Журнал "Слово" № 2 1992 | Часть II

Другая группа лиц ищет практических политических указаний в тех или иных формах мыслимого будущего. Она считает неизбежным для спасения страны и для достижения' умиротворения полную реконструкцию общественных отношений. Чем полнее и глубже будет произведена эта перестройка, чем быстрее она совершится, тем больше счастья будет внесено в человеческую жизнь, тем сильнее уменьшатся страдания народных масс. Народные массы впервые за многие столетия почувствовали в себе человека; крайние левые партии открыли перед ними заманчивые картины лучшего мыслимого будущего, они забросили в их среду веру в достижимость справедливого распределения материальных и умственных благ, в возможность полного его осуществления в немногие годы или месяцы. Народные массы заволновались, народная мысль пришла в брожение, и на историческую сцену русского государства выступил народ, как в давние времена государственного строительства. И с неслыханной силой выдвинулись вперёд его интересы, его тяготы, его желания - перед ними дрогнула и поблекла громада старого государственного идеала.

Нигде в цивилизованном мире нет таких ужасных, нечеловеческих условий существования, какие царят в России, в каких живет большинство русских граждан. В сложной конструкции русской общественной жизни соединились вместе все самые тяжелые стороны как современного капиталистического строя, так и старинного государственного устройства, где народные массы несут лишь служилое тягло, где они являются рабской безличной основой государственного благополучия. На русский народ выпала фатальным ходом истории доля двойной тяготы: бесправие, полная подчиненность государству, самые элементарные нарушения прав личности, отнятие в пользу государства на чуждые цели внешнего могущества главной части народного труда - соединились с захватом в пользу меньшинства источников народного богатства, с эксплуатацией его труда, тесно связанной с основными условиями современного строя. В тяжелую минуту кризиса надо было сбрасывать двойные цепи, н многим кажется и казалось, что в эту эпоху одним ударом можно снести основы старого строя и заменить их новыми, которые дали бы человеческое существование порабощенным классам и слоям русского государства. Опыт государственной жизни более современных организаций человечества, вековая работа теоретиков и программы социалистических партий Запада дали готовые формулы, дали идеи и указания, применение которых кажется этим защитникам интересов народных масс легко и просто осуществимым.

Новый государственный идеал поставил задачей государственной политики благополучие массы населения, теперь обездоленной и приниженной, отдельных классов, ее составляющих. Для того, чтобы провести этот идеал в жизнь, необходим - по мнению русских "социалистических" партий - захват власти и, как практически неизбежный переход к будущему идеальному строю, временная диктатура тех классов населения, в интересах которых должен быть перестроен государственный и общественный строй, диктатура пролетариата или крестьянства. Достигнуть этого, как всякой диктатуры, можно только силой, путем вооруженного восстания или террора. Введение элементов насилия с этой точки зрения неизбежно. Ибо только тогда программа крайних групп русского общества получает практический смысл, перестает быть идеологическим созданием мечтателей. Жизнь требует в настоящее время действия, а не мечтания. В эпоху кризиса выступают вперед практические средства врачевания, а не теоретические диагнозы болезни. Вооруженное восстание и революционный террор выступили вперед; явились попытки их осуществления. Эти попытки столкнулись с военной и полицейской силой, созданной вековой государственной практикой, они столкнулись с жизненными интересами более зажиточных и интеллигентных слоев русского общества, не могущих идти навстречу диктатуре, т. е. порабощению, не желающих менять одного господина на другого. Они столкнулись с неподготовленностью народных масс, с малым распространением и пониманием среди них тех идей, которые должны были быть положены в основу нового строя. И наконец они разбились об отсутствие государственной мысли, государственного творчества в среде носителей этих идей, ярко выразившимся, например, в отсутствии практически осуществимой и разработанной аграрной программы, основанной на выставленных этими группами русского общества теоретических принципах. Террор и вооруженное восстание кончились полным крушением. Настаивая на немедленном проведении сразу своих программ, фатально и неизбежно эти партии будут идти к повторению подобных попыток. Будут ли эти новые попытки удачны - вопрос. Не осуждены ли они на полную неудачу, ибо наличность условий, приведших к их неудаче, ни в чем не уменьшилась, и, наоборот, она даже усилилась, так как нет той веры, которая сопровождала первые проявления движения? Не приведут ли они в конце концов к бесцельной гибели живых сил русского народа, к торжеству темных сил реакции" Не работают ли они в конце концов pour te roi de Prusse, на пользу идеологов прошлого" Сложны обстоятельства жизни, и трудно учесть будущее. Трудно представить себе, как долго будет слепо следовать значительная группа народных масс за вождями, выходящими из этих слоев русского общества, как долго она будет давать кадры для вооруженного восстания. Трудно учесть, как долго будут находиться фанатически настроенные отдельные личности или кружки, способные на самопожертвование для террора. Все зависит от хода истории, т. е. находится в области разнообразных возможностей. Все определяется прежде всего тем, приобретут ли в русском народе и обществе силу и значение сторонники третьего ответа на великий вопрос, поставленный нам общественной этикой. Этот третий ответ дается людьми настоящего.

Идеологи прошлого и мечтатели будущего не охватывают всего содержания, какое может вылиться в нормы общественной этики. Ни те, ни другие не учитывают сложности жизни, заменяют ее схемами и построениями. Но глубоки тайники жизни, и тщетной утопией было бы искать одного ответа на ее запросы. Нельзя единообразно определить нормы отношения личности к совершающимся событиям; ответов на этот вопрос можно дать много; их должно быть несколько. Только при одновременном существовании и при борьбе различных ответов, даваемых разными политическими программами, выкуется в конце концов правильное решение. Каждая программа заключает всегда большую или меньшую долю истины; лишь их борьба и состязание дадут жизненно правдивый ответ. Он неизбежно будет более сложен, чем простая схема или создание мысли отдельной личности или группы. Коллективная жизнь требует коллективного решения. Много позже правильный смысл событий, суд. истории может быть уловлен ученым исследователем, но он всегда недоступен современникам.

Каждый человек должен искать своего ответа на запросы жизни. Он сам должен, дать его, сам своим усилием ввести его в общую суммарную .работу человечества. Долгие годы работа политической мысли политических граждан могла учитываться в русской истории крайне слабо, неполно и отрывочно, проходила без всяких практических результатов. Рамки полицейского военного государства давили личную инициативу, не давали сплачиваться единомышленникам. Русская политическая мысль была далека от политической деятельности. Она привыкла не считаться со сложностью жизненных отношений, не проходила через горнило действительности. И если политическая мысль не замерла, а была лишь изуродована - то политической деятельности в русском обществе не было вовсе. Русское общество привыкло к разброду, в лучшем случае - к кружковщине.

Все изменилось сразу и навсегда с началом государственного кризиса. Он призвал к действию тех русских людей, которые ненавидели прошлое, но не верили в жизненную правду фантазий и схем далекого будущего. Они хотели создавать настоящее, искать реальных выходов в государственной и общественной жизни современности. К ним пристали широкие слои безразличных групп русского народа и общества. Разно понимают они цели, задачи, средства ближайшего будущего. К разным идеалам хотят направлять государственную жизнь. Среди них есть индивидуалисты, социалисты, анархисты, сторонники буржуазного строя и его горячие противники, сторонники равенства и приверженцы классовых или прирожденных различий - вся бесконечная гамма оттенков, отвечающих сложной форме политической мысли данного времени. И все же у всех этих людей есть общее. Оно соединяет их в одну группу, несмотря на взаимное недоверие, вражду и ненависть. Это общее есть форма их деятельности. Она сводится к политической организации народа. В государственной жизни эта форма деятельности - какие бы цели она ни преследовала - получает исключительное значение, ибо она приводит этих разных далеких людей к одной коллективной работе. На больной вопрос общественной этики, что должен делать отдельный человек для того, чтобы помочь стране выйти из бедствия, чем он может помочь общей беде, у всех у них ответ один: он должен войти в политическую партию, он должен участвовать в ее работах, в ее деятельности.

В конечном результате совместной работы всех партий получается политическая организация народа, та сила, которая в конце концов совершенно -реорганизует государство, придает ему новую форму, в "которой задачи и цели государственной политики определяются волей организованного народа. Эта воля через посредство борьбы политических партий даст решение всем назревшим вопросам государственной жизни, выведет страну из тяжелого кризиса и анархии. И сделать это может она одна. Чем энергичнее будет организация партий, чем шире она охватит русскую жизнь - тем скорее и полнее прекратится анархия.

Таким образом в настоящую великую и ответственную минуту народной жизни выяснились три ответа на вопрос об обязанностях и нормах поведения отдельного русского гражданина. Один ответ требует от него энергичного и безусловного подавления всего освободительного движения. Другой - налагает на него обязанность участия в вооруженной борьбе с правительственной машиной старого государства. Наконец, третий приводит к энергичной работе над политической организацией народа, к работе в политических партиях. Только этот третий ответ исключает возможность истощения народных сил, т. е. государственную гибель, которая существует при победе как идеологов прошлого, так и мечтателей будущего.

Иных решений русская жизнь не дала и едва ли может дать. Как ни различны и ни противоположны эти три решения, каждое из них с точки зрения этики дает оправдание людям, пошедшим по указанным ими путям, по-своему каждый из них исполняет свой долг, каждый из них вносит сознательность в свое поведение, дает посильный ответ на выдвинутые жизнью вопросы.

Казалось бы, все русское общество - все его сознательные элементы должны были бы быть захвачены в рамки этих трех различных норм общественного поведения, раз других типов не выработали. Л между тем, близко присматриваясь к окружающему, мы видим существование в стране огромных слоев русского общества, которые остались в стороне от этих группировок, находятся между ними, колеблются в искании верного пути. Как могут оправдать эти люди свое поведение с точки зрения общественной этики"

Об автономии

Среди множества новых понятий и новых слов, входящих в жизнь, получило значительное распространение в последнее время и слово "автономия", в частности автономия отдельных частей нашего государства.

Важно и необходимо, чтобы понимание автономии, стремление к местной автономии проникло возможно глубоко в сознание русского народа. Это необходимо в России, где живут рядом сотни народов и племен и где так различны в разных местах условия жизни - в холодных пустынных областях нашего севера на берегах Ледо-

витого океана, в горах Кавказа, в степях чернозема, на берегах теплого Черного моря или на границах Монголии и Маньчжурии, во многом чуждом русскому европейцу Приамурье.

Различны условия жизни в этих местах и нельзя всю I эту жизнь всегда направлять издалека, из столицы, Пет-1 рограда или Москвы. Нельзя даже тогда, когда в этой I далекой столице будут заседать выборные люди этой местности вместе с выборными всей русской земли. Они I хорошо это сделать не смогут, ибо правильно понять все! нужды своей местности, правильно решать все вопросы, которые в ней ставятся жизнью, могут только одни I местные люди. В их руках должна быть сосредоточена власть решать местные дела или должна быть дана широкая свобода управлять местной жизнью. Подобно тому, как их выборные люди совместно с выборными всей России в Петрограде, в парламенте (Госуд. думе), могут из-1 давать законы для всей России, выборные одной какой-нибудь области, напр. одной губернии, собравшись на сейм в губернском городе, должны получить право издавать для своей местности, напр. губернии, местные законы. Конечно, эти законы не могут касаться всех областей жизни; пределы, в которых местные сеймы могут издавать законы, гораздо уже, чем пределы законодательства парламента, но они однако же также должны быть нерушимы, как пределы законодательства парламента. Парламент, напр. Государственная дума, не может издавать законы в тех частях, какие предоставлены местным сеймам. Сейм не может издавать законы в областях жизни, которыми ведает Дума. Пределы законодательства должны быть определены основным законом - Учредительным Собранием и могут меняться лишь законодательным путем Государственной думой при согласии местного населения.

Право издания местных законов является основным признаком местной автономии; оно отличает ее от местного самоуправления, широкое развитие которого мы видим в нашем земстве. Земская губерния не обладала местной автономией и введение местной автономии коренным и очень глубоким образом меняет местную жизнь. Если местная автономия будет усиливаться, пределы местного законодательства будут расширяться и влияние сейма на управление автономной областью будет расти - автономная область может почти незаметно перейти в штат, а государство с широкой местной автономией своих областей превратиться в федерацию.

В России необходимость предоставления отдельным ее частям широкой местной автономии не только связана с различием условий жизни ее населения в разных ее частях. Помимо различия природы нашей страны и ее население очень различно. При правильном развитии автономии отдельные народы, не разрывая своей связи с целым, со всей Россией, получат такую свободу национальной жизни, которую они никак не могут получить в централизованном государстве. Поэтому желательно, чтобы области провинциальной автономии совпадали с областями сплошного по возможности населения одной национальности. Однако, это достижимо только для небольших национальностей. Для крупных национальностей, напр. для великорусов или украинцев, неизбежно будут существовать много украинских или великорусских автономных провинций, ибо трудно и едва ли возможно построить прочное и сильное государство из равных по I своим правам автономных областей, резко отличающихся I по своим размерам.

Сейчас в России нет автономных областей. Старый I царский режим сдавливал местную и национальную I жизнь и не давал ей развиваться. Но новая Россия и I особенно республиканская Россия едва ли может I найти формы жизни, совместные с свободой ее граждан I без широкого развития местной автономии отдельных I областей Российской республики.

Эти основы провинциальной автономии были на послед-1

нем девятом съезде партии Народной Свободы включе-1

ны в ее программу и должны теперь проповедоваться eel

работниками. _ - - ".,,,," - .

Публикация Ан. КОСОРУКОВА

и В. НЕАПОЛИТАНСКОЙ.

МИКРО РЕЦЕНЗИИ

НА БАТАРЕЯХ ПОРТ-АРТУРА

Глубоки корни жанра жизнеописания в нашей литературе. Далеко не случаен большой успех научно-художественных биографий. В молодогвардейской серии "жЗЛ", ставшей значительным явлением нашей литературы, еще в самые "застойные" времена начали появляться книги, несущие вопреки всему свет подлинного исторического знания, рассеивающие ту удушливую пелену фальсификаций, которая представляла всю историю России одним безотрадным "темным царством". Выделялись и военные биографии А. В. Суворова, А. А. Брусилова, С О. Макарова, созданные О. Михайловым и С. Семеновым. Продолжает эту традицию исследование Сергея Куличкина о генерале Р. И. Кондратенко. Книга эта с особенным интересом читается сейчас, когда продолжается полемика о судьбах армии, уводящая порой довольно далеко.

Подвиг генерала Кондратенко многим известен по снискавшему широкую известность роману А. Степанова "Порт-Артур". Фактический руководитель

одиннадцатимесячной обороны дальневосточной крепости, которая сковывала лучшие части японской армии, понесшей огромные потери, Кондратенко стал подлинным национальным героем. Последний путь поезда с телом генерала от Одессы до Александро-Невской лавры в Петербурге в сентябре 1905 года стал свидетельством всенародного признания. Немало места в книге С. Куличкина уделено становлению Р. И. Кондратенко как военного деятеля. Читателю будет интересно узнать в деталях систему подготовки офицерского состава русской армии, ведь будущий генерал последовательно прошел все ступени офицерской карьеры. Кадет Полоцкой военной гимназии, юнкер Николаевского военного училища, выпускник Николаевской инженерной академии и академии Ге-неральногб штаба... Становится яснее, благодаря чему многие офицеры составили цвет литературы и науки. Широк был и круг интересов Р. И. Кондратенко - знатока отечественной словесности, незаурядного инженера, статистика, изобретателя Нет ныне необходимости умалчивания вопросов, связанных с религией. Походные иконы имелись, как известно, в войсках и Дмитрия Донского, и А. В. Суворова, и М. И. Кутузова... Постоянно посещал храм, участвовал в солдатских праздниках и службах и Кондратенко. В книге С. Куличкина нет идеализации армейской действительности, куда неизбежно проникают болезни зараженного общества. Пьянство и карты гарнизонной службы, узость кругозора части офицеров, наконец, разгул ?хозяйственной банды" интендантов, с которой постоянно сталкивался командир роты, батальона, полка и бригады правдолюбец Кондратенко. Поляризация здоровых и разрушительных сил особенно обостряется в дни предельных испытаний. Так это было и в Порт-Артуре. Героизм солдат и матросов, суворовская выучка ряда офицеров, объединившихся вокруг Кондратенко, и совсем иное поведение других - А. Стесселя, А. Фока, В. Рейса, В. Смирнова, дошедших до прямого предательства Характерно глумление некоторых тогдашних газет над "г,рязным тифозным солдатом", смакование тем о ?холуйской смеси злобы и зависти", "р,абской душе и животной покорности" русского мужика. Кстати, сдавший после гибели Кондратенко крепость японцам А. Стессель не скрывал своего мнения о том, что "с русским солдатом, этой сволочью, нужно уметь обходиться. Он ничего не понимает, кроме кулака и водки". Поневоле вспоминаются слова современного публициста К. Ра-ша: "Нападки на армию начинаются всегда, когда хотят скрыть и не трогать более глубокие пороки общества. Чаще всего неприязнь к армии проистекает от нечистой совести и страха перед службой и долгом".,

А. Т.

Куличкин С. П. КОНДРАТЕН

КО. - М.: Мол. гвардия, 1989 - (Жизнь замечат. людей. Сер. биогр.)

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ-

Бердяев Н. А. ФИЛОСОФИЯ СВОБОДЫ; СМЫСЛ ТВОРЧЕСТВА Вступ. ст. сост. подгот, текста Л. В. Полякова. - М.: Правда, 1989. - 607 с. - 2 р. 50 к. 35 ООО экз. - Прил. к журн. "Вопросы философии".,

Соловьев В. С. СОЧИНЕНИЯ: В 2-х т. / Вступ. ст. В. Ф. Асмуса; Сост. подгот. текста Н. В. Котрелева. - М.: Правда, 1989. - (Из истории отеч. философ, мысли). - Прил. к журн. "Вопросы философии".,

Т. 1. 687 с. - 2 р. 50 к. 35 000 экз Т. 2. 735 с. - 2 р. 50 к. 35 000 экз.

Чаадаев П. Я. СТАТЬИ И ПИСЬМА / Сост. вступ. ст. Б. Н. Тарасова. - 2-е изд. доп. - М.: Современник, 1989. - 623 с. - (Любителям рос. словесности, Из лит. наследия). - 3 р. 1 0 к. 1 50 000 экз

ЛИШГУИ

Стихи. Повесть. Эссе.

ВНИМАНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ!

Предлагаем конкурс, пятеро победителей которого получат приз - одно из изданий Пастернака. Надо правильно н полно ответить на наши "опросы. Итак: 4. Б. Л. Пастернак учился музыкальной композиции и даже попучнп признание у Скрябина. Какое из трех его законченных произведений было издано! 2. "Замечательно перерождаются понятия. Когда к ужасам привыкают, они становятся основаниями хорошего тона". В каком произведении и по какому поводу сказаны Пастернаком эти слова!

}. Летом 1943 г. составе писательской бригады

(А. Серафимович, К. Федин, 8с. Иванов, П. Антокольский и др.) Пастернак предпринял поездку в действующую Третью армию, освободив шую Орел и города Орловской области. Какие очерки и стихотворения явились итогом атом поездки) Ждем ответов.

