет, что интереснейшее явление "р,абства", существовавшее в России до 8 октября 1825 года, распространялось на малолетних детей калмыков и киргизов, которые могли быть проданы в рабство своими родителями купцам. "Рабство ограничивалось тем, что достигший двадцатилетнего возраста "отчуждался от рабства". Александра Ульянова стала свободной от рабства в марте 1825 года, то есть за семь месяцев до вступления в действие закона. И свободной она стала благодаря ходатайству о ее преждевременном освобождении Алексея Смирнова. "Трудно предположить, - пишет далее М. С. Шагинян, - что Александра Ульянова и Николай Васильевич Ульянов, не только однофамильцы, но и одинаково тесно связанные с семьей старосты Алексея Смирнова, - были чужими людьми друг другу". И далее: "В Астрахани коренных русских фамилий было мало. Очень многие произошли в ней от пришельцев, от крещеных калмыков и татар и откупивших себя на волю оброчных крестьян". Так что мы видим - происхождение отца Ленина Ильи Николаевича Ульянова уходит корнями в калмыцкий народ. Если бы это было не так, то М. С. Шагинян внесла бы поправки в текст книги "Рождение сына" и очерк "Предки Ленина", как она это сделала, когда изменения коснулись деда В. И. Ленина с материнской стороны, Александра Дмитриевича Бланка. Но об этом позже.

Шведская ветвь

В интервью "АиФ" есть фраза, что Мария Александровна "тоже русская, хотя бытует мнение о шведской ветви. Однако документально это не подтверждено". Так ли это на самом деле? Как раз эта линия разработана в третьей главе "Воспоминания одного детства" части I "Рождение сына" романа "Семья Ульяновых" достаточно подробно и очень убедительно. Пользовалась же М. С. Шагинян при написании этой главы записками старшей сестры Марии Александровны Ульяновой Анны Александровны Веретенниковой, которая хорошо знала историю своих шведско-немецких предков. Именно благодаря роману М. С. Шагинян мне удалось установить местонахождение домов, в которых жили предки В. И. Ленина с материнской стороны в Петербурге и принадлежавшие им.

К сожалению, записки А. А. Веретенниковой, которыми широко пользовалась при написании "Семьи Ульяновых" М. С. Шагинян, до сих пор не опубликованы и хранятся в сейфах ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС. Однако, рассказывая о шведских предках В. И. Ленина, вероятно, сегодня можно обойтись и без публикации записок А. А. Веретенниковой. Дело в том, что шведские исследователи жизни В. И. Ленина провели большую работу по установлению генеалогии его рода, так как он - потомок шведов, выехавших в Россию. В 1970 году в Швеции вышла книга Уно Виллерса "Ленин в Стокгольме" на русском и шведском языках. Именно в этой книге дана генеалогия шведской ветви рода В. И. Ленина. Отмечу вместе с тем, что Уно Виллерс при составлении таблицы допустил некоторые неточности. Поэтому внесем поправки, опираясь на печатные и архивные источники.

В первом томе С-Петербургского некрополя указано, что Анна Беатта Гросшопф (прабабушка В. И. Ленина) родилась 19 февраля 1773 года, а умерла 23 февраля 1847 года. Уно Виллерс дату ее рождения не указывает. Похоронена Анна Беатта Гросшопф, или, как ее все звали, Анна Карловна, на Смоленском Евангелическом кладбище. Ее могила, как и могилы других родственников - предков В. И. Ленина, не сохранилась. Уничтожены после революции. Мои попытки найти их в 1965 году не увенчались успехом. Юган Готтлиб Гросшопф (прадед В. И. Ленина) - это не кто иной, как Иван (или Иоган) Федорович Гросшопф, умерший в 1820-е годы. Долгое время он работал консулентом Государственной Юстиц-коллегии Лифлянд-ских, Эстляндских и Финляндских дел. Уно Виллерс пишет, что И. Ф. Гросшопф - купец. Но это неверно. В ЦГИА СССР имеется его послужной список, из которого видно, что он происходит "из иностранных купеческих детей". Это же личное дело гласит, что И, Ф. Гросшопф "в службу вступил в должность публичного нотариуса в Государственную Юстиц-коллегию Лифляндских, Эстляндских и Финляндских дел" 24 июля 1795 года и всю свою жизнь, как мы знаем из архивных источников, прослужил в этом учреждении, дослужившись до консулента. К своим служебным обязанностям он относился добросовестно, и поэтому на вопрос: "К продолжению статской службы способен ли" К повышению чина достоин или нет"" - следовал категорический ответ, подписанный Президентом Юстиц-коллегии бароном Андреем Корфом, отцом однокашника А. С. Пушкина по лицею, Модеста Корфа: "Способен и достоин". Из этого же послужного списка видно, что на момент его заполнения (вероятно, 1806 год) в семье И. Ф. Гросшопфа было восемь детей По национальности, как пишет М. С. Шагинян в своем романе "Семья Ульяновых", И. Ф. Гросшопф был немцем. К сожалению, его генеалогия не разработана, поэтому сегодня трудно сказать, жили ли его предки, как жили предки его жены, в нашем городе, или он был первым представителем своего рода в России и в Петербурге.

Александр Дмитриевич Бланк не был доктором медицины, как пишет в своей книге Уно Виллерс (это ученая степень), а был штаб-лекарем, медико-хируpro м и акушером. Последняя его должность перед уходом на пенсию - доктор Златоустовской оружейной фабрики.

В схеме, составленной Уно Виллерсом, указывается, что А. Д. Бланк родился в 1802 году, а умер в 1873 году. Документы Государственного исторического архива Татарской АССР свидетельствуют о том, что Александр Дмитриевич Бланк умер 17(29) июля 1870 года, спустя три месяца после рождения у его любимой дочери Марии Александровны сына Владимира. Видел А. Д. Бланк своего новорожденного внука или нет - неизвестно. Но, учитывая, что после родов Мария Александровна болела, Александр Дмитриевич не мог не навестить дочь. Такой уж был у него характер. Детей и внуков он очень любил. Необходимо отметить также, что в метрической книге села Черемы-шева, на кладбище которого похоронен А. Д. Бланк, указано, что статскому советнику Александру Дмитриевичу Бланку был 71 год. Бесспорно, метрическая книга более точный документ. Поэтому в составленной мною схеме генеалогии рода В. И. Ленина я указываю дату рождения А. Д. Бланка - 1799 год.

Илья Николаевич Ульянов работал не директором школы, как пишет Уно Виллерс, а директором народных училищ Симбирской губернии. Его чин не действительный советник, такого чина в России не было, а действительный статский советник. После окончания Казанского университета он был удостоен звания кандидата математических наук.

Перед тем как привести свою таблицу, Уно Виллерс пишет: "Пожалуй, нельзя с уверенностью сказать, знал ли Ленин подробно об этом генеалогическом фоне. Однако точно известно, что его мать Мария Александровна, с которой он однажды встречался в Стокгольме, хорошо знала о своем шведском происхождении". Откуда такие сведения у Уно Виллерса, не берусь сказать, но думаю, что В. И. Ленин, как и другие члены семьи Ульяновых, хорошо знал о своем шведском генеалогическом древе, а Мария Александровна, судя по всему, свободно владела шведским языком, научившись ему от своей тети Екатерины Ивановны Гросшопф (в замужестве Эссен). Косвенно знание Марией Александровной шведского языка подтверждается следующим фактом. Хорошо известно, что Ольга Ильинична Ульянова одно время хотела поступить учиться в Гель-сингфорсский университет. Но так как там преподавание велось на шведском языке, то она в течение года им овладела. Нет сомнений, что в этом активно помогала ей мать - Мария Александровна Ульянова, с которой Ольга Ильинична, бесспорно, практиковалась в разговорной речи, а также с ее помощью училась шведской грамоте.

Находки

в ленинградских

архивах

Документы о происхождении Александра Дмитриевича Бланка были выявлены независимо друг от друга в конце 1964 года А. Г. Петровым и мною 3 февраля 1965 года, и тогда же об их наличии было сообщено М. С. Шагинян. Но до сих пор они не опубликованы. Глухой намек о

Карл Рейнгальд Эетедт,

перчаточник в Упсале

V

Беата Элеоиор< Ниман

Симон Новелмус,

шляпник в Упсале умер в 1733 году

Карл Борг,

шляпник в yncaj умер в 1750 г.