БОРИС ЗАЙЦЕВ

ВЕЧНОСТЬ

Из его "Автобиографических заметок? я узнал мелочь, послужившую началом переписки; мы родились с ним в один и тот же день месяца, только он на девять лет позже меня.

Я написал ему наудачу и о совпадении, и о другом. С этого и началось. Начался странный, заочный, краткий "р,оман".,

15 марта 59-го г. он ответил мне: "Дорогой Борис Константинович, не могу Вам передать... как обрадовали Вы меня своим письмом. Наверно никто не догадывается, как часто я желаю себе совсем другой жизни, как часто бываю в тоске и ужасе от самого себя, от несчастного своего склада, требующего такой свободы духовных поисков и их выражения, которой наверно нет нигде, от поворотов судьбы, доставляющих страдания близким. Ваше письмо пришло в одну из минут такой гложущей грусти - спасибо Вам". Ему ?чрезвычайно дорого", что я говорю о его книге, но ?что бы Вы ни сказали, я все принял бы с величайшей благодарностью". "Как все сказочно, как невероятно! Не правда ли" Пишу Вам, мысленно вижу перед собою и глазам своим не верю. И благодарю и обнимаю".,..

Его письма ко мне получали здесь большой отклик. Их всегда просили читать вслух. По этому поводу я написал ему о Петрарке. Письма Петрарки из Авиньона во Флоренцию друзьям считались там событием. Получавший созывал друзей, устраивал обед, потом читалось письмо - десерт высокого тона. Разбойники под Флоренцией, грабившие купцов с севера (они-то и возили письма), очень ценили, если в добыче попадалось письмо Петрарки - дорого можно было продать.

Это мое письмо о Петрарке, видимо, пронзило его. Но ответа я не получил - ответное письмо не дошло. Что оно не дошло, видно из его письма к моей дочери. ("Мои восторги пропали по дороге?) - да, очевидно, он-то получил и ответил со свойственной ему очаровательно-детской'восторженностью, но, вероятно, начальство решило, что это уж слишком - писать так эмигрантскому человеку.

Переписка все-таки продолжалась. В письме от 4 октября 59-го г. он пишет о своей пьесе; "Пожелайте мне, чтобы непредвиденное извне не помешало ходу и, еще отдаленному, завершению захватившей меня работы. Из поры безразличия, с каким я подходил к пьесе, она перешла в состояние, когда баловство или попытка становятся заветным занятием или делом страсти.

"Не надо преувеличивать прочность моего положения. Оно никогда не станет установившимся и надежным".,

В последнем письме, февральском, I960 г. он меня поздравляет со днем рождения. Та же горячность и нежность. Та же детски-открытая душа. (Недаром Ахматова говорила о нем, что он вечно будет молод. Да, он был молод душевно, с большим темпераментом, несомненно. И гневался иногда. И бурно. Как тяжко таким натурам жить под ярмом!)

И вот что еще он пишет в предсмертном письме: "Все это" (Мои книги. Я ему посылал, они доходили.) "попадает в жадные и дорогие мне руки одной героини-приятельницы, которой порядком за меня в жизни достается и досталось в самом прямом смысле... слова и дела".,

..."Но Вам, лично Вам хочется мне сейчас свято и клятвенно пообещать и связать себя этой клятвой, что с завтрашнего дня все будет отложено в сторону... работа закипит и сдвинется с мертвой точки". (Дело идет о пьесе.) * * ?

Не знаю ничего о судьбе этой пьесы. Не знаю даже, окончена ли она. Вернее, что нет. Знаю, однако, что размах ее огромен, кажется, это триптих.

Жизненную же драму знаю и пред нею почтительно, с грустью склоняюсь.

Да, "баснословный" год. Менее чем через три месяца после февральского письма, 30 мая 1960 г. Борис Леонидович скончался. Для советской власти довольно удобно: неудобный писатель с мировой славой, стоявший поперек горла, ушел. Ну, что же, травили человека, травили после Нобелевской премии, потом лечили, лечили, он и умер. Все в порядке. Осталась могила, горе близких. У меня под иконой пучочек овса с этой могилы. И где-то рукопись пьесы.

Начинается вторая часть драмы. Передо мной фотография, очень хорошая: Пастернак стоит под каким-то деревом, слегка наклонив голову, щурясь, но невеселый. Под руку (правую) держит его русская дама, в кофточке, довольно полная, улыбаясь - улыбкой любви. Слева совсем юная девушка, с приятным русским лицом, тоже держит под руку, глаза тоже улыбаются, прелестно. Вся она - юность и привлекательность.

Эти двое - Ольга Ивинская и ее дочь. Та Ивинская, в чьи ?жадные и дорогие мне руки" попали мои книги, прежде чем Борис Леонидович начинал их читать. Это Лара "Доктора Живаго", все ясно. Это ее детей (она вдова), Ирину и Дмитрия, опекал Пастернак, когда она сидела в тюрьме при Сталине, а они были еще детьми. Это она, Ольга Ивинская, трепетала за него, когда после Нобелевской премии шавки советской не-литерату-ры лаяли на него, кричали, что он хуже свиньи. Это о ней он сказал, что ей "порядком за меня в жизни достается и досталось".,

И предчувствием томился. Слова "д,останется" не прибавил, но тревожился очень. Теперь лишь из гроба мог бы увидеть, как судили ее и осудили, Ирину тоже. Подло судили, при закрытых дверях - осудили на восемь лет мать, дочь - на три года. Виновата мать в том, что Серджио Анджело, бывший итальянский коммунист и сотрудник издателя Фельтринелли, через Ивин-скую передал Пастернаку деньги из его западных гонораров - ив июле 1960 г. по прижизненной просьбе самого Пастернака некую сумму для нее самой. Ее подвели под 15-ю статью (контрабанда оружием, взрывчатыми веществами, наркотиками и т. п.). А дочь" Дочь упекли за то, что знала и не донесла на мать. Ирина, выслушав приговор, упала на суде в обморок. (Перед этим ей уже поднесли милый подарок: за несколько дней до свадьбы выслали из России молодого француза, ее жениха.)

* * *

Да, фотография эта - Пастернак между Ольгой и Ириной, пронзает. Борис Леонидович в родной земле - да будет она ему легка. А память о нем, добрая и благодарная, иногда и восторженная, на родной этой земле, столько горестного ему причинившей при жизни, надолго останется. Не вечно будет там и полицейский участок. "Доктор Живаго" - лучшее Пастернака произведение с пророческим стихотворением "Август". (При жизни описал свои похороны так, как они и произошли. И с Ларой при жизни навсегда простился.

"Простимся, бездне унижений

Бросающая вызов женщина!

"Я - поле твоего сраженья".,)

Господь избавил его от зрелища ее последней Голгофы, и Ирининой. . .

Глядя на них обеих, беззащитных и томящихся теперь "г,де-то", испытываешь даже смущение. Неловкость какую-то за собственную свободу. Вот ты живешь, ходишь, чувствуешь, любишь, страдаешь, но ты на свободе и в условиях жизни человеческих. А они" Да пошлет им Бог сил. Как написано на одной колокольне скромного итальянского местечка близ Генуи.

? Dominus det tibi fortitudinem.

" - ?

Время идет. Пастернак все далее отходит в Вечность. Три сосны над его могилой все так же шумят в московском ветре. Зимой бюст его будет поставлен на могиле.

И вот все вспоминаешь его - значит, человек обладал тайной прельщения. Почему два раза вслух прочитан "Доктор Живаго" и после него многое кажется серым, неинтересным? Это и есть загадка власти. Ибо нет художника без власти. Только власть эта не навязана, никто не грозит ею, не ведет в участок, а сама она - незаметным образом овладевает. Тютчева никто мне не приказывал ценить, а вот сам он вошел в меня, без окриков, и уж не уйдет.

В рассказе о последних днях Пастернака супруга его передала журналисту, что более всего жалел он, умирая, что не сможет более писать. Писатель, узнаю тебя! Наша болезнь неизлечима. Узнаю и молодость твоего духа, хоть бытие твое достигло уж библейского предела. ("Дней лет наших всего до семидесяти лет, а при крепости до осьмндесяти..."). Пастернаку шел восьмой десяток, но в самом начале. Его Живаго, доктор, кажется старше автора (внутренне), более печален и разочарован. (В Москву он возвращается из тайги уже разбитым кораблем). Усталости, печали в самом Пастернаке по его письмам не чувствуешь. Страдал он в жизни много, бурно, но никакого равнодушия и дряхлости к зрелым годам не нажил. Этой зимой близкий мне человек видел его в Переделкине - по его рассказу, Пастернак был очень оживлен и бодр.

А литература и искусство глубоко, крепко в нем сидели. Думаю, именно по горячности своей и нездравому смыслу молодости водил он некогда компанию с Маяковским, размахивался и в революцию - что-то ему нравилось во всем этом. Но наступила и расплата. Сам казнит он себя незадолго уже до кончины. "В годы основных и общих нам всем потрясений я успел, по несерьезности, очень много напутать и нагрешить".,.. "Везде бросались переводить и издавать все, что я успел пролепетать и нацарапать именно в эти годы дурацкого одичания, когда я не только не умел еще писать и говорить, но из чувства товарищества и в угоду царившим вкусам старался ничему не научиться. Как это все пусто и многослов-' но, какое отсутствие чего бы то ни было, кроме чистой и совершенно ненужной белиберды".,

"Моя жизнь далеко не гладкая... - меня окружают заботы и тревоги и на каждом шагу подстерегают, - выразимся мягко... - неожиданности. Но среди огорчений едва ли не первое место занимают ужас и отчаяние по поводу того, что везде выволакивают на свет и дают одобрение тому, что я рад был однажды забыть и что думал обречь на забвение".,

Судит он свою молодость преувеличенно, строгость жестокая, но насколько же лучше это самолюбования и - охорашивания перед зеркалом. В нем этого не было, хотя славу, вернее - любовь людей он все-таки любил... - но это так по-человечески! "Вообще лучшая награда за понесенные труды и неприятности то, что лучшие писатели века... книгу читали, кто на других языках, кто в оригинале". "Как все сказочно, как невероятно!?

Поражает его изгиб собственной судьбы: "И только этот баснословный год открыл мне... душевные шлюзы, но совсем с другого боку. И о Фаусте написал я по-немецки по запросу из Штуттгарта, где есть Faust Gedenkstatte (место рождения исторического Фауста), и по-английски о Рабиндранате Тагоре (совсем не вос-* торженно) его биографу в Лондоне, и по-французски о назначении современного поэта, и в Италию. И стало легче. Но как это все странно, не правда ли" Оказывается, можно и думать". То есть, думать, как самому хочется, как думается, а не как велят. "Я послал Вашей дочери Фауста.

Вот с каким сожалением и болью сопряжены у меня работы этого рода. Ни разу не позволили мне предпослать этим работам собственного предисловия. А может быть только для этого я переводил Гёте, Шекспира. Что-то редкостное, неожиданное всегда открывалось при этом и как! Всегда тянуло это новое, выношенное живо и сжато сообщить! Но для... "р,аботы мысли" у нас есть другие специалисты, наше дело только подбирать рифмы".,

Да, и Лозинскому, переводчику "Божественной комедии", в России, пришлось соседствовать с предисловием, где Маркс и Энгельс одобряют поэта и дают ему "путевку" в советское издательство. Для Данте понадобились Маркс и Энгельс, а для Фауста в переводе Пастернака пришлось объяснить читателям, во введении, что слово Бог, часто встречающееся в поэме, надо понимать не в том смысле, какой оно имеет, а в особом (смысле ?чисто пикквикийском" - Б. 3.), т. е. Бог собственно и не Бог, а что-то вроде "силы социальных отношений".,

Судьба Пастернака одна из самых удивительных в литературе нашей - с трагическим и героическим оттенком. Уцелеть при Сталине (отказавшись подписать ходатайство писателей о казни целой группы правых коммунистов), высидеть годы в одиночестве Переделкина, вдруг получить Нобелевскую премию, стать из-за "Доктора Живаго" знаменитым на весь мир, так любить Родину, как он, и при громе рукоплесканий иноземных - от "своих" получать заушения как раз в этом 1959, "баснословном" для него году.

Пастернак был человек сильный. Все-таки, такая травля дней не прибавляет. Что же, своего добились. Дни сократили. "Баснословный" год, год мировой славы оказался и последним. Полицейские от литературы могут быть спокойны: Пастернака нет. Вот уже полгода покоится он в родной земле жестокой родины. Превосходные фотографии (иностранные!) запечатлели нам его похороны, и его лицо в открытом гробу - лицо приняло особую, высше-торжественную красоту. Гроб окружен любящими, любящие несут его на плечах за версту с чем-то на кладбище, в том же открытом гробу, как носили в русской деревне покойников в моем детстве. Русские лица, русские лесочки, березы, мимо которых проходит процессия, русский деревянный мостик, столь убогий в простоте своей - но по нему переходит лента людей благополучно - тысяча с чем-то: все это пронзает. Медленно, но в любви и без серпа и молота подвигается Пастернак к Вечности.

* * *

Из Москвы прислали моей жене два снопика овса, совсем маленьких, с могилы Пастернака. Оба они лежали у нас под иконами, славные знаки памяти и любви: наш Пастернак, наша земля взрастила его, как и этот смиренный, иссохший овес.

И вот нас посетила иностранка, переводчица и поклонница Пастернака, графиня Пруаяр. Жена передала ей снопик. Та обняла ее и поцеловала. Французские глаза так же наполнились слезами, как заполняются и русские. И это хорошо. И это радостно. Франция прижала к сердцу бедный снопик русского овса и унесла его как память, как знак любви.

1960"1961 -

К ЮБИЛЕЮ Б. Л. ПАСТЕРНАКА

1989 год

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ. В 5 т. - М.: Худож. лит. Т. 1 - стихотворения и поэмы; Т. 2 - ранняя проза. - По 300 ООО экз. ДОКТОР ЖИВАГО. - М.: Советский писатель. - 200 000 экз. ДОКТОР ЖИВАГО. - М.: Книжная палата. - 300 000 экз.

ДОКТОР ЖИВАГО. - М.: Советская Россия. - 100 000 экз.

ДОКТОР ЖИВАГО. - Куйбышев: Кн. изд-во. - 150 000 экз.

ДОКТОР ЖИВАГО. - Сухуми: Алашара. - 120 000 экз. ОХРАННАЯ ГРАМОТА. Шопен. - М.: Современник. - 1 500 000 экз.

ОХРАННАЯ ГРАМОТА. - Саратов: Изд-во Саратовского госуниверситета. - 20 000 экз. СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ. В 2-х т. - М.: Советский писатель (Б-ка поэта. Большая серия). - 10 000 экз. СТИХОТВОРЕНИЯ. Поэмы. Переводы. - Пермь: Кн. изд-во. - 200 000 экз.

СТИХОТВОРЕНИЯ. Проза. - Владивосток: Издательство Дальневосточного университета. - 75 000 экз.

1990 год

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ. В 5 т. - Худож. лит. - Т. 3 - ДОКТОР ЖИВАГО; Т. 4 - проза, драматургия; Т. 5 - письма и автобиографические заметки. - По 300 000 экз. Об искусстве: "ОХРАННАЯ ГРАМОТА" и заметки о художественном творчестве. - М.: Искусство. - 50 000 экз. СТИХОТВОРЕНИЯ. - М.: Молодая гвардия. - 300 000 экз. СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ. "

М.: Современник. - 100 000

экз.

СТИХОТВОРЕНИЯ. ПОЭМЫ. Переводы. - М.: Правда. - 500 000 экз.

СТИХИ. - Иркутск: Восточно-Сибирское кн. изд-во. - 50 000 экз.

СВЯЗУЮЩАЯ НИТЬ. - Ставрополь: Кн. изд-во. - 2 000 экз.

ФОКИНА Ольга Александровна родилась в крестьянской семье в деревне Артемьевской Верхне-Тоемского района Архангельской области. Закончила семь классов корниловской школы, первое Архангельское медицинское училище, год работала фельдшером на лесоучастках Верхне-Тоемского района Архангельской области. Затем училась в Литературном институте имени А. М. Горького СП СССР, была участником четвертого Всесоюзного совещания молодых писателей, работала в редакции газеты "Вологодский комсомолец". С 1965 года - на творческой работе.

О. Фокина - автор многих сборников стихотворений и поэм, ряд ее стихотворений положен на музыку. Живет в Вологде.

Ольга Фокина с дочерью на открытии памятника Николаю Рубцову в г. Тотьма. 1985 г.

".,..Нас было много на челне..."

А. С. Пушкин.

Сели. Вроде бы - не в гроб.

Кто-то правил. Кто-то греб.

Кто, по знаку заправил.

Ветер парусом ловил.

Тот, помех-препятствий страж,

Озирал, вперед смог рящ.

Повар-кок готовил щи,?

В нем причину не ищи.

Что в минуточку одну

Все, как есть, пошли ко дну:

И премудрый рулевой.

И матросик рядовой.

Златоуст-поэт-певец,

И без устали гребец.

И под тою же водой ?

Ты, да я, да мы с тобой...

? Ну-ка, стой-ка, погоди. Небылиц не городи! Мы-то жили - на горе,

И- не видели морей

Ни воочью, ни во снах"

? В том и дело, мать честна! Оказались не мудры

Наши пилы-топоры: Вишь, не тот валили лес. Не туда клонили срез. И к суденышку доска Оказалась, вишь, узка...

? Стоп, воды набравши в рот. Но ведь судно-то плывет:

Под водой - поводыри. На воде - оно: смотри! Мачта, палуба видна. Полно, наша ли - вина? Ведь садились-то - не в гроб: Кто-то правил, кто-то греб. Кто-то что-то славил, пел. Кто-то дальше нас глядел. Мы-то, вроде, ни при чем?

? Ни при чем? Да ты о чем?

? Я - о беленьком бычке. Вековечном дурачке.

На болтай-веревочке.

Тетушка свет-Ангелина,

В семьдесят, как в семь, шустра!

Знаю, за язык свой длинный

Сколько ты перенесла:

Звали милиционера,

Сплавливали в суд, в район,

Но твою святую веру

В правду - поддержал закон.

Памятны твои восстанья

Супротив народных бед:

Бегивано - на собранья,

Бывывано - в сельсовет.

Не выпытывала - кстати ль

С бедами: пришла, так шпарь!

Взвинчивался председатель,

Взъяривался секретарь.

Где она бралась и сила

В слог (не по тебе - скулеж)!

Требовала - не просила:

? Вынь, товарищ, и положь! ..Лошади - овса, чтоб в плуге Шла, а не валилась с ног; Фельдшера - жнее-подруге, Чей ребенок занемог; Досок на гробок старушке (Сиротиной дожила);

Ржи на солод - для пирушки К празднику; да два котла На бригаду... - А себе-то" Зарумянившись слегка, С вызовом бросала: - К лету, К сенокосу - мужика! - Грохали. Она ж, степенно Уходя: - Промежду дел Косы чтобы правил. Сено Сметывать в стога умел!

...Ягода, да не малина. Сватали, да не пошла: Чисто, свято Ангелина Ангела с войны/ждала. Взглядывает на дорогу Сухонькой руки из-под:

? Десять уж военных сроков Выждала... а все нейдет. Может, где и вправду сгинул В чужедальней стороне,

Да не хочется в могилу Без его взглядочка мне. Нонешни завозгудали:

? Старое пора на слом! - Ох, как я схлестнулась даве С эдаким одним орлом! Хилые, мол, наши души! Рыбья (то ли рабья?) - кровь! Трепанула я орлушу: Хвост-то - вырастет ли вновь" Без хвоста-то - куцевато!

А вдругорядь не встревай! Он - хвостат, а я - зубата: Все - целые: посчитай!

ЮБИЛЕЙНОЕ

Ягода-смородина,

Ягода-рябина!

Нашей жизни пройдена

Только половина.

В первой - дело случая! ?

Как живем - не знаем.

А вторую - лучшую! ?

Только начинаем.

Ровня меж приятелей:

Между львов - не львенок,

Для отца, для матери ?

Навсегда - ребенок, "

Маленький. Молоденький.

И такой, как ныне...

Годы наши, годики.

Кони вороные!

На земле - не вечные,

А в земле - подавно!

Хомутами плечи нам

Жизнь лощила справно.

Кони наши, годики.

Недруги и други,

Поослабим потяги,

Расстегнем подпруги!

Во широком полюшке

В час перезапряжки

От внезапной волюшки

По спине - мурашки.

Наклонились к реченьке,

Выкатались в росах, "

И опять мы - вечные,

Нету нам износа!

Разве не курчавятся

Волосы седые?

Разве не влюбляются

В старших - молодые?

..Ягода-смородина,

Ягода-рябина,

Нашей жизни пройдена

Только половина!

ВИДЕНИЕ

Красив, как бог! Увидела

Да только *Ох!" - И выдала. Столбняк. Озноб: Что глазоньки. Что нос, что лоб - Из классики! А рост! А стать! А выходка! Сказать - солгать.

Мудри хоть как. Молчу. Гляжу. И длинен миг. *И то, - сужу, -Не глинян ли" Не гипсов ли" Не мраморен"г А он с земли - Да на море: Плеснул легко, Стремителен! ...Да столь его И видели.

Не приходи - такой красивый!

Такой нарядный - не кажись!

За весть, что - есть,

что - здесь, - спасибо, "

Но сделав шаг, остановись.

Под жар и блеск ?

нельзя пока мне

С окаменелою душой!

Побудь лучом за облаками, "

И это - слишком хорошо!

Пади дождем, повейся ветром, "

И это - слишком благодать:

Полунамек полупривета

Еще сумею ль - осознать"

Еще морозными ночами.

Еще при стынущей луне

Еще со звездами-свечами

Мне лучше быть - наедине.

Глаза в глаза - возможно ль"

Что ты!

...Мелькни в толпе меж дел и лиц

И пропади за поворотом

Пролетной птицей в стае птиц.

Неокольцован и беспечен.

Лети легко и высоко, "

Пусть целый год до новой встречи ?

Она уже не под замком!

На тень привета отзываясь,

С окаменелостью в борьбе,

Я, изнутри отогреваясь.

Налажусь думать о тебе:

С весной - смирюсь,

К теплу - привыкну,

В песчинки камень размелю,

И соловьем тебя окликну.

Цветком дорогу заступлю.

Не осуди мои запреты.

Не уходи за окоем.

Мой ветер, дождь мой.

Снег мой, свет мой.

Любимый, солнышко мое!

КНИГИ ОЛЬГИ ФОКИ ной

СЫР-БОР. Лирика. - М.: Мол. гвардия, 1963.

РЕЧЕНЬКА. Стихи и пасни. - Вологда: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1965.

А ЗА ЛЕСОМ ЧТО? Стихи. - М.: Правда, 1965. (Б-ка "Огонек?).

АЛЕНУШКА. Стихи и поэма. - М.: Сов. писатель, 1967. ОСТРОВОК. Стихи. - М.: Сов. Россия. 1969.

СТИХИ. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1969. ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА. - М.: Мол. гвардия, 1971. САМЫЙ СВЕТЛЫЙ ДОМ. - М.: Современник, 1971. КАМЕШНИК. Стихи. - М.: Сов. писатель, 1973.

МАКОВ ДЕНЬ. Стихи. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1974.

ОТ ИМЕНИ СЕРПА. Стихи. ?

М.: Современник, 1976. ПОЛУДНИЦА. Стихи. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1978.

Я В ЛЕСУ БЫЛА СЕГОДНЯ. Стихи. - Л.: Дет. лит. 1978. БУДУ СТЕБЛЕМ. - М.: Мол. гвардия, 1979.

РЕЧКА СОДОНГА. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1980.

КОЛЕСНИЦА. - М.: Современник, 1983.

ПАМЯТКА. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1983. ТРИ ОГОНЬКА. - М.: Со", писатель, 1983.

ИЗБРАННОЕ. Стихи и поэмы. - М.: Худож. лит. 1985. МАТИЦА. Стихи и поэмы. - Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1987.

ЗА ТОЙ ЗА ТОЙМОЙ. Стихи. - М.: Современник, 1987.

Шесть лет он уже странствует по вечным дорогам. И семьдесят лет со дня рождения остудного Федора (он родился 29 февраля) мы отмечаем без него, а утрата ощущается по-прежнему так, как будто несчастье обрушилось на нас вчера. Сейчас его особенно не хватает. Он и тогда был нужен, а теперь, когда горехваты от литературной политики заполнили собою едва ли не все, брешь стала особенно заметной. На последнем (прижизненном) Съезде писателей, в зале заседаний Большого Кремлевского дворца, Абрамов сказал печальное слово о погибели русской земли. В перерыве (по словам Федора Александровича) к нему подошел Чингиз Айтматов и проворчал:

? Федор, мы тебя можем не понять.

? Да, - сказал Федор Александрович, - меня можно и не понять. Но кто поймет мою обездоленную землю?!

Там же, на Пленуме, он выступил в защиту Василия Белова, не рекомендованного в правление Союза писателей, и настоял на своем, хотя все места были уже распределены загодя...

? Да ведь это же Белов! - простирая перед собою руки, гортанно кричал Федор Александрович. - Как вы не понимаете - Бело-ов!.. Какая величина в русской литературе!

* * *

В середине 60-х годов я заведовал отделом прозы в "Нашем современнике". Вскоре туда пришел и Юрий Галкин, с которым мы в ту пору подруживали. На первых порах с прозой было туго, и я все просил Галкина познакомить с Федором Александровичем (оба они были архангельские мужики), и тот обещал, хотя что-то у него и не получалось, но ведь все до поры, до времени.

Наконец, Галкин позвонил мне и коротко сказал:

? Зайди, дело есть.

Я зашел, решив заодно попить чайку. Там сидел довольно щуплый мужичок с копной почти нечесанных смоляных волос, в которых кое-где серебрились нити. Не поднимаясь, он подал мне сухонькую крепкую ладошку и сказал по-новгородски:

? Здорово, Славентий. Вот, значит, само того, ты какой.

Так потом он и звал меня: Славентий.

? Пообедай, что ли, - предложил он. - У меня часок свободный выдался, а тут, сказывают, до клуба рукой подать.

Он и после, появляясь в Москве, звонил мне и предлагал:

? Пообедам давай. Поговорим. Новостишки московские расскажешь.

К Абрамову я прикипел сразу. Говорили, что он был колючий, нетерпимый, угловатый, наверное, это так. Я же видел от него только доброе. В моей памяти он и остался добрым, как дядюшка Коля, родной брат матери, заменивший мне после войны отца.

? Так ты, парень, новгородской" - спросил он меня в первый же раз.

? Село Коростынь есть на берегу Ильменя. Так я оттуда.

? А чего фамилия такая, будто не новгородская? Я усмехнулся.

? Так и Абрамов не шибко русская.

? Это ты брось, - сказал он вполне серьезно. - А то могу обидеться. Абрамов что ни есть самая русская фамилия, корнями ушедшая в архангельскую землю. А вообще-то мы на Пинеге все новгородские. Так что мы с тобой, парень, земляки.

В другой раз он сказал:

? Расписываться ты, парень, стал. Надо бы, само того, с работенки уходить. Иль пока не получается?

? Не выходит, Федор Александрович. С деньжонками не сбиться.

? Это худо, что не выходит. Пора тебе остепениться бы в нашем деле, а ты все ходишь в коротких портчен-ках. Викулова твоего, само того, знаю. Так зажмет, что и слова своего не напишешь.

Но о журнальных делах мы говорили редко и мало, он как бы не считал себя вправе лезть со своими советами, понимая, что не каждый совет со стороны может придтись ко двору, бывает, что и разлад внесет. В этих вопросах он был осторожен и до мелочности щепетилен.

Он приглашал меня поездить с ним по моему Приозерью, но Викулов тогда не отпустил - плохо складывался номер (а когда он у меня хорошо складывался?), а Федор Александрович поехал и написал три очерка (в соавторстве с Антониной Чистяковым), которые буквально повергли в шоковое состояние новгородские власти предержащие. Ими даже было дано негласное указание: "Абрамову место в гостиницах не предоставлять, машинами не обеспечивать". Он только посмеивался:

? Я у Саши Ежева на диванчике пересплю. Потом он меня на инвалидском "Запорожце" куда хочешь увезет.

Александр Ежев был нашим общим приятелем, потеряв ногу на Невском пятачке, много занимался журналистикой, потом стал писать книги и слыл среди старых новгородцев первым хлебосолом.

А места там у нас были дивные: круча вздымалась высоко над Ильменем, а на кр;чу еще набегал пологий холм, в самом высоком своем месте как бы образуя кручу над кручей. Там, где холм ниспадал, расстроилось в прошлом торговое село Коростынь, а на высоком месте - на горе по-нашему, в начале того века возвели Путевой дворец, пришедший, к сожалению, по вине местных властей в жалкое состояние, рядом с ним липовый парк, церковь Успенья петровской поры, погост, а за ним еще один парк - дубовый. Там всегда селилось грачей видимо-невидимо.

Если сесть на обрыв и свесить ноги, то далеко-далеко внизу будет зеленой водой плескаться Ильмень, а по всей полосе прибоя ледник еще оставил несметное количество валунов, которые в зависимости от освещения бывали то серыми, то желтыми, то сиреневыми, а однажды они показались мне даже фиолетовыми.

Федор Александрович, рассказывал мне Саша Ежев, перекрестился на храм - он у нас действующий, - разулся, свесил ноги с обрыва и сказал певуче:

? Хорошее место выбрал Славентий, где родиться. Слева от обрыва у нас там в незапамятные времена

образовалась ровная полянка, обсаженная трепетными (там всегда дуют ветерки) березками, а посреди нее улегся огромный валун, дикарь по-нашему, каждый год заезжаю туда посидеть часок-другой и все думаю: "Поставить бы на этот валун бронзового Федора Александровича, пусть бы смотрел каждый день, как рождаются над Ильменем зори, не чужой ведь он был для нас, корни-то его все в Новгородской земле остались".,

* * *

Если наши отношения сразу сложились ровно, такими они и оставались до самой его кончины, то с журналом все пошло через пень-колоду. Спустя примерно полгода после публикации "Альки" Федор Александрович передал в журнал третий роман своих "Прясли-ных". Печатать в том варианте, в каком он был представлен и на каком настаивал Федор Александрович, Викулов забоялся, предложил многочисленные изъятия и сокращения.

? Только так, - сказал Викулов.

? Нет, - сказал Федор Александрович.

Викулов уже не решался на отчаянные шаги, а Федор Александрович был уже и битый, и тертый, и эти два "уже" не позволили, к счастью для романа и для читателей, придти к согласию. Роман после долгих проволочек напечатал "Новый мир".,

* * *

К тому времени мы перебрали почти Всю московскую прозу: одни авторы были уже при деле - имели свой журнал, в котором печатались постоянно и перебегать к нам не собирались, другие, вроде Владимира Солоухина, печатались, как говорится, через два на третий: рассказ в "Москве", другой в "Молодой гвардии" и только потом несли нам, и только третьи безоговорочно стали нашими авторами, войдя даже в редколлегию. Тогда-то и было решено разъехаться по градам и весям, посмотреть там, что да где, мне выпало ехать в Ленинград, в благословенный град Петров ("Красуйся, град Петров, и стой неколебимо, как Россия?). С вокзала я позвонил Абрамовым.

? Это ты, парень, хорошо придумал, что приехал. Сегодня у нас с тобой ничего не получится, а завтра жду к четырем часам. Васильевский остров помнишь еще где находится?

? Обижаете, Федор Александрович.

? Жду. - И он повесил трубку.

К Абрамовым я приехал точно в означенный час на Третью линию Васильевского острова. Квартира у них оказалась длинная, просторная, для двоих - даже огромная, во всех комнатах было обилие книг, книги лежали и на столах и на столиках, даже на креслах. Тут, видимо, читали везде, где приспособился, там уже и книжка поджидала. Федор Александрович провел меня в кабинет, сел за стол, а меня усадил напротив.

? Ничего готового, Славентий, у меня нету. Был роман, так Викулову, видишь, не понравился. А ведь романы не блины, каждый день не затворишь. Одну вещичку, впрочем, я тебе оглашу. Она небольшая, за час управимся.

Федор Александрович покопался в ящике, достал оттуда вкривь и вкось исписанных пачку листов, кое-где чернилами, а кое-где и карандашом, некоторые из них были перепечатаны. "Тут все еще в разобранном виде"," подумал я, устраиваясь поудобнее, томиться, видимо, предстояло долго.

Читал он хорошо, и я скоро забыл, зачем тут оказался, в этой полутемной комнате, освещенной лишь настольной лампой, кажется, под зеленым абажуром. Суть была такова. (Я должен вкратце пересказать: повесть долго пролежала под спудом, напечатали ее в несколько измененном варианте). В краеведческом музее девушка-экскурсант подводит к стенду ребятишек и говорит почти с придыханием: "Дети, а этот стенд посвящен нашему первому комсомольцу Ванюшке, допустим, Солнцеву. Он нес свет в наши темные избы, и кулаки его зверски убили. Это вот его комсомольский билет... Это вот его наган... Это..." А дело совсем обстояло иначе: в архангельскую тайгу были сосланы раскулаченные, их набралось много, многие и умерли, обезумев от холода и от голода, и поставлен над ними был Ванюшка, допустим, Солнцев. Наряжался он в кожаную куртку и в кожаную кепку, презентованные ему чекистами, на поясе носил револьвер и изгалялся над раскулаченными, как только душеньке .хотелось, потому что управы на него не было и быть не могло. И все это в недавнем прошлом хозяйственные мужики терпели. Терпели бы и дольше, не изнасилуй Ванюшка, допустим, Солнцев дочку раскулаченного, которая не вынесла позора и повесилась. Вот тогда-то братья изнасилованной прихватили поздним вечерком подгулявшего Ванюшку, затолкали под мостик и придушили, не взяв с него ничего, даже револьвера. Потом наехал карательный отряд, был скорый суд, и многих тут же постреляли, включая братьев, а Ванюшку, допустим, Солнцева отвезли в уездный город и там похоронили на соборной площади, объявив героем и троекратно стрельнув в воздух.

А поселение раскулаченных потом вымерло от голода, могилы затянуло мхом и дурнолесом, не осталось после них ни креста, ни имени. "Сколько их лежит в нашей тайге, вечных тружеников, русских крестьян, никто не считал".,

Федор Александрович закончил читать, сложил листки и запихнул их в стол.

? Не знаю, что и сказать, - сказал я, потрясенный услышанным: вся стройная система коллективизации, которую нам вдалбливали со школьной скамьи, словно бы рухнула, как хилое сооружение на легком ветру.

? Ничего, Славентий, и не говори. Я сам все знаю, потому и не перепечатываю, чтобы не выудили и не пустили в самиздат. Я ведь не десидент, а русский пахарь, коего судьба определила на горькую ниву.

Я задал извечный вопрос, мучивший каждого русского интеллигента с тех пор, как он начинает осознавать себя:

? Кто же виноват"

? А мы с тобой, Славентий, и виноваты. Мы, окромя нас никто. Зачем поддались на удочку Троцкого и его верного выученика Сталина? Под погонялкой поскорее в земной рай захотелось" А того забыли, что скоро ро-бят, слепых родят.

? Но позволь, Федор Александрович, как же так: Троцкий и Сталин"Это же заклятые враги.

? Для кого-то - враги, а для себя - единомышленники. У Сталина всего ведь одна извилина была. Он все свои идеи бредовые и человеконенавистнические у Троцкого своровал. Ты почитай сперва Троцкого. Хорошенько почитай. А потом Сталина. И тоже хорошенько. Тогда и сам поймешь, что яблочко от яблоньки недалеко падает.

? А как же Ленин" - опешив, спросил я.

? Погоди, парень. Людмила! - крикнул он. - Гости-то как? Не подошли ли"

? Все собрались. Вас ждем.

? Ну, пойдем, Славентий. Перекусим, чем бог послал. У жены, само того, сегодня день рождения.

Тут уж я совсем расстроился, забормотал:

" Что же вы не сказали"! Я хоть цветков купил бы...

? Идешь в дом, где женщина, мог бы и так купить, - буркнул Федор Александрович. - А теперь чего ж говорить... "

Он усадил меня по левую руку - важный гость! - Людмила Владимировна села по правую, говорил все больше Федор Александрович.

? Как Славентий хорошо сказал. (Это он читал, а я ведь молча сидел). Как справедливо сказал Славентий. (Да ничего я не говорил да и что я мог сказать путного после такой-то повести). Как правильно сказал Славентий. По батюшке его Иванычем кличут. Так он сам все скажет.

И я говорил, а что говорил - вспоминать неохота.

* * *

Я перешел в "Современник", начал там курировать прозу, и встречи с Федором Александровичем стали постоянными. Мы много издавали его, едва ли не каждый год, и у меня частенько раздавался его звонок.

? Я в клубе. Приезжай, пообедай, - говорил он, сглатывая по-северному окончания.

Однажды он засиделся у меня и неожиданно попросил - тогда мы готовили его очередную книгу:

? Славентий, дали б вы мой портрет "навылет".,

Я уже достаточно работал в издательстве, кое-что мне растолковали сведущие люди, до многого дошел своим умом, но что значило "портрет навылет" не знал, а, не зная, ничего и обещать не мог, только промычал в ответ, дескать, это конечно, 'так сказать... Он, кажется, превратно истолковал мою заминку и горько усмехнулся.

? И ты, Брут...

Я подхватился и якобы по делу отлучился в производственный отдел, сказав ему почти на бегу, чтобы не уходил.

? Бабоньки, - взмолился я там с порога, - что такое - "портрет навылет"?

? А это когда фотография во всю полосу.

? Сделаем такой Абрамову?

? Сделаем, - сказали бабоньки из производственного отдела. . .

Возвратясь к себе (Федор Александрович терпеливо ждал), небрежно заметил:

? Где у вас фотографии...

Он достал несколько, одну подал мне, прочие отложил.

? Тут я молодой, а?