Карл Фредерик Эетедт,

К'<елир. У

Родился в ' '41 г. в Упсале. Умер 1826 году в Пе ербурге

Югаи Готтлиб (Иван Федорович! Гросшопф

консулент Государственной Юстиц-коллегии Лифляндских, Эстляндских и Финляндских дел (1766"1820-е годы)

V

Александр Дмитриевич (Израиль) Бланк

(1799-1870), медико-хирург и акушер, статский советник

V

Екатерина Ареиберг

Айна Бригитта Новелиа

(1713"1764)

Григорий Ульянии,

крепостной крестьянин

Анна Кристина Борг,

родилась в 1745 г. в Упсале и умерла в 1799 г в Петербурге

Лукьян Смирно!

Никита Григорьевич Ульянин

(1711"1779) крепостной крестьянин

Анна Беатта (Анна Карловна] Эетедт (1773"1847)

Анна Симеоновна

Ульянина, К/

крепостная крестьянке

Анна Ивановна Гросшопф,

умерла в 1838 году в Петербурге

Алексей Лукьянович Смирнов,

астраханский мещанский староста

Василий Никитович Ульянин

(1733"1770), крепостной крестьянин

Николай Васильевич Ульянов (Ульянин, Ульянинов)

(1768"1836), портной, астраханский __мещанин

Мария Александровна

Бланк (1835"1916), домашняя учительница

V

Анна Алексеевна Смирнова

(1788"1871)

Илья Николаевич Ульянов

(1831 - 1886), директор народных училищ, действительный статский советник

Владимир Ильич Ульянов (Ленин)

(1870"1924),

юрист, Председатель Совнаркома

происхождении А. Д. Бланка М. С. Шагинян сделала на основании этих документов. Вот что она пишет в третьей главе "Воспоминания одного детства" части I "Рождение сына" романа "Семья Ульяновых": ".,..Александр Дмитриевич Бланк был родом из местечка Староконстантинова Волынской губернии. Окончив Житомирское поветовое училище, он приехал с братом в Петербург, поступил в Петербургскую Медико-хирургическую академию и закончил ее в звании лекаря..." Все так, все правильно. Еще раз внимательно вчитаемся в эти строки. Местечко Старо-константинов... .

Двадцать пять лет назад М. С. Шагинян не могла написать правды, никто бы не пропустил. Время было не то. Вот и пришлось прибегнуть к маскировке. Хорошо, что цензоры не поняли, а может, сделали вид, что не поняли того, что сказала словами "местечко" М. С. Шагинян. Да, вместе с братом А. Д. Бланк приехал в Петербург поступать в Медико-хирургическую академию. Но на их пути стеной встали законы Российской империи, запрещавшие принимать евреев в государственные учебные заведения. Это и заставило недогматически воспитанных братьев Бланк перейти в православие. В деле "Оприсоединении к нашей церкви Житомирского поветового училища студентов Дмитрия и Александра Бланковых из еврейского закона", хранившемся до марта 1965 года в Центральном государственном историческом архиве Ленинграда, имеется их собственноручное заявление по этому вопросу. Вот его текст: "Поселясь ныне на жительство в С.-Петербурге и имея всегдашнее обращение с христианами, Греко-российскую религию исповедающими, мы желаем ныне принять оную. А посему, Ваше преосвященство, покорнейше просим о посвящении нас священным крещением учинить Самсониевской церкви священнику Федору Барсову предписание... К сему прошению Абель Бланк руку приложил. К сему прошению Израиль Бланк" руку приложил". Крещение было учинено в Самсониев-ском соборе в июле 1820 года. Восприемниками Израиля Бланка стали граф Александр Апраксин и жена сенатора Дмитрия Осиповича Баранова - Варвара Александровна. Восприемником его брата Абеля стал сенатор Д. О. Баранов и жена действительного статского советника Елизавета Шварц. В честь своих восприемников братья Бланк взяли имена Александр и Дмитрий, а Александр взял отчество Дмитриевич, в честь восприемника своего брата - известного общественного деятеля, поэта и шахматиста.

Вторичное упоминание о том, что братья Бланки из евреев, имеется в материалах о поступлении их в Медико-хирургическую академию. До марта 1965 года эти материалы также хранились в Ленинграде, в Центральном государственном историческом архиве СССР. Затем дело "выбыло". В нем, наряду с заявлением о зачислении в академию, находились аттестаты, полученные братьями Бланк в Житомирском поветовом училище, и свидетельство о крещении, выданное им священником церкви преподобного Самсония Федором Барсовым. Отдельно братья Бланк дали обязательство строго соблюдать все требования, которые накладывало на них принятие православия. С этого момента, по законам Российской империи, они считались православными и никто не мог ущемлять их права. Путь для получения высшего образования братьям Бланк был открыт. В июле 1820 года они были зачислены в медико-хирургическую академию волонтерами и успешно окончили ее в 1824 году.

Не ставя своей задачей описать весь служебный путь А. Д. Бланка, хочу отметить, что он был очень талантливым человеком, и поэтому в его анкете на вопрос: "К продолжению статской службы способен ли" К повышению чина достоин или нет"" - следовал ответ: "Способен и достоин". А. Д. Бланк был одним из пионеров бальнеологии в России и основал первую водолечебницу для рабочих Урала.

Узнав, что открыты новые данные, М. С. Шагинян, как и всякий добросовестный исследователь, начала думать об их публикации. Она писала мне 7 мая 1965 года:

"Генеалогия отца Марии Александровны точно выяснена благодаря находке в архиве нужных документов. Находку сделал ленинградец Александр Григорьевич Петров... Об этом мною было доложено в Институт марксизма-ленинизма. "Семья Ульяновых" (1-я часть, где говорится о родословных отца и матери) будет переиздаваться, вероятно, в будущем году, и я надеюсь получить разрешение на публикацию этих новых данных

Сердечный привет М. Шагинян.

P. S. Я смотрю на понятие национальность абсолютно как Вы, т. е. не придаю ему ни малейшего значения, кроме фактического и исторического. Но напоминаю Вам, что моя книга "Семья Ульяновых" была изъята на 22 года, а я за нее порядком пострадала из-за того, что открыла калмыцкое прошлое в роде отца и этим воспользовались фашистские немецкие газеты в 37-м году.

М. Ш."

Однако надежды М. С. Шагинян выпустить книгу с необходимыми исправлениями и дополнениями не спешили сбыться. 28 марта 1966 года она пишет:

"Дорогой тов. Штейн лежу больная и запустила свою корреспонденцию. Вы спрашиваете, когда переиздадут "Семью Ульяновых". Мне запретили упомянуть в новом издании о новых данных, открытых в архиве, в генеалогии матери Ленина, а я запретила печатать "Семью Ульяновых" без этих данных. "Роман-газета" вынуждена была в силу моего отказа выпустить "Первую Всероссийскую? (вторую часть трилогии) без "Семьи Ульяновых". Больше я ничего не смогла сделать, и мне тошно от такого непонятного для меня запрета. Это не только отвратительно, но и политически глупо. Пришлите фотографии, буду Вам очень благодарна. Если Вы сможете повидать Петрова, скажите ему, что я была просто ошеломлена, узнав, будто работников архива постигла какая-то неприятность. Если это их может утешить, пусть сообщит им, что и мне самой не легче. Я никак не думала, что все так обернется.

Сердечный привет М. Шагинян"^

Когда в ИМЛ узнали, что в ленинградских архивах найдены документы о еврейском происхождении А. Д. Бланка, разразился страшный скандал. Посыпались выговоры, некоторых поснимали с работы. Все архивные дела, которые могли хоть как-то раскрыть тайну о еврейском происхождении А. Д. Бланка, были изъяты и увезены в ИМЛ. Как рассказали мне сотрудники архива, страницы дел были перенумерованы, в некоторых случаях переписаны листы использования. В этом убедился я сам, когда увидел спустя много лет опись одного из дел, хранящихся в Центральном историческом архиве СССР, которую читал в далеком 1965 году, и не обнаружил на "Листе использования" своей фамилии и подписи, хотя она стояла вслед за фамилией А. Г. Петрова. По-иному поступили с делом о крещении А. Д. Бланка в Центральном историческом архиве Ленинграда. Там и "Лист использования" изъяли, но зато вместо выдранных страниц дела ответственный хранитель фондов Куликова вложила лист с рукописным текстом, который гласит, что "согласно устному распоряжению заведующего архивным отделом исполкома Ленгорсовета Виноградова В. П. подлинник листов 326"329 ед. хр. 632, опись 17, фонд 19 изъяты (без копирования) и направлены через архивный отдел в Главное архивное управление при СМ СССР". Благодаря этому мы имеем сегодня доказательство, как изымались документы, неугодные власть имущим.