* * *

В то время Федор Александрович частенько ездил за рубеж, сперва входил в различные делегации, а потом начал мотаться вольным туристом, возвратясь из Федеративной Германии, говорил мне с тихой печалью в голосе:

? Хорошо живут, а тесно. (Сам он был небольшего росточка). Нам порядку бы побольше, и никто в Евро-пах с нами потягаться бы не мог. А в книжных лавках, парень, у них в витринах портреты Гитлера висят и его же "Майн кампф" продают. Спрашиваю у интеллигентов, прогрессивных, парень, не каких-нибудь последышей, дескать, чего это вы" "А ничего, - говорят, - это-де наша история. Плохой был период, каемся, а куда ж от него денешься..." А на самом деле - куда? Это мы свою каждые десять лет переписываем, а то вот еще и зачеркивать начинаем. А они свою, парень, уважают, учатся на ней.

Мы задумали выпустить серию книг для подростков, назвав ее "Отрочество", долго подбирали для нее произведения живущих и умерших писателей, у меня самого росла отроковица, я присматривался к кругу ее чтения и неожиданно для себя установил, что читают они, эти отроки и отроковицы, не сусальные книжки, кои сочиняют для них детские писатели, а снимают с верхних полок те тома, которые им добрые тети и дяди из учебно-педагогических заведений не только не рекомендовали, но в некотором роде даже ставили на них табу: "Мадам Бовари", скажем, "Пышку", из наших - "Гадюку", "Яму", "Деревню", "Отца Сергия". В начале книг для "Отрочества? я поставил прежде всего "Капитанскую дочку", "Героя нашего времени", а из современных - "Пелагею" с "Алькой" и позвонил Федору Александровичу в Ленинград.

Он долго сопел в трубку, предложение, видимо, не только польстило ему, но в некотором роде и озадачило: было ясно, что "Пелагею" с "Алькой" он меньше всего писал для отроков и теперь пытался понять, что из этого могло получиться.

? Так как, Федор Александрович, - начал я пота-рапливать его.

? Погоди, парень. Это заманчиво, но... А ты знаешь, Славентий, ты прав. Ты прав, Славентий.

Мы поговорили с ним еще с минуту о том, о сем, а потом он неожиданно для меня сказал:

? Парень, уходи на вольные хлеба. Ты расписался и нечего тебе на двух стульях сидеть. Сиди на одном, хотя на плохоньком, но - на своем.

А потом мне на самом деле пришлось уйти из "Современника", маленько по своей воле, а больше - по чужой. После того, как я расчитался с "Нашим современником", служебные и деловые звонки догоняли меня еще недели две, после "Современника? я включил телефон уже через неделю. Как-то вечером я сидел у ящика и смотрел хоккейный матч, только что забили * гол, и вдруг раздался звонок. "А что б вас", - подумал я, но,звук притушил.

? Это я, Абрамов, - сказал он своим немного сердитым голосом. - Наслышался я в Питере, будто ты ушел из "Современника??

" Маленько ушел, маленько ушли.

? Ты мудро поступил. Перемогнешь, а денег я тебе пришлю. Сколько надо" Тыщу? Две? А еще лучше приезжай ко мне. В Комарове посидим, попишем. Путевку тебе я куплю.

? Федор Александрович, голубчик, я не бедствую. Он посопел.

? Ты не стесняйся - я богатый, сколько надо, столько и пришлю. А лучше приезжай в Питер. Тут и поговорим.

? * ?

В ту весну я собирался погостить на Северном флоте, которому отдал свою молодость, пошел к врачам за справкой и нос в нос столкнулся в поликлинике с Федором Александровичем. Был он взъерошенный сильнее обычного, лицо осунулось и стало серым. Мало ли что могло с ним случиться: переутомился (он всегда работал много), весна худо подействовала или еще что...

? В Испанию, парень, собрался да что-то плохо себя почувствовал. Придется возвращаться в Питер. Может, отлежусь.

? Отлежитесь, Федор Александрович, - слова мои были искренними, он и раньше сильно болел, но всегда ухитрялся выкарабкаться, неискренней оказалась сама ситуация. - Испания погодит.

? Я так полагаю тоже.

Там на флоте я и узнал из газет о его кончине после операции, жестокой и нелепой. Вокруг меня сразу стало пусто и неуютно. В море, коротая долгие часы на мостике, я все думал, что вернусь домой, позвоню ему в Питер и скажу так-то, дескать, и так-то...

Звонить, получалось, некуда и некому.

? * *

Минуло еще несколько лет, и я снова по весне оказался на корабле: с режиссером Анатолием Ниточкиным мы снимали фильм в Средиземном море. Погода в тот день стояла мерзкая, мы только что отстрелялись, Ниточкин остался на мостике дожидаться результатов, а я спустился в каюту замполита, который наиболее ценные книги хранил у себя, покопался в шкафу и выбрал однотомник Федора Абрамова, изданный в Ленинграде уже после его смерти.

У себя я задраил иллюминатор, остерегаясь сырости, зажег весь свет - эта болезнь у меня с детства, не люблю сумерек и темных углов, - завалился на койку, раскрыл книгу наугад и наткнулся на рассказ "Баби-лей", ранее мною не читанный, название его мне не глянулось, хотел перевернуть страницу, но прочел первые строчки и уже не мог оторваться.

Впечатление от этого чтения у меня создавалось горькое: за бортом легонько плескалось в общем-то ласковое Средиземное море, ревели "викинги" и "корсары", а со страниц абрамовских рассказов, как из полутьмы, выходили ко мне навстречу разоренные, обиженные наши северные деревни. Порой я забывался и не понимал уже, где нахожусь: тут ли, на "Гангуте" в Средиземном море, или там, на Пинеге, где и солнца поменьше, и краски не такие яркие, но то солнце и те краски были родными мне, и по всему получалось, что душой я был на Пинеге, на берегу которой теперь нашел вечный приют и вечное успокоение в общем-то беспокойный в жизни Федор Александрович. Как-то мы крупно поспорили, и я в запальчивости сказал:

? Знаете, Федор Александрович, России сегодня нужны не Пьеры Безуховы, а Андреи Болконские.

Он спокойно и даже сдержанно-суховато возразил:

? То само, тут ты не прав. России сейчас, как никогда нужны и Пьеры Безуховы.

Он не разубедил меня тогда, но ведь и я его не убедил.

А потом я поехал к нему в Ленинград просить за одного довольно ловкого и уверенного в себе молодого писателя, у которого тем не менее долго не ладилось с приемом в Союз писателей.

? Не могу, это само, и не проси, - сказал он, прочитав один его рассказ. - Он не пишет, а мазюкает.

? А вот они (я имел в виду деляг от литературы) принимают таких.

? Им можно, - сказал Федор Александрович сердито. - У них Пушкина не было.

"Вот, значит, как случается, - подумал я. - Он видел мою Коростынь, а я у него на Пинеге не был". Я рывком опустил ноги на палубу, прошел к иллюминатору, отдраил его и подставил лицо мокрому ветру. Я, кажется, растерял все слова, повторял, словно по памяти: "Не был... На Пинеге я не был. Он был, а я не был".,

Пришел с вахты Ниточкин, внимательно и укоризненно поглядел на меня. 4

" Что С вами"

? Да вот, - сказал я, - почитал тут кое-что, кое-что вспомнил, а воспоминания в одиночестве редко приходят веселые. Чаще всего грустные. Да вот не хотите ли прочесть рассказ Федора Абрамова? "Бабилей" называется, у меня как раз на нем открыта книжка.

Упрашивать Ниточкина не пришлось, он взял книжку, присел к столу и в один присест прочел рассказ.

? Я всегда считал Абрамова большим писателем, - промолвил Ниточкин, откладывая книгу в сторону. - А он еще и великий.

? И угловатый, - на всякий случай сказал я.

? А великие и все были угловатые, - согласился Ниточкин.

о

а а* о

ИВАН ШМЕЛЕВ

КУЛИКОВ О ПОЛЕ

VIII

У меня был ордер на комнату в бывшей монастырской гостинице, у Лавры. И вот, выйдя на лаврскую площадь, вижу: ворота Лавры затворены, сидит красноармеец в своем шлыке, проходят в дверцу в железных вратах военные, и так, - с портфелями. Там теперь, говорят, казармы и "антирелигиозный музей". Неподалеку от святых ворот толпится кучка, мужики с кнутья-ми, проходят горожане-посадские. И, вдруг, слышу, за кучкой, мучительно-надрывный выкрик:

? "Абсурд!. аб-сурд!!.."

Потом - невнятное бормотанье, в котором различаю что-то латинское, напомнившее мне из грамматики Шуль-ца и Ходобая уложенные в стишок предлоги: "антэ-апуд-ад-адверзус..." и снова с болью, с недоумением, "

? "Абсурд!. аб-сурд!!.."

Проталкиваюсь в кучке, спрашиваю какого-то в картузе, что это. Он косится на мой портфель и говорит уклончиво:

? "Так-с... выпустили недавно, а о н опять на свое место, к Лавре. Да о н невредный".,

Вскочил в кучку растерзанный парнишка, мерзкий, в одной штанине, скачет передо мной, за сопливую ноздрю рак зацеплен, и на ушах по раку, болтаются вприпрыжку, и он истошно гнусит:

? "Товарищ-комиссар, купите... - раков!.." - гадости говорит и передразнивает кого-то - "абсурд!. абсурд!!.." - прямо бедлам какой-то.

И тут, монастырские башенные часы - четыре покойных перезвона, ровными переливами, - будто у них свое, - и гулко-вдумчиво стали отбивать - отбили - 10. И снова - "абсурд!. аб-сурд!!.."

Я подошел взглянуть.

На сухом навозе сидит человек... в хорьковой шубе, босой, гороховые штанишки, лысый, черно-коричневый с загара, запекшийся; отличный череп - отполированный до блеска старой слоновой кости; лицо аскета, мучительно-напряженное, с приятными, тонкими чертами русского интеллигента-ученого; остренькая, торчком, бородка, и... золотое пенсне, без стекол; шуба на нем без воротника, вся в клочьях, и мех, и верх. Сидит лицом к Лавре, разводит перед собой руками, вскидывает плечами, и с болью, с мучительнейшим надрывом, из последней, кажется, глубины, выбрасывает вскриком: "абсурд!. абсурд!!.." Я различаю в бормотаньи, будто он с кем-то спорит, внутри себя:

? "Это же абсолют-но... импоссибиле!.. абсолют-но!.. абсолют-но!!.. это же... контрадикцио!.. "антэ-апуд-ад-адверзус..." абсолю-тно!.. абсурд!. аб-сурд!.."

Бородатые мужики, с кнутьями, - видимо, приехавшие на базар крестьяне, - глядят на него угрюмо, вдумчиво, ждут чего-то. Слышу сторожкий шепот:

Окончание. Начало в - I. 58

? "Вон чего говорит, "ад отверзу?!. "об-со-лю?! - чего говорит-то".,

? "Стало-ть уж ему известно... - Какого-то "Абсурду" призывает... святого может".,

? "Давно сидит и сидит - не сходит с своего места... ж д е т... Ему и открывается, таком у..."

Спрашивают посадского по виду, кто этот человек. Говорит осмотрительно:

? "Так, в неопрятном положении, гражданин. С Ви-фанской вакадемии, ученый примандацент, в мыслях запутался, юродный вроде... Да он невредный, красноармейцы и отгонять перестали, и народ жалеет, ничего... хлебца подают. А, конешно, которые и антересуются, по темноте своей, деревенские... не скажет ли подходящего чего, вот и стоят над ним, дожидают... которые конешно без пропаганды-образования".,

Вот как встретил меня Сергиев Посад

IX

Побывал в горсовете, осмотрелся. Лавру осматривать не пошел, не мог. Успею побывать в подкомиссии архивной. Потянуло в "заводь", в тихие улочки Посада. Тут было все по-прежнему. Бродил по безлюдным улочкам, в травке-шелковке, с домиками на пустырях, с пустынными садами без заборов. Я - человек уездный, люблю затишье. Выглянет в оконце чья-нибудь голова, поглядит испытующе-тревожно, проводит унылым взглядом. Покажется колокольня Лавры за садами. Увидал в садике цветы, - приятные георгины, астры, петунии... кто-то, под бузиной, в лонгшезе, в чесучовом пиджаке, читает толстую книгу, горячим вареньем пахнет, малиновым... Подумалось: "а хорошо здесь, тихо... читают книги... живу т..." Вспомнилось, что многие известные люди искали здесь уюта... художники стреляли галок, для пропитания, писали свои картины Виноградов, Нестеров... приехал из нашей Тулы барин Среднее... - "там потише", вспомнилось словечко Сухова... - рассказ его тут-то и выплыл из забвенья.

В грусти бесцельного блужданья нашел отраду, - не поискать ли Среднева. Я его знал, встречались в земстве. Про Сухова расскажу, узнаю - донес ли ему старец крест с Куликова Поля. У кого бы спросить.." И вижу: сидит у ворот на лавочке почтенный человек в золотых очках, в чесуче, борода, как у патриарха, читает, в тетрадке помечает, и на лавочке стопа книг. Извиняюсь, спрашиваю: не знает ли, где тут господин Среднее, Георгий Андреевич, из Тулы, приехал в 17 году. Любезно отвечает, без недоверия:

? "Как же, отлично знаю Георгия Андреевича... благополучно переживае т... книгами одолжаемся взаимно".,

Знакомимся: "бывший следователь..." "бывший профессор Академии..." Среднее проживает через два квартала, голубой домик, покойного профессора.. друга Василия Осиповича Ключевского.

? "Рыбку вместе ловили в Вифа неких прудах, и я иногда с ними. С какой же радостью детской линька, бывало, вываживал на сачок Василий Осипович, словно исторический фрагмент откапывал!.. Какие беседы были, споры... - все кануло. В Лавре были".,. Понимаю, понимаю... трудно. "Абсурд".,. Наш бедняга Сергей Иваныч, приват-доцент... любимый ученик Василия Осиповича... не выдержал напор а... "абсурд" помрачил его. Это теперь наш Иов на гноище. Библейский вел тяжбу с Богом, о се бе, а наш "Иов" мучается за всех и за в с я. Не может принять, как абсурд, что "ворота Лавры затворились и лампады... погасли".,

Старый профессор говорил много и горячо. В окно выглянуло встревоженное ласковое лицо среброволосой старушки в наколочке. Я почтительно поклонился.

? "Василий Степаныч, не волнуйся так... тебе же вредно, дружок..." - сказала она ласково-тревожно и спряталась.

? "Да-да, голубка..." - ласково отозвался профессор и продолжал, потише: - "Онашем страшном теперь говорят, как об "апокалипсическом". Вчитываются в "Откровение". Не так это. Как раз я продолжаю работу, сличаю тексты с подлинника, с греческого. Сегодня как раз читаю... - указал он карандашом, - 10 гл. ст. 6: "И клялся Живущим... что времени уже не будет..." - и дальше, про "г,орькую книгу". Не то, далеко еще до сего, если принимать богодухновенность "Откровения". Времена, конечно, "апокалипсические", условно говоря..."

Мы говорим, говорим... - вернее, говорит он, я слушаю. Говорит о "нравственном запасе, завещанном нам великими строителями нашего нравственного порядка..." - ссылается на Ключевского.

? "Обновляем ли запас этот" Кто скажет - "нет"! ?? Страданиями накоплялся, страданиями обновляется. Ключевский отметил смысл испытаний. Каков же духовный потенциал наш".,. История вскрыла его и утвердила. И Ключевский блестяще сказал об исключительном свойстве русского народа - выпрямляться чудесно - быстро. Иссяк ли "запас?? Нисколько. Потенциал огромный. Здесь, лишь за день до нашего "абсурда", в народной толпе у раки Угодника, было сему свидетельство наглядное. Бедняга Сергей Иваныч спутал "залоги", выражаясь этимологически-глагольной формой. Сейчас объяснюсь..."

Снова милая старушка тревожно его остановила:

? "Василий Степаныч, дружок... тебе же волноваться вредно, опять затеснит в груди..!?

? "Да-да, голубка... не буду..." - покорно отозвался профессор. - "Видите, какая забота, ласковость, теплота... и это со-рок пять лет, с первого дня нашей жизни, неизменно. Этого много и в народе: душевно-духовного богатства, вошедшего в плоть и кровь. "Окаянство", - разве может оно - пусть век продлится!" - вскрикнул Василий Степаныч, в пафосе, "истлить все клетки души'и тела нашего!.. - клеточки, веками впитавшие в себя Бо-жие?!.. Вот это - аб-сурд!.. Призрачности, видимости-однодневке... не верьте! не ставьте над духом, над православным духом - крест!. аб-сурд! - повторяю я..!?

? "Да Васи-лий Степаныч..!" - уже строго и не показываясь, подала тревогу старушка.

? "Да-да, голубка... я не буду", - жалея, отозвался профессор, - "Сергей Иваныч... - продолжал он, понизив голос, - увидел себя ограбленным, обманутым, во всем: в вере, в науке, в народе, в... правде. Он боготворил учителя, верил его прогнозу. И прав. Но..! он сме-шал "залоги". Помните, у Ключевского.." в его слове о Преподобном? Ну, я напомню. Но предварительно заявлю: - православный народ сердцем знает: Преподобный - здесь, с ним... со всем народом, ходит по народу, сокрытый, - говорят здесь и крепко верят. Раз такая вера, "запас" не изжит. Все лишь испытание крепости "запаса", сейчас творится выработка "анти-токсина". И не усматривайте в слове Ключевского горестного пророчества, ныне яко бы исполнившегося, как потрясение принял Сергей Иваныч. "Залоги"".,. Да, спутал Сергей Иваныч, как многие. Все видимости "окаянства", всюду в России... - а Лавра - центр и символ! - "залог страдательный", а у Ключевского сказано в ином залоге". Я не понял.

? "Да это же так просто!.." - воскликнул Василий Степаныч, косясь к окошку: - "Ключевский - и весь народ, если поймет его речь, признает, - заключает свое "слово": "Ворота Лавры Преподобного Сергия затворятся и лампады погаснут над его гробницей - только тогда, когда мы растратим этот запас без остатка, не пополняя его". Дерзнете ли сказать, что "р,астратили без остатка?? Нет" Бесспорно, ясно!.. Мы все в страдании! Ныне же видим: ворота затворены, и лампады - погашены!.. - выражено в страда-тельном залоге! страдание тут, н а с и л и е!.. и народ в этом неповинен. Свой "запас нравственный" он несет, и, в страдании, пронесет его и - сполна донесет до той поры, когда ворота Лавры растворятся, и лампады - затеплятся... - залог дей-стви-тельный!.. Не так ли".,."

Я не успел ответить, как милый голос из комнаты взволнованно подтвердил: "святая правда!. но не волнуйся же так, дружок".,

Василий Степаныч обмахивался платком, лицо его пылало. Сказал устало:

? "Душно в комнатах... в саду тоже, и я выхожу сюда, тут вольней".,

Часы-кукушка прокуковали 6. Я поблагодарил профессора за любопытную беседу, за удовольствие знакомства и думал - "д,а, здесь еще живут". Профессор сказал, что сейчас я застану Среднева, он с дочкой, конечно, уже пришли из ихнего "кустыгра".,

? "Все еще не привыкли к словолитню? Георгий Андреич работает в отделе кустарей-игрушечников, бухгалтером, а Оля рисует для резчиков. Усиленно сколачивают... это, конечно, между нами... на дальний путь. Поэт сказал верно:

"Как ни тепло чужое море, "Как ни красна чужая даль, - "Не им размыкать наше горе, "Развеять русскую печаль.