Вскоре после прочтения материалов об А. Д. Бланке меня вызвали в Ленинградский обком КПСС и порекомендовали не совать нос куда не просят. Ответственный работник обкома заявил мне: "Мы вам не позволим позорить Ленина!? От подобной фразы я" опешил. Но тут же сообразил, что мой собеседник великолепно понимает оскорбительный смысл сказанных слов, а также и то, что жаловаться мне некуда. Никто не поверит, а ме ня обвинят в клевете и в чем угодно другом. Сила на его стороне. "А что, быть евреем это позор" - спросил я своего собеседника. "Вам этого не понять", -последовал незамедлительный ответ. "А как же тогда с Марксом, ведь он тоже еврей"" - вновь задал я вопрос. "К сожалению", - ответствовал мой собеседник. И тут, наконец, спохватившись, что хватил лишнего, добавил: "Я вам рекомендую лучше заняться поисками героев войны, а мы со своей стороны посоветуем руководству архивов документы, касающиеся предков Ленина, вам не давать". На этом мы и простились. Работу пришлось прервать. Впрочем звонок в отношении меня был не только в архивы, но и на мою работу, о чем я случайно узнал спустя много лет. При этом были высказаны соответствующие рекомендации. Но больше меня не трогали... Сравнительно недавно я рассказал об этом разговоре одному человеку, который оказался однокурсником моего обкомовского собеседника. Выслушав меня, он задал неожиданный вопрос: "А вы знаете, кем по национальности являлась бабушка вашего собеседника?? "Нет"," ответил я. "Еврейкой", - последовал неожиданный ответ. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. В жизни бывают парадоксальные ситуации. Но тогда, в 1965 году, мне было не до смеха. Не до смеха было и М. С. Шагинян.

В своем письме от 24 октября 1967 года она написала мне, что считает своей заслугой получение фотокопий документов о происхождении А. Д. Бланка и сохранение этих материалов для будущих историков, особо подчеркнув: ".,..кроме всего прочего, приняла на себя удар за это, до сих пор он, этот удар, чувствуется в моей литер(атурной) судьбе, но я надеюсь - люди поймут, какую подлую и глупую позицию по отношению к исторической истине они заняли, не соответствующую ни коммунизму, ни научной честности". При личной встрече М. С. Шагинян сказала мне, что ее за эту находку не наградили орденом к юбилею. Но это все лирика. Однако знать ее нужно. Главная же цель данной статьи - дать ответ на вопрос: кто же по национальности Владимир Ильич Ульянов (Ленин)? И я уверенно отвечаю: "Русский. Русский по культуре, русский по языку, русский по воспитанию, потомственный русский дворянин по происхождению (Илья Николаевич Ульянов, будучи действительным статским советником, имел на получение потомственного дворянства все права)". Генеалогия рода В. И. Ульянова (Ленина) только убеждает нас, что понятие национальности в паспорте, знаменитый пятый пункт - анахронизм. Его нет ни в одной стране мира, кроме нас и, пожалуй, ЮАР. А во всех цивилизованных странах мира интересоваться национальностью человека считается просто бестактностью. Поэтому пункт о национальности в анкетах необходимо отменить. И заменить его. если уже так хочется знать подобный анахронизм, вопросом: "Какой язык считаете родным??

Такова правда о генеалогии рода В. И. Ульянова (Ленина). Сегодня настала пора гласности. И, думается, пора опубликовать его генеалогию. Ликвидировать еще одно "белое пятно" в истории. И еще было бы неплохо переиздать часть 1-ю "Рождение сына" романа "Семья Ульяновых" в том виде, в каком ее хотела видеть М. С. Шагинян, без всяких купюр.

Неравнодушному читателю, мучительно размышляющему об истоках всех наших бед, уверен, по душе придется книга очерков С. Жукова "Земли живой излом".,

Земля - священное слово в языке всех народов во все времена, отношение к ней - один из важнейших критериев гуманизма. Как же могло случиться, что исторический центр, калы-бель русского народа и русской государственности все больше превращается в обезлюдевшую, безжизненную "Зону". Как могло произойти, что "некоторые деревни оказались как бы подпольно существующими, ибо, выполняя план-разверстку, начальство отметило их за несуществующие, но кто-то в деревне отказался все же покинуть родные гнезда - ложились даже под трактор, когда, захлестнув халупу, ее намеревались сдернуть с фундамента..."

На ком же этот неоплаченный грех, кто виновен в разрушительной трагедии земли и народа?

Автор показывает, как высокомерно и безответственно ведет по сути вненациональная бюрократия войну против собственного народа. Как верно служат ей придворные ученые, с лакейской готовностью высокоумно обосновывающие любое последующее надругательство над умирающей природой Русского Севера. И как страшно признать им дело рук своих. ".,.. они отрицали все напрочь - мертвые от гербицидов зоны в костромских лесах и кислотные туманы вокруг ТЭЦ, простреливающих насквозь предметы из капрона к вящему удивлению простодушных хозяек. Никто из них, как оказалось, якобы и не слышал о реках, ставших сточными канавами, о миллионах кубометров затопленного леса на трассе Волго-Балта". Не признают они своего греха перед нами, перед Землей. Они перестраиваются, готовят новые эксперименты, и вот уже некоторые из них "состоят" в прорабах перестройки, носят высокий депутатский знак на лацкане пиджака.

Судьба Земли - наша судьба. Ома не может за себя заступиться, она не может себя защитить. Но эрозия Земли порождает эрозию в человеческих душах. Разрушаются семьи, подрубаются корни...

"Право на землю означает право на свои истоки, право на свою национальность" - основная мысль автора.

С. БОГОМОЛОВ

Жуков С. Г. ЗЕМЛИ ЖИВОЙ ИЗЛОМ: Кн. очерков. - М.: Мол. гвардия, 1989.

р 1

V/ л

I

ВОСПОМИНАНИЯ. ОЧЕРКИ. ПИСЬМА.

МИХАИЛ ВОСТРЫШЕВ

Заговор

против

отца

Петр Алексеевич фон-дер Пален родился в Курляндии. Во время переворота 1762 года он был капралом Конной гвардии, принявшей участие в свержении Петра 1И. Участвовал в шведской войне 1788 года, за которую награжден чином генерал-майора, Георгием третьей степени и Анненской лентой.

В 1796 году Петр Алексеевич был назначен курляндским генерал-губернатором, но вскоре за почести, оказанные в Риге высланному Павлом из Петербурга Платону Зубову, уволен в отставку.

В 1798 году из отставки произведен в генералы от кавалерии, назначен вторым петербургским генерал-губернатором, заменив сверх меры ретивого Николая Архарова.

Увлекающийся Павел обрушил на Палена поток милостей и доверия: пожаловал орденом святого Андрея Первозванного, возвел в графское достоинство, назначил на должности первоприсутствующего в коллегии иностранных дел и главного директора почт, одаривал землями и мужиками.

Граф Пален осторожно шутил при дворе, никогда никого не порицал и не защищал, в делах был энергичен, всем казался неопасным служакой и неуклонно двигался к новым чинам и высшей власти.

У Петра Алексеевича совсем не было врагов! Власть его была почти столь же безгранична, как Павла, его звали Ливонским визирем, но Павел, заняв трон, нажил себе огромное число врагов среди высшего дворянства, Пален же числился в друзьях и у Павла, и у Кутайсова, и у цесаревича Александра Павловича, и у императрицы Марии Федоровны.

Многих располагало к нему открытое добродушное лицо, честность, благотворительность. Граф был ровно дружелюбен со всеми придворными, превосходно скрывая от них свои мысли и чувства, всегда оставаясь непроницаемым для чужого взора. Если же Петру Алексеевичу пеняли на строгость и подчас идиотизм его приказов, он грустно вздыхал и разводил руками: не моя. мол, воля; прикидывался простачком, которым все вертят как хотят, хотя чаще было наоборот.