? "Теперь не сказал бы..." - заметил я, - "тогда все же была свобода".,

? "Не все же, а была!.." - поправил меня профессор. - "Гоголь мог ставить "Ревизора" на императорской сцене, и царь рукоплескал ему. Что уж говорить... Другой поэт, повыше, сказал лучше: "Камо пойду от Духа Твоего" и от Лица Твоего камо бежу".,." Так вот, через два квартала, направо, увидите приятный голубой домик, на воротах еще осталось - "Свободен от постоя", - и "Дом Действительного Статского Советника Профессора Арсения Вонифатиевича..." Смеялся, бывало, Василий Осипович, называл провидчески - ?живописная эпитафия".,.. и добавлял: "жития его было..."

Шел я, приятно возбужденный, освеженный, - давно не испытывал такого. И колокольня Лавры светила мне.

X

Домик "Действительного Статского Советника" оказался обыкновенным посадским домиком, в четыре окна со ставнями, с прорезанными в них "сердечками"; но развесистая береза и высокая ель придавали ему приятность. Затишье тут было полное, вряд ли тут кто и ездил: на немощеной дороге, в буйной нетронутости, росли лопухи с крапивой. Я постучал в калитку. Отозвалась блеяньем коза. Прошелся, поглядел на запущенный малинник, рядом, за развороченным забором: паслась коза на приколе. Подумал - ждать ли, и услыхал приближавшиеся шаги и разговор. Как раз, хозяева: сегодня запоздали, получали в кооперативе давно жданного сушеного судачка.

Узнали мы друг друга сразу, хоть я и поседел, а Среднее подсох и пооблысел, и, в парусинной толстовке, размашистый, смахивал на матерого партийца. Олечка его мало изменилась, - такая же нежная, вспыхивающая румянцем, чистенькая, светловолосая, с тем же здоровым цветом лица и милым ртом, особенно чем-то привлекательным... - наивно-детским. Только серые, такие всегда живые радостные глаза ее теперь поуглубились и призадумались.

Разговор наш легко наладился. Средиеву посчастливилось: приехав в Посад, он поместился у родственника-профессора; профессор года два тому помер, и его внук, партиец, получивший службу в Ташкенте, передал им дом на попечение. Потому все и уцелело, и ржавая вывеска - "Свободен от постоя" - оказалась как раз по времени. Все в доме осталось по-прежнему: иконы, портреты духовных лиц, троицкие лубки, библиотека, кабинет с рукописями и свитками, пыльные пачки "Нового Времени" и "Московских Ведомостей", удочки в углу и портрет Ключевского на столе, с дружеской надписью: "р,ыбак рыбака видит издалека". На меня повеяло спокойствием уклада исчезнувшего мира, и я сказал со вздохом:

? "Все - в прошлом?!.. Картина, в "Третьяковке"; запущенная усадьба, дом в колоннах, старая барыня в креслах, и ключница, на порожке... Так и мы, "на порожке...".,

Олечка отозвалась из другой комнаты:

? "Нет: все с нами, есть".,

Сказала спокойно-утверждающе. Среднее подмигнул и стал говорить, понизив голос:

? "Прошлого для нее не существует, а все вечно, и все - живое. Теперь это ее вера. Впрочем, можно найти и в философии...".,

В философии я профан, помню из Гераклита, что - "все течет...", да Сократ, что ли, изрек - "я знаю, что ничего не знаю". Но Среднее любил пофилософствовать.

? "В ней это через призму религиозного восприятия. Весь наш "абсурд", вызывавший в ней бурную реакцию, теперь нисколько ее не подавляет, он в н е ее. Вот, видели нашего "Иова на гноище".,.. его смололо, все точки опоры растерял и из своей тьмы вопиет "о всех и за вся", как говорится...".,

? "Не кощунствуй, папа!" - крикнула Олечка с укором, - "ты же отлично знаешь, что это - не "как говорится", а...! Бедный Сергей Иваныч как бы Христа ради юродивый теперь, через него правда вопиет к Богу, и народ понимает это и принимает по-своему".,

Среднее опять усмешливо подмигнул. Мне эти его жесты не нравились. Но он, видимо, намолчался и рад был разрядиться:

? "Да, мужички по-своему понимают... и, знаете, очень остроумно выуживают из его темных словес - свое. Сергей Иваныч путается в своих потемках, шепчет или выкрикивает "на-ша традиция... на-ши традиции..." - а мужики свое слышат: "наше отродит-с я?! Недурно"".,..

? "И они се-рдцем правы!.." - отозвалась Олечка: - "они правдой своей живут, слушают внутреннее в себе, и им открывается".,

Я дополнил, рассказав, как из "ад-адверзус" они вывели "ад отверзу", а из "абсолютно" - "обсолю". Среднее расхохотался.

? "Чего тут смешного, папа!.. Верят, что "ад отворится", и все освободятся... и будет не гниение и грязь, а чистая и крепкая жизнь, - "обсалится?!.. Только нужно истинную "соль", а не ту, которая величала себя - "солью земли".,

Среднее поднял руки и помахал с ужимками.

Осматривая кабинет покойного профессора, я заметил медный восьмиконечный крест, старинный, вспомнил Сухова и спросил, не этот ли крест прислал им Вася с Куликова Поля.

? "А вы откуда знаете".,." - удивился Среднее. Я объяснил. Он позвал Олечку.

? "Для нее это чрезвычайно важно... она все собирается сама поехать. Знаете, она верит, что нам явил-с я... Нет, лучше уж пусть сама вам скажет. Нет, это профессорский, а т о т она укрыла в надежном месте, далеко отсюда. Тот был меньше, и не рельефный, а изображение Распятия вытравлено, довольно тонко... несомненная старина. Возможно, что "боевой", от Куликовской битвы. В лупу видно, как посечено острым чем-то... саблей".,. Где посечено - зелень, а все остальное - ясное".,

? "Ка-ак?!... ни черноты, ни окиси".,.." - удивился я...

? "Только где посечено... а то совершенно ясное". Вошла Олечка, взволнованная: видимо, слышала разговор.

? "Скажите..." - сказала она прерывисто, с одышки, - "все что знаете... Я три раза писала Васе, ответа нет. Хочу поехать - узнать все, как было. Для папы в э т о м ничего нет, он только анализирует, старается уйти от очевидности... и не видит, как все его умствования ползут... А сами вы... верующий"?

Я ответил, что - маловер, как все, тронутые "познанием".,

? "Маленьким земным знанием, а не "познанием..."" поправила она с жалеющей улыбкой.

? "Да-а, "чердачок" превалирует!.." - усмехнулся Среднее, тыча себя в лоб, не без удовольствия.

? "Скажите, что же говорил наш Вася... Сухов... как он говорил" он не может лгать, он сердцем..."

Я постарался передать рассказ Сухова точно, насколько мог. Олечка слушала взволнованно, перетягивая на себе вязаный платок. Глаза ее были полузакрыты, в ресницах чувствовались слезы. Когда я кончил, она переспросила, в сильном волнении:

? "Так и сказал - "священный лик".,, "как на иконах пишется... в себе сокрыты й..."?!... Слышишь, папа".,, а я... что я сказала, т о г д а?!.."

Среднее пожал плечами.

? "Что тут доказывает!.." - сказал он снисходительно - усмешливо. - "Почему не объяснить не-чудес-. ным... тождеством восприятий.." Бывают лица, особенно у старцев... скажу даже - лики... о-чень иконописные!.. Не "небесной же моделью" пользуются иконописцы, когда изображают лик и".,. Тот же гениальный Рублев - свою "Троицу??!.."

Слышалось ясно, что Среднее говорит наигранно, и не так уже равнодушен к "случаю", как старается показать: в его голосе было раздражение. Да и рассказ мой о "встрече" на Куликовом Поле слушал он очень вдумчиво.

Заинтересованный происшедшим здесь, - тут, может быть, сказалась и привычка к точности и проверке, - я попросил обоих рассказать мне, как они получили крест. Почему так меня это захватило, - не могу и себе точно объяснить. Помню, - я просил их - "по возможности точней, все, что припомните... иногда и мелкая подробность вскрывает многое". Будто я веду следствие... ну, может быть, машинально вышло, по привычке.

И вот, что рассказала Оля, причем Среднее вносил поправки и пояснения, в своем стиле.

XI

Случилось это в конце прошлого октября, или - по новому стилю - в первых числах ноября.

Оба помнили, что весь день лил холодный дождь,? "с крупой", - как и на Куликовом Поле! - но к вечеру прояснело и захолодало. Тот день оба хорошо помнили: как раз праздновалась 8-ая годовщина "Октября", день был "насыщенный". Загодя объявлялось плакатами и громкоговорителем наступление великой даты: "всем, всем, всем!!!? Повсюду било в глаза настоятельное предложение "показать высший уровень революционного сознания, достойный Великого Октября", всем решительно принять активное участие - в массовой манифестации, с плакатами и знаменами, с оркестром и хором, по всему городу, и присутствовать массово на юбилейном собрании в "Доме Октября", где произнесут речи товарищи-ораторы из Москвы. Ради торжества и для подогрева, была объявлена выдача - в самый день празднования," всем совработникам, особого, сверх нормы, "г,остинца": пшенной крупы и подсолнечного масла. Горсовет оповещал, что выдача будет производиться из горкооперата, с 7 до 8: "просят не опаздывать, празднование откроется массовой манифестацией, в 9-30".,

Они получили юбилейную выдачу. Оля на манифестации не была, - "была в церкви", - но Среднее ходил с толпой по Посаду, - ?часа два грязь месили под ледяным дождем". Уклониться никак нельзя, - бухгалтер! - заметили бы: "здесь всех знают". В 4 часа оба присутствовали на собрании и слушали ораторов из Москвы.

Вернулись домой, усталые, часов около семи. Закрыли ставни и подперли колом калитку, как обычно, хотя проникнуть во двор было нетрудно, с соседнего пустыря,? "как и выйти со двора", поправил Среднее: "забор на пустырь полуразвален". Оля поставила варить пшенную похлебку. Слышали оба, как в Лавре пробило - 7.

Среднее читал газету. Оля прилегла на диване, жевала корочку. Вдруг - кто-то постучал в ставню, палочкой, - "три раза, раздельно, точно свой". Они тревожно переглянулись, как бы спрашивая себя - "кто это"? К ним заходили редко, больше по праздникам, и всегда днем; те стучат властно, и в ворота. Оля приоткрыла форточку..." постучали как раз в то самое окошко, где форточка! - и негромко спросила - "кто там".,." Среднее, через "сердечко" в ставнях, ничего не мог разобрать в черной, как уголь, ночи. На оклик Оли кто-то ответил "приятным голосом" - так говорил и Сухов:

"С Куликова Поля".,

Обоим им показалось странным, что постучавшийся не спросил, здесь ли такие-то... - знает их! Сердце у Олечки захолонуло, "будто от радости". Она зашептала в комнату: "папа... с Куликова Поля!.." - и тут же крикнула в форточку - Среднее отметил - "р,адостно-радушно": "пожалуйста... сейчас отворю калитку!.." - "и стремительно кинулась к воротам, не накрылась даже", - добавил Среднее.

Небо пылало звездами, такой блеск... - "не видала, кажется, никогда такого". Оля отняла кол, открыла, различила высокую фигуру, в монашеской наметке поверх скуфьи, и - "очевидно, от блеска звезд", - вносил свое объяснение Среднее, - лик пришельца показался ей - "как бы в сиянии".,

? "Войдите-войдите, батюшка..." - прошептала она, с поклоном, чувствуя, как ликует сердце, и увидала, что отец вышел на крыльцо с лампочкой - посветить.

Хрустело под ногами, от морозца. ' Старец одет был бедно, в сермяжной ряске, и на руке лукошко. Помолился на образа - "Рождество Богородицы" и "Спаса Нерукотворенного", - по преданию, из опочивальни Ивана Грозного, - и, "благословив все", сказал:

"Милость Господня вам, чада".,

Они склонились. То, что и он склонился, Среднее объяснял тем, что... - "как-то невольно вышло... от торжественных слов, возможно". Он подвинул кресло, молча, как бы предлагая пришельцу сесть, но старец не садился, а вынул из лукошка небольшой медный крест, "блеснув-?ший", благословил им в с е и сказал, "внятно и наставительно":

"Радуйтеся Благовести ю. Раб Божий Василий, лесной дозорщик, знакомец и доброхот, обрел сей Крест Господень на Куликовом Поле и Волею Господа посылает, во знамение Спасения".,

? "Он, - расказывала Олечка, - сказал лучше, но я не могла запомнить".,

? "Проще и... глубже...",'" поправил Среднее, - "и я невольно почувствовал какую-то особенную силу в его словах... затрудняюсь определить... проникновенную, духовную.."?

Они стояли, "как бы в оцепенении". Старец положил Крест на чистом листе бумаги, - Среднее накануне собирался писать письмо и так оставил на письменном столе," и, показалось, хотел уйти, но Оля стала его просить, сердце в ней все играло:

? "Не уходите... побудьте с нами... поужинайте с нами... у нас пшенная похлебка... ночь на дворе... останьтесь, батюшка!.."

? "Вот, именно, про пшенную похлебку... отлично помню!.." - подтвердил Среднее.

С Олей творилось странное. Она залилась слезами и, простирая руки, умоляла, "настойчиво даже", по замечанию Среди ева:

? "Нет, вы останетесь!. мы не можем вас отпустить так... у нас чистая комната, покойного профессора... он был очень верующий, писал о нашей Лавре... с вами нам так легко, светло... столько скорби... мы так несчастны!?

? "Она была, прямо, в исступлении", - заметил Среднее.

? "Не в исступлении... а я была... так у меня горело сердце, играло в сердце!. я была... вот, именно, б л а -жени а!.."

Она даже упала на колени. Старец простер руку над ее склоненной головой, она сразу почувствовала успокоение и встала. Старец сказал, помедля, "как бы вслушиваясь в себя":

"Волею Господа, пребуду до утра зде".,

Дальше... - "все было, как в тумане". Среднее ничего не помнил: говорил ли со старцем, сидел ли старец или стоял... - "было это, как миг... будто пропало время".,

В этот "миг? Оля стелила постель в кабинете профессора, на клеенчатом диване: взяла все чистое, новое, что нашлось. Лампадок они не теплили, гарного масла не было; но она вспомнила, что получили сегодня подсолнечное масло, и она налила лампадку. И когда затеплила ее, - "вот эту самую, голубенькую, * в молочных глазках... теперь негасимая она..." - озарило ее сияние, и она увидала - Лик. Это был образ Преподобного Сергия. Ее потрясло священным ужасом. До сего дня помнила она сладостное горение сердца и трепетное,' от слез, сияние.

В благоговейном и светлом ужасе, тихо вошла она в комнату и, трепетная, склонилась, не смея поднять глаза.

? "Что было в моем сердце, этого нельзя высказать..." - рассказывала, в слезах, Оля. - "Я уже не сознавала себя, какой была... будто я стала другой, вне обычного-земного... будто я - уже не "я", а... душа моя... нет, это нельзя словами..."

? "Она показалась мне радостно-просветленной, будто сияние от нее!.." - определял свое впечатление Среднее.

А с ним ничего особенного не произошло: "только на душе было как-то необычайно легко, уютно". Он предложил старцу поужинать с ними, напиться чаю, но старец - "как-то особенно тонко уклонился, не приняв и не отказав":

"Завтра день недельный, повечеру не вкушают".,

Среди ев тогда не понял, что значит - "д,ень недельный". Оля после ему сказала, что это значит - "д,ень воскресный".,

По его пояснениям, Оля тогда "была г д е-т о, не сознавала себя". Она не шевельнулась, когда Среднее сказал ей поставить в комнату гостя стакан воды и свечу: ему хотелось, "чтобы гостю было удобно и уютно". Он отворил оклеенную обоями дверь в кабинет профессора, - "вот эту самую", - и удивился, "как уютно стало при лампадке". Приглашая старца движением руки перейти в комнату, где приготовлена постель, Среднее - это он помнил - ничего не сказал, "будто так и надо", а лишь почтительно поклонился. Старец - видела Оля через слезы - остановился в дверях, и она услыхала "слово благословения":

"Завтра отыду рано. Пребудьте с Господом".,

И благословил пространно, - "будто благословлял все". И затворился.

Оля неслышно плакала. Среднее недоумевал, что с нею. Она прильнула к нему и, в слезах, шептала: "ах, папа... мне так хорошо, тепло..." И он ответил ей, шепотом, чтобы не нарушить эту "приятную тишину": "и мне хорошо".,

"Было такое чувство... безмятежного покоя..." - подтверждал Среднее, "что жалко было его утратить, и я говорил шепотом. Это удивительное чувство психологически понятно, оно называется "воздействием родственной души..." в психологии: волнение Оли сообщилось мне: то есть, ее душевное состояние".,

Стараясь не зашуметь, Оля на цыпочках подошла к столу, перекрестилась на светлый Крест и приложилась.

Ей казалось, что Крест сияет. Среднее хотел посмотреть, но Оля, страшась, что он возьмет в руки, умоляюще зашептала: "не тронь, не тронь..." Так Крест и остался до утра, на белом листе бумаги, нетронуто.

Среднее не спал в ту ночь: всякие думы думались, "о жизни". Чувствовал, что не спит и Оля.

Она лежала и плакала неслышна Эти слезы были для нее - "р,адостными и светлыми". Ей "все вдруг осветилось, как в откровении". Ей открылось, что - все - живое, все - есть: "будто пропало время, не стало прошлого, а все - есть!? Для нее стало явным, что покойная мама - с нею, и Шура, мичман, утопленный в море, в Гельсингфорсе, единственный брат у ней, - жив, и - с нею; и все, что было в ее жизни, и все, что она помнила из книг, из прошлого, далекого, - "все родное наше", - есть, и - с нею; и Куликово Поле, откуда явился Крест, - здесь, и - в ней! Не отсвет его в истории, а самая его живая сущность, живая явь. Она страшилась, что сейчас забудет это чудесное чувство, что это "д,ано на миг".,.. боялась шевельнуться, испугать мыслями... - но "в с е ста но вилось ярче... светилось, жил о..."

Ночи она не видела. В ставнях рассвет...

Она хотела мне объяснить, как она чувствовала юг-д а, но не могла объяснить словами. И прочла, напамять, из ал. Павла к Римлянам: ".,..и потому, живем ли, или умираем, всегда Господни".,

? "Понимаете, все живет! у Господа ничто не умирает, а все - есть! нет утрат, а... всегда, все живет."

Я не понимал.

/ XII

И вот, утро. Заскрежетал будильник - 6. Среднее вспомнил - "завтра отыду рано", и осторожно постучал в кабинет профессора...

" - Молчание. Оля сказала громко: "войди - увидишь: он ушел". Но он не мог уйти! Оля сказала, уверенно:

? "Как ты не понимаешь, папа... это же было явление Святог о!.."