" Граф не забыл и не простил Павлу ничего - ни своей унизительной отставки, ни императорского превосходства, ни пренебрежения дворянским сословием в угоду подлому люду. Петр Алексеевич жаждал полноты власти, он хотел стоять над троном, как советник, превосходящий умом государя, а ему отвели место полицмейстера, которым по настроению помыкает безумный монарх. И Пален с умыслом приводил в исполнение с превеликой точностью все жестокие и необдуманные распоряжения Павла, отданные в минуты гнева.

Другой заботой Петра Алексеевича было распускать слухи: что Павел собирается жениться на княгине Гагариной, что старших сыновей он решил заточить в темницу, а Марию Федоровну постричь в монастырь, что наследником он уже тайком назначил не то младенца Михаила, не то племянника Евгения Вюртембергского, что Семеновский полк, за любовь к Александру Павловичу, скоро будет разослан по сибирским гарнизонам. И что было замечательно, Пален никогда не пускал пустой слух, выбирал лишь тот, к которому доверчивые и боязливые за себя придворные могли подтянуть несколько достоверных

Окончание. Начало в ?? 1. 2, ]211990.

улик. Услышав от графа новость, они на следующий день убеждались, что император посетил княгиню Гагарину, что грубо разговаривал с женою и старшими сыновьями и ласкал племянника, что обругал на вахт-параде Семеновский полк.

Наконец, выждав, как поступал и Кутайсов, подходящую минуту, Пален завел с императором разговор о давно задуманном

? Вашему величеству угодно было наказать исключением из армии весьма значительное количество офицеров. Среди них много и таких, что исправились и хотели бы доказать вам свою преданность, если бы им выпало счастье вернуться в армию.

? Ты прав, я был жесток со многими. Так говоришь, они просятся вновь на службу" - Павлу было приятно услышать, что опальные военные не сердятся на него. - Что ж, я их всех прощаю и разрешаю тотчас принять в армию.

Первого ноября 1800 года, по наущению Палена, Павел издал манифест, которым разрешил всем уволенным и исключенным вновь вступить в службу, но при условии лично явиться в Петербург.

Со всех губерний потащились пешком или на долгих оскорбленные и обнищавшие офицеры, с умилением вспоминавшие веселые времена Екатерины, когда они имели верное жалование лишь за то, что получили в день своего рождения звание дворянина. Столица с началом нового года наполнилась полуголодными, недовольными военными.

Конечно, манифест принес и много хорошего. Вновь в Сенате появился Державин, вернулся из ссылки Нелединский, офицеры с боевыми шрамами и Георгиевскими крестами вновь понадобились Отечеству. Но... Вернулись Зубовы. Платон и Валерьян при содействии Палена, были назначены шефами кадетских корпусов, Николай - обер-шталмейстером. Прибыл из своих литовских поместий расчетливый граф Бенннгсен.

Павел радовался всепрощению, хотя предчувствие беды все туже сковывало его разум. Первого февраля 1801 года он внезапно переселился из ненадежного Зимнего дворца в ново-выстроенный Михайловский замок.

"В бывшем на этом месте Летнем дворце я родился, здесь хочу и умереть", - объяснил император поспешный переезд.

"Государь может теперь чувствовать себя в полной безопасности", - рассуждали одни. И правда, вокруг Михайловского замка был сооружен бруствер, водяной ров, одетый гранитом, проникнуть внутрь можно было лишь по четырем мостам, которые с сигналом вечерней зари поднимались, и ночью по неотложным делам придворные ходили по небольшому мостику, бдительно охраняемому. На главной гауптвахте внутри замка всегда дежурила рота со знаменем. В бельэтаже был выставлен внутренний караул. Гарнизонная служба в замке отправлялась, как в осажденной крепости.

"Разве стены спасут, если люди начнут"" - туманно выра жались другие. И правда, недовольные Павлом офицеры стали устраивать в домах неподалеку от Михайловского замка маленькие рауты. Слухи, что государь дерется палкой, ссылает целые полки в Сибирь и, больной разумом, задумал превратить Россию в большую прусскую казарму, становились все настойчивее. Ближайшие друзья Павла - графы Ростопчин и Аракчеев - были сосланы им в далекие деревни. Третий, преданнейший друг, граф Кутайсов сдружился с князем Зубовым после того, как Платон пообещал взять в жены его дочь.

Измена витала по Петер.бургу, на слуху у всех было зловещее слово цареубийство.

Пален с легкой улыбочкой сострадания передавал лучшим людям России, начиная с великого князя Александра Павловича и кончая офицерами караула, фразу, которую будто бы теперь постоянно бормочет император: "Скоро меня вынудят приказать отрубить дорогие мне головы".,

Граф Пален, любивший римскую историю, назначил переворот в мартовские иды, с четверга на пятницу середины месяца. Пусть мир знает, что возмездие настигло тирана в день убийства Цезаря, и этот день пусть станет символом свободы и гражданского мужества для потомков россиян.

Многие рассказывают также, что какой-то гадатель предсказал Цезарю, что в тот день месяца марта, который римляне называют идами, ему следует остерегаться большой опасности. Когда наступил этот день, Цезарь, отправляясь в сенат, поздоровался с предсказателем и шутя сказал ему: "А ведь мартовские иды наступили!", на что тот спокойно ответил: "Да, наступили, но не прошли!?

...При входе Цезаря сенат поднялся с мест в знак уважения. Заговорщики же, возглавляемые Брутом, разделились на две части: одни стали позади кресла Цезаря, другие вышли навстречу, чтобы вместе с Туллием Комаром просить за его изгнанного брата; с этими просьбами заговорщики провожали Цезаря до самого кресла. Цезарь, сев в кресло, отклонил их просьбы, а когда заговорщики приступили к нему с просьбами еще более настойчивыми, выразил каждому из них. свое неудовольствие. Тут Туллий схватил обеими руками тогу Цезаря и начал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска первым нанес удар мечом в затылок; рана эта, однако, была неглубока и несмертельна: Каска, по-видимому, вначале был смущен дерзновенностью своего ужасного поступка. Цезарь, повернувшись, схватил и задержал меч. Почти одновременно оба закричали: раненый Цезарь по-латыни - "Негодяй, Каска, что ты делаешь"", а Каска по-гречески, обращаясь к брату, - "Брат, помоги!". Непосвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом, не смели ни бежать, ни защищать Цезаря, ни даже кричать. Все заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окружили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направленные ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови. Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писатели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь метался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары.

2

Одиннадцатого марта, за три дня до мартовских ид, Пален явился к императору с обычным утренним рапортом.

- Граф, вы были в Петербурге в ! 762 году?

- Да, ваше величество.

- Вы помните заговор, лишивший моего отца жизни"

- Но я был молод, ваше величество, и ничего не подозревал.

- А сейчас" - Павел шагнул к Палену и вскинул голову, чтобы не упустить из виду глаз собеседника.

Пален не отвел спокойного взгляда:

" Что сейчас?

? Сейчас тоже не подозреваете?

? Ваше величество, будьте со мной откровенны: вы что-то знаете" - Пален выказал на лице легкое беспокойство. - Мне тоже есть, что вам сказать.

Павел поверил в искренность Палена, ибо на собственном опыте убеждался не раз, сколь невозможно искусное притворство, когда перед тобой лишь приоткрывают завесу тайны. А собственный опыт император ценил превыше всего. Но, на всякий случай, продолжал сверлить взглядом своего подданного:

? Скоро повторится 1762 год.

? Как скоро, ваше величество"

? Думаю, через три дня.

Не беспокойтесь, ваше величество, через четыре. Откуда такая уверенность"

? Я сам состою в заговоре.

- Вы тоже хотите Александра в цари" - грустно спросил Павел.

? Нет, я состою в заговоре, чтобы ни один преступник не вырвался из западни и не смог избежать возмездия. Чтобы впредь никто в России не помышлял посягать на священную жизнь монарха.

? Кто же они"

^ - Их немало, ваше величество. Потерпите до завтра, когда мышеловка захлопнется. Я знаю вас, что вы сможете сдержать себя и как ни в чем не бывало пройти сегодня мимо заговорщиков, если будете знать их имена. А они проникли и во дворец. Если спугнуть их сегодня, все пропадет - они сумеют выкрутиться.

" Что ж, делай, как считаешь нужным. Но скажи одно: неужто и мои дети".,. Нет, не говори ничего! Я дотерплю до завтра... - Павел жалобно улыбнулся. - И все же боюсь, что повторю судьбу отца.