Среднее не понимал.^Он вошел в комнату: постель нетронута, лампадка догорала под нагаром. Оля взяла отца за руку и показала на образ Преподобного:

? "Ты ви-дишь"!. и - не веришь"!."

Среднее ничего не видел, не мог поверить: для него это был - абсурд.

Меня этот странный случай затронул двойственно: как следователя - загадочностью, которую надо разъяснить расследованием, и как человека - явлением, близким к чуду, против чего восставало здравое чувство привычной реальности. Оля, видимо, это понимала: она пытливо-тревожно вглядывалась в меня, спрашивая, как будто: "и вы, как пала.."? Не вера моя в чудо была нужна ей, не укрепление этим ее веры: сама она крепко верила. Ей была нужна нравственная моя поддержка - рассеять сомнения отца. Мне стало жаль ее, и эта жалость заставила меня отнестись к странному случаю особенно чутко и осмотрительно.

И я приступил к расследованию.

Только один был выход из кабинета профессора, - через их комнату. Они не спали и - не видели ухода. Так и подтверждали оба. Дверь из передней в сени Оля не запирала; это облегчало уход бесшумный; но парадная дверь была на щеколде, падавшей в пробой, - это могло, на первый взгляд поразить: ушел, а дверь оказалась на щеколде! Среднее объяснял: они оба могли на миг забыться, ион тихо прошел в парадное; а то, что з а ним дверь оказалась снова запертой, легко объяснить. Случай со щеколдой - не их изобретение, это делают все, когда надо уйти и замкнуть дверь, если дома кто-нибудь остается, а его не хотят будить.

? "Мы всегда это делаем. Когда Оля уходит, а я еще сплю, она ставит щеколду стойком, и..."

Он повел меня в сени и показал:

? "Смотрите... поднятая щеколда держится довольно туго... ставлю ее, чуть наклонно, выхожу, захлопываю сильно дверь... - и щеколда падает в пробой!" - сказал он уже за дверью. - "Какое же объяснение иначе..."!?

Я на это ничего не сказал, но подумал, что тут явная натяжка: "г,ость", выходит, уж слишком предупредителен, - не хочет беспокоить спящих, оберегает их от врагов и... догадывается повторить как раз их уловку, со щеколдой, которая туговато держится!..

Оля упорно повторяла:

? "Это было явление!.. Он ушел, для него нет преград".,

Из дальнейшего рассказа о том утре...

Среднее открыл парадное... В ночь навалило снегу, но никаких следов не было. И это было объяснимо: следы завалило снегом. Оля показала на крыльцо:

? "Завалило снегом.." Но раз отворялась дверь, она бы загребла снег, а снег лежит совершенно ровно, нетронуто!.."

Среднее и тут объяснял логично: значит, ушел д о снега. Полной вероятности, конечно не было; но, конечно, мог уйти идо снега... мог пройти мимо них неслышно... можно было и заставить упасть щеколду. Кол подпирал калитку, как было с вечера, но и тут... можно было пролезть в малинник, - забор развален.

Доводы Средиева были скользки, но нельзя было возразить неопровержимо, что это невозможно: тут не страдала логика. Для Среди ева - чудо было гораздо невозможней. Оля смотрела на отца с грустной, жалеющей улыбкой, почти болезненной, но могла защищать свое, единственно, только верой. Среднее веры ее не разбивал, признавал, что сообщенное мной о встрече на Куликовом Поле - "еще больше усиливает впечатление от старца: это, несомненно, достойнейший человек... может быть, болеющий страданиями народа, инок высокой жизни..." Пробовал объяснить и мотив "явления":

? "Несомненно, это человек тончайшей душевной организации, большой психолог. Это находка Васи!.. Только вообразите: крест, с Куликова Поля!. какой же си-мвол!.. Этим крестом можно укрепить падающих духом, влить надежду, что... "ад отверзется?!. эффект, психологически, совершенно исключительный. Заметьте торжественность его слов Васе и нам!.. - "Господь посылает благовестив"! Пять веков назад, с благословения Преподобного Сергия, русский великий князь разгромил Мамая, потряс татарщину, тьму... и вот, голос от Куликова Поля: уповайте! - и чудо повторится, падет иго наистрашнейшее. Крест победит его!.. И он принимает на себя миссию, идет к нам, в вотчину Преподобного, откуда вторично и воссияет свет!.."

? "Не вы-дум ал же о н Куликова Поля!.. - воскликнула Олечка, это же б ы-л о... и Вася думал о нас, о Троице!.. Как все надумано у тебя!.."

Среднее чуть смутился, но продолжал свою мысль:

? "Согласен, неясности есть... но...!" - он развел руками, ища решения. - "Я искренно растроган и преклоняюсь... за идею!. готов руку поцеловать у этого светлого пришельца... И этот уход таинственный!. какое тончайшее воздействие!. обвеять тайно й... это же почти граничит с чу-дом! Если такое... "явление..." бросить в массы!.. Но кто поверит нам, интеллигентам".,. Вы знаете, как народ к нам... Оля поведала лишь очень немногим, самым верным... нашего же поля, но этого недостаточна Надо на площадях кричать, надо объявить Крест!.. И она хотела принять этот крест, бесстрашно!.. Я умолил ее не делать этого: это повело бы лишь к великим бедствиям..."

Эти последние слова, о "принятии креста", Среднее мне высказал наедине: "следствие" мое продолжалось не один день.

На доводы отца об "идее пришельца? Оля воскликнула:

? "Но это ты сам выдумал "идею" и приписываешь ее... ком у?!. И принимаешь это за доказательство! где же твоя излюбленная "логика??!... Эта "идея" - обычный революционный прием!. как это ме-лко... в связи со все м!.. Ты путаешься в противоречиях, бедный папа!.."

Нет, чуда Среднее принять не мог. Я... почти верил. Я помню смуту во мне... и необъяснимую мне самому уверенность, что я - близ чуда. Но я хотел - ощупать. Опытом следователя я чувствовал, - по тону голоса, по глазам чистой девушки, по растерянности и шатким доводам Среди ев а, по всему матерьялу "д,ела", - что тут необъяснимое.

? "И вы не верите..." - с жалеющей улыбкой, болезненной, говорила Оля.

Я сказал, что искренно хочу верить, что "не могу не верить, смотря на вас", что никогда за всю мою службу следователем я не испытывал такого явного участия в жизни "благой силы", что все слова и действия "старца" так поражают неземной красотой и... простотой, таким благоговением, что я испытываю чувство священного, - испытываю впервые в моей жизни. Говоря так, не утешить хотел я эту чистую девушку, а искренно слышал в себе голос "д,а, тут - чудо". Но не высказывал этого категорично: мне, - это я тоже чувствовал, - чего-то не хватало. Теперь я вспоминаю ясно, что моей почти-вере помогла эта девушка; своим порывом веры, светом в ее глазах, святой чистотою в них она заставляла верить. Помню, думал тогда, любуясь ею: "какая она несовременная: извечное что-то в ней, за-зем-ное... такие были христианские мученицы-девы".,

Наши обмены мнений продолжались дня три-четыре, нами овладевало, помню, и раздражение, и томление неразрешимости. Среднее заметно волновался. Я был во власти как бы навязчивой идеи, в таком нервном подъеме-возбуждении, что потерял сон. С утра тянуло меня в голубой домик, казавшийся мне теперь таинственным. Не раз я молитвенно взывал о... чуде. Да, я страстно хотел чуда, я ждал его. В моем подсознании, уже само творилось оно, чудо! Тогда я не сознавал этого: творилось оно неощутимо.

? "Ну, хорошо... допустим: было явление, о т т у -д а. Допустим, гипотети-чески..." - будто сдавался Среднее... - "Но...! не могу я понять, почему - у н а с?!. Я, конечно, не голый атеист, не нигилист... этот путь ныне уже пройден интеллигенцией, особенно после книги Джемса - "Многообразие религиозного опыта", меня чуть ли не оглушившей. Я уважаю людей вер ы... я лишь скептик, я... ну, я не знаю, кто я...! Но, почему я, я - !...

. удосто-ен такого... "высокого внимания??!..."

? "Но почему непременно вы упираете, что это в ы, вы удостоен ы... "высокого внимания??!." - невольно вырвалось у меня, и я посмотрел на Олю. - Почему не допустить, что вы тут... только посредник".,, для ч е-г о-т о... более важного".,."

Среднее заметил мой взгляд и совсем смутился.

? "Вы правы..." - сказал он упавшим голосом, - "я неудачно выразился. Я не обольщаюсь, что я... нет, говорю совершенно откровенно, смиренно: я недостоин, я..." - он не мог найти слова и развел руками.

? "Па-па, не укрывайся же за слова).." - болью и нежностью вырвалось у Оли. - "И-щет твоя душа, Бо-га ищет!. но ты боишься, что вдруг все твое и рухнет, чем ты жил!.. Ну, а все, чем ты жил... разве уже не рухнуло"!... что у тебя осталось".,, все твои "идеалы" рухнули!. чем же жить-то теперь тебе?!.. Не может рушиться только вечное!Атыне бойся, ты не..." - она не могла больше, заплакала.

Этот беспомощный ее. плач переплеснул мне сердце. Оно уже не могло таить, не могло удержать того, что в нем копилось, - и э т о выплеснулось: что-то блеснуло мне, как вдохновенье, откровенье. По мне пробежало дрожью... и страх, и радость. Я уже знал. Знал, что таившееся во мне, неясное... сейчас вот станет ясным, раскроется. В мыслях... - или в душе".,. - светилось и просилось определиться и стать реальностью, было в каком-то взвешивании, в некоей неустойчивости - "д,а".,, нет..."? Светилось одно слово, как живо е," точнее не могу выразить. Это слово было - суббота. Взвешивалось оно, качалось во мне - "д,а".,, нет".,." И я уже знал, что - "д,а". Как бы по вдохновению, слушаясь голоса инстинкта, не рассуждая... а также и по привычке к протоколу, я поставил вопрос о "сроке": "когда это произошло"? Стараясь подавить волненье, я тут же восстановил, для них:

Встреча Васи Сухова со старцем на Куликовом Поле произошла около 5 ч. пополудни, в канун памяти Великомученика Димитрия Солунского, в субботу, 25 октября, - в родительскую субботу, "Димит-риевскую". Это бесспорно-точно: Сухов возвращался от дочери, со ст. "Птань", где его угостили пирогом с кашей, и он вез кусок пирога внукам, потому что в тех местах этот день доселе очень чтут и пекут поминовенные пироги... пекли и в это время всеобщего оскудения. Я восстановил для них с точностью, когда произошло явление - там. И знал, с неменьшей же точностью, когда произошло явление - здесь.

Оля, смертельно бледная, вскрикнула:

? "Да?!... вы точно помните".,, в родитель-с к у ю?!... я... я в церкви поминала... Папа... слушай... па-па!.." - задыхаясь, едва выговорила она, держась за сердце, и показала к письменному столу, - "там... в продуктовой... записано... и в дневнике у меня... и в твоей...!?

И выбежала из комнаты.

Среднее глядел на меня растерянно, почти в испуге, - и, вдруг, что-то поняв, судорожно рванул ящик стола... но это был стол профессора. Бросился к своему столу, выхватил сальную тетрадку, быстро перелистал, ткнул пальцем... Тут вбежала Оля с клеенчатой тетрадью. Среднее - руки его тряслись - прочел прерывисто, задыхаясь: ".,..200 граммов подсолнечного масла... 300 граммов пшена..." штемпель... 7 ноября..."

? "Но это... 7 ноября!.." - крикнул он, в раздражении, не то в досаде, и растерянно посмотрел вокруг.

? "Да!.. 25 октября, по-церковному!. в "р,одительскую" субботу!. в церкви была тогда, 7 ноября... поминала... ты ходил по Посаду..!" - выкрикивала, задыхаясь, Оля, - "в т у же субботу, как т а м, на Куликовом Поле..! в т о т же вечер!.. Па-па..!?

Она упала бы, если бы я не поддержал ее, почти потерявшую сознание. Среднее смотрел, бледный, оглушенный, губы его сводило, лицо перекосилось, будто он вот заплачет. Он едва выговорил:

? "в т о т же... вечер..."

Он опустился на подставленный мною стул и закрыл руками лицо.

Оля стояла над ним, схватившись за грудь, и смотрела молча, понимая, что с ним сейчас совершается важнейшее в его жизни. Среди ева сотрясало спазмами. Подобное "р,азряжение? я не раз видал в моей практике следователя, когда душа преступника не в силах уже держать давившее ее бремя и - разряжалась, ломая страх. Но тут было сложней неизмеримо: тут рушилось все привычное, рвалась основа и замешалась - ч е м".,. На это ответить невозможно: это вне наших измерений.

Оля смотрела напряженно и выжидательно, и это было такое нежное, почти материнское душевное движение - взгляд сердца. Я... не был потрясен: я был светло-спокоен, светло-доволен... - дивное чувство полноты. Видимо, был уже подготовлен, нес в "подсознательном" бесспорность чуда. Мелькавшие в мыслях две субботы - слились теперь в одну, так поразительно совпали, такие разные! Два празднования: - там - и здесь: Неба - и земли, Света - и тьмы. И как наглядно показано. В ту минуту я не высказывался: я светло держал в сердце. Уверовал ли я".,. Кто скажет о сокровеннейшем" кто дерзнет сказать о себе, как и когда уверовал"! Это держит потайно сердце.

Я тогда испытал впервые, что такое, когда ликует сердце. Несказанное чувство переполнения, небывалой и вдохновенной радостности, до сладостной боли в сердце, почти фи-зической. Знаю определенно одно только: чувство освобождения. Все, томившее, вдруг пропало, во мне засияла радостность, я чувствовал радостную силу, и светлую-светлую свободу, - именно, ликованье, упованье: ну, ничего не страшно, все ясно, все чудесно, все преду смотр ено, все - ведете я... и все - так надо. И со всем этим - страстная, радостная воля к жизни, - полное обновление

Было и еще чувство, но не столь высокого порядка:

чувство профессионального торжества; раскрыл! Будто и неожиданно" Нет, я, внутренно, уже ждал "самого важного". И оно раскрылось: из Сергиева Посада я уехал совсем другим, с возникшей во мне основой, на которой я должен строить "самое важное". Это - бесспорный факт.

Чувство профессионального торжества... Но я знал, что это не я одержал победу, а Бог помог мне в моей победе я одержал ее н а д собой, над пустотой в себе. Эту победу определить нельзя: это необъяснимо в человеке, как недоступны сознанию величайшие миги жизни - рождение и смерть. Тут было - возрождение. Это - невидимая победа-тайна.

А видимая победа была до того наглядна, что оспорить ее теперь было невозможно: никакими увертками "логики", никакими доводами рассудка нельзя был опорочить ?юридического акта". Мое предварительное заявление о дне и часе явления на Куликовом Поле и почти одночасно здесь, в Посаде, было подтверждено документально: записями в дневнике Оли и в грязной тетрадке Среднева - о... подсолнечном масле и пшене! ка-кими же серенькими мелочами! - вот, что разительно. Сколько же мне открылось в э т о м!.. Господи, Красота какая во - всем Твоем!..

Со Средневым свершилось сложнейшее и, конечно, непостижимое для него - пока. Он отнял от лица руки, окинул все - стыдливо, смущенно, радостно, - новым каким-то взглядом... смазал, совсем по-детски, слезы, наполнившие глаза его, и прошептал облегченным вздохом, как истомленный путник, желанный покой обретший:

"Го-споди..!?

Оля, в слезах, смотрела на него моляще-нежно.

В Посаде я пробыл тогда недели две, не м о г, не хотел уехать. Много нами тогда переговорилось и передумалось...

Особенно поражало нас в нами воссозданном: "суббота 7 ноября", сомкнувшаяся со "святой субботой", ею закрытая. Оля видела в этом - "великое знамение обетовани я", и мы принимали это, как и она. Как же неоткровение!. не благовести е?!... То, давнее, благовестив - Преподобного Сергия Великому Князю Московскому Димитрию Ивановичу - и через него всей Руси Православной - "ты одолеешь!? -*- вернулось и - подтверждается. И теперь - ничего не страшно.

Мы переменялись явно, мы этого теперь хотели. Мы ясно сознавали, что это, для нас, начало только... но какое прекрасное начало! Мы понимали, что впереди - огромное богатство, которого едва коснулись. Но это личное, маленькое наше: тогда, в беседах, нам открывалось все наше, родное, - общее - вневременное и временное, небесное и земное... - какие упованья!.. Не для нас же, маловеров, явлено было чудо... И раньше, до сего, идеалисты, дети родной культуры, мы теперь обрели верную основу, таинственно нам дарованную веру. И поняли, оба поняли, что идеалы наши питались ее с в е т о м. Во имя" чего" ради чего" для кого"

Какие были дивные вечера тогда, какие звездные были ночи!. какую связанность нашу чувствовали мы с о все м!.. Это был, воистину, творческий подъем.

И стало так понятно, п о ч е м у, в темную годину, когда разверзлась бездна, пытливые, испуганные души притекали в эту тихую вотчину, под эти розовые стены Лавры... чего искали.

В светлой грезе, я покидал Посад. Лавра светила мне тихим светом, звала вернуться. И я вернулся. И до зимы приезжал не раз.

Приехал, как обещал, перед Рождеством. Все кругом было чисто, бело, - и розовая над снегом Лавра, "свеча пасхальная". Шагая по сугробам, добрел я до глухой улочки, постучался в занесенный снегом милый голубой домик... - никто не вышел. Соседи таинственно пошептали мне, что господа спешно уехали куда-то...

Очевидно, так надо было.

МИКРО РЕЦЕНЗИИ

НЕНАПИСАННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Можно лишь позавидовать тому, у кого окажется в руках эта книга и кому еще предстоит провести с ней несколько грустно-печальных, но по-доброму счастливых дней. Виктор Лихоносов написал сострадательно-трагический роман, хотя назвал его почти шутливо "Наш маленький Париж". А трагедия разворачивается неслыханная, смертоубийственная, нечеловеческая, насильственная, трагедия уничтожения целого народа - кубанского казачества, уничтожения физического и духовного в годы после Октября 1917 года, то, что теперь все чаще называют "красным террором". Виктор Лихоносов большой мастер прозы локальной, будто

вышитой рукой чудотворца из поэтических, милых деталей быта, жизни, нравов, обычаев, но оттого трагедия еще страшнее, она - будто разлом самого существа человеческого. И можно представить, как волновалась, как трепетала и переживала душа писателя, открывая нам тайны истребленного казачества - его язык, его нрав, его родовые корни, его самобытную старину, его могучий характер... Как невыносимо больно повторять за автором книги - это все было, было, было!..

АРС. КУЗЬМИН

В. Лихоносов. НАШ МАЛЕНЬКИЙ ПАРИЖ. Роман. - АА.: Сов. писатель, 1989.

ГЕРОИ МИФОЛОГИИ

Имя Сергея Васильевича Максимова, широко известного в конце XIX - начале XX века писателя, исследователя обычаев русского народа, путешественника, мало знакомо современному читателю. Всю жизнь писатель посвятил своей стране, ее изучению, народу, описанию его верований, обычаев, быта, языка. Вышедшее в предреволюционные годы двадцатитомное собрание его сочинений содержит интереснейший материал, связанный с Севером, Дальним Востоком, Уралом и множеством других мест России.