Пален взялся горячо возражать, загибая пальцы:

Вам нечего опасаться: он был немец - вы русский, он не был коронован - вы наш законный государь, он презирал православие - вы почитаете его, он...

? Не смей! - закричал Панел. - Это мой отец! Простите, ваше величество.

Но почему они хотят моей смерти" Почему не скажут открыто, чем неугодно мое царствование" - почти с мольбой вопрошал Павел. - Я же никому, даже врагам, не желаю зла. Я лишь хочу славы России. Неужто я так уж плох"

? Им хочется власти. Вспомните историю: заговоры, как правило, создавались ничтожными людишками в корыстных целях.

Может быть... Может быть... Что ж, завтра - так завтра... Спасибо, ты у меня остался единственный друг.

Павел прижался к плечу Палена, словно мальчишка к отцу, - государь был на голову ниже рослого графа.

? И все же, ваше величество, осторожность не помешает.

? Да-да, я выполню все, что ты скажешь.

? Прикажите на несколько дней заколотить дверь из вашей спальни в покои императрицы.

? Как ни странно, но я уже распорядился об этом неделю назад. И до нынешнего утра все стеснялся за свой поступок, хотел сделать по-прежнему. Теперь подожду.

? И еще... Сегодня возле вашего кабинета в ночь назначен караул от Конно-гвардейского полка, того самого, что сверг вашего батюшку. Я опасаюсь за благонадежность некоторых из офицеров.

? Я сделаю все, как вы желаете. Но помните, граф, - завтра. Я буду ждать с нетерпением. Надеюсь, все уладится без Крови"

? Ваша воля - закон, государь.

После беседы с Паленом Павел был на вахт-параде, но никто не подвергся его гневу, не получил взыскания. До полудня император был грустен, рассеян. Двор, как и в предыдущие дни, запертый в мрачном и сыром Михайловском дворце, влачил скучное и однообразное существование.

После обеда Павел уехал кататься по Петербургу, вернулся домой в пятом часу в отличном расположении духа и нежно взял под руку супругу.

" Мой ангел, я привез безделку, но смею думать, она доставит тебе удовольствие.

? Как и все, что вы делаете, ваше величество, - радостно вспыхнула императрица, уже более недели чувствовавшая на себе гнев мужа.

Павел достал из кармана и преподнес ей чулки.

? Их связали и просили передать вам воспитанницы вашего Смольного института.

Мария Федоровна прижала подарок к груди - нет, она никогда больше не будет обижаться на мужа, он вспыльчив, но и отходчив, он взвалил на себя тяжкое бремя власти, и ее обязанность, по мере сил, облегчать его ношу.

Они поцеловали друг друга, и умиротворенный Павел пошел в комнату к младшим детям, до ужина пел и танцевал с ними, загадывал загадки и одаривал сладостями.

Ужин был накрыт на девятнадцать кувертов. Кроме Павла и Марии Федоровны, за столом сидели великие князья Александр и Константин с женами, великая княжна Мария Павловна, статс-дама графиня Пален, фрейлина графиня Пален, камер-фрейлина Протасова, генерал от инфантерии Кутузов, фрейлина Кутузова 2-ая, обер-камергер граф Строганов, обер-гофмаршал Нарышкин, обер-камергер граф Шереметьев, шталмейстер Му-ханов, сенатор князь Юсупов, статс-дама Ренне, статс-дама графиня Ливен.

Около ног Павла, сколько он его не отгонял, вертелся и выл любимый маленький шпиц.

Чтобы рассеять всеобщее уныние - к мрачности Михайловского замка никак не могли привыкнуть - Павел попытался шутить:

? Сегодня мне зеркала в кабинет повесили. В какое ни посмотрю, все у меня лицо кривое.

? Надо сменить. - посоветовал князь Юсупов.

? Зеркало или меня" - улыбнулся Павел. Великий князь Александр Павлович чихнул.

Император тотчас вскочил и склонился в почтительном поклоне:

? Да благословит вас бог, ваше высочество.

Александр Павлович не знал: в шутку это отец или всерьез, и, на всякий случай, застыдился, опустив красивые глаза.

Беседы не получалось, никому не хотелось попасть впросак, как князь Юсупов. Наконец ужин кончился. Все встали с мест и приготовились, как обычно, пройти в соседнюю комнату, где прощались с императором. Но Павел остановил гостей:

" Чему быть, того не миновать! Спокойной ночи, господа. Император, не дожидаясь напутственных слов от придворных, развернулся и вышел. За ним припустился только шпиц.

3

Николай Александрович Саблуков в 1792 году вернулся в Россию из долгого путешествия по загранице и поступил в Кон-но-гвардейский полк, в котором дослужился при Павле до полковника. Одиннадцатого марта 1801 года эскадрон, которым он командовал, должен был выставить караул в Михайловском замке: двадцать четыре рядовых, три унтер-офицера и трубач. Дежурным по караулу назначался корнет Андреевский, который должен был неотлучно находиться в комнате перед кабинетом Павла, служившим императору и спальней.

В десять утра Саблуков вывел караул на плац-парад. Адъютант полка Ушаков сообщил ему, что по приказу шефа полка великого князя Константина Павловича Саблуков назначается, кроме того, и дежурным по полку. Николай Александрович удивился: зачем совмещать две столь ответственные должности" Удивился он и тому, что ни одного из великих князей не было на разводе. Но приказ есть приказ, и Саблуков, расставив караулы в Михайловском замке, вынужден был, вместо того чтобы лично наблюдать за соблюдением правил охраны священной особы государя, вернуться в казармы.

В восемь часов вечера, уже как дежурный по полку, Саблуков вновь появился в Михайловском замке, разыскал Константина Павловича - тот взволнованно о чем-то беседовал с испуганным Александром Павловичем, и оба великих князя сробели, когда перед ними предстал Саблуков. Но узнав, что полковник явился с обычным делом - передать рапорты от дежурных офицеров всех пяти эскадронов Константину Павловичу, успокоились.

Не успел Саблуков заехать домой после рапорта шефу полка, как за ним прискакал фельдъегерь:

? Его величество желает, чтобы вы немедленно прибыли во дворец.

По шаткому мостику, единственной ночной дороге в Михайловский замок, Саблуков вновь прибыл во дворец и остался дожидаться императора.

В 22 часа 10 .минут часовой крикнул: "Вон!", караул Конногвардейского полка повыскакивал из своей комнатенки и выстроился.

Появился император, подошел близко к солдатам и сурово произнес:

? Вы - якобинцы. Сводить караул!

? По отделениям направо! Марш! - скомандовал удивленный сверх всякой меры Саблуков. Сконфуженный корнет Андреевский вывел караул.

? Ваш полк, как неблагонадежный, я решил разослать по провинции, - милостиво ответил Павел на застывший в глазах Саблукова немой вопрос. - Но вас лично я знаю, как честного дворянина, поэтому облегчу судьбу вашего эскадрона. Готовьтесь со своими солдатами завтра в четыре утра в полной походной форме и с поклажей отправиться в Царское Село.

? Ваше величество, но как же вы без охраны"

? Не бойтесь, я знаю, что делаю. Переодену двух своих лакеев гусарами, они ничем не хуже ваших. К тому же через две комнаты стоит караул от гренадерского батальона Преображенского полка. У меня есть все основания полагать, что они надежнее конногвардейцев. Идите спать, полковник, вам с восходом трогаться в путь.

Саблуков вышел. Оставался час до полуночи.

4

Пален после доверительного разговора с императором понял: надо действовать незамедлительно - завтра будет поздно. Он послал курьера к заставе - задержать до утра следующего дня возвращающегося в Петербург после опалы графа Аракчеева. Аракчеев был беззаветно предан Павлу, и не должен был находиться в столице в эту ночь. Кроме того, надо было нейтрализовать близких к Павлу военных, вроде коменданта Михайловского замка генерала Котлубицкого. Пален, действуя от имени Павла, арестовал их.

Теперь надо было расставить по замку своих людей. Дежурным в ночь генерал-адъютантом Пален поставил одного из главных деятелей заговора - Уварова. Караулом от Преображенского полка командовал тоже участник заговора - автор острой политической сатиры на Павла поручик Марин.

Люди подбирались злые, сановитые, обиженные: трое Зубовых, Беннигсен, Вяземский из Смоленского полка, Скарятин из Измайловского, Аргамаков из Преображенского, Татарин из Кавалергардского, Яшвиль из артиллерии... Все они были предупреждены в течение дня.

Вечером Пален съездил ко двору и узнал, что великий князь Александр Павлович на ужине держался хорошо, ничем не выдал заговор. Из остальных, приглашенных к столу, ни один не был посвящен в задуманное предприятие.

Что ж, можно и начинать. Из Михайловского замка граф Пален направился на квартиру генерал-лейтенанта Талызина. Здесь уже собрались около шестидесяти заговорщиков. На столе, на диванах, повсюду было разбросано оружие. Офицеры, все как один в парадных мундирах, пили шампанское, курили, хорохорились друг перед другом, собравшись в кружки.

? Помню, как по аглицкому парку в Царском Селе во фраках при покойной государыне хаживали, в карты поигрывали, за дамами по аллеям бегали, - вздыхал пожилой генерал.

? Караула почти нигде не было, - соглашался граф Толстой. - Государыня знала, что ее любили. Поутру идет одна, на голове кругленькая шляпка, а в голове думы о нас. И думы добрые - разве среди птиц и зелени злое на ум придет" Нынче же государь запрется в каменном склепе, вокруг солдаты оружием лязгают - ну, разве тут что-нибудь хорошее в голову придет"

? Пруссаки для него люди, а мы - ничто! - послышался более грозный голос, кажется, князя Волконского, адъютанта Александра Павловича.

? Упал, вальсируя с Гагариной, и запретил вальс, - желчно рассмеялся штабс-капитан барон Розен. - Я всегда дрожал, как бы она со мной не решила пококетничать - ведь в Сибирь не .она, я угожу.

? А мне прислал фельдъегеря передать: "Вы - дурак?! - дрожа от злобы, выкрикнул поручик Савельев.

И посыпались возгласы со всех сторон:

? Живем, как на каторге.

? Гоняет нас, как лакеев.

? На вахт-парад идешь, как на эшафот.

? Его рассудок давно болен.

? Да он душевнобольной.

Встал Платон Зубов, осушил бокал и, стараясь всех перекричать, выпалил:

? Россия в бедствии. Наш шут обезумел от власти, он угрожает каждому из нас, каждый из нас завтра может очутиться в Сибири! Доколе терпеть"! Покойная Екатерина не раз говорила мне, что ее законный наследник - Александр Павлович.

Беннигсен из угла, где невозмутимо стоял, скрестив руки на груди, категорично заверил:

? Самовластие губит трон. Нужно заставить Павла отречься. И вновь заголосили со всех сторон:

? Регентство, и в регенты Марию Федоровну.

? Нет, она заодно с ним рёхнутая. Александра Павловича в регенты. Он по-старому будет править.

? Господа! Вы говорите чушь! Павел регентства не потерпит. Да и Александр слаб характером.

? Государь только и делал, что перед солдатом и мужиком угодничал. Они теперь в его друзьях ходят и только и ждут, когда нас всех перевешать.

? Придем и скажем: хотим видеть на троне Александра Павловича.

? Всех удавить, - вдруг холодно заявил полковник Бибиков. На миг офицеры затихли, но вскоре очнулись, и каждый,

боясь, что сосед заподозрит его в робости, на свой лад затянул:

? Республика! *

? Свобода!

? Великая Екатерина!

Пален понял - настал его час. Он подошел к столу, тянувшемуся через всю длину залы, и жестом пригласил за собой офицеров.

Когда его волю исполнили, Пален обвел взглядом всех, как бы запоминая и считая их, дабы пути назад не было. Все притихли.

? Я только что от великого князя Александра Павловича, - сообщил Пален. - Он удручен нынешним положением России и согласен занять престол. Великий князь благодарит всех, кто верит в него. Все готово. Пора идти. Со всех концов Петербурга к дворцу направляются преданные наследнику войска. Разделимся на две колонны, одна пойдет за князем Зубовым, вторая - за мной. Все ясно"

Сникшие вмиг офицеры молча наливали и глотали вино для храбрости.

? А что делать, если император начнет сопротивляться" робко спросил поручик Полторацкий.

? Когда хотят сделать яичницу, надо разбить яйца. - Пален насмешливо посмотрел на малодушного поручика. - Мани-фест составлен. Нас ждут.

? Идемте, господа! - Беннигсен наконец-то оторвался от своего угла. - И не забывайте прицепить свои шпаги.

Кое-как разобравшись на две колонны, полупьяные офицеры двинулись двумя дорогами к Михайловскому замку. Была полночь.

За князем Зубовым шло сначало человек сорок. В пути им повстречалось несколько знакомых, пристраивавшихся в хвост колонны. По мосту в замок пропустили всех, спросив лишь пароль. Пароль был: "Пален".,

Во главе с князем Зубовым офицеры поспешили вверх по лестнице. Вторая колонна как в воду канула. Стали блуждать по коридорам, никто толком не знал расположения покоев в новом дворце. Платон все больше дрожал от страха и повернул бы назад, если бы рядом не вышагивал хладнокровный Бенни геен. Многие заговорщики заметно поотстали, а то и вовсе скрылись. Вдруг Уваров узнал зал кавалергардов и уверенно показал, куда идти дальше. Мимо караульной с солдатами Преображенского полка прошли без переполоху - поручик Марин завел всех солдат в комнату и что-то им втолковывал про волю монарха и дисциплину. До императорских покоев с Зубовым добралось двадцать человек. Первая дверь была на запоре.

Откройте, горим! - постучался в дверь Аргамаков, на которого была возложена обязанность докладывать императору о внезапных происшествиях.

Лакеи в гусарской форме приоткрыли дверь, но, увидев толпу офицеров с обнаженным оружием, хотели тотчас захлопнуть се. Не успели оба упали под ударами сабель.

Вторая дверь тоже была на запоре. Здесь пришлось потрудиться - не кричать же императору, чтобы он открыл ее. Наконец дверь поддалась. Ворвались со свечами и саблями в руках. Постель императора сиротливо жалась к стене огромного кабинета, и на ней никого не было.

Платон завыл в панике:

? Нас предали - его здесь нет! Это Пален нарочно подстроил. Я это сразу понял, когда он сказал идти порознь.

Офицеры оторопело глазели по сторонам, не зная, что им делать с обнаженным оружием.

Флегматичный Беннигсен подошел к императорской кровати, приподнял одеяло и потрогал простыни.

? Теплые, он здесь.

Беннигсен медленно повел глазами по комнате: теплая кровать, над нею шпага и трость Павла, далее заколоченная дверь на лестницу, ведущую в покои императрицы, камин, ширма...

Спокойным шагом Беннигсен подошел к камину, отодвинул ширму. За ней стоял бледный босой император в ночной рубахе и колпаке.

Ваш деспотизм настолько тяжел для нации, что мы требуем отречения от престола, - выдавил из себя Беннигсен.

Позади толпой стояли офицеры, судорожно сжимая сабли. В коридоре послышался шум. Платон Зубов в испуге завертел головой, отступив на шаг:

? Сюда идут. Нас предали.

? Стойте, - Беннигсен крепко сжал его руку, - путь назад - гибель для нас. Надо действовать.

? Пустите меня, - забормотал Павел, немного совладав с собой, заметив, что не только он трусит. Вы не смеете! Что я вам сделал"

Вы - тиран, - зашипел на него князь Яшвиль. которого переполняла пьяная злоба. - Помните, как ударили меня на параде?

Как вы смеете! - Павел оттолкнул надвигавшихся на него князя Яшвиля и графа Николая Зубова.

- Ах, ты кричать! - Николай Зубов схватил стоявшую на камине табакерку и ударил ею императора в висок.

8 голову Павла вошла резкая боль и темнота. Он медленно стал оседать на пол, закрыв рану руками.

И тут толпа офицеров озверела, все принялись шпагами и ногами добивать упавшего государя, боясь одного: как бы он не ожил и не наказал их за содеянное. Лишь Беннигсен отошел в сторонку - он выполнил свой долг.

Скарятин снял со стены шарф и, накинув его на шею монарха, с кем-то из офицеров долго душил и без того бездыханное тело. Но и Скарятина в конце концов оттолкнули, чтобы еще раз кольнуть и ударить тирана.