В книге "Нечистая, неведомая и крестная сила? С. В. Максимов рассказывает о героях народных суеверий - леших, домовых, водяных, оборотнях. Весь окружающий мир населила народная фантазия злыми и добрыми духами. Каждый из них имеет особые приметы, свой тип поведения, требует особых даров и особого с ним обращения. Сонмы этих существ, окружаю

щих человека на каждом шагу, внушая страх, вместе с тем воспитывали бережное отношение к природе, находящейся под их охраной. Современному человеку трудно представить, что лес, например, охраняет маленький, но грозный старичок с букетом цветов и трав вместо волос на голове. Попробуй, обидь его небрежным обращением с деревом - долго помнить будешь!

Читая рассказы С. В. Максимова с их любовью и глубоким пониманием русского народа, может быть, кто-то из нас поймет, что природа способна воспринимать ту боль, которую мы ей причиняем и что в конце концов она не выдержит и по-своему, жестоко накажет человека-обидчи-

Л. ЖУКОВА

Максимов С. В. НЕЧИСТАЯ, НЕВЕДОМАЯ И КРЕСТНАЯ СИЛА. - М.: Книга, 1989.

КНИГОЧЕЮ НА ЗАМЕТКУ-

Январь-Февраль. 1939 ПАРИЖ

Февраль-Март, 1947

Андреев Л. АНАТЭМА: Иэбр. произведения. - Киев: Днипро, 1 989. - 575 с. - 2 р. 80 к. 200 ООО экз.

Марко* С. К БАЛЛАДА О СТОЛЕТЬЕ: Стихи / Сост. Г. П. Маркова. - М.: Сов. писатель, 1989. - 333 с. - 1р. 20 000 экз. МЕЖДУ ВОЛГОЙ И УРАЛОМ: Произведения писателей автономных республик Поволжья и Урала. Башкирия, Мари, Мордовия, Татария, Удмуртия, Чувашия / Пер. сост. Н. К Максимов. - Чебоксары: Чуваш, кн. изд-во, 1989. - 367 с. - 1 р. 60 к. 5000 экз. Тарба И. СТИХОТВОРЕНИЯ / Пер. с абхаз. - М.: Мол. гвардия, 1989. - 111 с. - 35 к. 7000 экз.

РУССКАЯ ВОЕННАЯ ПРОЗА XIX ВЕКА / Сост. предисл. Е. В. Свия-сова. - Л.: Лениздат, 1989. - 527 с. - 2 р. 80 к. 100 000 экз. Суюво-Кобылин А. В. КАРТИНЫ ПРОШЕДШЕГО. Изд. подгот. Е. С. Калмановский, В. М. Селезнев. - Л.: Наука, 1989. - 359 е. ил. - (Лит. памятники). - 5 р. 50 000 экз.

mm

Воспоминания. Очерки. Письма.

ОТ ФЕВРАЛЯ

ДО ОКТЯБРЯ

Рубрику ведут Андрей Кочетов и Алексей Тимофеев

В - 11 журнала "Слово" за прошлый год редакция объявила об открытии новой рубрики "От Февраля до Октября". Сегодня, как и планировалось, мы начинаем публикацию фрагментов из того поистине безбрежного, многоликого и захватывающе-интересного наследия, которое оставлено в назидание потомкам участниками и свидетелями событий 1917 года - одного из самых значимых во всемирной истории. Лишь сейчас, с открытием спецхранов и архивов, нам предоставлена уникальная возможность во всей глубине самим осмыслить происшедшее ровно 73 года назад... Для того, чтобы читатель имел возможность получить представление об изданной в свое время литературе, освещавшей события двух русских революций, каждый выпуск рубрики будет сопровождаться списком редких, еще недавно запрещенных у нас книг.

Во введении к рубрике приводились покаянные признания советских историков революции, на протяжении десятилетий готовивших к печати нечто сюрреалистически-искаженное и до предела схематизированное - вместо реальных картин грандиозного перелома. "Именно историю нашего последнего столетия от нас скрыли почти до неграмотности", - с горечью констатирует А. И. Солженицын. И не случайно он, один из самых значительных современных писателей, счел своим долгом провести поражающую своим масштабом работу по исследованию той эпохи в романах из цикла "Красное колесо". Февральская революция - результат длительного общенационального кризиса. Неразрешенные социально-экономические и политические противоречия, тяготы бессмысленной войны еще в 1905 году доводили страну, по признанию министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мир-ского, до "вулканического состояния". В докладе, составленном в Петроградском охранном отделении в октябре 1916 г. сообщалось: "Грозный кризис уже назрел и неизбежно должен разрешиться в ту или иную сторону... Среди самых широких и различных слоев столичных обывателей резко отметилось исключительное повышение оппозиционности и озлобленности настроений". Были предупреждены верхи и о пленах основных российских партий и социальных групп, и о неэффективности полумер...

День 27 февраля стал решающим. Стремительно нарастая, число бастующих в столице достигло около 385 тысяч человек, к которым присоединилось более 66 тысяч солдат, в первую очередь Преображенского, Волынского и Литовского полков, что и определило победу революции. Начали свою деятельность Временный комитет Государственной Думы и Совет рабочих и солдатских депутатов. В России, согласно оценке В. И. Ленина, "борются и будут бороться три главных лагеря: правительственный, либеральный и рабочая демократия..." В публикации этого номера представлена каждая из этих сил.

Михаил Владимирович Родзянко (1859-1924) - один из лидеров партии октябристов, крупный помещик Екатеринославской губернии, действительный статский советник, камергер. С ноября 1912 г. - бессменный председатель IV Государственной думы. Получил хорошее образование, о котором, несомненно, свидетельствует и тот слог, каким написаны его мемуары "Крушение империи". Известны различные тексты этой книги, отличия которых обусловлены обстановкой, окружавшей председателя последней Государственной Думы, испытавшего после октября 1917 года и враждебные чувства монархистов, не без некоторых оснований полагавших членов Думы "всей смуты заводчиками". ".,..Шляпников - это тот коммунист, который был истинный рабочий, всегда старался им быть, истинно связан с подпольем и рабочим классом, истинный деятель истории... Он, будучи профессиональным рабочим, сам не переставал быть прекрасным токарем... Он гордился тем, что все время работал, как никто из вождей" - так характеризовал Александра Гавриловича Шляпникова А. И. Солженицын, кропотливо выявлявший реальную историческую роль каждого из персонажей своего "Красного колеса". В 1921 году А. Г. Шляпников возглавил "р,абочую оппозицию", доказывая, что верхи партии изменили интересам рабочего класса. Репрессирован в 30-е годы по делу о "московской контрреволюционной организации - группе "р,абочей оппозиции". С учетом необоснованности обвинений и полной реабилитации в судебном порядке восстановлен в КПСС в 1989 году.

Еще в 1905 г. В. И. Ленин писал: "Пролетариат борете я, буржуазия крадется к власти". Подобная тактика характерна для партии кадетов, чьим лидером и идеологом был Павел Николаевич Милюков (1859? 1943). Приват-доцент Московского университета, диссертация которого была высоко оценена В. О. Ключевским, в эмиграции Милюков публикует книги "История второй русской революции" (София, 1921-1924), а также "Россия на переломе".,

Каждому из этих авторов, при всем их различии, свойственно одно - острое ощущение грандиозности событий. Характерно это и для простого свидетеля с улицы Н. Морозова, стремящегося удовлетворить свое ненасытное любопытство, возбужденного хлесткими лозунгами, подавленного зрелищем первой пролившейся крови, многого не способного понять и предвидеть... Что ж, дальние последствия столь значительных явлений не были доступны ни М. В. Родзянко, ни П. Н. Милюкову, нашедших последний приют в эмигрантском далеке Югославии и Франции, ни А. Г. Шляпникову, погибшему в застенках НКВД... Необыкновенный динамизм свойственен 1917 году, каждый месяц становился эпохой... В следующем выпуске рубрики "От Февраля до Октября" читайте воспоминания члена партии левых эсеров, впоследствии известного советского писателя С. Д. Мстиславского, генерала А. И. Деникина, французского посла в России М. Палеолога. .

L 04

- . ' 1

Приступая к изложению событий, предшествовавших революции, и обстоятельств, при которых или, вернее, в силу которых появился при Дворе императора Николая II Григорий Распутин и получил столь пагубное влияние на ход государственных дел, я отнюдь не имею в виду стремление набросить тень на личность мученически погибшего русского царя. Жизнь его, несомненно, была полна лучших пожеланий блага и счастья своему народу. Однако, он не только ни в чем не достиг, благодаря своему безволию, мягкости и легкому подчинению вредным и темным влияниям, а, напротив, привел страну к царящей ныне смуте, а сам со своей семьей погиб мученической смертью.

Мне, как близко стоявшему к верхам управления Россией, кажется, что я не вправе сохранять втайне эти темные страницы жизни русского царства, страницы, раскрывшиеся во время такой несчастливой для нас мировой войны. Потомство наше себе в назидание должно знать все прошлое своего народа во всех его подробностях и в ошибках прошлого черпать опыт для настоящего и будущего. Поэтому всякий, знающий более или менее интимные детали, имеющие исторический интерес н государственное значение, не имеет права скрывать их, а должен свой опыт и осведомленность без всякого колебания оставить потомству.

С этой точки зрения я и прошу читателей отнестись к настоящим запискам. Быть объективным в своем изложении - моя цель, резкого же или пристрастного отношения к рассматриваемой эпохе я буду тщательно избегать...

В ночь на 17 декабря 1916 года произошло событие, которое по справедливости надо считать началом второй революции - убийство Распутина. Вне всякого сомнения, что главные деятели этого убийства руководились патриотическими целями. Видя, что легальная борьба с опасным временщиком не достигает цели, они решили, что их священный долг избавить царскую семью и Россию от окутавшего их гипноза. Но получился обратный результат. Страна увидала, что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желаемым результатам. Участие в убийстве Распутина одного из великих князей, члена царской фамилии, представителя высшей аристократии и членов Г. Думы как бы подчеркивало такое положение. А сила и значение Распутина как бы подтверждались теми небывалыми репрессиями, которые были применены императором к членам императорской фамилии. Целый ряд великих князей был выслан из столицы в армию и другие места. Было в порядке цензуры воспрещено газетам писать о старце Распутине и вообще о старцах. Но газеты платили штрафы и печатали мельчайшие подробности этого дела...

Еще с зимы 1913"1914 годов в высшем обществе только и было разговоров, что о влиянии темных сил. Определенно и открыто говорилось, что от этих "темных сил", действующих через Распутина, зависят все назначения как министров, так и должностных лиц. Приближенные ко Двору вовсе не отдавали или не хотели отдавать себе отчета, какими гибельными последствиями для династии грозит такое положение вещей. Возмущались решительно все, но... почти все молчали и покорялись...

Я далек от мысли утверждать, что Распутин являлся вдохновителем и руководителем гибельной работы своего кружка. Умный и пронырливый по природе, он же был только безграмотный необразованный мужик с узким горизонтом жизненным и, конечно, без всякого горизонта политического, - большая мировая политика была просто недоступна его узкому пониманию. Руководить поэтому мыслями императорской четы в политическом отношении Распутин не был бы в состоянии. Если бы он один был приближенным к царскому дому, то, конечно, дело ограничилось бы подарками, подачками, может быть некоторыми протекциями известному числу просителей и только. С другой стороны, следует совершенно и раз навсегда откинуть недобрую мысль об "измене" императрицы Александры Феодоровны. Комиссия Временного Правительства под председательством Муравьева с участием представителей от совета р. и с. депутатов, занимавшаяся этим вопросом специально по документальным данным, совершенно отвергла это обвинение. Быть может, императрица Александра Феодоров-на полагала, что сепаратный мир с Германией был более выгоден для России, чем дальнейшее участие в союзе с Антантой, но фактически это установлено не было. Тем менее можно говорить об "измене" русскому делу императора Николая II, он погиб мученической смертью именно в силу верности данному слову.

А между тем совершенно ясно, что вся внутренняя политика, которой неуклонно держалось императорское правительство с начала войны, неизбежно и методично вела к революции, к смуте в умах граждан, к полной государственно-хозяйственной разрухе.

Довольно припомнить министерскую чехарду. С осени 1915 года по осень 1916 года было пять министров внутренних дел: князя Щербатова сменил А. Н. Хвостов, его сменил Макаров, Макарова - Хвостов-старший и последнего - Протопопов. На долю каждого из этих министров пришлось около двух с половиной месяцев управления. Можно ли говорить при таком положении о серьезной внутренней политике? За это же время было три военных министра: Поливанов, Шуваев и Беляев. Министров земледелия сменилось четыре: Кривошеий,

Наумов, граф А. Бобринский и Риттих. Правильная работа главных отраслей государственного хозяйства, связанного с войной, неуклонно потрясалась постоянными переменами. Очевидно, никакого толка произойти от этого не могло; получался сумбур, противоречивые распоряжения, общая растерянность, не было твердой воли, упорства, решимости и одной определенной линии к победе.

Народ это наблюдал, видел и переживал, народная совесть смущалась, и в мыслях простых людей зарождалось такое логическое построение: идет война, нашего брата, солдата, не жалеют, убивают нас тысячами, а кругом во всем беспорядок, благодаря неумению и нерадению министров и генералов, которые над нами распоряжаются и которых ставит царь.

Все то, что творилось во время войны, не было только бюрократическим легкомыслием, самодурством, безграничной властью, не было только неумением справиться с громадными трудностями войны, это была еще и обдуманная и упорно проводимая система разрушения нашего тыла, и для тех, кто сознательно работал в тылу, Распутин был очень подходящим оружием.

Вот почему я утверждаю, что тяжкий грех перед родиной лежит на всех тех, кто мог и обязан был бороться с этим уродливым явлением, но не только не боролся, но еще и пользовался им во вред России...

С продовольствием стало совсем плохо. Города голодали, в деревнях сидели без сапог, и при этом все чувствовали, что в России всего вдоволь, но нельзя ничего достать из-за полного развала в тылу. Москва и Петроград сидели без мяса, а в это время в газетах писали, что в Сибири на станциях лежат битые туши и что весь этот запас в полмиллиона пудов сгниет при первой же оттепели. Все попытки земских организаций и отдельных лиц разбивались о преступное равнодушие или полное неумение что-либо сделать со стороны властей. Каждый министр и каждый начальник сваливал на кого-нибудь другого, и виновников никогда нельзя было найти. Ничего, кроме временной остановки пассажирского движения, для улучшения продовольствия правительство не могло придумать. Но и тут получился скандал. Во время одной из таких остановок паровозы оказались испорченными: из них забыли выпустить воду, ударили морозы, трубы полопались, и вместо улучшения только ухудшили движение. На попытки земских "и торговых организаций устроить съезды для обсуждения продовольственных вопросов, правительство отвечало отказом, и съезды не разрешались...

С начала января приехал с фронта генерал Крымов и просил дать ему возможность неофициальным образом осветить членам Думы катастрофическое положение армии и ее настроения. У меня собрались многие из депутатов, членов Г. Совета и членов Особого Совещания. С волнением слушали доклад боевого генерала. Грустной и жуткой была его исповедь. Крымов говорил, что, пока не прояснится и не очистится полити-f ческий горизонт, пока правительство не примет другого курса, пока не будет другого правительства, которому бы там, в армии, поверили, - не может быть надежд на победу. Войне определенно мешают в тылу, и временные успехи сводятся к нулю. Закончил Крымов приблизительно такими словами:

? Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим. Очевидно, других средств нет. Все было испробовано как вами, так и многими другими, но вредное влияние жены сильнее честных слов, сказанных царю. Времени терять нельзя.

Крымов замолк, и несколько минут все сидели смущенные и удрученные. Первым прервал молчание Шингарев:

? Генерал прав - переворот необходим... Но кто на него решится?

Шидловский с озлоблением сказал:

? Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию.

Многие из членов Думы соглашались с Шингаревым и Шидловским; поднялись шумные споры. Тут же были приведены слова Брусилова:

"Если придется выбирать между царем и Россией - я пойду за Россией".,

Самым неумолимым и резким был Терещенко, глубоко меня взволновавший. Я его оборвал и сказал:

? Вы не учитываете, что будет после отречения царя... Я никогда не пойду на переворот. Я присягал... Прошу вас в моем доме об этом не говорить. Если армия может добиться отречения - пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждениями, но не насилием...

Много и долго еще говорили у меня в этот вечер. Чувствовалась приближающаяся гроза, и жутко было за будущее: казалось, какой-то страшный рок влечет страну в неминуемую пропасть...

Мысль о принудительном отречении царя упорно проводилась в Петрограде в конце 1916 и начале 1917 года. Ко мне неоднократно и с разных сторон обращались представители высшего общества с заявлением, что Дума и ее председатель обязаны взять на себя эту ответственность перед страной и спасти армию и Россию. После убийства Распутина разговоры об этом стали еще более настойчивыми. Многие при этом были совершенно искренно убеждены, что я подготовляю переворот и что мне в этом помогают многие из гвардейских офицеров и английский посол Бьюкенен. Меня это приводило в негодование, и, когда люди проговаривались, начинали на что-то намекать или открыто говорить о перевороте, я, отвечал им всегда одно и то же:

? ~Я ни на какую авантюру не пойду как по убеждению, так и в силу невозможности впутывать Думу в неизбежную смуту. Дворцовые перевороты не дело законодательных палат, а поднимать народ против царя - у меня нет ни охоты ни возможности.

Все негодовали, все жаловались, все возмущались и в светских гостиных, и в политических собраниях, и даже при беглых встречах в магазинах, в театрах и трамваях, но дальше разговоров никто не шел. Между тем, если бы все объединились и если бы духовенство, ученые, промышленники, представители высшего общества объединились и заявили царю просьбу или даже обратились бы с требованием прислушаться к желаниям народа, - может быть и удалось бы чего-нибудь достигнуть. Вместо этого одни низкопоклонничали, другие охраняли свое положение, держались за свои места, охраняли свое благополучие, третьи молчали, ограничиваясь сплетнями и воркотней, и грозили за спиной переворотом...

Из среды царской семьи, как ни странно, к председателю Думы тоже обращались за помощью, требуя, чтобы председатель Думы шел, доказывал и убеждал.

Близкие государю тоже понимали, какая надвигается опасность, но и эти близкие, даже брат государя, были и нерешительны и тоже бессильны...

Не только в. к. Михаил Александрович понимал угрожающее положение, сознавали это и другие члены царской семьи. Еще раньше в. к. Николай Михайлович говорил мне: "Они бог знает что делают своей неумелой политикой. Они хотят все русское общество довести до исступления".,

Я решил еще раз отправить рапорт царю с просьбой о приеме. 5 января я писал:

"Приемлю смелость испросить разрешения явиться к вашему императорскому величеству. В этот страшный час, который переживает родина, я считаю своим вер-ноподданнейшим долгом как председатель Думы доложить вам во всей полноте об угрожающей российскому государству опасности. Усердно прошу вас, государь, повелеть мне явиться и выслушать меня".,

На другой день был получен ответ, а 7 января я был принят царем.