Наконец один из офицеров решил сообщить радостную весть тем, кто был за пределами императорского кабинета. Он выбежал из дверей и столкнулся с колонной Палена, не спеша поднимавшейся по лестнице.

? Павел умер! Да здравствует император Александр! Пален послал своего адъютанта проверить известие. Адъютант

обернулся быстро.

? Он жив" - с беспокойством спросил Пален. Нет.

- Ты не ошибся" Мертвее не бывает.

Глаза Палена повеселели, и он сообщил своей колонне:

Я поднимусь к Александру Павловичу. А вы приберите в кабинете и доложите императрице, что Павел скончался от апоплексического удара. Но к телу ее не подпускайте, чтобы ни говорила. Это приказ императора!

5

Солдат, выведенных из казарм и подведенных к стенам Михайловского замка, решили привести к присяге этой же ночью. Павел был тиран. Радуйтесь, что он скончался от апоплексического удара, - объявили офицеры.

? Для нас он был отец. - отвечали угрюмые солдаты. Кричите "Ура!" императору Александру.

Солдаты молчали.

Полковой священник с крестом и Евангелием на аналое рассеянно ходил перед строем.

Почему не присягаете" - прибежал посыльный от Палена.

Священник крестом повел по строю солдат.

? Почему не присягаете новому императору" - обратился к солдатам посыльный.

- мы старого мертвым не видели! - выкрикнули из задних рядов.

~ Я видел и говорю вам: Павел мертв... - И. набрав полные легкие воздуха, посыльный закричал: - Да здравствует император Александр!!!

? Шел бы домой, ваше благородие, проспался. А то, неровен час, споткнешься. Вишь, рожа-то от вина, как свекла, красная.

" Мужичье! Бунтовщики!

'Оскорбленный посыльный бросился назад, доложить Палену о солдатском мятеже. Но по дороге столкнулся с только что назначенным новым комендантом Михайловского замка Бенниг-сеном и доложил:

? Они хотят видеть его. Кого"

" Мертвого, ваша светлость.

? Но это невозможно, его сейчас гримируют и приводят в порядок.

? Иначе, ваша светлость, они начнут свое.

" Что свое" - рассердился Беннигсен недомолвкам.

? Они говорят: вы сделали свое, теперь мы свое сделаем. Меня оскорбили.

Беннигсен прихватил двух офицеров, знающих по-русски, - сам он с трудом понимал чужой язык - и отправился к солдатам.

Солдаты упорствовали.

"Пусть увидят, раз захотели", - Беннигсена охватило раздражение, что так четко выполненное дело осложняется мелочами.

Выбрали десять делегатов, которых провели в Михайловский замок, и показали им обезображенный труп императора. Во дворе замка солдат поманил к себе граф Пален, беседовавший с Александром I.

Ребята, вот ваш новый император. Передайте всем, что видели его и он вас любит.

? Идите же, - ласково скомандовал Александр I солдатам и тут же обиженно обратился к Палену Где же карета?

? Вот она!

Царская карета Екатерины, которой управлял граф Николай Зубов, прогромыхала мимо чудом увернувшихся солдат и остановилась подле нового императора. Из распахнутой двери выпрыгнул князь Платон Зубов и легким кивком пригласил монарха залезать. Александр повиновался. Платон сел рядом, скомандовал: "В Зимний!? Лошади понесли.

? Наступил час, которого желала ваша бабушка. - начал разговор последний фаворит Екатерины. - Вы исполнили ее волю, и теперь нам нечего опасаться за отечество...

Ивана Анненкова выпустили из крепости на третий день после цареубийства. Комендант, расставаясь, напомнил, что Анненков должен тотчас явиться к генерал-губернатору Петербурга графу Палену. Прощаясь с караульными солдатами, Иван прослезился - ему брезжила свобода, они оставались в каземате.

Переправляясь на лодке в Петербург, Анненков не переставал думать о нелепом слухе, что император умер не от апоплексического удара, как официально объявлено, а зарезан сонный в постели, и главный виновник свершившейся трагедии - граф Пален.

"Разве возможно такое? Лжет молва. Иначе злодей ждал бы казни в тюрьме. Мне же назначено явиться к нему - значит, он на свободе и невиновен."

Иван ступил на мостовую Петербурга и оторопел. Он думал увидеть город в трауре, а столица пребывала в веселье.

В город пришла ранняя весна, настежь были отворены многие окна, и оттуда неслись радостные возгласы и полупьяные песни. Офицеры толпами ходили по улице в еще недавно запрещенных круглых шляпах и славили свободу. Возле ворот своего дома стоял английский купец, окруженный корзинами с винными бутылками, и угощал всех проходящих, поздравляя их со вступлением на престол Александра.

Радуйся, братец, тиран умер! - закричал Ивану, свесившись из окна, незнакомый поручик.

Анненков был глубоко оскорблен петербургским шутовством, и решил, что успеет еще зайти к Палену, его первый долг - пойти в Михайловский замок и поклониться телу усопшего императора.

Замок поразил мрачноватой грациозностью и сходством с могильным склепом. Принаряженные простолюдины шли по опущенному подъемному мосту в центр замка"в церковь архангела Михаила, где на роскошном ложе лежал мертвый Павел.

Дежурный офицер предупредил Ивана, как и крестьян, шедших впереди, что близко подходить к гробу нельзя, надо издали поклониться и идти прочь. Но зоркий глаз Ивана и отсюда приметил, что лицо императора замазано, на лоб натянута шляпа, а шея замотана шарфом. Дураку ясно, каков был апоплексический удар.

Иван в горести простоял в церкви около часа, вспоминая добрые дела императора, пока дежурный офицер не подошел к нему и не предупредил, что пора и честь знать, если все по стольку будут стоять, получится толкучка, а это непочтительно к покойнику.

Иван кивнул и спросил, как отыскать дом графа Палена. Офицер переменил тон на более ласковый и дал в провожатые солдата.

Дом Палена был набит генералами, чиновниками департаментов, иностранцами, так как граф был утвержден новым императором во всех своих прежних должностях и, вследствие робости Александра, оказался полным диктатором, взяв на себя роль покровителя молодого государя.

Иван просил доложить о себе, но ему сказали подождать, пообещав, что граф выйдет в залу, как только кончит совещаться с посланником графом Разумовским, отъезжающим сегодня в Вену.

Анненков уселся в дальнем темном углу. Но и здесь были люди, и они беседовали о том же, что слышал Иван от своих караульных солдат, только здесь в словах было больше безразличия к свершившейся трагедии.

Через час Пален вышел. Все поднялись и раскланялись. Граф не спеша обходил строй просителей и докладчиков, бросал каждому несколько слов и отпускал. С одним генералом разговорился, они вместе посмеялись и Пален покровительственно потрепал его по плечу.

Иван из своего закутка следил за глазами, голосом, движениями Палена, надеясь заметить глубокое волнение, душевный разлад, что подтвердило бы слухи о злодеянии. Но граф оставался спокоен, педантичен и деловит. Наконец, адъютант шепнул ему об Иване, Пален встретился с ним взглядом и широким шагом пошел навстречу.

А вы тот самый Анненков, которому пришлось четыре года провести в казематах" - И, взяв Ивана под руку, граф увлек его к себе в кабинет.

? Как ваше здоровье? Хотите стакан лафита? Да вы присядьте.

Иван понимал - тюрьма научила его проницательности - графа интересует что-то иное, и вопросы он задает лишь для того, чтобы по-собачьи обнюхать человека.

Сесть и выпить Иван отказался. Но Палена это не смутило, он был в приподнятом духе и даже - заметил Иван - бравировал напускной смелостью и развязностью.

? Я знаю, вам многое пришлось вытерпеть, - начал изящную речь Пален, прохаживаясь по кабинету и потягивая лафит. - Но это почти ничего в сравнении с несчастьями, обрушившимися на тысячи других дворян. И я, и все мы устали служить тирану. А его безумие все возрастало, и жертвами его деспотизма вскорости должны были стать и жена, и дети. Любовь к отечеству и трону заставили меня и других храбрых офицеров заменить императора... Вы, надеюсь, согласны, что это было необходимо".,.

? Я не знал, что граф Пален цареубийца, - тихо промолвил Иван.