Незадолго перед тем, 1 января, как всегда, во дворце был прием. Я знал, что увижу там Протопопова, и решил не подавать ему руки. Войдя, я просил церемониймейстера барона Корфа и Толстого предупредить Протопопова, чтобы он ко мне не подходил. Не передали ли они ему, или Протопопов не обратил на это внимания, но я заметил, что он следит за мной глазами и, по-видимому, хочет подойти. Чтобы избежать инцидента, я перешел на другое место и стал спиной к той группе, в которой был Протопопов. Тем не менее Протопопов пошел напролом, приблизился вплотную и с радостным приветствием протянул руку. Я ему ответил:

? Нигде и никогда.

Смущенный Протопопов, не зная, как выйти из положения, дружески взял меня за локоть и сказал:

? Родной мой, ведь мы можем столковаться. Он мне был противен.

? Оставьте меня, вы мне .гадки, - сказал я.

Это происшествие, хотя и не во всех подробностях, появилось в газетах: писали также, что Протопопов намерен вызвать меня на дуэль, но никакого вызова не последовало.

На докладе у государя я прежде всего принес свои извинения, что позволил себе во дворце так поступить с гостем государя. На это царь сказал:

? Да, это было нехорошо - во дворце...

Я заметил, что Протопопе", вероятно, не очень оскорбился, так как не прислал вызова.

? Как, он не прислал вызова" - удивился царь.

? Нет, ваше величества.. Так как Протопопов не умеет защищать своей чести, то в следующий раз я его побью палкой.

Государь засмеялся. Я перешел к докладу.

? Из моего второго рапорта вы, ваше величество, могли усмотреть, что я считаю положение в государстве более опасным и критическим, чем когда-либо. Настроение во всей стране такое, что можно ожидать самых серьезных потрясений. Партий уже нет, и вся Россия в один голос требует перемены правительства и назначения ответственного премьера, облеченного доверием народа. Надо при взаимном доверии с палатами и общественными учреждениями наладить работу для победы над врагом и для устройства тыла. К нашему позору в дни войны у нас во всем разруха. Правительства нет, системы нет, согласованности между тылом и фронтом до сих пор тоже нет. Куда ни посмотришь - злоупотребления и непорядки. Постоянная смена министров вызывает сперва растерянность, а потом равнодушие у всех служащих сверху донизу. В народе сознают, что вы удалили из правительства всех лиц, пользовавшихся доверием Думы и общественных кругов, и заменили их недостойными и неспособными. Вспомните, ваше величество, Поливанова, Сазонова, графа Игнатьева, Самарина, Щербатова, Наумова, - всех тех, кто был преданными слугами вашими и России и кто отстранен без всякой причины и вины... Вспомните таких старых государственных деятелей, как Голубев и Куломзин. Их сменили только потому, что они не закрывали рта честным голосам в Г. Совете. Точно умышленно все делается во вред России и на пользу ее врагов. Поневоле порождаются чудовищные слухи о существовании измены и шпионства за спиной армии. Вокруг вас, государь, не осталось ни одного надежного и честного человека: все лучшие удалены или ушли, а остались только те, которые пользуются дурной славой. Ни для кого не секрет, что императрица помимо вас отдает распоряжения по управлению государством, министры ездят к ней с докладом и что по ее желанию неугодные быстро летят со своих мест и заменяются людьми, совершенно неподготовленными. В стране растет негодование на императрицу и ненависть к ней... Ее считают сторонницей Германии, которую она охраняет. Об этом говорят даже среди простого народа...

? Дайте факты, - сказал государь, - нет фактов, подтверждающих ваши слеша.

? Факте" нет, но все направление политики, которой так или иначе руководит ее величество, ведет к тому, что в народных умах складывается такое убеждение. Для спасения вашей семьи вам надо, ваше величество, найти способ отстранить императрицу от влияния на политические дела. Сердце русских людей терзается от предчувствия грозных событий, народ отворачивается от своего царя, потому что после стольких жертв и страданий, после всей пролитой крови народ видит, что ему готовятся новые испытания.

Переходя к вопросам фронта, я напомнил, что еще в пятнадцатом году умолял государя не брать на себя командование армией и что сейчас после новых неудач на румынском фронте всю ответственность возлагают на государя.

? Не заставляйте, ваше величество, - сказал я, - чтобы народ выбирал между вами и благом родины. До сих пор понятие царь и родина - были неразрывны, а в последнее время их начинают разделять...

Государь сжал обеими руками голову, потом сказал:

? Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался".,.

Минута была очень трудная. Преодолев себя, я ответил:

? Да, ваше величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути.

Несмотря на эти откровенные слова, которые не могли быть приятными, государь простился ласково и не выказал ни гнева ни даже неудовольствия...

Мне невольно вспоминается одна из аудиенций, во время которой больше, чем когда-либо, можно было понять императора Николая II. Ошибаются те, которые называют его лживым и черствым человеком. Он был только слабый волей, легко подпадающий под чужое сильное влияние.

После одного из докладов, помню, государь имел особенно утомленный вид,

? Я утомил вас, ваше величество"

? Да, я не выспался сегодня - ходил на глухарей... Хорошо в лесу было...

Государь подошел к окну (была ранняя весна). Он стоял молча и глядел в окна Я тоже стоял в почтительном отдалении. Потом государь повернулся ко мне:

? Почему это так, Михаил Владимирович? Был я в лесу сегодня... Тихо там, и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую... Так хорошо было на душе... Там ближе к природе, ближе к богу...

Кто так чувствует, не мог быть лживым и черствым...

В конце января в Петроград приехали делегаты союзных держав для согласования действий на фронтах в предстоящей весенней кампании.

На заседаниях конференции с союзниками обнаружилось полнейшее невежество нашего военного министра Беляева. По многим вопросам и Беляев и другие наши министры оказывались в чрезвычайно неловком положении перед союзниками: они не сговорились между собой и не были в курсе дел даже по своим ведомствам. В особенности это сказалось при обсуждении вопроса о заказах за границей. Лорд Мильнер долго молча вслушивался в речи наших министров и затем спросил:

? Сколько же вы делаете заказов" Ему сообщили.

? А сколько вы требуете тоннажа для их перевозки"

И получив ответ, он заметил:

? Я вам должен сказать, что вы просите тоннажа в пять раз меньше, чем нужно для перевозки ваших заказов.

Союзные делегаты выражали сожаление, что, ввиду отдаленности России и оторванности ее от общего командования на Западе, они имеют о нас мало сведений. На это министр Покровский предложил создать новую должность комиссара, который был бы на Западе представителем России и по своему положению стоял бы выше наших послов. Присутствовавший на конференции Сазонов, только что назначенный послом в Лондон, возмутился, и между Покровским и Сазоновым начались пререкания. Иностранцам было ясно, что у нас нет ни согласованности, ни системы, ни понимания серьезности переживаемого момента. Это их очень возмущало. Хладнокровный лорд Мильнер, еле сдерживавший свои чувства, откидывался на спинку стула и громко вздыхал. Каждый раз при этом стул трещал, и ему подавали другой.

Французы тоже очень нервничали, и видно было, что недовольны нами. Еще в январе 1916 года во время своего пребывания в Петрограде члены делегации Думерг и Кастельно ездили в Царское Село и к своему изумлению увидели там тяжелые орудия, присланные для нашего фронта из Франции...

Мне сообщили, что петроградскую полицию обучают стрельбе из пулеметов. Масса пулеметов в Петрограде и других городах вместо отправки на фронт была передана в руки полиции.

Одновременно появилось весьма странное распоряжение о выделении Петроградского военного округа из состава Северного фронта и о передаче его из действующей армии в непосредственное ведение правительства с подчинением командующему округом. Уверяли, что это делается неспроста. Упорно говорили о том, что императрица всеми способами желает добиться заключения сепаратного мира и что Протопопов, являющийся ее помощником в этом деле, замышляет спровоцировать беспорядки в столицах на почве недостатка продовольствия, чтобы затем эти беспорядки подавить и иметь основание для переговоров о сепаратном мире...

10 февраля мне была дана высочайшая аудиенция. Я ехал с тяжелым чувством. Уклончивость Беляева, затягивавшего ответы на важные вопросы, поставленные Особым Совещанием, нежелание царя председательствовать - все это не предвещало ничего хорошего.

Необычная холодность, с которой я был принят, показала, что я не мог даже, как обыкновенно, в свободном разговоре излагать свои доводы, а стал читать написанный доклад Отношение государя было не только равнодушное, но даже резкое. Во время чтения доклада, который касался плохого продовольствия армии и городов, передачи пулеметов полиции и общего политического положения, государь был рассеян и, наконец, прервал меня:

? Нельзя ли поторопиться" - заметил он резко. - Меня ждет великий князь Михаил Александрович пить чай.

Я заговорил об ужасном положении наших военнопленных и о докладе сестер милосердия, ездивших в Германию и Австрию, государь сказал:

? Это меня вовсе не касается. Для этого имеется комитет под председательством императрицы Александры Фердоровны.

По поводу передачи пулеметов царь равнодушно заметил:

? Странно, я об этом ничего не слыхал...

А когда я заговорил о Протопопове, он раздраженно спросил:

? Ведь Протопопов был вашим товарищем председателя в Думе... Почему же теперь он вам не нравится?

Я ответил, что с тех пор, как Протопопов стал министром, он положительно сошел с ума.

Во время разговора о Протопопове и о внутренней политике вообще я вспомнил бывшего министра Макла-кова.

? Я очень сожалею об уходе Маклакова, - сказал царь, - он во всяком случае не был сумасшедшим.

? Ему не с чего было сходить, ваше величество, - не мог удержаться я от ответа.

При упоминании об угрожающем настроении в стране и о возможности революции царь прервал:

" Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, то она будет распущена.

Приходилось кончать доклад:

? Я считаю своим долгом, государь, высказать вам мое личное предчувствие и убеждение, что этот доклад мой у вас последний.

? Почему" - спросил царь.

? Потому что Дума будет распущена, а направление, по которому идет правительство, не предвещает ничего доброго... Еще есть время и возможность все повернуть и дать ответственное перед палатами правительство. Но этого, по-видимому, не будет. Вы, ваше величество, со мной не согласны, и все останется по-старому. Результатом этого, по-моему, будет революция и такая анархия, которую никто не удержит.

Государь ничего не ответил и очень сухо простился. 14 февраля Дума должна была возобновить свои занятия. За несколько дней до этого мне сообщили, что на первое заседание явятся петроградские рабочие с какими-то требованиями. Одновременно я узнал, что какой-то господин, выдававший себя за Милюкова, ходит по заводам и возбуждает рабочих к беспорядкам. Милюков написал письмо в газеты, разоблачая самозванца и предостерегая рабочих от провокации. Письмо это было запрещено военной цензурой, и только после моих настойчивых требований командующий Петроградским округом генерал Хабалов наконец понял, что надо разрешить письмо Милюкова, и одновременно сам опубликовал воззвание к рабочим, призывая их к спокойствию и угрожая в случае беспорядков действовать силою.

Перед самым открытием Думы были арестованы члены рабочей группы, входящей в состав военно-промышленного комитета. Это были умеренные по своим взглядам люди, и казалось непонятным, что побудило правительство к их аресту. Арестованы были не все: двое остались на свободе. Они обратились с воззванием к рабочим, призывая их, несмотря ни на что, сохранять спокойствие. Это обращение, так же как и письмо Милюкова, не было разрешено к печати.

Открытие Думы обошлось совершенно спокойно. Никаких рабочих не было, и только вокруг по дворам было расставлено бесконечное множество полиции. Чтобы не подливать еще больше масла в огонь и не усиливать и без того напряженное настроение, я ограничился в своей речи только упоминанием об армии и ее безропотном исполнении долга. Вместо общеполитических прений заседание оказалось посвященным продовольственному вопросу, так как министр земледелия Риттих пожелал говорить и произнес очень длинную речь. Центр поддерживал Риттих а, кадеты резко на него нападали. Из речи Риттиха было ясно, что в короткий срок ему немногое удалось сделать и что с продовольствием у нас полный хаос. Городам из-за неорганизованности подвоза грозит голод в Сибири залежи мяса, масла и хлеба, разверстка между губерниями сделана неправильно, таким образом, что хлебные губернии поставляли недостаточно, а губернии, которым самим не хватало хлеба, - были обложены чрезмерно. Крестьяне, напуганные разными разверстками, переписками и слухами о реквизициях, стали тщательно прятать хлеб, закапывая его, или спешили продать скупщикам.

Настроение в Думе было вялое, даже Пуришкевич и тот произнес тусклую речь. Чувствовалось бессилие Думы, утомленность в бесполезной борьбе и какая-то обреченность на роль чуть ли не пассивного зрителя. И все-таки Дума оставалась на своей прежней позиции и не шла на открытый разрыв с правительством. У нее было одно оружие - слово, и Милюков это подчеркнул, сказав, что Дума "будет действовать словом и только словом". Дума уже заседала около недели.

Стороной я узнал, что государь созывал некоторых министров во главе с Голицыным и пожелал обсудить вопрос об ответственном министерстве Совещание это закончилось решением государя явиться на следующий день в Думу и объявить о своей воле - о даровании ответственного министерства. Князь Голицын был очень доволен и радостный вернулся домой. Вечером его вновь потребовали во дворец, и царь сообщил ему, что он уезжает в Ставку.

? Как же, ваше величество, - изумился Голицын, - ответственное министерство".,. Ведь вы хотели завтра быть в Думе.

? Да... Но я изменил свое решение... Я сегодня же вечером еду в Ставку.

Голицын объяснил себе такой неожиданный отъезд в Ставку желанием государя избежать новых докладов, совещаний и разговоров.

Царь уехал.

Дума продолжала обсуждать продовольственный вопрос. Внешне все казалось спокойным... Но вдруг что-то оборвалось, и государственная машина сошла с рельс.

Совершилось то, о чем предупреждали, грозное и гибельное, чему во дворце не хотели верить...

А. г. ШЛЯПНИКОВ

тмш

а?

Уже в конце шестнадцатого года, для нас, революционных социал-демократов, подпольных работников того времени, было ясно видимо приближение революционной бури, неизбежность ее, наперекор сопротивлению буржуазии и оборонческих элементов интеллигенции. Перед нашей партией, перед партийными работниками стояли сложные задачи по приближению революционного момента, вовлечению в это движение широких масс рабочих и особенно солдат, могущих обеспечить падение царизма и положить конец войне.

На собраниях Бюро Центрального Комитета, на заседаниях Петербургского Комитета, во время многочисленных моих свиданий с товарищами рабочими Питерских районов, а также на совещаниях с отдельными представителями провинции, неоднократно были попытки конкретизировать надвигавшиеся революционные события. Обмен мнений вращался вокруг трех вопросов: 1) о месте, где вероятнее всего произойдет "прорыв" революционной бури; 2) о движущихся силах в грядущих событиях; 3) о тактических задачах нашей партии до революции и в период ее. беседы по этим вопросам велись в плоскости учета сил революционного движения. Никто из нас не предполагал заранее наметить "план революции", но все считали необходимым осмыслить развертывание событий и наметить линию своего поведения в них.

Относительно места возможного прорыва революционных настроений было два предположения: Москва и Петербург...

Демонстрации и забастовки очень приподняли настроение московских рабочих. Работа организации пошла успешнее.

Вслед за празднованием 9 января наступил праздник учащейся молодежи - "Татьянин день" - 12 января. Этот праздник студенты отметили вечерним собранием у памятника Пушкину. Полиция разогнала. Позднее большая толпа учащихся обоего пола собралась на Моховой ул. около студенческой столовой. Пели революционные песни. Приехал к ним полицмейстер, предложил хоть раз пропеть "национальный гимн". На это предложение ему ответили "крепким словом". Лишь поздним вечером разошлись учащиеся.

Конец декабря и начало января я провел в дороге, посетив Московскую организацию, побывав в Нижнем, Сормове и в родном районе, на Выксунском горном заводе - в Досчатом. Из Петербурга я уехал перед 9 января умышленно, чтобы не попасть под обычные, перед 9 января массовые, обыски и аресты и этим временем ознакомиться с работой организаций Московского Промышленного района.

По Питеру слежка за мной была основательная, назойливая и многочисленная. Некоторые из моих квартир были уже выслежены, я узнавал об этом по дежурным агентам и филерам. Однако знание города и, особенно, пригородных мест (Выборгской стороны, Лесного района, Невской заставы, Васильевского острова), комбинации с переодеванием и домашней "контр-разведкой" помогали мне удачно выходить из агентурной, филерской слежки.

Поездка по железным дорогам в то время была также связана с риском - любое железнодорожное, полицейское или жандармское начальство могло потребовать паспорт с приложением документов по отсрочке от воинской службы. Дезертирство принимало уже тогда массовый характер и бывали частые проверки поездов. На случай всякой неожиданности я раздобыл себе настоящий финляндский паспорт на имя Эеро Иоганнес Пек каринен, выданный Куопиооским полицейским управлением. Паспорт имел четыре прописки в Петербурге и освобождал меня от предъявления документов о воинской повинности, как финляндского гражданина...

В течение января и начала февраля я имел несколько свиданий с Н. С. Чхеидзе, А. Ф. Керенским. Некоторые свидания были у Н. Д. Соколова, а февральское у присяжного поверенного Гальперна, с участием представителей партии социалистов-революционеров.

На всех наших совместных совещаниях стоял всегда вопрос о контакте, о согласовании действий в рядах "р,еволюционной демократии", как говорили мы тогда. Уже не один раз собирались мы за время войны с представителями фракции меньшевиков и партии социалистов-революционеров, много было потрачено времени и сил, чтобы отыскать линию единства действий. И Н. С. Чхеидзе, и А. Ф. Керенскому я поставил ряд условий, выработанных нашим Бюро Ц. К. и Петербургским Комитетом, выполнение которых считал непременным и обязательным для установления действительного единства действий. Главными из поставленных нами условий были: разрыв с шовинистами-оборонцами, осуждение их тактики подчинения рабочего движения воле и видам империалистической буржуазии; поддержка с Думской трибуны революционной борьбы рабочих против войны. Однако дальше обсуждения наших условий, дипломатических обходов друг друга дело не шло. На. свои предложения я получал длиннейшие и скучнейшие объяснения, сводившиеся к тому, что в основном "они согласны со мной", но что их положение, как представителей "всей демократии", обязывает их вести контакт со всеми антицаристскими силами. Конечно, мы их прекрасно понимали, что они сами были кость от кости социал-шовинизма. Их выступления в Думе достаточно ясно говорили об этом. Поэтому и контакт с ними возможен был лишь информационный, технический и от случая к случаю, не больше.

Не имея никакого интереса стать игрушкой в буржуазных руках, я не шел ни на какое формальное соглашение, обязывающее наши организации согласовать свою волю и действия с намерениями других организаций...

Развертыванию работы не позволяла наша бедность. Привезенная мною небольшая сумма денег из Америки быстро иссякла. За время же от 1 декабря по 1 февраля мы имели поступлений всего 1117 рублей 50 коп. На содержание "профессионалов", каковыми являлись все трое

Комментарии:

Добавить комментарий