Друг мой, - не изменил добродушного тона граф, - вы видели Павла лишь в течение первых месяцев царствования, и поэтому не можете судить, до какой степени он стал безумен. Опасность росла с каждым днем, речь шла о том, чтобы прекратить беззакония и дать российским подданным счастье. Вы по пути сюда видели, как народ ликует" Александр подарил им все запасы вина Петербурга. Да упусти мы случай, Павел стал бы кровожадней

римского императора Нерона. Вы слышали о Нероне? Я служил российскому императору.

Поймите, друг мой, я лишь один из тех, кто избавил Россию и, быть может, всю Европу от кровавой смуты. Меня лично Павел устраивал. Но народ устраивало только отсутствие Павла. Вы думаете, что я убийца-одиночка? Конечно, наш юный император боялся поднять руку на отца, был излишне щепетилен при составлении нашего плана, но Александр хотел этого. Можно ли было заставить Павла отречься и заточить его в Петропавловскую крепость" - Не дожидаясь ответа. Пален рассмеялся: - Мой друг, вы не знаете солдат. Да они на следующий же день перебили бы всех нас вместе с великими князьями и открыли двери Павловой темницы... Разве вам не нравится Александр"Мы все не нарадуемся на него. Он начал царствовать кротко, по духу и сердцу своей великой бабки. Очнитесь, поручик, - народ ликует.

? Ваш пример, граф, будет иметь дурные последствия и когда-нибудь приведет Россию к гибели. - Иван был сбит с толку: как можно так легко и откровенно оправдывать свое злодеяние? Голос его нервно дрожал. - Вы забыли о долге, о присяге на верность и, в конце концов, о доброте, с которой к вам относился император.

? Доброта" - зло хихикнул Пален. - Да я каждый вечер ложился спать и крестился, чтобы не оказаться этой же ночью по дороге в Сибирь... Но хватит философствовать. Я вызвал вас за другим. Императрица-мать вдруг вспомнила, что вас любил ее покойный муж, и хочет видеть вас на службе при своем дворе. Всех удивляет, что Мария Федоровна в негодовании на меня. Она не желает понять, что я оказал ей большую услугу. - Пален поднял обе руки вверх, как бы призывая небо в свидетели. - Боже упаси, я не требую от нее наград, понимая некую щекотливость подобного дела. Но, по крайней мере, она могла бы прекратить восстанавливать против меня государя. Я вас очень уважаю, молодой человек, и дружески прошу: помирите меня с нею. Она верит в вас.

Пален, приняв вид просителя, со стыдливой улыбкой подошел к Ивану и дружески протянул руки. Оба дворянина оказались одного роста, оба красавцы, но граф отличался холодной строгой красотой, Иван - мальчишеской, простоватой миловидностью.

Анненков не шелохнулся, продолжая держать руки по швам.

? Боишься замараться?! - вдруг, сузив глаза, перешел на визг Пален.

? Я не знал, что граф Пален - цареубийца. Но теперь знаю.

Иван наотмашь ударил кулаком графа по лицу.

Пален, никак не ожидавший такого поворота событий, отлетел назад и, опрокинув столик с недопитой бутылкой лафита, упал. Иван не шелохнувшись стоял на своем месте, ожидая вызова на дуэль.

Наконец граф поднялся, приложил платок к кончику рта, откуда тонкой струйкой лилась кровь, и закричал:

" Мальчишка! Дрянь! Вон из моего дома! Иван не шелохнулся.

Тогда Пален резко повернулся и вышел из кабинета. Иван понял, что дуэли не будет, и, презрительно пожав плечами, покинул дом графа.

На следующее утро, решив более не служить, Анненков на вольных отправился в Москву.

ЖУРНА К^ИРУЮТ:

АрсенийрЛарионов

главнАф ред^кто

Виктор Ка

'замес Кого ре да к'

Артемий Игнатьев,

главный художник

Владимир Бондаренко,

обозреватель

Елена Егорунина,

обозреватель

Юрий Чернелевский,

обозреватель

Марина Подгорская,

заведующая секретариатом

Художественно-технический редактор Е. М. Верба Технический редактор Н. Н. Козлова Корректор М. X. Асалиева

Сдано в набор 23.11.90. Подписано в печать 4.01.91 Формат 80Х 108/16 Бумага Знаменская 100 гр.

Печать глубокая и офсетная. Усл. печ. л. 8,40 + 0,84 + 0,42 Усл. кр.-отт. 21,42 Уч.-изд. л. 13,52+1,03. Тираж 1 80 000 экз.

Заказ 1774. Цена 1 р. 50 коп.

Адрес редакции: 129272, Москва, Сущевский вал, 64 Телефон для справок 281-50-98

Ордена Трудового Красного Знамени Тверской полиграфический комбинат Государственного комитета СССР по печати. 170024, г. Тверь, пр. Ленина, 5.

Во всех случаях обнаружени я полиграфического брака в экземплярах журнала обращаться на Тверской полиграфкомбинат по адресу, указанному в выходных сведениях. Вопросами подписки и доставки журнала занимаются предприятия связи

В НОМЕРЕ

НАРОДНАЯ ЖИЗНЬ

К. Гемп. Горя утешительницы Письмо в номер

В. Бондаренко. История России по Марксу

ЛИТЕРАТУРА

Л. Бородин. Таинственный выстрел М. Ворфоломеев. Рассказы А. Дюма. Последний платеж

ИСКУССТВО

Е. Казьмина. Пока живет красота

ЗАКОН БОЖИЙ

Закон Божий

П. Кривцов. Коренная Пустынь. Фоторепортаж Письма о Солженицыне

ЛИТЕРАТУРА

Д. Мордовцев. Великий раскол ПЛАНЕТА

А. Столыпин. Все течет

АРХИВ РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

М. Пришвин. Публицистика

Ю. Кутырина. Трагедия Шмелева

И. Шмелев. В Виноградной Балке

И. Сытин. Последняя ставка

А. Туркул. Герой Белой России

М. Штейн. Род вождя

ИСТОРИЯ

М. Вострышев. Заговор против отца

Владимир Бши 1ван Васильев Бронтой Бедюров, Михаил Воздвиженский Олег Волков, Сергей Воронин, Михаил Ворфоломеев, Михаил Вострышев, Юрий Галкин, Татьяна Глушкова, Глеб Горбовский, Павел Горелов, Глеб Горышин Владимир Гусев, Николай Дорошенко, Борис Екимов, Анатолий Жуков, Станислав Золотцев, Юрий Кузнецов, Станислав Куняев, Валентин Курбатов, Виктор Лихоносов, Михаил Лобанов, Вячеслав Марченко, Олег Михайлов, Евгений Носов, Михаил Петров, Юрий Прокушев, Валентин Распутин, Валерий Рогов, Эрнст Сафонов, Всеволод Сахаров, Сергей Семанов, Эдуард Скобелев, Валентин Сорокин, Борис Споров, Николай Старшинов, 83 Федор Сухов,

Анатолий Ткаченко, Иван Уханов, Леонид Фролов, Евгений Чернов, Мишши Юхма.

14 21 26

30

41 45 49

52

58

61

63 66 69 72 78

ЭКСЛИБРИСЫ СЕРИКА

КУЛЬМЕШКЕНОВА

Многие настоящие любители и ценители книги, владельцы хороших библиотек украшают свои сокровища специальным книжным знаком - экслибрисом. Традиция эта возникла давно. Первый русский экслибрис принадлежал игумену Соловецкого монастыря Досифею. Это была рисованная от руки буква "С", внутри которой замысловатой вязью было обозначено имя владельца. Печатные экслибрисы появились у нас в петровскую эпоху, и изображены на них были преимущественно гербы. Позднее на смену гербовым пришли сюжетные экслибрисы, цель которых - в одном образе охарактеризовать интересы и вкусы владельца книги. Свои, весьма скромные, книжные знаки имели Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, Н. С. Лесков и многие другие известные писатели. Экслибрис давно перестал быть просто книжным знаком, это самостоятельный вид графического искусства. Существует даже всемирная энциклопедия современного экслибриса (Португалия), куда включен и автор представленных здесь работ, молодой художник из Целинограда Серик Кульмешкенов. Первый свой экслибрис он награвировал в 1985 году. Всего им создано более 120 знаков. С. Кульмешкенов участник многих всесоюзных и международных выставок. Работы его выполнены в редко употребляемой в графике книжных знаков технике: сухая игла, офорт. Художник постоянно ищет новые, нестандартные пути создания образа. И судите сами, как ему это удается.

Д. ВЛАДИМИРОВА

Комментарии:

Добавить комментарий